Женечка Мечтальон. Правильно загаданные желания сбываются

Конец октября 2016 года. Израиль

Ровно за семь лет до этого: я сижу в кустах под окном чужого дома в кибуце[1], находясь то ли в состоянии аффекта, то ли в агонии. В один день мой мир рухнул. В душе царит хаос, я не понимаю, как такое возможно. Позавчера в родах умерла моя самая близкая подруга Аля. Рожала в дорогой клинике, сделали экстренное кесарево. Она прекрасно себя чувствовала. Ей дали малышку, она ее обняла, поцеловала, сказала: «У меня рука отнялась». И умерла. Это очень редкий случай, когда после кесарева отрывается тромб. Ей было 28. Не успела я прийти в себя, как раздался звонок из детского оздоровительно-лечебного центра «Здравствуй», который я создала в 2011 году в Подмосковье. Звонит сотрудница:

– Жень, ты что, продала центр?

– Нет, а что?

– Тут пришла арендодатель с клиенткой центра и представила ее нам как нашего потенциального руководителя. Мы спросили у этого потенциального руководителя: «Неужели Женя продала вам центр?» Та ухмыльнулась: «Я просто перезаключила договор аренды».

Дальше как в кино: эта «клиентка центра» и арендодатель стали менять замки в дверях. То, что могли и успевали, мои друзья и бывший муж Алексей выносили из центра, буквально вырывая из чужих рук. Но бассейн, сауна, соляная пещера и другое оборудование, которые являлись неотделимым улучшением, как и весь ремонт, который я сделала, арендовав изначально для создания центра сигаретный склад, а также клиентская база и часть сотрудников, которым было некуда идти, – остались. Этот центр я создала, когда мне выплатили пособие 20 тысяч рублей за рождение второго ребенка. На них я приобрела каркас бассейна. Больше денег не было, но было огромное желание создать что-то очень полезное, причем так, чтобы была возможность развивать это, ухаживая за маленькими детьми.

Центр занимался лечением и социализацией как здоровых, так и особенных детей с абсолютно разными диагнозами – от ДЦП, аутизма и синдрома Дауна до слепоглухонемоты. Но как они улыбались! Особенные детки занимались бесплатно или за полцены, это было важной миссией моего центра. Сюда приезжали дети из разных городов России и СНГ.

И вот центр у нас крадут, а я узнаю об этом, находясь в Израиле. Платить по кредитам (их из-за бешеных процентов набежало почти 12 миллионов рублей) теперь нечем. Значит, и дома тоже скоро не будет, поскольку он заложен. В отчаянии я позвонила своему мужчине Максиму, из-за которого, собственно, и осталась в Израиле. Я попросила его приехать, сказала, что мне очень плохо и нужна его поддержка. Он сказал, что работает и поэтому приехать не может.

На помощь поспешил один мой приятель. Мы долго и откровенно разговаривали, но мне нужны были объятия только самого важного и ценного на тот момент человека. Тогда мне не было бы так страшно. Я попросила приятеля все же отвезти меня к Максу. Думала, дождусь его возле дома. Мне ведь это так необходимо сейчас.

Приехав, я поняла, что Максим дома, а не на работе, как он сказал по телефону. Почувствовав, что меня ждет еще один удар, я не осмелилась постучать в дверь. И вот я сижу в кустах, вслушиваясь в каждый шорох, в ожидании, что сейчас меня настигнет контрольный выстрел… Долго меня не мучили.

– Юля, любимая, отнеси тарелку, давай спать…

Юля – это бывшая девушка, оказавшаяся совсем не бывшей. На меня вдруг опустилось какое-то странное спокойствие. Я перестала трястись, вообще перестала что-либо чувствовать. Вернуться домой возможности не было – приятелю я сказала, чтобы он меня не ждал, автобусы уже не ходили, а до дома было километров сорок. Я ушла подальше от жилища Макса, уселась на камень и, как бескровное пресмыкающееся, просидела в оцепенении до рассвета. Я одна в чужой стране, и не могу сказать семье, как мне плохо. У нас не принято делиться эмоциями, ни радостью, ни печалью. Для них у меня всегда все хорошо. Я даже сейчас с ужасом думаю о том, как писать об этом, ведь они это прочтут. Но все же пишу, так как это шанс, чтобы они узнали меня настоящую.

Не помню, как добралась до дома, кажется, на первом утреннем автобусе. Отпустила няню, заплатив ей 500 шекелей за проведенную с детьми ночь, что на тот момент составляло около 10 тысяч рублей. В моей ситуации – это целое состояние. Проводила детей в садик и школу, а сама отправилась в ульпан. Ульпан – это государственная школа для репатриантов, где они полгода активно изучают иврит, чтобы адаптироваться в стране. Хотя учебой это сложно назвать… Я не могла сосредоточиться ни на чем. В голове крутилось: как, как это возможно?! Потеря центра меня даже уже почти не волновала. Но вот предательство Максима… А я ведь чувствовала, что что-то не так. Он часто с кем-то говорил по телефону на иврите, но я ни слова не понимала и думала, что все в порядке. Порой я ему говорила, что у меня ощущение, будто он отдалился, что мне снилось, что у него кто-то есть. Он отшучивался, что я такая же фантазерка, как и его бабушка. Отдаление объяснял сложностями с деньгами и работой. Видимо, мне нравилось пребывать в своих иллюзиях, потому что я ему верила.

На следующий день он приехал ко мне, но я не готова была что-то выяснять. Не готова была услышать правду. Не знаю, как справилась, но мне удалось не подать виду, что что-то знаю, я подавила всю ту бурю эмоций, что выворачивала меня наизнанку. Мне нужно было время все обдумать.

Это одно из ярких и сложных воспоминаний начала моей жизни в Израиле. В защиту Максима можно сказать, что никаких обещаний он мне не давал и оставаться в Израиле не просил, это был целиком мой выбор. И я не имела права его в чем-то обвинять. Единственное, не совсем честно с его стороны было скрывать от меня правду. А в остальном он ничего мне не был должен, и все происходило так, как надо. Узнай я обо всем раньше, вряд ли я бы осталась. А мне нужно было остаться, иначе бы не случилось всего того хорошего, что случилось. И я благодарна за это Максиму.