Железо. Том 1

Глава 5 Выборы

В кои-то времена тело Хехьюута, Долгого Ветра, было выпрямлено. Все знали его вечно сгорбленным стариком, который если не ворчал, то благословлял от имени Отца и очищал от скверны прикосновением мощей из необработанной руды. Хехьюут лежал с запрокинутой головой и ртом, разинутым, будто от страшного храпа, а его горло улыбалось широкой резаной раной.

Рядом с ним лежала Нэша, Боящаяся Света. Его женщина, что провела все свои самые лучшие, а затем и самые невыносимые годы с ним, практически не выходила за порог их небогатого вигвама. Нэшу знали больше по рассказам, чем в лицо, которое было сейчас пожелтевшим и обрюзгшим, и будто удивленным. Но ее удивление легко можно было понять. У старушки рана зияла не только на шее, как и у Хехьюута, но и между сморщенных ног — ее ссохшееся и давно не используемое естество потревожили самым беспощадным образом.

Семья была почетной во многом благодаря жрецу. В отличие от большинства других служителей при алтаре, Хехьюут не жил в роскоши на Площади Предков или в келье Скального Дворца, избегал есть мясо, которое мог себе позволить, врачевал тех, кого предлагали бросить муравьям, и терпеливо выслушивал заблудших духом там, где другие предпочитали их затыкать ударом посоха по лбу. Долгий Ветер, в отличие от большинства своих собратьев, от имени Отца больше давал, чем брал.

И вот он теперь лежал, а Матаньян-Юло его сосредоточенно разглядывал. Убитый за жалкую горстку кирпичей, да пару кусочков жареной игуаны. Он лежал рядом со своей старушкой посреди церемониальной арены, а полчища соплеменников, собравшихся на ступенчатых уступах, хмуро наблюдали это зрелище и не понимали, кто на такое зверство мог пойти. Матаньян-Юло воздел руки к небу и залепетал свои обращения к Отцу — великому пророку из племени Помнящих Предков предстояло прочесть мысли подозреваемого.

Самого подозреваемого звали Керук. Тщедушный, с грязными космами, он полусидел, заломив руки, и молил Говорящего с Отцом узреть, насколько же его голова чиста и в ней попросту не может быть воспоминаний о содеянном. Позади него выстроились в дугу угрюмые воины, держащие ладони на рукоятях своих акинаков. Немного поодаль неприязненно щурился Мокни — молодой жрец, что жил по соседству с погибшими. Это он ближе к ночи разглядел в своем оконце Керука, который тащил волокушу с компостом, как вдруг решил передохнуть прямо напротив жилища Долгого Ветра. Кто бы мог подумать, что этот невзрачный человек, мусорщик, вовсе не устал, а замыслил такую грязь, которую даже в его работе еще нужно суметь отрыть из горы испражнений.

Матаньян-Юло дал знак и пара жрецов поднесли ему и стонущему Керуку железные обручи. Два обруча грубой ковки с неуклюжим сварным швом, но божественного происхождения. Судья водрузил его себе на лоб с таким видом, будто это было короной. Подозреваемый судорожно последовал его примеру.

— Откройся своему Отцу, — прогремел Говорящий с Отцом. — Открой нам свои мысли. Вспомни, как же все было на самом деле!..

— Я просто проходил мимо дома великого жреца, клянусь костями!..

Судья закатил глаза, и его содрогнуло. Жрецы — оба тонкие, слащавые юноши, один с надменным лицом, а второй с пухлыми, будто капризными губами, — почтительно застыли по бокам от него. Народ на уступах зашушукался.

— Эх, не решился бы я лезть в его грязную голову, вот честно… Не отмыться ж потом…

— Как будто ты бы смог… Только Говорящему с Отцом это под силу!..

— Кто объяснит — зачем так рисковать головой⁈ В яму убийцу, зачем нам этот суд…

— Хоть бы он не отравился мыслями этого навозника… Он же наших детей воспитывает, вдруг и сам таким станет…

Венчура, до которого доносились эти взволнованные шепотки, сконфуженно кривил губу — ему нередко было стыдно за своих соплеменников. Видели они только то, что им показывали. Собственные рассуждения в своей голове они допускали с величайшей неохотой.

Говорящего с Отцом согнуло, будто готового сблевануть, а затем выгнуло так, что зрители ужаснулись за его хребет.

— Я вижу… Я вижу… Отец… — невнятно, но громогласно запричитал он.

Голова судьи была будто безжизненно запрокинута, но руки стали совершать осмысленные действия. Они несколько раз яростно провели по воздуху чем-то невидимым, будто зажатым в пальцах, а затем ноги судьи начали дергаться, будто он с кем-то страстно совокуплялся…

— А-а-а… А-А-А!.. — стенал Матаньян-Юло с запрокинутой головой. Зрители на уступах возбужденно бурлили. Керук был в ужасе.

— Нет… Нет, — отрицательно мотал он головой. — Нет!..

— А-а-а… А-А! — судья дернулся в ногах и мелко затрясся, словно от удовольствия, а его рука снова размашисто перерезала воображаемым ножом невидимую шею. Тело Матаньяна-Юло завалилось наземь, и продолжало сотрясаться. Жрецы подбежали к нему и поскорее стянули с головы железный обруч.

— Ф-фу, — отплевывался Говорящий с Отцом. — Прекратите это!.. Уберите от меня… Не заставляйте это больше смотреть…

Народ вокруг арены вскочил на ноги и заревел многочисленными голосами.

— Насильник! Убийца! Казнить!

Матаньян-Юло, все еще нетвердо стоявший на ногах, вскинул ладонь к темнеющему небу, призывая молчать.

— Мы все с вами поклялись защищать и уважать старых и немощных… Их плоть скрипит и готова отвалиться заживо, но их кости крепки, подобно чугуну… Нет никого чище и благороднее… Никто из вас!.. И даже я не настолько приближен к первозданной сути Отца, как старые люди, и особенно кости наших предков… Так скажите же мне, достойные сыны и дщери… Кем же надо быть, чтобы надругаться над старческим телом?

— Насильник!.. Насильник!.. Казнить!..

Один из стоявших позади отнекивающегося Керука воинов, по прозвищу Замечающий Красоту, глупо заухмылялся, перекинувшись плотоядным взглядом с парой своих братьев.

— Отец открыл глаза нам на то, что этот жалкий человек не только вор, убийца и насильник, но и лжец!.. Так что же вы прикажете с ним делать?..

— Казнить!.. Казнить!.. Казнить!..

— Этого не может быть, великий, — молил Керук судью, пытаясь подползти к его ногам. — Это какая-то ошибка… Я этого не делал!..

Замечающий Красоту подскочил и с гаком топнул по его спине. Керук с криком растянулся, и его оттащили за шкирку обратно. Зрители одобрительно заулюлюкали.

— Казнить!.. Казнить!..

Судья издал долгий, певучий звук, от которого все блаженно затихли.

— Кто мы, чтобы вершить суд над одним из сыновей Отца? Родиться, чтобы умереть? Разве для этого Отец одарил его костью, а Мать облегла их своей плотью? Мы вправе только отобрать свободу у блудного сына, чей дух затерялся в первобытной тьме и крови его старших братьев. Он уподобился животным, поддавшись желанию убивать и сношать. Но в наших силах вернуть его на путь истины. У Отца каждый его сын на счету, даже самый жалкий и заблудший, — Матаньян-Юло перевел пылающий взор на стоящего на коленях насильника, — Керук. От имени Отца, я приговариваю тебя к освобождению железа. Не по твоей воле, а по решению суда. Не за благодать, а за прощение. Ты искупишь свою пакость за столько зим, сколько пальцев на твоих окровавленных руках. Благороднейший из всех возможных труд отмоет из-под твоих ногтей грязь, а шлак из твоих костей выпарится достаточно, чтобы мы тебя простили…

Говорящий с Отцом стукнул себя костяшкой своих пальцев сначала по одной голени, затем по другой и, наконец, по лбу. Со зрительских мест донеслось море глухих постукиваний, люди с упоением повторили за ним это действо по нескольку раз. Воины схватили и поволокли обмякшего Керука к подъемной тропинке прочь с арены.

— Что скажешь? — громко произнес Лут в ухо Венчуры. Соплеменники рядом с ними гомонили, а их грохот негодования чудесным образом смешивался со вскриками экстатического восторга. Венчура мрачно покачал головой.

— А я не удивлен.

Говорящий с Отцом не в первый раз устанавливал вину в громких преступлениях через чтение мыслей и воспоминаний подозреваемого. Сложно было сказать, насколько это являлось правдой. Но чем больше Венчура глядел на жертв этих самых преступлений и на те важные вещи, которыми эти жертвы промышляли незадолго до своей кончины, тем больше в нем вызывали недоверие вся эта помпа и зрелищность.

Последний раз Матаньян-Юло применял эту свою способность в щекотливой ситуации с героем, целиком отдавшим долг железу на карьере, и его женщиной. Тогда он прилюдно доказал, что отсроченное зачатие возможно.

Те немногие, кто умудрялся по своей воле отбыть на карьере долгих тринадцать зим и при этом выжить, считались героями и бесконечно уважались племенем. Но одного такого героя по возвращению домой ждала его подурневшая женщина с мальчуганом под ручку, на плече которого было всего только девять рубежей мудрости. Герой тогда чуть было не удавил бедную женщину, но соседи их разняли, а отозвавшийся на мольбы Говорящий с Отцом выявил, что тот является мальчику родным отцом.

— Твое семя не смогло прижиться в ее чреве, потому что Отец счел тебя недостойным, — тяжело дышал Матаньян-Юло, изнуренный после разговора с Всевышним. — Но когда ты собрался духом доказать Ему обратное и не сломался по истечению первых трех зим, Отец изменил свое решение и позволил сыну от твоего семени расти, рождаться и идти по твоим стопам…

Герой тогда был несказанно счастлив. Его женщина тоже. Втроем они вернулись в свою лачугу. Присутствовавший на церемонии Венчура отважился тогда выступить вперед с вопросом к судье.

— Великий, а можете ли вы прочесть мои воспоминания о том, что я съел вчера перед тем как отойти ко сну?

Его наглость тогда поразила Говорящего с Отцом, и это было видно по его вытянувшемуся лицу, но другим людям, топчущимся у алтаря, явно было интересно, что он скажет.

— Я не вправе обращаться к Отцу с вопросами, когда мне заблагорассудится, — важно объяснил он. — Отец нисходит до моих просьб и открывает передо мной чужие воспоминания только в тех случаях, когда решается судьба одного из его сыновей. А ради такого незначимого повода, как съеденный ужин, Отец не отзовется. Или того хуже, оскорбится, что его мощи используют по пустякам… Никто ведь не хочет, чтобы Отец оскорбился и навсегда замолк в разговорах со мной? — обратился судья к присутствующим.

Присутствующие этого, конечно же, не хотели. Зато воин, стоящий рядом с Матаньяном-Юло, заверил Венчуру, что может ответить на его загадку.

— Хочешь, я могу угадать, что ты ел вчера? — он извлек из-за пояса узкий кинжал. — Кишки выпущу, и в два счета пойму…

А теперь вот жертвой представления стал Хехьюут. Старик был действительно непростым жрецом, и жители Кровоточащего Каньона его искренне любили. Благодаря нему на какое-то время все стали чуть сытнее, одетее и дружелюбнее, а все потому что он помог доброй женщине Миннинньюа открыть свою торговую точку от народа, тогда как это было строжайше запрещено.

Разрешена была торговая деятельность только на Площади Предков от имени советника Кватоко. Тот заведовал оборотом скоропортящихся и долгосрочных продуктов, занимался расчетами, складированием, планированием запасов на зиму, вел торговые отношения с соседями Грязь под Ногтями, больше походившие на благотворительность, а в свободное время стоял за прилавком сам. Его главным помощником был Жадный Гнад.

Сам Кватоко был прозван Шестипалой Рукой, так как после сделок за его прилавком люди чувствовали себя облапошенными, хоть и не могли толком объяснить почему. Кватоко казался сдельщиком честным, его рассуждения — справедливыми, а его пять пальцев всегда были у всех на виду, а значит, не могли прокрадываться в котомки и волокуши покупателей. Но тем не менее, поклажа после сделки становилась легче и дешевле. У него больше теряли, чем приобретали.

Абсолютно любая сделка на Площади Предков была невыгодной для простого жителя племени, но все продолжали туда идти от безысходности. Все дело было в том, что люди по ту сторону разделительной стены не могли торговать сами, так как их товар считался непроверенным. У Кватоко же все продовольствие, наряды и покрывала, посуда, железные обереги, початки с полей Ог-Лаколы, фрукты из Материнского Дара, специи от соседей, нужники из глины, изделия из кукурузной кожуры, из кожи, из меха летучих мышей, из человеческих костей и из редкого дерева проверялись жрецами на проклятия, негодность, вредность и даже наличие рисунков, что могли бы навлечь общественную беду в лице Танцующих на Костях. И, конечно же, весь его неохватный ассортимент благословлялся мощами из необработанной руды.

А вот провиант, что не прошел подобной обработки, не имел права на существование. Его сбыт считался если не вредительством, то преступлением против соплеменников. Ситуативные менялы, у которых с избытком накапливалось одно, но недоставало много чего другого, легко обнаруживались и наказывались сообразно объему завали, с которой их застали.

Но жрец по прозвищу Долгий Ветер всегда отличался своей склочностью и толсторожьим упрямством. Он всегда был требовательнее в отличие от остальных жрецов к отплате данью уважения Отцу, и желал распространять тяжелый долг на всех без исключений. Возможно, в узком кругу служителей под началом Матаньяна-Юло он с кем-то что-то не поделил, раз взялся наперекор устоявшимся традициям благословлять торговлю за спиной Шестипалой Руки.

Миннинньюа была сердобольной женщиной, чей мужчина погиб на карьере под обвалившемся штреком, а мать зачахла в один прекрасный и удушливый летний денек. Видимо, ей больше нечего было терять, кроме накопленного имущества. Его она рискнула продавать. Эта картина подвернулась на глаза старику Хехьюуту, совершавшему утренний обход, и он вдруг кропотливо осветил каждую из теплых рукавиц, трудолюбиво вышиваемых ей из стеблей початков на протяжении целых пяти рубежей мудрости на ее плече. А как закончил, он никуда не ушел, а продолжал стоять рядом с этим ворохом, разложенным на одеяле, и заверять мимо проходящих воинов и жрецов, что товар им лично проверен и благословлен.

Люди сначала побаивались к ней подходить, принимая все это за какую-то ловушку. Но после первого же обмена налетели толпой и смели все, что было, оставив Миннинньюу с грудой разнородного хлама и домашнего имущества, а также целым мешком всякой еды.

Женщина к следующему дню назанимала у людей с излишками самой разной снеди, а Долгий Ветер все это прилюдно благословил. Пара молодых жрецов неодобрительно щурились, наблюдая за ними, но не вмешивались. Очереди к ее одеялу росли, а само одеяло очень скоро превратилось в телегу, а затем ее торговая точка и вовсе переехала на задний двор ее неброской лачуги.

Миннинньюа, в отличие от Жадного Гнада, обменивала товар с оглядкой на нужды пришедшего к ней человека. Она с состраданием выслушивала каждого и часто проявляла щедрость. Казалось бы, это должно было ее за несколько дней разорить, но люди ценили ее и не наглели. А самых нахальных и напористых, что бесстыдно давили ей на жалость, очень быстро ставили на место другие из очередей — выпинывали их подальше от прилавка.

Выбор на ее лотках рос, а люди смелели, притаскивая на обмен все больше вещей. Бедные обзаводились хоть каким-то имуществом, на которое все не могли накопить, а голодные могли наконец заснуть с животом, набитым до отказа. Все были счастливы и все очень боялись, что вскоре что-то пойдет не так. Так и оказалось.

У жилища Миннинньюа стали часто ошиваться жнецы — слуги Лиллуая, советника по перераспределению народного имущества. Их ненавидели больше, чем саму зиму — та забирала у людей и того меньше.

Считалось, что задачей жнецов было ходить и регулярно обирать соплеменников, забирать четверть их имущества — еду, припасы, лишнюю одежду и прочее — и распределять его между героями карьера, старыми и дряхлыми, достойными и просто более нуждающимися, соразмерно их заслугам, что были утверждены жрецами или признаны аж в верховном совете. Также часть шла и самим советникам, за их усилия над управлением и благоустройством племени, и воинам, за то, что те обеспечивали людям защиту от недремлющих врагов.

Но вот что казалось странным — розданная еда была вовсе не из запасов со склада для перераспределения, а прямиком с амбара Ог-Лаколы, пропадающая. В основном, это была несвежая, а порой и полусгнившая кукуруза, смердящая тыква или отсыревший и испортившийся порошок из злаков. А вот мясо никогда не раздавали даже героям карьера, что, однако, не мешало жнецам изымать его у соплеменников, если то у них каким-то чудом обнаруживалось. По этой причине люди старались не затягивать с хранением съестного, а что надлежало отложить на зиму — прятали. Но жнецы были уполномочены по желанию проводить обыск. Их приходы были делом совершенно непредсказуемым и несправедливым — к кому-то они могли прийти за лето всего один раз, а к кому-то и несколько за одну луну. Записей о сборах имущества они не вели — ведь рисование в племени было строго запрещено, — поэтому полагались только на память. Или, как недовольно подмечали люди, на подлые наводки — от завистников или тех, кто желал выкупить у жнецов собственную неприкосновенность за подсказки о местонахождении семей, которые созрели для жатвы, но виду не подавали. Такие койоты, к презрению Венчуры и многих других, порой в их племени встречались.

А сейчас же и наводки не требовались — люди сами ломились со всеми своими запасами к Миннинньюа в надежде разменять на что-то недостающее. Жнецы сначала изымали жирную часть продуктов у самой Минниньюа, а затем у пришедших к ней бедолаг. У некоторых следом забирали и купленное — ведь имущество, сменившее хозяина, считалось новым и неудостоверенным. Тех, кто хотел это горячо оспорить, охлаждали воины, подобно позднеосеннему ливню — у них тоже появилась привычка наворачивать круги подле дома Миннинньюа.

— Хотите честных сделок — идите к Гнаду, — рычал Сагул недовольным соплеменникам, — а эта шваль вас дурачит, предлагая по дешевке товар, который еще не прошел через Лиллуая… А вы и рады, дурачье… Ума-то не хватает, что потом оброк все равно придется отдавать…

Но народ спорил, что и после Гнада к ним заявляются жнецы, но доказать никак не могли — учета все равно никто не вел, а переспорить рвачей Лиллуая было невозможно, тем более что их всегда сопровождали вспыльчивые и скорые на руку воины.

Было дело, что жнецы одно время оставляли каждому обобранному пожинальный камешек, выкрашенный углем и желтым соком из внутренностей бизона — расцветка, одобренная верховным советом, что доказанно не была способна к провокации Танцующих на Костях. Этот камешек свидетельствовал о том, что его владельца в эту луну жнецы уже навещали.

Правда, бывало и так, что жнецы уже на следующий день к нему возвращались и обвиняли несчастного в подделке или приобретении этого камешка с черных рук за спиной Лиллуая, за что обкладывали штрафом или даже ссылкой на карьер. Поэтому вскоре люди столпились у ворот Площади Предков и единодушно потребовали отменить эти камешки, от которых было больше несправедливой путаницы, чем порядка.

— Чем же вас не устроили пожинальные камни? Вы же сами жаловались, что жнецов советника Лиллуая все время подводит память!.. Разве камни не тверже воспоминаний?.. И разве их нельзя пощупать, в отличие от мыслей?..

— Меня обвинили в подделке вашего клятого пожинального камня и отобрали все мои запасы на холодные времена!.. Но я ведь даже не знаю, как его подделать!..

— Верните моего Одди, он не воровал камень, нам его вручили буквально вчера!..

— Ваши слуги нас обманывают, и смеются над нами, помоги нам, Приручивший Гром… Накажи их!..

— А за что же их наказывать⁈ Они лишь выполняют свою работу, — удивлялся Пу-Отано. — Представьте, насколько сложно жнецам всех вас упомнить, у кого и сколько они забрали!.. Они же тоже люди, и им легко запутаться… Конечно, найдутся среди нас и такие умники, кто намеренно будет их путать, чтобы избежать оброка!..

— Накажи их, Приручивший Гром! Накажи их!.. Нас обманывают!..

— Я… Не… Могу… — по слогам прокричал вождь. — Я не могу присутствовать на жатве каждого из вас, не могу видеть, кто там из вас допустил ошибку. Может, камень и в самом деле поддельный, откуда ж мне знать? Я же не подглядываю за каждым в прорезь шатра, чем вы занимаетесь, — Пу-Отано кривил губы в подобие улыбки. — У нас свободное племя, каждый сам выбирает, чем ему заняться… Некоторые, я слышал, к позору наших предков, вообще не занимаются ничем… Может, кто-то из вас и вправду сам намалевал пожинальный камень, а жнец его легко распознал, и теперь кричите здесь, привлекаете к себе внимание… Чего добиваетесь? Чтобы я распорядился вернуть пострадавшим оброк, вычтя его из чужого труда, и обделил заслуженных героев и самых нуждающихся? Спать-то после такого спокойно сможете?..

— Мы не хотим пожинальных камней! — гремела толпа. — Не хотим! Не хотим! Не хотим!..

Пу-Отано примирительно поднимал ладонь вверх.

— Вы все — свободные люди, и Отец даровал каждому из нас выбор. Если не хотите — будь по-вашему, — заявлял он и возвращался в Скальный Дворец.

Но все же вместо того, чтобы внять словам воина Сагула, и идти торговаться с Жадным Гнадом, люди оставались в очереди к Миннинньюа и пытались отстаивать свои права. Несколько раз дело дошло до драки. Гаш — известный соплеменникам как Ловкач, за то что будучи без одной руки по локоть выиграл спор, станцевав с тремя объемистыми кувшинами полных воды, не обронив ни капли, а все потому что дождался зимы, — ни в какую не хотел расставаться с сандалиями из кукурузы, которых с таким трудом навязал целую охапку, поэтому сначала подбил глаз жнецу, а потом, склонив голову, как рассвирепевший бизон, бросился на подоспевшего воина. Но тот к всеобщему ужасу встретил его тычком кинжала под подбородок. Еще один стал бросаться кусками вонючего компоста, который пришел продать — его жнецы игнорировали, не желая брать с него оброк, но после этой выходки приговорили к поиску прощения у Отца на карьере в течение двух зим.

На памяти Венчуры, соплеменники вечно мирились с выходками представителей власти в племени, но в этот же раз, к его горячительному изумлению, они исступленно боролись за свое. И вот, когда уже в очередях пошли злые шепотки и мрачные кивки о том, что жнецов надо всем скопом удавить — если вождь благоразумен, то не станет полплемени ссылать в карьер или яму, ведь тогда, как минимум, некому будет возделывать поля, — Хехьюута нашли убитым в своем жилище, а его женщину преклонных лет — жестоко изнасилованной. Народ не смог поспорить с тем, что неотпетый жрецом товар на прилавок теперь и не выставишь, но зато каждый теперь мечтал поглядеть на то, как убийцу подвергнут мучительной смерти.

— Но ведь он не просто их убил, а еще и стащил несколько кирпичей вместе со стряпней старушки, — сказал Лут. — Может, и впрямь Шестипалый не причем, а так совпало?..

— Кирпичи и пара кусочков жареной игуаны — это все, что нашли в шалаше мусорщика? — хмурился Венчура. — Я скорее поверю в то, что бедолага копил их себе для лучшей жизни.

— Зато на карьере теперь его будут кормить задаром. Лучше уж так, чем подыхать здесь с голоду, волоча с рассвета до заката кучи засохшего дерьма… Возможно, он на то и рассчитывал… Убей он кого помельче — отправили бы в яму или пустили бы на корм лошадям…

— Лошади разве едят человека?..

— Думайте, как хотите, а я уверен, что за этим стоит клятая Шестипалая Рука, — жарко проговорил друзьям Джамайка, — если не весь верховный совет. Только люди зажили, так эти койоты стали понимать, что они нам нужны все меньше и меньше, вот и отобрали у нас хоть какой-то выбор… Старика убили, да. Но не за кирпичи. И не мусорщик.

— Может и так, — мрачно проговорил Венчура, который не любил слишком простых ответов. Лут нервно усмехнулся.

— Миннинньюа была щедрой и открытой, торговала у всех на виду — это и сгубило ее дело, вот мое мнение… С нами такое вряд ли произойдет, да… Цепляться не за что. Но если неугодных у нас стали попросту вырезать, а вину сваливать на убогих, с помпой и под чествование толпы, то я даже и не знаю… Хочу ли продолжать…

Венчура гневно повернулся к Луту.

— Конечно же хочешь. И потом, даже если ты выйдешь из нашего дела прежде, чем нас раскроют, думаешь, люди не вспомнят всех, кто в этом участвовал?

Лут повел взором по восторженно гомонящим рядам соплеменников вокруг арены и грустно вздохнул.

— Разумеется, вспомнят и ткнут пальцем. Они ж все дурачье.

— Каким бы дурачьем они не были, — скривился Венчура. — Они не заслуживают так жить…

Венчуре и его друзьям однажды пришла на ум гениальная идея развернуть в каменном гроте торговую точку, где по ночам обменивались не самими вещами, а исключительно слухами о тех, кому есть, что обменять. Подростки старательно запоминали имена и товары, а так же то, на что именно человек готов был обменять их с большей охотой, а на что только в крайности или с ножом у горла. Они сводили людей наивыгоднейшим для них способом. Никто из воинов, жрецов, жнецов и прочих располагающих властью не мог накрыть их прилавок слухов, потому что при появлении кого-то помимо простого люда, все вдруг становились не у дел. Отбирать было нечего, а уличить в чем-то незаконном — почти невозможно. И самое главное, среди соплеменников пока не нашлось тех, кто желал бы их дело испортить.

Прилавок слухов продержался уже две зимы, а Венчуру любили и поддерживали те, кого он сводил. Но в самом племени, на первый взгляд, за подростком был закреплен статус бездельника — за свои сделки он брал крохотную долю, и то, больше в виде благодарности, себе и своим помощникам только на самое необходимое. Когда же не хватало и на самое необходимое, Венчура плелся к колодцам на Площади Предков и брался таскать воду за еду.

— А на карьер пойти, долг отдать Отцу не хочешь? — интересовалась у него мать. — Ты уже достаточно повзрослел. Героем станешь, будут уважать тебя и нас, еда задаром до самой смерти…

— И кому от этого станет легче?

— Как это кому, дурья твоя голова!.. Тебе не придется воду таскать и на шее нашей сидеть!.. Говорящий с Отцом тебя лично благословит на глазах всех за помощь Отцу…

— Я людям помогать хочу, а не Отцу, — отвечал Венчура. — Ему и так помогают все, кому не лень. И кому лень — как ни странно, тоже… Много они за это получили, спроси у них?.. — он кивал в сторону топчана, ножки которого были вырезаны из костей чьих-то ног. — Вот так высшая награда!..

Мать замахивалась на него черпаком, и он сбегал из хогана к своим друзьям или в одиночестве шатался по каньону. Вне дома ему всяко были рады больше.

Но за то, что ему недавно удалось провернуть с горсткой помощников, его полюбили чуть ли не сильнее, чем распростертого сейчас посреди арены Хехьюута. Собственно, далеко не ради Хехьюута все племя стянулось сегодня на церемониальной арене, которая служила обычно для игры в муджок, вече и редких празднеств. Суд могли провести и у алтаря. Но сегодня ночью надвигались выборы. Самые настоящие выборы, впервые за очень долгое время. И Венчура, несмотря на свой молодой возраст, к рьяному одобрению большинства участвовал в них.

Все началось с прилавка Жадного Гнада. Людей не покидало ощущение, что среди его ассортимента присутствует в том числе и их вчерашнее имущество, изъятое жнецами для распределения, но доказать этого они никак не могли. Большинство вещей было лишено знаков отличия: горшки без барельефа, одежда без вышивок, мебель без гравировки, пледы и циновки без орнаментов — ничего такого, что могло бы пробудить воспаленный ум Танцующего на Костях. А пища была везде на вкус одна. Но подозрения, что на прилавке лежат их вчерашние личные вещи, изводили людей, а гнусная ухмылка Гнада лишь укрепляла их догадки.

Но мало того, что у людей отбирали вещи, а потом им же продавали их снова, так еще и большая часть со склада для перераспределения по всей видимости бесследно увозилась соседям — такой простой вывод напрашивался исходя из того, что слуги Лиллуая забирали всегда намного больше, чем отдавали. Склад с припасами для вспоможения уже должен был треснуть по швам, но ветер по ночам продувал его сквозь бреши в стене, завывая о том, какие же пустоты в нем хранятся.

Советник по торговле Шестипалая Рука ежелунно собирал обоз для обмена с соседним племенем Грязь под Ногтями, и не было сомнений, что в его кладях можно было найти то, что жнецы так беспощадно отбирали у своего народа. Взамен Шестипалая Рука привозил душистый табак — который полагался только тем, чей труд был больше мыслительным, то есть, советникам, жрецам, лучшим зодчим на карьере и почему-то воинам, — да специи, что стоили по итогу дороже мяса.

Вождь объяснял эту абсурдную благотворительность тем, что Грязь под Ногтями и так берет весь удар людоедов на себя — когда буквально спишь с оружием в руках, времени на землепашество и рукоделие почти не остается. А пока соседи воюют, Помнящие Предков остаются в живых, чтобы целиком посвятить себя и своих потомков освобождению Железа.

Люди по большей части были согласны с тем, чтобы возделываемое ими на полях продовольствие шло сражающимся соседям, покуда сами живут впроголодь, но зато без ужасов войны. Но когда все начали догадываться, что их нажитые с трудом крохи отбирают, чтобы на словах помочь старым, а на деле — пополнять и без того сытные обозы для дикарей, среди людей пошли злые шутки, что людоеды живут вовсе не за границей, а в Скальном Дворце — с ними то и надо воевать.

Венчура был возмущен не меньше других и долго думал, как их изобличить — ведь вождь и его советники все отрицали. С толпой сообщников он подстерег Шестипалую Руку, готовящегося к отбытию обоза в племя Грязь под Ногтями. Был только один безопасный проход к соседям, именуемый Сумеречным — в темном ущелье между Паучьей Погибелью и предгорьем, за которым скрывался пыльный карьер. Советник по торговле сидел в бричке, а свита воинов занималась поклажей, утрамбовывая ее напоследок в повозках и приторачивая к крупу лошадей. Дав команду своим людям, Венчура выбежал к ним. Воины при виде него напряглись и схватились за акинаки.

— Советник Кватоко, обождите, — умотавшийся Венчура остановился у возницы, прегражденной воинами, а Шестипалая Рука подозрительно следил за ним свысока. — Вы же путь держите до Грязи под Ногтями?

— А что? К ним переселиться хочешь?

Венчура помотал головой. За ним подоспела немаленькая толпа с такими же взволнованными лицами. Воины напряженно провожали их взглядами, не отнимая ладоней от акинаков — в них не было страха, но и гадких шуток, которыми обычно осыпали любого заговорившего с ними соплеменника, они себе сейчас почему-то не позволяли.

— Произошло несчастье. Нэль, — он указал на бледную женщину, что кусала себе пальцы, — измельчила по ошибке в мясной пеммикан вместо дикой сливы плоды аконита. Ее мужчина сильно отравился и в этот миг его мучает рвота. Да поможет ему Отец…

— А я здесь причем? — процедил Кватоко.

— Не так давно жнецы посещали Нэль и забрали у нее долю отравленного пеммиккана… — выпучил глаза Венчура. — То есть, никто не знал тогда, что он отравленный…

Пальцы Шестипалой Руки впились в поводья добела. Вечно слезящиеся глазки настороженно скользили по перекошенным лицам пришедших, которых было куда больше, чем его свита. Он открывал было свой непомерно большой рот, но медлил с ответом.

— А почему вы пришли с этим ко мне, а не к Лиллуаю? Бегите с этим к нему сейчас же!..

— Мы уже от него, — соврал Венчура. — Он приказал бежать к вам, чтобы остановить обоз, пока не поздно…

Глаза Кватоко округлились.

— Чушь!.. У нас нет вашего пеммикана. Его место на складе с припасами для вспоможения. Ступайте прочь…

Венчура покачал головой.

— Мы не ослушаемся приказа советника Лиллуая. Он велел предупредить вас, чтобы вы ни в коем случае не отвезли отравленную пищу Грязи под Ногтями. Соседи могут счесть, что мы начали против них скрытую войну, и ополчатся на нас…

Видимо, Кватоко охватила та же мысль. Слегка дрожащей рукой он схватил себя за выпуклый лоб, что-то быстро соображая.

— Он не мог послать вас ко мне, — наконец решил он, испытующе глядя на Венчуру. — Ты мне лжешь, парень?

— Спросите его сами, — твердо ответил Венчура. — Или отдайте лоток с отравленной закуской, мы передадим его Лиллуаю…

Большой рот Шестипалой Руки дергался в нервной усмешке, он неверяще покачивал головой. Конечно же он не мог исполнить просьбу Венчуры, ведь это все равно что признаться на глазах пришедших с ним людей, что их сбережения сбывают соседям. Но и тронуться в путь, не разобравшись, в какую именно повозку Лиллуай сунул этот самый лоток с испорченным пеммиканом, он тоже не мог. И Венчура это знал. И его люди, по всей видимости, тоже. Но они ведут себя так, будто уже давно догадываются обо всем, и это не столько беспокоит их, как возможная вражда с соседями. Блефуют? Кватоко не знал.

Он подозвал к себе воина и поручил ему срочно привести советника по перераспределению имуществом к Сумеречному проходу. Следом он притянул к себе второго воина с густой гривой и белозубой ухмылкой, велел отвязать ему одну из лошадей от повозки, оседлать и во всю прыть скакать к вождю, чтобы доложить ситуацию.

Люди переминались с ноги на ногу, чесались и терпеливо ждали, хотя кто-то уже бормотал о расправе над съежившимся в своей вознице Кватоко. Венчура шикал им, умоляя не дать испортить всю его задумку. Если они сейчас просто нападут, закончится все большим кровопролитием в пользу воинов, и никто уже потом не станет разбираться в отравленной еде, и была ли она на самом деле в обозе.

Вождь прискакал на коне первым. Малорослый, плотно сбитый, с покатыми плечами и неизменно в пышном роуче из перьев кондора, краснохвостых ястребов и белохвостых стрижей. Но в этот раз при нем не было знаменитого посоха, за который его нарекли Приручившим Гром. Спрыгнув с коня, вождь обвел диким взглядом толпу и встретился глазами с возглавлявшим ее Венчурой. Тому стало не по себе и он потупился.

— Благодарю тебя, юноша, — вдруг шагнул к нему вождь и порывисто приобнял его. — Я испытываю гордость, когда вижу молодых людей, подобных тебе, кто неравнодушен к судьбе нашего племени. Такого я не забуду…

Такого я тебе не прощу, имел он в виду, — с холодком подумал Венчура, отвечая ему нервным кивком и улыбкой.

— Я благодарю всех вас, — вождь прошелся ладонью по плечам стоящих рядом с Венчурой. — И мне стыдно, что среди мудрых мужей в совете есть такие ядовитые змеи, как Лиллуай… Вы все открыли нам глаза, благодарю вас…

Вскоре подоспел и сам Лиллуай — сутулый, с нездоровой кожей, вылитый суслик с точно такими же поджатыми ручонками, но с хищным взглядом безжалостного ястреба. Но сейчас его взгляд был затравленным. Он таращился на вождя, что гневно раздувался и глазами давал понять, чтобы тот лучше молчал.

— Ты меня очень разочаровал, — наконец выдохнул Пу-Отано. — Кто позволил тебе так обращаться с людским имуществом?

Ты, — подумал Венчура.

— Я не…

— Молчи!.. Кто тебе дал право так распоряжаться чужим? — утробный голос вождя гремел, а его глазки пучились и сверкали молниями. — Тебе мало того, что ты имеешь?

Лиллуай выглядел пристыженным и в то же время крайне растерянным. Он украдкой поглядывал на возвышающегося в вознице Шестипалую Руку и непонимающие улыбался.

— Вождь… Мне нет в этом никакой выгоды… Это же Кватоко продает. Это он мог…

Пу-Отано замахнулся на него, и Лиллуай неуклюже отшатнулся.

— Верткая ты гадина, — выругался Пу-Отано. — Ты подставить его вздумал, подбрасывая ему припасы для вспоможения?.. Метил на его место что ли? А не думал ли ты, безмозглый червяк, что этой выходкой ты ставишь под удар все наше племя?

— Как я мог его подставить⁈ Я даже не знал ничего про отраву!..

Пу-Отано замахнулся снова, в этот раз его короткие пальцы оцарапали лоб озадаченного Лиллуая.

— Закрой рот!.. Я бы отправил тебя на карьер до конца твоих дней, но боюсь оскорблять Отца!..

…или скорее того, что трудяги на карьере заметят его отсутствие… — усмехнулся про себя Венчура. — Советника, и на карьер… Ага, как же…

— … прикосновение твоих потных ручонок к железу только осквернит его… Не буду я так рисковать. А вот в яме тебе самое место. Уведите его прочь с глаз, — приказал он воинам, и те поволокли оцепеневшего советника по перераспределению имуществом.

Пожалуй, даже самые недалекие умом среди людей, приведенных Венчурой, почувствовали нестыковки в обвинениях вождя. Да и сами обвинения казались чересчур наигранными. Но важным сейчас было совсем другое.

— Вождь, — почтительно склонил голову Венчура. — Никто из собравшихся здесь не может понять, как же так вышло, что за вашей спиной своевольничал такой неугодный человек, как Лиллуай?

Пу-Отано развернулся к юноше. Его грубые, тяжелые черты лица попытались выстроиться в улыбку, больше напомнившие гримасу боли, но его тусклые глазки сквозили холодом и недоброжелательностью.

— Ядовитая гадина, которую пригрели за пазухой… Кто же мог такого ожидать…

— Никто из нас, — продолжал Венчура, оглянувшись на своих людей, — не сомневается в мудрости и достоинстве каждого из членов вашего совета, и в вашем судьбоносном решении, кому в нем заседать… Но после такого, вождь… Теперь, когда одно место в совете освободилось, разве вы доверитесь своему чутью вновь, после предательства того, кого в нем даже не подозревали? Или в этот раз вы сочтете правильным положиться на выбор вашего народа?

Пу-Отано скосил глаза на народ — озлобленный и возмущенный, с изможденными от голода лицами, — те очень напряженно и внимательно ждали его ответа.

— Ты опережаешь мои мысли, юноша, — выдавил из себя усмешку вождь. — Подиви меня своей мудростью еще и, того и глядишь, уступлю тебе бразды правления. Но хочу верить, что и сам еще хоть на что-то гожусь… В ночь полной луны, перед взором Отца, устроим выборы!.. И пусть это важное место в совете займет из вас самый достойный!..