Женщина и спасение мира

Глава I ВВЕДЕНИЕ

1. В своем прологе к человеческой истории Библия сразу представляет человеческое существо и его тайну как неразделимое целое в форме двух обращенных друг к другу лиц. В свете этого пролога наша ситуация оказывается ненормальной и требует объяснения. Чтобы найти путеводную нить, вспомним философский принцип, с помощью которого описывается всякая органическая структура: целое в своем изначальном и еще недифференцированном единстве всегда предшествует своим составляющим; множественность является вторичным моментом, посредством которого все приводится к такому единству, в котором каждый элемент утверждает себя во всей своей неповторимой ценности. Между тем в ходе этого процесса на промежуточной стадии дифференциации может произойти искажение, и это приведет вместо общения к изоляции, одиночеству, взаимному истреблению. Исполненное ностальгии, несчастное и виноватое сознание человека свидетельствует о "потерянном рае", о первоначальной девственности, еще бессознательной и хрупкой, когда Бог, согласно красивому библейскому образу, "во время прохлады дня" пришел увидеть его (Быт.3.8).

Но можно ли говорить о том состоянии, которое является трансцендентным для нашего нынешнего сознания, о том выборе, который, однако, оказался решающим для нашей судьбы и предшествовал той истории, которую мы теперь переживаем? Только в библейском мифе мы находим для этого бесконечно ценные ориентиры.

Общепринятое понятие о "мифе" как о чем-то "баснословном" или "фантастическом" совершенно устарело. Современные исследования в области этнологии и истории религий показали, что в человеческом мышлении миф выполняет постоянную функцию, имеющую фундаментальное значение. Платон в "Федре", "Федоне" и "Пире" хорошо показывает, что миф является высшей, иногда единственно возможной формой знания, несравненно более богатой, чем понятие. За простотой образов, взятых из чувственного мира, скрываются первоначальные явления, непереводимые на язык нашего дискурсивного мышления. При помощи символов и первообразов (архетипов) миф улавливает метаисторическое в историческом. Якоб Гримм это выражает очень точно: "Миф разыгрывается вокруг происхождения человеческого рода"^[235]. А Бердяев, для которого миф является основной категорией всякой философии истории, пишет: "Глубина времен образует слои скрытые, тайные, внутренние для самого человека"[236]. Мифы имеют важное значение для механизма воспоминания и находятся в центре исследований современной психологии. Сердцевиной каждого мифа является архетип (первообраз). Его значение состоит в том, что архетипы питают мифологемы и остаются в глубине нашей psyche (души). Юнг называет их "органами души". Они имманентны латентной психической структуре и предсушествуют нашей индивидуальности как присущие коллективному бессознательному нашей души. Архетип "Матери" с точки зрения формальной структуры (гештальта современной гештальт-психологии) существует прежде всех форм "материнского". Черты Magna Mater (Великой Матери) одинаковы во все эпохи. Архетип мужчина-женщина, animus-anima, Адам-Ева лежит в глубине нашего бессознательного, нетронутый и себе тождественный как в самые далекие времена, так и сегодня.

Космогонические мифы, античные мистерии, сказки, легенды и сны описывают содержание коллективного бессознательного и различные аспекты архетипов. Вместе они представляют собой свод человеческой мудрости, касающейся самых глубоких отношений между Богом, человеком и Вселенной. Выявить их смысл, перевести его в сознание значит понять тайну нас самих — ту тайну, что сокрыта в глубинах творческого Слова Божьего. Что касается этого Слова, надо учесть то, что отмечает Вильгельм Фишер: "Библейская мысль тоталитарна, она понимает каждое частное событие в контексте целого, будь то семя, корень или плод дерева. Таким образом библейские рассказы сообщают нам не внешние факты..., но те, что составляют саму основу нашей жизни. Тот, кто в точности принимает библейский рассказ, исповедует: "Верую, что Бог меня создал вместе со всеми творениями". Всякий верующий исповедует, что он — чадо Адама, ответственный соучастник его судьбы. Если обычный исторический рассказ — это вино, добытое из гроздей фактов, то в мифе мы имеем винный спирт, полученный через дистилляцию. Он написан пол ными смысла иероглифами, а не обычным алфавитом"[237]. Наше дело — обнаружить этот смысл, расшифровать миф об Адаме и Еве, в котором говорится о факте, совершившемся на нашей земле и в наше время, но который в действительности повествует о событиях другого зона, о том, что предшествовало началу нашего исторического времени.

• 2 • Не входя в подробный экзегетический разбор библейских текстов, остановимся только на некоторых местах, имеющих отношение к нашему предмету. Отметим прежде всего те удивительные слова, с которыми человек обращается к другому, первое признание, которое делает мужчина своей жене: "...вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей" (Быт.2.23).

Разве это не похоже больше на слова, с которыми мать обратилась бы к своему ребенку? Их поэтическое вдохновение еще больше подчеркивает, что сотворение Евы не является сотворением, но что ее появление есть истинное деторождение: Ева отделяется от Адама. И это означает, что в тот момент, когда творческим актом Бог вызывает к жизни Адама, он уже содержит в себе Еву — как свою составную часть, свою половину. "Всякий мужчина носит в себе свою Еву", — гласит древнее народное изречение. Сотворение Адама (а Адам на древнееврейском языке — это собирательный термин) есть сотворение первоначальной человеческой клетки, сотворение человека как андрогина, "мужчины-женщины", то есть мужского и женского элементов в их первоначальной слитости, нерасчлененности . В Книге Бытия сказано буквально: ".. .сотворим человека (ha adam — в единственном числе)... и да владычествуют они (во множественном числе)... И сотворил Бог человека (единственное число)... мужчину и женщину сотворил их (множественное число относится к единственному числу — человек)" (Быт. 1.26-27). Нынешнее различие мужского и женского — различие между двумя индивидуальностями, обособленными друг от друга, — не отвечает первоначальной Истине. Совсем наоборот: из библейского рассказа явствует, что эти два аспекта человеческого до такой степени неразделимы, что человеческое существо, мужское или женское, взятое в отдельности и рассматриваемое само по себе, не является полностью человеком. Человеческое существо, отделенное от своего дополнительного элемента, — это, так сказать, только половина человека. Следовательно, рождение Евы есть великий миф единосущия взаимодополнительных начал в существе человека: "мужчина-женщина" — первый человеческий архетип.

3 Но каким образом самая глубокая реальность человеческой природы, сама ее истина, становится источником стольких конфликтов и превращается в предмет мечты, никогда не достижимой и все более притягательной? Библейский гений способен одно только Слово заставить излучать ослепительный Свет; неистощимое богатство этого видения часто стирает тонкую грань между потусторонним и посюсторонним. Эта библейская Истина открывает объективную основу существования, самотождественную по обе стороны границы между мирами. На фоне первоначального состояния катастрофические отклонения выделяются еще более рельефно. С другой стороны, древнееврейский язык по сравнению с другими точнее всего передает динамику Слова Божьего, всегда указывая на действие; как говорится в Псалме 33.9: "Ибо Он сказал — и сделалось". Слово Божье немедленно, сразу же становится этим внезапным, бурлящим возникновением жизни: мириады миров, существ, присутствий. Для того кто, по Евангелию, "имеет уши" и умеет читать, одно только выражение "И сказал Бог" уже содержит всю Библию. "Когда великий учитель прочитал: "И сказал Бог", раввин Суся впал в экстаз; он так дико кричал и метался, что взбудоражил всех, сидящих за столом, и его пришлось вывести. Но он продолжал стучать в стены и кричать: "И сказал Бог", и успокоился только тогда, когда великий учитель закончил свое объяснение"[238]. Этих слов ему было достаточно, и они всегда переполняли его. Слова "И сказал Бог" указывают на потрясающий факт: Бог — уже не один; тот, кто Его слушает, — уже здесь; слушатель внезапно появляется при первом произносимом слоге. Любовь по самой природе своей вызывает к жизни свой предмет, новое существование. Бог-Любовь изливается в тварный мир. Бог сказал — и говорит мир: слово и мир одновременно исходят из Его уст. Слово по сути своей не может висеть в пустоте: оно творит ухо, сразу созидает "ты", которое его принимает. Перед Лицом Бога, на фоне абстракции небытия, отсутствия всякого предмета, выделяется лицо: око, которое видит, ухо, которое слышит. Первоначальные отношения с Богом полностью прозрачны.

Образ отражает оригинал: "И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма" (Быт. 1.31). "Хорошо" в древнееврейском смысле означает: "точно соответствует своему назначению"; верный образ передает со- вершенное подобие. Бог созерцает Себя в Своей иконе и констатирует совершеннейшее подобие, утверждая: "хорошо". Он радуется, видя Себя в живом зеркале, и отношения между Ним и Его образом могут быть описаны только в терминах света. Свет, окотором говорит Библия, не является оптическим явлением, необходимым для познания через зрение. Оптический источник появляется с сотворением солнца, но прежде этого, "в начале", говорится не о солнце, но о том другом, духовном Свете, который открывает стоящего Лицом к лицу с нами, позволяет ощущать присутствие: "Ты" Бога, "ты" моего ближнего. Этот библейский Свет противоположен не тьме, но одиночеству; он является духовным принципом общения, и в этом случае тьма означает одиночество. Именно Свет делает Три Божественные Лица Единым Богом; Бога и человека — Христом; делает из двух любящих существ — одно; из мужчины и женщины — двуединство "мужское-женское". "...Да будет свет" (Быт. 1.3) означает: пусть общение как Божественный принцип установится в человеческом мире, в нем отразится. "Твой Лик сияет в Твоих святых", — поет Церковь.

Со всем бесконечным богатством, которое мы можем в них открыть, слова "да будет свет" означают: "Да будет Свет Трисолнечный", "Да откроется Триединство Трех Светов", "Да будет Христос", "Да будет Бого-человечество". И Церковь в литургическом ликовании возглашает: "Слава Тебе, показавшему нам свет!"—"Свет истинный [Свет Христов] ...просвещает всякого человека, приходящего в мир" (Ин.1.9). Бог-Слово сошел в Адама прежде всех веков, отмечает Климент Александрийский. Как потрясает то, что Библия начинается не с сотворения, а с откровения о пред-Воплощении! В вечном присутствии Бога творение является становлением, оно проходит через "вечер" и через "утро", его существование есть "хождение перед лицом Божиим". Норма жизни состоит в том, чтобы двигаться в Боге, в поле зрения Бога, в Его сверкающем круге, внутри отношений, установленных Его Духом. "...Если око твое будет чисто, то и все тело твое будет светло" (Лк. 11.34). Если твое око видит Бога, то весь ты — в общении. Подобный видит подобного. Чтобы видеть солнце, надо, чтобы око было подобно солнцу. И это потому, что око не только улавливает свет, но также излучает свет; оно обнаруживает и видит человека, стоящею перед ним, потому что оно его освещает[239]. Вот почему в конечном итоге библейский реализм "ты" учит, что, когда человек говорит "я", он всегда отражает; это "я" — иконы, то есть того "ты", которое поставлено перед Лицом Божьим и которое живет только тем, что оно видит и слышит: "Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога" (Ин. 17.3).

Но быть полностью иконой — это значит отражать Божественное общение в человеческом общении, и этому состоянию соответствует структура первоначальной человеческой клетки: согласно этой структуре каждый создан предстоящим другому — "перед" другим. Свобода первой четы состояла в том, что они всецело оставались в этом "да", сказанном взаимному существованию, во взаимном утверждении бессмертной любви. На некотором глубинном уровне слова "Я тебя люблю" означают:

"Мы будем жить всегда". В этом утверждающем "да" перед оком Вечного Бога два обращенных друг к другу существа обмениваются словами из Песни Песней: "Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему" (Песн. 2.16). Их существование — прозрачная взаимность, принадлежащая Богу. Один через другого и один в другом — таков способ принадлежать Богу, данный человеку.

Бог обращается к двоим, пребывающим во взаимности, и говорит им "ты": "...от всякого дерева в саду ты будешь есть" (Быт.2.16-17). В другом месте у потребляется множественное число от: "...плодитесь и размножайтесь... и владычествуйте [над землею]" (Быт 1:28).

Слово Божье установило эту взаимность стоящих друг к другу лицом и никогда не обращается отдельно к мужчине или к женщине, никогда их не разделяет.

Таково первоначальное, потустороннее состояние; из источника текут воды живые, ясные, прозрачные. Ничего их не возмущает, "все хорошо".

• 4 • Если в повествовании о шестидневном творении мира упоминается тьма (Быт. 1.2),то легко увидеть, что вначале этот термин обозначает лишь несуществующее или же благую, плодотворную потенциальность, тайну утробы. Также и выражение "Земля же была безвидна и пуста" (Быт. 1.2) — то, что не имеет ни формы, ни содержания, — говорит о меоническом потенциальном небытии (которое следует отличать от ouk-оп — изначального небытия как предельного понятия). Tohu wa bohu (Быт. 1.2) обозначает хаос, который есть больше, чем просто несуществование. Вот почему bara — слово, которое переведено глаголом творить (1.1), скорее имеет значение именно "придавать форму", "организовы вать". Первоначально существует только свет, и его отделение от тьмы есть чистое выражение закона контраста: бытие предполагает небытие, но не требует его виртуального существования; свет предполагает отсутствие света. Когда мы говорим, что всякий существующий в пространстве предмет имеет свою тень, то это только оборот речи, так как сама по себе тень не существует. Небытие—это тень существующего. Так, Сотворение мира вызывает появление света, бытия, жизни; утро и вечер отмечают последовательность событий; но ночь не наступает, она не имеет места в творении Божьем. Она не создана вместе со светом, о ней лишь упоминается как об отрицательном полюсе, как о чистой возможности.

Слова св. Иоанна Богослова "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Ин.1.5)[240] указывают на совершенно иную ситуацию: на некое расстройство, извращение порядка. Теперь, после грехопадения, сила небытия сгущается до такой степени, что тень в некотором смысле обретает собственное существование. Теперь тьма — производная от небытия, парадоксальным образом связанная с радикальным ouk-on, являющаяся его проявлением, — теперь она реагирует: она может принять или не принять свет; воспротивиться ему и вступить в противоборство; возникает демоническое, дыхание небытия заполняет трещины бытия. Согласно св. Григорию Нисскому[241], зло образует фантасмагорическое царство, населенное привидениями; мир служит необходимой опорой для их собственного существования и для того, чтобы создать эфемерную, паразитическую область, реальную только в отношении к времени. Выражение "тьма внешняя" [слав. кромешная} (Мф.22.13) означает стихию, вошедшую в мир извне, обманным путем, которая является чудовищным наростом, паразитическим придатком. Как говорится в притче о пшенице и плевелах (Мф.13.24-30), существующее и несуществующее до поры до времени переплетены. Сгущение тьмы все более и более усиливается; оно достигает своей высшей точки в эпизоде с Иудой (Ин.13.21-30). Иуда отказывается от евхаристического общения с Тем, Кто сказал: "Я есмь свет", и вступает в общение с Сатаной. "Сатана вошел в него", и он уже не может оставаться в светлом круге горницы: "он тотчас вышел", и, как отмечает св. Иоанн Богослов, "была ночь". Следовательно, ночь есть символ, точ ный образ его души: ночь его принимает как стихия, соответствующая его одиночеству. Ночь означает здесь ад, преисподнюю, которая его уже заключает в себя, и скрывает страшную тайну его пребывания лицом к лицу с Сатаной.

Но уже первая встреча со злом немедленно приводит к помрачению света. Библейский текст (Быт.3.1) называет змия хитрым. Лютер[242] отмечает, что этот термин — aphki— на древнееврейском языке означает: "тот, кто морщит нос, иронизирует и насмехается". Один богослужебный текст называет ад "всесмехливым" [стихира на стиховне в Великий Пяток вечера] то есть искажающим взаимоотношения и профанирующим их. Еще до произнесения какого-либо слова в том, как ведет себя Падший ангел, заметно искажение Божественных принципов: противоестественное отделение собеседницы от ее "другого" с целью разговора вызывает расщепление, онтологический раскол. Ибо, если Бог всегда обращается к мужчине и женщине вместе, то Сатана разъединяет эту двоицу: "...он сказал жене..." Мильтон в своем "Потерянном рае" настаивает на этом обстоятельстве. Поэт, обладающий интуицией, он говорит, что Сатана послал Еве во время сна дурное сновидение, которое должно было на следующее утро превратиться в каприз: Ева одна будет заниматься цветами, в то время как Адам станет подрезать деревья. Таким образом змий окажется наедине с Евой. И сразу же его слова: "подлинно ли сказал Бог?.." — грубо внедряются в душу, вселяя сомнение. Апостол Иаков говорит в своем Соборном послании (1.8), что тот, кто сомневается, есть человек с двоящимся сердцем, человек с двумя душами. Фауст у Гете скажет, что у него два сердца в груди, а Достоевский[243] увидит в этом одно из самых страшных и катастрофических проявлений чистого зла: раздвоение, разложение человеческого существа.

Если в греческом языке sumbolon (символ) означает "то, что соединяет, перебрасывает мост, объединяет", то слово diabolos (дьявол), того же самого корня, означает "то, что разделяет, разъединяет и разлагает". Если мы сравним следующие два отрывка из Священного Писания, мы сразу увидим два полюса нашего существования: одиночество, тьма — знание, свет. Когда "Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: "легион", потому что много бесов вошло в него" (Лк.8.30). Единство зла лишь кажущееся: ет свою истинную природу и рассыпается в "легион", в порочное множество "многих". Апостол Павел пользуется тем же выражением и утверждает: "Один хлеб [Христос], и мы многие [разложенные злом] — одно тело" (lKop.l0.17). Если хлеб, общение — это свет, то предел разложения, к которому приводит зло, есть ад: cheol по-древнееврейски, aides по-гречески означают " место, где уже ничего не видно" (id всанскрите — это корень глаголов "видеть, "videre"[244]). Это полное затмение Света-общения, предельное выражение одиночества, адское мучение; это невозможность быть отражением, быть иконой. Лик Божий сокрыт для бесовского, и в этом состоянии невозможно какое-либо лицезрение, предстояние друг другу — лицом к лицу.

• 5 • Наука зла учит существованию в тени Бога. "Если оно [око] будет худо, то и тело твое будет темно" (Лк.11.34), потому что оно уже не излучает света — оно ничего не освещает. Нездоровое око смотрит в сторону от Бога, оно косит; оно видит внешнее, фантасмагорическое, тьму[245]. Но как возможно такое существование? Учители духовной жизни обращают внимание на духовное вхождение внутрь себя, интериоризацию, о которой неоднократно говорится в Евангелии.

"Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему. Который втайне" (Мф.6.6). Ясно, что здесь "комната" означает глубину нашего духа: здесь происходит встреча с Богом, общение со Христом. Также и "пустыня" в повествовании об искушении есть самое тайное место, сердце в библейском смысле этого слова. Указания на такую интериоризацию открывают нам, что падение совершилось в глубинах духа. Именно внутри человека происходит затмение света, и человек видит себя выброшенным вовне, на поверхность, где все стало окаменевшей материей, изолирующим пространством, временем, которым измеряется умирание, природой с ее необходимостью, абсурдом и небытием. Свет также экстериоризируется, объективируется и становится лишь оптическим явлением. Но самая большая катастрофа происходит в структуре человеческого существа[246]. Отделение от Богаесть также разрыв внутри человека: разрыв проходит через первоначально единое, через связку "стоящих лицом к лицу друг с другом"; он разрезает это единое и делает его составные части внешними друг для друга. С этого момента единство "мужчина-женщина" распадается на "мужское" и "женское", поляризуется, и так возникает притяжение и отталкивание. Термины, выражающие общение, становятся терминами, указывающими на поляризацию: "Я — мой, принадлежу себе"; "Он — свой, принадлежит себе". Извращение отношений означает объективацию, то есть все превращает в объекты. Как только разрушается общение, возникает сознание господ и рабов. Все готово для того, чтобы мужчина воспринимал женщину как объект своего удовольствия или деспотической власти. Человек выпадает из поля зрения Бога, по отношению к Богу он — в тени; он входит в свою ночь, и вот почему Бог говорит: "Ajjecka! ...где ты?" (Быт.3.9).

Отчуждающий элемент проникает во все отношения: это расстояние. Предстояние друг другу, видение лица другого — все теряется в расстояниях, и с тех пор, через всю историю, один непрестанно говорит другому: "Ajjecka! ...где ты?"

Это смещение глубинных слоев человеческой природы подтверждается словами, с которыми Бог впервые обращается к каждому из первых людей в отдельности: "Жене сказал..." (Быт.3.16); "Адаму же сказал..." (Быт.3.17). Таким образом, данные библейского Откровения ясно показывают, что разделение между мужским и женским не составляет проблему физиологическую или психологическую, но духовную; она относится к области основной тайны, которая охватывает человеческое существо в целом.

• 6 • В своих главных линиях святоотеческая христология показывает, что наша первичная природа есть единая истинная, единственно желаемая Богом — с отпечатленным в ней Божественным образом. Бого-Человек, архетип-образец, как говорят древние подвижники, открывает Себя как возможность вселенской рекапитуляции[247]. Символика Крещения (по-гречески photismos — просвещение) снова вводит человека в Свет общение[248], являет его чадом Света. Именно в перспективе этой рекапитуляции надо понимать два на первый взгляд антиномичные утверждения апостола Павла, что во Христе: "... Нет мужского пола, ни женского" (Гал.3.28); "Впрочем ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе" (1 Кор. 11.11). Ни мужчина, ни женщина как противоположные друг другу мужское и женское начала, и одновременно — никогда один без другого, поскольку они являются единством взаимодополняющих элементов. Ре-интеграция человеческой клетки во Христе лежит в глубине тайны брака. Человек способен ее переживать сообразно степени своей духовности, никогда, быть может, не охватывая ее полностью; тем не менее эта тайна остается истиной человека, и только она одна оправдывает недолговечные формы существования. История начинается и завершается этой тайной человеческой природы и даже возводит ее в знамение своего Конца.

• 7 • Святой Климент Римский приводит замечательный аграф из Евангелия Египтян[249]. По мнению таких ученых, как профессор Цан (Zanh) или археолог Гренфел (Grenfell), существует очень высокая степень вероятности, что это высказывание действительно принадлежит Господу.

На вопрос Саломеи: "Когда придет Царствие Божие?" Господь ответил: "Когда вы уничтожите одеяние стыда, и когда двое станут одним, и когда мужское и женское не будут уже больше как мужское и женское". Стыд есть симптоматичное чувство: он означает, что что-то надо прятать, сохранять для себя. Когда мужчина и женщина полностью принадлежали друг другу, стыд был немыслим. Но наука зла внедрила свои яды: как резкие ограничители появились дурная мужественность и дурная женственность. Немецкий мистик Якоб Бёме пишет: "Адам потерял Деву и приобрел жену". Он говорит не о "вечно женственном", а о "вечно девственном" как о целостности человеческой природы. Потеря первоначальной девственности есть разрушение внутренней сосредоточенности и выведение наружу (экстериоризация) поляризованных элементов. Господин и рабыня, появившиеся таким образом, хотят принадлежать каждый сам себе. То, что принадлежит одному, уже не может принадлежать другому. Болезнь становится формой, и стыд возводится в добродетель стыдливости, потому что простая нагота, в отсутствие невинности, снимает защитный покров, обнажает и становится цинизмом. Вне Эдема "чистая" физиология является проституцией; тело, преданное своему плотскому одиночеству, попадает во власть бесов. По мнению некоторых современных психологов, которые здесь следуют Аристотелю и великой схоластике, "душа есть форма тела". И вот, лишенная своей тайны (которая состоит в том, что она есть пластическое выражение внутреннего девства), нагота — как циничное и изысканное обнажение¹⁶ — оказывается бездушной, всего лишь физиологическим механизмом и сексуальной техникой, то есть крайним занижением ценности человеческой природы. Она ставит человека ниже животного и вызывает тошноту, переживанием которой так красноречиво питают себя герои Сартра. Стыдливость находит себе фиговые листки: "...узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания" (Быт.3.7); она возводит преграду и провозглашает принцип разрыва: noli me tangere — не тронь меня.

Материализованный духовный разрыв требует покрывала. Чистый источник существования, тайна, превращается и вырождается в секрет; тщательно скрываемый, он возбуждает любопытство, становится навязчивым предметом вожделения. Человек живет желанием сорвать покровы и пить чашу своего стыда. Только невинный не знает стыда: "И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились" (Быт.2.25). Тот, кто стыдится, знает о своей болезни, признает тот факт, что он уже не нормален, что он уже вне Божественного порядка, что в нем произошло смещение центров, некое извращение. Стыдливость стала моральной добродетелью, чтобы скрывать это знание от самого человека, чтобы он мог держать в секрете свою плоть от себя самого. На пессимистическом крае аскетического радикализма — как выражение состояния отчаяния и молчаливого признания своей побежденности — стоит запрещение раздеваться и видеть себя нагим. Выше конфликта между стыдливостью и цинизмом реет недосягаемая гармония детей свободы, которым нечего скрывать. Когда Ангел Апокалипсиса возвещает: "...Что времени уже не будет" (Откр. 10.6), — он также возвещает об "уничтожении одеяния стыда" (аграф св. Климента Римского)¹⁷ и обозначает переход к другому экзистенциальному измерению. Это переход к восстановлению девственности

Отсюда столь тревожное для психиатрии явление: стриптиз находится в центре развлечении современного человека. См. также о вырождении эроса в сексуальную технику у D. H. Lawrence. L'Amant de Lady Challerley; ср. также романы Франсуазы Саган. ¹⁷ Согласно святым отцам, это означает уничтожение "кожаных одежд", о которых говорит Библия, чтобы вновь надеть "царское облачение" — облачиться во свет. В этом смысл обряда обнажения в таинстве Крещения.человеческого существа: когда два станут одним (аграф). В истории, если речь идет не о святых, брак означает лишь ячейку общества и мирное, дозволенное совокупление неисчислимых мещан духа. Ослепительное достоинство и все символическое значение брака раскрывается, по слову Господа, только в конце. Его свет требует предапокалиптической чувствительности и духовной углубленности героических "последних времен".

• 8 • В марксистской мысли фабрикация нового человека на заводах социальной дисциплины зависит от чистого будущего, от абсолютной причины, отброшенной вперед. Здесь произошел удивительный переворот в порядке причинности. Причина полагается не до, а после — она стоит после эффекта. Совершенное коммунистическое общество, в котором господствует разум, справедливость и счастье, этот удивительный рай, который еще не существует и никогда не существовал, будет существовать неизбежно, согласно неумолимому року. То, что появится в будущем из материи, уже начинает свое шествие сквозь историческую эволюцию.

У человека христианской веры — своя альфа и омега. Человек Царства Божьего есть свершение не человека истории, а человека рая. Он уже свершился в истории и в пространстве — во Христе Богочеловеке. Здесь мы стоим на твердой почве Откровения — Воплощения.

ГЛАВА II МАТРИАРХАТ

• 1 • Райский человек уходит корнями в тайну Христа. Отцы Церкви говорят, что, когда Бог ваял человека. Он созерцал Первообраз (архетип) — Лик Христа. Карл Барт очень удачно подчеркивает это, говоря, что один лишь стих 32 вПослании к Ефесянам: "Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви" сообщает совершенно конкретный смысл повествованию о Сотворении мира. Взаимоотношения между мужчиной и женщиной, по замыслу Божьем, — это прежде всего отношения между Иисусом Христом и Его Церковью. Эти отношения являются внутренним основанием Сотворения мира, и вот почему образом отношений между Яхве и Израилем является брак, о котором с таким величием говорится в Песне Песней. Следовательно, именно в образе Божественного мы должны искать единственно верное разрешение человеческих отношений.

• 2 • При слове Бог сразу же приходит на ум Существо, обладающее всеми видами власти, что выдвигает на первый план Его всемогущество; однако оно никогда не является "чистым", беспредметным всемогуществом. "Верую в Бога Отца Вседержителя"; "Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли". Божественное всемогущество сразу же понимается как отеческое. Прежде всего и по существу Бог — это Отец, и только потом — Творец, Судия и — что определяет христианскую надежду, — Спаситель и Утешитель; и Он является всем этим потому, что Он — Отец. Итак, если представление о Боге сосредоточено вокруг Божественного отцовства, вечного общения между Отцом и Сыном, то соответственно в центре Откровения — общение между Отцом и человеком. Его чадом. Основная тема спасения есть тема усыновления, сыновства. Решающее слово христианской веры произносит Дух Святой внутри человека, когда вопиет с ним "Авва, Отче!" (Гал.4.6). Основной религиозной категорией является категория отцовства.

• 3 • Согласно своей структуре человек создан "по образу Божию"; он сообразен Тому, Кто является Отцом по Своей сущности; и самое неожиданное открытие, которое мы делаем, заключается в том, что мужчина не обладает отцовским инстинктом в той степени, в которой женщина обладает материнским инстинктом. Завоеватель, искатель приключений, строитель, мужчина по своей сущности не отличается отцовским призванием, и это — большой парадокс. Это значит, что в природе мужчины нет того, что непосредственно отвечало бы религиозной категории отцовства. Это означает, что в человеке религиозный принцип выражается женщиной, что особой чуткостью к чисто духовному наделена anima, а не animus, и что женская душа ближе к источникам Книги Бытия. Это настолько верно, что даже духовное отцовство пользуется образами материнства: "Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!" (Гал.4.19). Догматик третьего гласа подчеркивает аналогию между отцовством Отца и материнством Богородицы: "Ты родила Сына без отца, того Сына, которого Отец родил без матери прежде всех веков". [Слав. текст: "Како не дивимся Богомужному рождеству Твоему, Пречестная, искушения бо мужескаго не приемши, всенепорочная, родила еси без отца Сына плотию, прежде век от Отцарожденнаго без Матери".][250] Здесь ясно прослеживается богословское утверждение: материнство Пресвятой Девы полагается как человеческий образ Божественного отцовства.

• 4 • Существует особое соответствие между религиозностью и женской духовностью. Вот почему противники христианства, такие, как Цельс или Ницше, обвиняют его в придании цивилизации женственного характера. Их гуманизм, ориентированный на мужественность, не выносит женской чуткости, переплетающейся с ценностями веры. Чем секулярнее цивилизация, тем она более "мужская"; чем больше в ней отчаяния, тем она дальше от истинно женского начала. Пессимизм, с болезненным упоением, всюду видит неотвратимую обреченность, которую не пронизывает ни один луч надежды. Мрачный мир massa damnata отражается в янсенизме, и современный фатализм погибели витает над миром. Литература отчаяния и абсурда Кьеркегора и Кафки имеет успех как никогда, потому что она отвечает умонастроению современных людей. Жульен Грин, Мориак или Грэхэм Грин выбирают для описания такие пограничные ситуации, в которых человека охватывает глубокое бессилие, поражающее его, как античный рок. Симптоматично название одного из романов Жульена Грина — "Мойра". Произведения Сартра, Камю или Ануя имеют ту же тональность, однако отсутствие материнской защиты на общем арелигиозном фоне здесь оказывается еще более трагичным.

Между тем, если Христос спасает мир, то именно Божья Матерь его охраняет и привносит в "дегуманизированный" мир умиление, открытость Благодати. Если Достоевский преодолевает самые мрачные бездны и отдается радости, то это потому, что на его произведениях лежит печать его постоянной молитвы: "Все упование мое на Тя возлагая, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим". Старица возвещает пророчество в "Бесах": "Матерь Божия является Великой Матерью, великой сырой землей (Быт.2.6), - и в этой истине содержится великая радость для людей. Мать сыра-земля, земля-кормилица является образом материнской груди; она участвует в рождении Бога Пресвятой Девой и представляет собой космический образ Рождества. Взаимосвязь между Пресвятой Девой и космосом очень часто встречается в богослужебных текстах: "Земле благая, благословенная Богоневесто, клас прозябшая неоранный и спасительный миру, сподоби мя сей ядуща спастися"'. Мариологии присуща космическая радость — небесная и земная. Многие молитвы называют Пресвятую Деву "Радостью всякой твари" и говорят ей: "Радуйся", ибо она есть образ Премудрости Божьей. Через Нее открывается, что женская духовность— духовность софианическая, тесно связанная с Духом Святым.

В противоположность этому любой атеизм содержит в себе некое семя глубочайшей горечи и обнаруживает характерную для него "мужественность" на фоне атрофии религиозного чувства зависимости от Отца, ощущения Божественного отцовства, то есть того переживания, которое дано женщине как Благодатный дар. Разве воинствующий атеизм с самого начала не был отмечен духом издевательства над тайной Девы-Матери (еврейские и языческие легенды о женщине Марии, подхваченные нынешними материалистами)? Между тем источник всякой морали находится именно в материнском начале: чистота, самопожертвование, защита слабых. В своем этическом учении Кант порывает с трансцендентным и ставит Бога в один ряд с другими постулатами; он считает любовь, с логической точки зрения, "чувственной и патологической привязанностью", потому что любовь иррациональна и не подчиняется воле; таким образом Кант становится на "мужскую" позицию.

Среди последователей Канта нет истинных женщин; напротив, интуитивистская философия и эмоциональное познание (Паскаль, Бергсон, Кайзерлинг, Макс Шелер) нашли среди женщин широкий отклик. Выдающиеся представители христианства поразительно контрастируют друг с другом: суровый, мужественный Кальвин и, с другой стороны, св. Франциск Ассизский, прозванный Stella matutina (звезда утренняя), тот, кто mortem cantando suscepit (встретил смерть пением); или преп. Серафим Саровский, "ангел света", о котором Божья Матерь сказала, что он — "нашего рода". Или же блаженный Августин: такой жесткий по отношению к женщине, которая разделила с ним жизнь, такой отвлеченный в своем трактате о браке и любви, который хорошо отражает эпоху патриархата и, что весьма симптоматично, впервые содержит учение о предопределении. Если Кант иронизирует, говоря о любви, то Августин полон сарказма по отношению к оригенистам своего времени, которых он называет "милостливыми". В слишком "мужественном" представлении о Боге всегда будет подчеркиваться Его абсолютная справедливость и самовластие — в ущерб милосердной любви; и тогда человек становится предметом этой абсолютной власти Бога. Монотеистические религии, такие как воинствующий ислам или иудаизм в его узкоортодоксальных течениях, являются поразительными примерами этой чрезмерной мужественности. В противоположность этому материнская нежность, порожденная почитанием Богородицы, вносит в христианский гуманизм совершенно особую ноту мягкости и объясняет происхождение женской чувствительности у великих мистиков. Достаточно посмотреть на Владимирскую икону Божьей Матери (XII в.), чтобы понять, что вносит в религиозное чувство женственность Первообраза: здесь нет никакой чувственной или слащавой ноты, никакой сентиментальности, но это, быть может, совершеннейший религиозный образ, человеческий лик, взгляд которого сродни взгляду Бога-Отца на иконе Троицы Рублева. Языки иконы и богослужения каждый по своему учат, что Божественному отцовству отвечает человеческое материнство.

Художественная чуткость, космическое и соборное чувство и глубоко мистический подход к жизни составляют специфически "женские" черты русского духа. На своих вершинах русская литература показывает, что именно русская женщина представляет человеческий тип в своей полноте, — больше, чем русский мужчина. В советских романах, читая между строк, можно уловить, что русская женщина остается главной опасностью для "бесчеловечных" марксистских структур. Женщина —хранительница нравственных и религиозных ценностей. Два первых русских святых, канонизированных Церковью — благоверные князья и страстотерпцы Борис и Глеб, — прославляются за чрезвычайно русскую форму непротивления злу. Если в открытом бою зло почти всегда одерживает верх, то при терпеливом сопротивлении со временем зло как бы стирается. Если мужчина ожесточается против страдания, то женщина поддается ему, а ведь выживает именно тот, кто лучше его переносит. Мудрость одной древней цивилизации, не принадлежащей к типу мужественных, возвещает устами Лао-Цзы: "Тот, что мягче, берет верх над тем, что тверже: вода над скалой, женское начало над мужским". Точно так же и Христос выражает духовный принцип, когда говорит: "Я кроток и смирен сердцем" (Мф. 11.29); Он отвергает мужское решение вершить дела при помощи меча, так же как отбрасывает три искушения в пустыне, и выбирает принесение Себя в жертву — образ Агнца, ведомого на заклание. Для мужчины жить — это завоевывать, бороться, убивать; для женщины — рождать детей, поддерживать, охранять жизнь, отдавая себя. Мужчина отдает себя, чтобы одерживать победу; женщина спасает, принося себя и в жертву и в дар. Мужские, прометеевские цивилизации взлетают, как метеоры, и быстро гаснут, как, например, Римская. Восточные цивилизации, несмотря на сложные исторические формы и противоречивые фазы внутреннего развития, в целом отводят больше места женским жизненным ценностям, поэтому историческое существование длится очень долго².

• 5 • "Ева" в точном смысле слова означает "жизнь", но тот, кто с пророческой прозорливостью дал это имя, имел в виду нечто большее, чем простое биологическое продление рода, большее, чем "печать обещанной благодати", большее, чем предвидение того, что из этого рода произойдет "царица в Офирском золоте" (Пс.44.10). Биологическое соответствие жизни вида отражает духовное соответствие вечной жизни. Второй Евой III Вселенский собор провозгласил Богородицу. Та, Которая рождает Предвечного Бога, Которая дает жизнь Живущему в человеческом. Сама обретает бессмертие. В этом великом смысле Ева была

Индия и Китай тоже пережили переход от матриархата к патриархату. Фактически, они пережили многие цивилизации. Было бы особенно интересно изучить Индию, так как ее последняя эволюционная фаза (до или в период столкновения с Западом) отмечена новым появлением древних женских символов тантризма. Доктрину шакти [супруги бога] можно рассматривать как своего рода индийскую софиологию.

Теперь понятно, почему именно женщина получает обетование спасения: к женщине обращена весть Благовещения, женщине прежде всего является воскресший Христос и "жена, облеченная в солнце" (Откр.12.1) есть образ нового Иерусалима. Библия делает женщину религиозным принципом человеческой природы. Она - уста человечества, которыми смиренное fiat ("Да будет мне по слову твоему") рабы Господней отвечает на творческое fiat Небесного Отца; она является этим свободным "да" всего человечества, которое полагается в дело Воплощения как его необходимое человеческое основание.

Божественному отцовству как определяющему сущность Бога, Который рождает Сына и от Которого исходит Дух Святой, прямо отвечает женское материнство как религиозная особенность человеческой природы. Богочеловеческая тайна совершается в anima; именуемая в богослужении "Храмом предвечной славы", Пресвятая Дева, которая "пространнее небес", является образом Вселенной, содержащей Невмес-тимого. Со своей стороны, праведный Иосиф Обручник представляет отцовство мужчин: перед тайной он весь — молчание; он проходит по страницам Евангелия, не произнося ни единого слова. Слово, ставшее Плотью, есть чадо мужского молчания и женского "да будет". Карл Барт замечательно это уловил (в "Очерке догматики"): "Рожденный от Девы Марии... Человек мужского пола исключен. Он не играет никакой роли в этом рождении, которое является своего рода судом Божиим над ним. Человеческое действие и инициатива не принимают здесь никакого участия. Однако вообще человек — как человеческое существо — не исключен: это Пресвятая Дева. Человек же мужского рода, в своей специфической роли участника и творца человеческой истории, в своей ответственности возглавителя вида, оказывается отодвинутым на задний план, как это показывает чисто пассивная фигура Иосифа. Таков ответ христианской веры на проблему женщины: именно женщина находится на первом плане, а точнее дева. Пресвятая Дева Мария..."

• 6 • Литании Лоретты [молитвы в Лореттском монастыре, обращенные к Лореттской Божьей Матери] называют Пресвятую Деву "Утренней Звездой". Это было имя Люцифера — Денницы; согласно мысли, часто высказываемой святыми отцами. Денница, утренняя звезда, был самым близким к Богу существом, Его alter ego, и именно эта приближенность объясняет его стремительное падение: он вожделел быть как Бог. Пресвятая Дева занимает его место, и поэтому литургически Она воспринимается как Глава ангельских сил. Светящийся центр небесных сводов, готовый окунуться в яркое полуденное солнце, — вот космический образ, который точно описывает женщину в ее сущности. И эта утренняя свежесть нам говорит еще и о целомудрии. На греческом языке sophrosune означает целостность, интегрированность: это религиозный принцип ее способности к объединению. Одна древняя литургическая молитва содержит обращение к Богородице: "Твоею любовью свяжи мою душу", — то есть сделай меня внутренне согласным, соединение различных психических состояний преврати в единство, в душу. В силу своей религиозной структуры женщина является этим актом животворной интеграции, и она лишь одна способна противостоять тому разрушению и обесчеловечению, в которые все более замыкается современный мужской дух. Именно в этом смысле надо понимать слова Бердяева, когда он говорит о "бесконечно значительной роли" женщины, которая "займет преобладающее место в истории завтрашнего дня..., в религиозном пробуждении нашего времени".

• 7 • Эта роль будет понятна, если понять метафизическое значение женской природы: в религиозной сфере именно женщина есть сильный пол^[251]. Классической ошибкой всех толкователей повествования о грехопадении является попытка объяснить выбор Сатаной-искусителем Евы ее принадлежностью к слабому полу, то есть тем, что она является самой уязвимой частью человеческого существа в целом. В действительности все обстоит как раз наоборот. Ева подвергалась искушению как религиозное начало человеческой природы, а поэтому именно в ее лице прежде всего надо было уязвить человека и подвергнуть его порче. Когда приведен в расстройство самый восприимчивый, самый чуткий к общению между Богом и человеком орган, все остальное совершается само собой. Адам не проявляет никакого сопротивления и следует за Евой: через нее он уже оказался вне Бога в силу Божественного установления: "...и будут одна плоть" (Быт.2.24).

• 8 • Это таинственное соответствие женщины, ее открытость по отношению к "силам" раскрывают евхаристический аспект падения. До падения зло не могло принимать человеческого облика, и оно представляется под видом змия,существа чуждого и внешнего по отношению к человеческой природе; и лишь через разговор оно выходит на поверхность, на границу двух противостоящих друг другу эонов. Извращение означает некое проникновение. Так же как исповедание христианской веры завершается вкушением Плоти и Крови Христовых, сущностным проникновением Христа, так и в преступлении заповеди, в извращении нормативного порядка "запретный плод" есть образ бесовской вечери. Зло как пища, которую вкусили, преобразуется из внешнего и "чуждого" во внутреннее, становится "познанным" в библейском смысле. Обряд запрещения и изгнания нечистых духов (экзорцизм) при Крещении раскрывает со страшным реализмом мрачное присутствие бесовского элемента в сердце человека. Решающие моменты человеческой судьбы относятся преиумщественно к религиозному пространству: именно через женщину человечество пронизывается злом, и именно в ней — пшеничном колосе — лежит обетование спасения: "...оно [семя жены] будет поражать тебя в голову" (Быт.3.15), но женщине суждено родить Спасителя.

• 9 • Двум ликам Евы, светлому и темному (у софиологов — светлому и темному ликам Софии), соответствуют два женских образа Конца времен. Апокалипсис описывает Новый Иерусалим в терминах света: это — "жена, облеченная в солнце" (Откр.12.1). На другом полюсе в последний момент истории — тьма, которая сгущается в вавилонской блуднице; ее развратность относится не к плотской сфере, но к религиозной сущности. Картина наполнена мистическим ужасом^[252]; это — демоническая бездна самого страшного блуда, который развращает саму структуру духа, всю внутреннюю жизнь без остатка. Сидя на звере, жена раздирает свои покровы и обнажается, снимая "покрывало" (знак священного); она отказывается от женского таинства, выраженного словами "да будет". Имманентный суд над ней (Откр.17.16) состоит в том, чтобы ее "обнажить", что может быть лишь откровением о метафизической пустоте ее секрета — ее ничто и ее "уничтожением". Амазонка, мужеподобная жена держит в руках золотую чашу, заставляя оказывать себе почести, превышающие царские; она — великий жрец; она узурпирует власть и осущест вит самый большой обман Сатаны. В свете Конца времен можно понять древний страх, которым овеяны легенды цикла Матриархата.

• 10 • По мнению швейцарского юриста и специалиста по мифологии Бахофена^[253], этапы сексуальной жизни соответствуют этапам развития религии и природы. Буйной растительности болот соответствует гетеризм и как следствие промискуитет; сексуальные союзы определяет свободное материнство, не подчиняющееся никаким законам. Затем с культом Матери-Земли и с развитием земледелия, изобретенного и осуществляемого женщинами, устанавливаются упорядоченные сексуальные отношения, но по материнскому праву: это — господство женщины, гинекократия, или матриархат. Женщины управляли общественными делами и воевали, в то время как мужчины занимались домашней работой. Лишь на третьей стадии появляется патриархат. Если в настоящее время представления Бахофена и близкого к нему Моргана полностью не принимаются социологами, то все же эти идеи сохраняют свою ценность в мифологическом плане — как способ подхода к истокам Истории.

Этнолог Б. Малиновский в своих трудах^[254] обращает особое внимание на неоспоримое преимущество единоутробных родственных связей (например, брат матери является главой семьи). Материнское право поддерживается коллективными представлениями, согласно которым женщина есть священное существо, она соучаствует в земном плодородии. Еще и в настоящее время в некоторых австралийских племенах мужчина подчинен власти женщины. Там господствует полный промискуитет и остается неизвестным физиологическое значение полового акта.

• 11 • Согласно Бахофену, в человеческой сущности отражается борьба космических сил Солнца и Земли. В истории матриархат и патриархат противостоят друг другу. В жизни — это вечный конфликт между мужчиной и женщиной. Но внутренне всякое человеческое существо является двуполым: в нем соприсутствуют взаимодополнительные психические элементы обоих полов. В нем в различных пропорциях сосуществуют animus и anima: с одной стороны, принцип разума, анализа и различения, с другой — принцип отношения, общения и единения; logos и eros. Как в себе самом, так и в своем спутнике, и во всех проявлениях жизни человек встречается с поляризованным существованием. Напряжение между двумя полюсами есть психический закон; оно является также принципом, обуславливающим всякую жизнь. Две противоположности могут вступить в отчаянное противоборство, в безжалостную борьбу, но они могут также прийти к самоутверждению в качестве взаимодополнительных элементов некоторого высшего единства; в этом и заключается духовная проблема существования. Материнский инстинкт — это инстинкт источника, из которого все происходит — альфа; отцовский инстинкт — это инстинкт цели, к которой все направляется — омега. Но в ходе поляризации форм отцовский инстинкт может уклониться с пути, поддаться искушению отказаться от своего предназначения и вернуться к первоначальной ночи; это отказ от телеологического принципа, от солнечного начала ясного разума. То же искушение у женщины принимает форму хтонического хаоса, обладающего страшной способностью увлекать мужчину и затягивать его в свою глубину; здесь она послушна зову мрачной сырой бездны земли, чисто животной силе и сну. К светлой радости солнечного гимна св. Франциска, к сиянию Славы Божьей, преломленной в симфонии звуков, красок и лиц, примешивается невыразимая печаль Диониса, неутолимая жажда, воздыхание твари, порабощенной развратом. Во время зимы тяжелый сон объемлет всю природу, и вечные возвращения не воскрешают, не оживляют неподвижную маску смерти.

Матриархат представляет собой эпоху, в которой над личным началом господствуют бесформенные, коллективистские космические силы и происходит самое странное смешение человеческого, природного и демонического. Terror antiquus — слепой, панический ужас поднимается из недр этого царства. Женщина в своей плодовитости отождествляется с Magna Mater Deorum — благосклонной и грозной Великой Матерью богов: Изидой в Египте, Иштари Ману на берегах Евфрата, Астартой в земле Ханаанской, Кибеллой в Малой Азии, Дургой в Бенгалии, Геей у греков. Великая Мать царствует в горах и лесах, на море и на источниках, она имеет власть над жизнью и смертью; Царица неба и Повелительница преисподней, она властвует над божествами мужского рода. Эта эпоха окружена великим мраком.

Более известны позднейшие гинекократии у иберийцов, критян, халдеев, древних египтян. Женщина управляет племенами, она жрица у друидов, часто выступает в роли колдуньи и волшебницы. Личная собственность передавалась через женщин, ребенок принадлежал клану матери и носил ее имя — традиция, которая поныне сохранилась у португальцев. Достоинство мужчины — ничтожно. Деторождение было священной функцией, и участие в нем отца игнорировалось; лавры предков нисходят в тело женщины. Она есть земное существо, приравненное к земле, живое выражение ее плодородия; одержимая темными и страшными силами, она представляет собой элемент, порождающий жизнь. Окруженная удивительным почитанием, женщина шествует как носительница жизни тотемического предка, и так побеждается время. Не природа продолжается и живет в женщине, но таинственные веяния, исходящие от женского тела, оплодотворяют тайные источники жизни.

• 12 • Подавленное мужское начало начинает бороться, и эта ожесточенная битва отражается в индивидуальном сознании, вызывает глубокие душевные расстройства, оставляя в осадке, в глубине индивидуального подсознания, комплексы, источник которых находится в коллективном подсознании. Основная энергия человеческого существа — libido — может привиться к одному из этих архетипических комплексов; она может пребывать в состоянии бездействия и подавленности, но может также из мрака бессознательного оказывать страшное давление. Одним из самых значимых является комплекс Эдипа. Сын Иокасты, Эдип, не зная, что он делает, женился на своей матери после того как убил отца, также не ведая этого. Иокаста, узнав, что ее новый муж является ее сыном, кончает с собой, повесившись. Эдип, преследуемый Эри-ниями, в страданиях ослепляет себя. С внешней стороны, Эдип представляет собой невинную жертву. Но в своем подсознании он противостоял отцовскому мужскому началу и хотел соединиться и слиться со своей матерью — началом женским. Земля восстала против солнца, коллективное начало — против личностного; отказываясь от Слова, человек дает увлечь себя сном материнского лона. Борьба продолжается непрерывно на всем протяжении исторической эволюции; это вечное противопоставление Аполлона — Дионису, меры — хаосу, четного числа — нечетному, peiron — apeiron, монады — множественности. Человек, полностью отдавшись силам, которые его очаровывают, восстает против рождения; он сопротивляется всему, что вырывает его из космического и материнского лона, из теплой дремоты и забвения. Отто Ранк назвал причину этого состояния "травмой рождения"; Фрейд говорит об инстинкте смерти, лучшее выражение которого можно, вероятно, найти в высказывании великого русского писателя Розанова: "Я — как ребенок в чреве матери, который не хочет родиться. Мне здесь достаточно тепло". Искушение возвращений высылает человека в его собственные глубины и совсем не разрешает проблему энергии пола^[255]; превращенная в половую энергию и подавленная, она подготавливает взрывы, порождает преступления и различные виды сумасшествия. Цивилизация налагает ограничения, учит прятать, скрывать и создает таким образом неврозы. Наша эпоха протекает под знаком сексуального откровения. Здесь есть большое освобождение, но оно идет бок о бок с огромной опасностью. Опрос Кинси ясно это доказал. Если христианское подвижничество в пустыне возвысилось до максимального героического усилия и до осуществления чистоты, которая не от мира сего, то город сохранял свои вековые формы дисциплины и социального лицемерия. Половая проблема никогда не получала правильного решения. В настоящее время с грубой откровенностью покровы срываются; тайна, священность любви исчезают; грубое животное состояние ведет в конечном итоге к разрушению женского начала. Женщина повсюду утверждается как соперница мужчины, и в связи с этим все метафизическое значение матриархата как опыта совершенно не оказывает влияния на историю.

Франсуаза Саган, в своих недавно опубликованных романах "Здравствуй, грусть" и "Улыбка"^[256], описывает соответствующие ситуации с таким реализмом, который обычно можно было найти на страницах, принадлежащих авторам-мужчинам, опытным в этой области, — например, у Сартра или Миллера. Совсем молодая девушка рассказывает о своем сексуальном опыте: это не непристойность — это бесстыдство. Непристойное скрывается и борется, оно вызывающе. Бесстыдное разоблачается естественным образом, оно не знает ни тайны, ни покрова. В настоящее время женщина "не берется" и не "отдается", но "поддается" от скуки. Древнее библейское повеление о том, чтобы зарабатывать хлеб в поте лица своего, в обществе всех этих молодых девушек превращается в то, чтобы "делать любовь" в поте лица своего. Разложение возвращается к той же скуке, которая в действительности никуда не ведет; труп рассыпается, но не происходит движения. На каждой странице появляется непристойное признание, и ключевое слово -- скука. Время от времени сквозь эту непроницаемую область скуки проносится поток самого элементарного эротизма. Шопенгауэр говорил, что надо выбирать между скукой и страданием. Скука хуже, чем страдание, так как у нее нет ни глубины, ни выхода. В одной молитве, обращенной к Божьей Матери и предлагаемой тем, кто пребывает в скорби^[257], о Ней говорится как о Той, Которая "потребила [уничтожила] греховную печаль". Существует печаль, которая является грехом; она происходит от скуки и ведет к унынию. Возвращение к матриархату как к общественному строю было бы последней степенью деградации человека. Если женщина занимает место мужчины, она тем самым не привносит ничего особенного; напротив, она утрачивает чувство своей женственности и своего собственного призвания. Являясь религиозным началом, она подчиняется духам; она скорее, чем мужчина, поддается магическим и бесовским силам, и разум ни в коей мере не является управляющим элементом в условиях ее господства. С этой точки зрения, матриархат и различные формы гинекократии глубоко поучительны для понимания собственного значения и призвания женщины.

ГЛАВА III ПАТРИАРХАТ

• 1 • В своих трудах по истории Энгельс отмечает момент исторического поражения женского пола. При переходе от матриархата к патриархату, от женского доминирования к мужскому, женщина трагически оказывается по ту или иную сторону своей собственной истины. В какой-то момент истории мужчина внезапно осознает свое собственное значение. Если женщина рождает детей, то мужчина зарождает их и берет на себя полную ответственность за этот акт, не разделяя ее ни с кем. Сила его разума берет верх над всем, что только есть таинственного, изгоняет всякую неясность, отвергает всякое оккультное понятие о светотени и всякое магическое действие. Солнечное начало смысла главенствует над теллурическим, земным началом, а также над хтоническим, подземным. Христианство, со своей стороны, объявляет о "смерти великого Пана" и стремится прежде всего к тому, чтобы освободить человека от сильного гностического влияния, от космической власти демонов и духов. Прежде чем человек освободился от магического элемента, церковное сознание положило пределы всякой возможности познавать тайны жизни, закрыло все гностические пути. Оно изгнало злых духов из мира, но мир посредством развития современной науки и техники взял реванш над этим педагогическим агностицизмом. Несмотря на огромное богатство истинного гнозиса у Климента Александрийского, Оригена, св. Григория Нисского, преп. Максима Исповедника, господствующее течение при становлении современного мира отождествит человеческую мысль с естественным и рациональным познанием[258]. Демонические силы будут действовать в форме механического принципа, убивающего всякое жизненное отношение между духом и природой. Человек все больше механизируется и становится автоматом. Обращенный к внешнему миру, чтобы завоевывать его, господствовать над ним и воздействовать на него, homo faber, человек мужского рода, в своем усилии рационализировать существование лишается корней, теряет свои самые глубокие связи с небом и с природой, с женщиной как тайной своего собственного существа. Человек, соскальзывающий в мир абстракций, закрывается перед измерением глубины. Он прокладывает проспекты цивилизации, заранее спланированные, светлые, широкие, где уже заранее приготовлено место для женщины как существа несовершенного. Повинуясь инстинкту самозащиты и самосохранения, мужчина цепями сковывает женщину как некую пагубную силу, как вечную угрозу, которая может увести его от творческой задачи, лишить свободы. По всей видимости, мужчина готов при случае оказать женщине всяческие почести, но он ставит ее в такие условия, в которых она уже никогда не сможет ему повредить. Внезапно женщина оказывается подчиненной верховной власти своего главы, неоспоримому авторитету мужчины — своего господина и владыки. Бебель говорил о женщине, которая стала рабыней. Если в самые далекие времена в момент брака мужчина переходил в клан женщины, то теперь она вступает под кров своего супруга. Действительно, она — чужая, которая находит свой очаг и подчиняется неоспоримой супружеской власти. Этот исторический поворот к мужскому авторитету, который заставляет окончательно себя принять, находит ясное выражение в мифологии. Богу отдается преимущество перед богиней: Magna Mater Deorum свергнута с престола; на Крите мы видим Минотавра; в Египте напротив Исиды появляется Гор; Астарте противостоит Адонис, Кибеле — Аттис; бог солнца Ра, Зевс и Юпитер царствуют и больше уже не знают себе равных среди женского пола. В архитектуре и орнаментах женский сексуальный символ полностью уступает место мужскому.

• 2 • В глубоко потревоженном и впредь сосредоточенном вокруг мужчин мире, среди формирующихся посредством интенсивных смешений типов можно различить разные формы. Их можно классифицировать в зависимости от места, которое отводится женщине. От мужских прометеевских цивилизаций исходит огромная разрушительная империалистическая сила, они пьют из источника смерти; они возникают и поднимаются как метеоры, но энергия их быстро иссякает, они разрушаются изнутри и гаснут. Это судьба Римской империи: славные битвы, победоносные легионы, короткий период упадка, затем быстрое исчезновение. Наоборот, великие восточные цивилизации всегда высоко ценят женщину, и их историческое существование более долговечно: они пьют из источника жизни, они дольше сохраняют mysterium tremen-dum — мистический трепет перед священным, перед таинством жизни.

Еще не столь давний пример Японии и Китая очень показателен. Женщина в этих странах не имела никакого доступа к государственным должностям, но в личной и общественной жизни мужчина не принимал решений, не посоветовавшись со своей матерью. Здесь женщина сохраняет всю свою женственность и неприметно совершает свое подлинное и весьма масштабное служение; эта традиция способствует установлению в этих обществах своеобразного человеческого равновесия. Если на Западе современная женщина нередко сначала является женщиной, а затем уже супругой и материнство в этой ситуации имеет характер следствия, иногда нежелательного, то, например, в Индии[259] — наоборот: в существе своем женщина — это мать; именно в этом материнском качестве она есть священное существо, живое выражение чистоты и нежности. Какую красоту и какую истину мы находим в высказывании: "Материнство есть нежность Бога"! Внутреннее Бог говорит через женщину. Замужество не изменяет ее положения: пока женщина не стала матерью, она остается в тени. Первостепенное значение, которое придается ее состоянию в период до рождения ребенка, обязывает всякую женщину постоянно содержать себя в чистоте. В Европе индийцы недоумевают, наблюдая то, что им кажется отсутствием стыда у европейской женщины, уподобившейся мужчине. Индийские женщины бесконечно более женственны[260] — в высоком смысле этого слова. Именно к индийцам можно приложить мысль Вине: "Достоинство народа определяется достоинством его женщин". Именно женщинам индийцы доверили поддержание культуры национального целомудрия, именно они призваны быть его постоянным выражением. Если женщина отражает состояние своей социальной среды, то она же и формирует его излучениями своей личности. Она есть символ духа (и здесь представления индийцев совпадают с самыми глубокими интуициями христианских мистиков) и может заставить принять истину лишь тогда, когда сама является истиной. Нам следует внимательно прислушаться к словам Мадхакор Бабаджи Мюсале, который пишет в своем исследовании "Индийская женщина": "Выдающиеся женщины Индии величественны потому, что они женщины прежде всего другого". И еще: "В Индии любят женщину задух, который в ней". Индийские женщины-супруги и святые возвышаются до духовного уровня мужчины чисто женским путем. В исламском мире с самого начала аскетический мистицизм — суфизм, связанный с синайскими христианскими отшельниками — поднимает любовь до удивительной степени чистоты и придает ей величие Божественной любви[261] Поэтические произведения Омара Ибн Фариэля (XII в.) напоминают Песнь Песней Библии. В мавританской Испании арабская поэзия близка к песням трубадуров.

• 3 • Вместе с тем приходится констатировать парадоксальный факт, характерный для всего мира: униженное положение женщины. Имеет место страшный разрыв между представлением о женщине как человеческом существе и женскими ценностями как культурным принципом. Отделившись от своего живого источника, эти ценности утратили свою действенность.

Только в 1950 г. в Китае были законодательно запрещены полигамия и продажа женщин — две чудовищные практики, которые были широко распространены. Отныне запрещены также детские браки, а женщин нельзя выдавать замуж без их согласия. Для христианского сознания есть что-то трагическое в том факте, что одной из причин великой победы коммунизма в Азии было именно освобождение женщины. Во Вьетнаме лига женщин насчитывает два миллиона членов. На последнем большом всеазиатском съезде жизнь женщины была уподоблена весне без цветов, дню без солнца, реке без воды. В состоянии крайней нужды, когда нечего терять и не на что надеяться, с радостью принимают солнце, воду и цветы, даже если речь идет только об одной весне. Марксизм предполагает, что в социалистическом обществе после уничтожения патернализма и духа собственности останутся лишь трудящиеся обоих полов, равные между собой. Если экономический монизм оказывается отчасти прав в этой области, где царят разногласие и беспорядок, то все же он никогда не сможет объяснить эти проблемы, а тем более предложить их удовлетворительное решения: истинная причина противоречий лежит гораздо глубже.

• 4 • Предоставленный своей собственной диалектике, патриархат стремится к созданию самых радикальных форм. С того момента, как мужчина чувствует себя освобожденным от магического влияния женщины, он вступает в полное владение ею, подобно тому, как он владеет своими землями. Разве женщина не есть образ земли? Следовательно, она разделяет ее участь. Физиологию женщины, ее склад ума, дары — все это мужчина превращает в проклятие. В законах Ману, Солона, в Книге Левит, в римском праве и в Коране — всюду женщина рассматривается как существо низшее, презренное и бесправное. Одна пифагорейская максима почти с математической четкостью выражает это мнение: "Благое начало создает порядок, свет, мужчину; дурное начало создает хаос, тьму и женщину". Аристотель, когда говорит, что материя — женского рода, а начало движения — мужского, хочет сказать, что женщина принадлежит другому измерению, что она не составляющий элемент человеческой общины, поскольку эта община — мужская. "Самка является самкой по причине некоторого недостатка качеств". Она — отлична, она — другая; но, согласно Платону, различие — это отрицание, зло, а поэтому он благодарит богов за то, что свободен и является мужчиной. Понятно, почему именно Пандора становится причиной всех зол: чтобы отомстить людям, боги изобретают женщину и таким образом вводят в мир пассивность, множественность, материю, беспорядок.

Греческая женщина была заточена в гинекей; ей было отказано в каком-либо стремлении к интеллектуальному развитию, и на вершине женского идеала стояла Пенелопа. Свой пассаж о слабостях женщин в "Политике" Аристотель заканчивает советом: "Слава женщины — ее молчание". В "Лисистрате" Аристофана с систематической жестокостью описываются бессмысленные и бесплодные женские споры.

Римлянка по причине своей хрупкости и склонности к падению лишена какого-либо равенства с мужчиной. Рассматриваемая как res — вещь, она предназначена для удовлетворения нужд мужчины. Так как она входит в "инвентарь", муж по отношению к жене обладает правом жизни и смерти.

Согласно представлениям, бытующим в австралийских племенах, в семье на двух сыновей разрешается иметь только одну живую дочь. Монголы Накка убивали почти всех девочек при рождении, заставляя их таким образом снова рождаться мальчиками при их последующем воплощении.

• 5 • Еврейский антифеминизм питался идеей, что женщина была извлечена из мужчины, и обряд, предписанный в Книге Левит, требует от матери двойного очищения в случае рождения дочери. Женщина, извлеченная из мужчины, его и губит. В своих молитвах (18 благословений) евреи говорили: "Благословен Ты, Адонаи, который не создал меня женщиной". Некоторые места Библии, а также писания великих еврейских учителей, посвященные женщине, производят впечатление презрительного к ней отношения, иногда враждебности, близкой к ненависти, как к существу нечистому, почти демоническому. Даже апостол Павел, воспитанный на мудрости раввинов, по-видимому, поддается этой традиции, когда учит о полной подчиненности женщины (Еф.5.22-24). А Екклесиаст разве не заявляет: "...мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими [женщинами] не нашел" (Екк.7.28). В повествовании о том, как Христос беседует с женщиной-самарянкой, видно, до какой степени Его ученики были удивлены тем простым фактом, что Христос разговаривает с женщиной (Ин.4.27).

• 6 • В истории христианства мы встречаемся с весьма печальным явлением: законнический, финалистский принцип еврейской мысли проникает в него изнутри и в значительной степени пропитывает христианскую мысль. Этой последней иногда грозит опасность воссесть на Моисееве седалище и начать воспроизводить своего рода раввинизм. С другой стороны, монофизитство как более легкое решение не раз берет верх и искажает богословское сознание. Учителя Церкви патриотической эпохи сосредоточили свое внимание на догматических вопросах; они были монахами, по большей части девственниками, и у них не было ни необходимого опыта, ни достаточного интереса для того, чтобы развивать богословие любви. Весьма богатая аскетическими трактатами, эта эпоха проходит мимо сверхфизиологической тайны полов и проблемы взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Христианская антропология недостаточно разработана; брак и любовь как правило рассматриваются лишь с социологической точки зрения. Великий опыт аскетов явил образы совершающейся в человеке внутренней брани, в ходе которой он освобождается от демонических сил, однако эта победа была одержана отчасти за счет обесчеловечивания отношений между мужчиной и женщиной. И за эту победу платит женщина.

Для представителей крайних течений, особенно сирийского происхождения — в противоположность весьма мягким и гуманным традициям Египта, — аскетическое спасение заключается в бегстве от мира, точнее в бегстве от всего, что связано с женщиной. Иногда создается впечатление, что речь идет о спасении одних только мужчин, и тот, кто желает спастись, должен прежде всего спастись от женщин. Здесь есть некоторая перекличка с гностицизмом, для которого "искупление" означает "освобождение от пола", а также своего рода предвозвещение фрейдистской точки зрения, согласно которой женщина сводится к чистой сексуальности. Существует тип аскетов, которые отворачиваются даже от собственной матери и с подозрением относятся к животным — представителям проклятого пола. Примечательно, что именно для отшельников "женский вопрос" приобретает особую актуальность, следствием чего становится акцентирование его "жгучей" стороны, что навсегда компрометирует эту тему. Некоторые учители Церкви считают ненужным продолжение человеческого рода и видят в браке одну цель — средство от невоздержания. Слишком пламенная супружеская любовь есть прелюбодеяние. Но на каких весах следует взвешивать пламенность? Женщины, отвечающие требованиям этой плохо понятой аскезы, известны теперь под именем "фригидных", и врачи знают, какую драму эта болезнь часто вносит в супружеские отношения. Катары доводят эту концепцию до ее предела и утверждают, что брак есть сатанинская мерзость. Превозношение девственности может доходить до парадокса, если оно страдает упрощенчеством. Получается, что христианство определяется целибатом, а следовательно, брак есть только терпимое исключение. Оказывается, что человек в своей глубочайшей тайне, связанной с началом его бытия, полностью определяется самой элементарной физиологией и самой прагматической социологией. Можно было бы сказать, что Евангелие не привнесло в этом смысле больших изменений. Легко понять, какое глубокое смущение способны вселить в чувствительную женскую душу многие утверждения учителей Церкви — утверждения безосновательные, хотя они и исходят от неоспоримых духовных авторитетов[262]. Как сказал бы философ Ибн-Назим из Кордовы, это — предмет, "который часто является темой для легкомыслия и шуток, но может стать чем-то чрезвычайно серьезным и крайне трудным"[263]. Кажется, не существует ничего среднего, между вершиной человечества "более славной, чем серафимы" — Девой Марией и женщиной как существом "неполноценным", подчиненным мужчине. Удивительное отчуждение нашло себе место в истории в качестве нормы.

• 7 • Юридическое положение женщины в Европе оставалось почти всюду неизменным до XIX века. Но и в эту эпоху идеал существенно патриархален: муж руководит, жена занимается хозяйством, дети повинуются. Кодекс Наполеона закрепил верховную власть мужа; свидетельские показания жены не имеет юридического значения, подобно показаниям сумасшедшего или калеки. Проституция оправдывается как способствующая сохранению единобрачия; этой ценой общество поддерживает, по крайней мере, видимость своих социологических устоев. В конце века экономический и политический факторы внезапно изменяют ситуацию. Социализм благоприятствует эмансипации всякого рода, но причиной самой великой революции стала машина. Физическая сила теряет свое значение, и женщина участвует в машинном производстве. С другой стороны, усовершенствование акушерского искусства, искусственное оплодотворение, возможность регулирования беременности сделали женщину более свободной относительно своего тела и своего биологического вида. Индустриальная эволюция, поглощая женщину, ослабляет единство семейной группы; также утрачивает свое значение и наследование имущества. Феминистское движение развивается в благоприятных условиях. Женщина завоевывает, наконец, политические права: в скандинавских странах в 1906 г., в Англии — в 1928 г., в Америке — в 1933 г. и во Франции — в 1945 г.. В предвоенный период итальянский режим снова притеснял женщину. В Германии она была подчинена государству, и о ее функциях говорили в терминах селекции. В Советской России после периода социализации женщины новая семейная политика в принципе осуждает прелюбодеяние, а Конституция 1936 г. провозглашает равенство полов. Организация Объединенных Наций требует повсеместного признания прав женщины и принятия ее в общество, которое еще недавно было мужским.

• 8 • Заканчивая эту главу, надо дать хотя бы беглый обзор поэтического и философского творчества. Трубадуры и менестрели создали стиль и язык, обращенные к женщине. Луи Жилле хорошо описывает масштаб этого явления: "Выражая любовь через формы, принятые в области служения и рыцарского преклонения, они производят переворот, значение которого невозможно переоценить. Это настоящее моральное творчество... Это любовь, совершенно оторванная от темы продолжения рода. Женщина становится религией"[264].

Также ив Северной Италии, в Тоскании, во времена Данте, воспевают целомудрие как свет мира. Страсть поднимается на такую высоту, где идеал женщины сливается с поклонением Пресвятой Деве. В этом эзотерическом и мистическом кругу часто появляется Премудрость Божья, София, в виде вечной женственности. Гете скажет позднее: "Вечно женственное нас увлекает ввысь". У Данте женщина-Беатриче заменяет мужчину-Виргилия в качестве проводника; он заканчивает свой бревиарий любви — la Vita Nuova — обещанием воздвигнуть женщине такой литературный памятник, какой никогда ей не посвящался. Но эти высокие взлеты быстро приводят к чистой абстракции; живое женское существо исчезает в оторванных от действительности эфемерных построениях. Неизбежные падения и разочарования уже притаились у порога. Ересь катаров вносит мрачную манихейскую ноту. После войны с альбигойцами классическое и традиционное учение берет верх, и аскеты выступают против суетного прославления женщины. Поэты меняют регистр и с этого момента воспевают любовь, соответствующую классической морали. Мефре Эрменго закончит словами: "Кто поклоняется женщинам, тот поклоняется Сатане..."[265]. Один из последних трубадуров, Гиро Ригие, отождествляет прекрасную Даму поэтического воображения с Noire Dame — Царицей Небесной[266]... Однако поэзия трубадуров, куртуазная любовь Лангедока XII века оставляет глубокие следы, которые можно найти вновь в куртуазности и галантности XVII и XVII веков, в романах XIX века, в романтизме. "Врата адовы" для аскетов, у романтиков женщина становится "вратами небесными" и помещается в сферу чистого духа, становится чистой идеей. Мужчина проецирует ее в область трансцендентного: он трансцендирует себя, но также и женщину как живое существо, тем самым отказываясь от подлинного общения, от всякой взаимности. Кьеркегор говорит в In Vino Veritas (речь Виктора Эремиты): "Важно, чтобы мужчина избегал входить в положительные отношения с женщиной". В жизни мужчины ее роль состоит в том, чтобы появиться в благоприятный момент, когда она может пробудить в нем стремление к идеалу и к внутренней жизни, а затем будет лучше, если она исчезнет. "Не один гений стал гением, не один герой стал героем, не один поэт стал поэтом, многие святые стали святыми под влиянием девушки. Но кто стал гением, поэтом, героем или ученым под влиянием своей жены? Через нее становятся торговыми советниками, генералами, отцами семейств. Есть что-то действительно достойное сожаления в том, чтобы жениться, иметь детей, страдать подагрой, выдерживать экзамен по богословию, быть депутатом". Кьеркегор любит Регину; он любит в ней девушку — девушку вообще, абстракцию, что-то, что находится за ее пределами; и он отказывается жениться на ней. Он выбирает метафизический диалог, посредством которого достигает трансцендентного, и предпочитает этот диалог любым реальным взаимоотношениям между двумя живыми и конкретными любящими существами. Женщина усиливает творческие потенции мужчины лишь отрицательным образом. Вся поэзия есть обожествление женщины, но этот апофеоз относится к идее женщины, а не к женщине из плоти и крови. "Несчастье женщины состоит в том, что она в какой-то момент представляет собой все, а в следующий момент уже ничего больше не представляет, и никогда не знает точно, что она собственно означает как женщина". Эти слова Кьеркегора, быть может, сильнее, чем все, что написала Симона де Бовуар. Женщина представляет собой все в мире в тот момент, когда мужчине нужно видение, которое его наполняет, а затем она — ничто, не имеет никакой собственной ценности и даже не является человеческим субъектом, личностью. Кьеркегор ссылается на Платона и благодарит Бога за то, что он родился мужчиной, а не женщиной.

Экзегеза чаще всего понимает библейское повествование о творении в очень "мужском" смысле: женщина была создана для мужчины, она его дополняет в качестве служанки, помощницы, некого предмета. Ницше лишь делает из этой посылки логические выводы: "Женщина существует для отдыха воина". Метафизическое бегство Кьеркегора, страшная судьба Дон Жуана, сверхчеловеческое одиночество Ницше имеют своим результатом утилитарную мудрость Гете. Женщины сопровождают его всю жизнь и являются лишь инструментом для художественного творчества. Вполне конкретное существо поднимается в небо как блистающее светило, освещая своими лучами праздник, а затем наступает затмение. Бальзак в своей "Физиологии брака " отмечает: "Женщина — это рабыня, которую надо уметь возводить на трон". Кьеркегор довольно оригинально толкует Книгу Бытия: женщина появляется перед пробуждающимся мужчиной, она является из его сновидения, она — сонное видение мужчины. Она в "благоприятный момент заставляет биться сердце мужчины" (Бальзак), а затем принимает лишь поэтическую форма отсутствия. Философы определяют ее по отношению к мужчине. "Женщина — существо относительное", — говорит Мишле. "Мужчина мыслится без женщины. Женщина немыслима без мужчины", — говорит Жульен Бенда. Женщина знает себя лишь в той мере, в какой ее видит мужчина. Конфликт между женщиной и мужчиной, между творением и деторождением, между уникальной личностью и продлением рода, вида остается неразрешимым. Мужчина старается себя утверждать, и он утверждает себя, переходя за ограничивающие его пределы. Женщина есть предел; если мужчина его переступает, то он вновь находит свою собственную свободу — свободу субъекта. Мужчина может пожелать заснуть у прозрачного материнского источника, он может испытывать влечение к противоположному полюсу своего существа, но он всегда будет переживать эти состояния как моменты деградации, как тюрьму, которая сковывает его дух; он, как Ницше, всегда будет стремиться к ясному небу и к открытому морю. Такова история[267]. Ее творит человек, но он смотрит не с точки зрения библейского Откровения.

Апостол Павел говорит: "...ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе". (lKop.ll.ll).

Можно также обратить внимание на центральное место, которое занимает Мать в учении Шри Ауробиндо.

ГЛАВА IV ЛОЖЬ И ИСТИНА ФЕМИНИЗМА

• 1 • Самое распространенное возражение против феминистического движения основывается на мнении, что женщина неспособна к творчеству. За редким исключением все гении — мужчины. Если и есть женщины-ученые и великие артистки, то почти нет женщин-композиторов. Однако, чтобы по справедливости судить о вкладе женщин в культуру, необходимо рассмотреть соответствующие исторические условия.

В маленьком романе "Кто боится Вирджинии Вульф"[268] ради шутки выдумана несуществовавшая в реальности сестра Шекспира: в ту эпоху женщине было запрещено быть гениальной. В Англии женщины-писательницы возбуждали по отношению к себе враждебные чувства. Джонсон сравнивает их с "собакой, которая ходит на задних лапах: получается плохо, но вызывает удивление". Герцогиня Ньюкастлская² отмечает, что "женщины живут, как совы, умирают, как черви"; поднятая на смех, она затворяется в своем имении и становится полусумасшедшей.

• 2 • Женщина вела паразитическое существование, она получала скудное и плохое образование, и нужны были совершенно исключитель-. ные условия, чтобы она могла проявить в полной мере свои интеллектуальные и артистические способности. В древнем Египте, а также в Греции женщины имели доступ к свободным профессиям. Гомер обращается с трогательными словами к женщинам, сияющим красотой и мудростью. На прекрасную Арете, супругу Алкиноя, все смотрят, "как на Бога". Аспазия Милетская, любовница Перикла, заставляет преклоняться перед собой самых великих философов; она вдохновляет Сократа, и Платон увековечивает ее в своем "Пире" в образе Диотимы. Св. Павла, женщина высокообразованная, помогает блаженному Иерони-му в его трудах по переводу Библии. Монастыри Англии и Ирландии в VI и VII веках становятся центрами подготовки эрудированных женщин: они осведомлены в богословии, в каноническом праве и пишут латинские стихи. Св. Гертруда переводит с греческого Священное Писание.

XII век оставил нам прелестный рассказ о Новелле, дочери одного знаменитого экономиста из Болоньи. Обладая большими познаниями, дочь заменяла отца во время его отлучек. Но она была так прекрасна, что отец опасался, как бы ее вид не смутил слушателей, и он заставлял ее носить "маленькую занавеску перед лицом". Так, украшенная вуалью, она поднималась на кафедру и читала студентам лекции по праву. Однако за редким исключением даже такие женщины, как св. Клотильда, св. Радегунда, Бланка Кастильская, отличаются лишь после смерти своих мужей. Элоиза, Катерина Сиеннская, не говоря уже о Жанне д'Арк, — все они или аббатисы, или святые.

В период итальянского Возрождения женщины воспользовались расцветом индивидуализма, характерным для этой эпохи. Здесь рядом с могущественными властительницами — Жанной Арагонской, Изабеллой Эстской мы видим настоящих воительниц, например жену Джиро-ломо Риарио. Ипполита Фиораменти командует войсками герцога Миланского; Виктория Колонна, которая дружила с Микеланджело, Лукреция Торнабуони, Империя проявляют литературный талант; Елена Корнаво получает степень доктора в Падуе, а Маргарита Ангулемская становится страстной поклонницей платонической философии.

• 3 • Однако если салоны XVII и XVIII веков, а также жизнь при дворе давали женщинам возможность оказывать значительное влияние на общественную и политическую жизнь (мадам де Севинье, мадам де Помпадур, мадам дю Барри), то основная масса женщин остается в это время вне настоящей культуры. То, что Екатерина Великая занимала императорский престол в России, а великосветская дама княгиня Дашкова председательствовала в Академии наук в Петербурге, никак не изменяло конкретного положения женщины. В то же самое время Домострой представлял собой идеал: согласно ему, жена полностью подвластна своему мужу, усиленно рекомендуются телесные наказания и, чтобы повысить авторитет мужчины, книга советует отцам никогда не улыбаться своим маленьким детям. Мужчина, то есть господин, всегда должен пребывать на недосягаемой высоте, чтобы тем самым подчеркивать существующее расстояние и различие. Разве Боссюэ не провозглашает, что женщина была только "лишней костью, только частью Адама, своего рода уменьшительным. Что же касается духа, то пропорции были почти те же". Однако Дидро правильно видит причину приниженности женщин: он констатирует, что "к ним всегда относились как к существам слабоумным". Кондорсе также подчеркивает разницу воспитания и условии общественной жизни. И это ставит основной вопрос: связана ли приниженность женщины с самой ее природой или же с социальными условиями, которые оставались неизменными в течение тысячелетий? Действительно, как поздно женщина стала участвовать в университетской жизни! В Америке лишь в 1849 году в первый раз женщине была присвоена врачебная степень. Во Франции среднее образование для женщин было учреждено в конце XIX века, и первой женщиной, которая стала преподавать в университете, была Мария Кюри. Лишь несколько лет тому назад женщина, доктор Бертран-Фонтэн, была впервые назначена врачем парижских больниц. Во всяком случае нельзя сказать, что в истории женщина полностью выявила свои интеллектуальные и артистические способности, и, кроме этого, существуют глубокие психологические причины, которые выводят женщину из равновесия и выбивают из ее собственной реальности.

• 4 • Современная психология пользуется термином uber Ich, или super ego, который обозначает коллективное сознание. Это последнее оказывает огромное влияние на личное сознание через различные атавизмы: семейный, расовый, культурный и социальный. Можно расширить понятие "семейного невроза" и говорить о "социальном неврозе", о' женском иди мужском неврозе. Комплексы действуют так же, как и античный рок, когда темная сила как бы "околдовывает" человека. И тогда всякое стремление природы к своей собственной онтической норме переживается как преступное. Super ego стоит на страже видимого равновесия и отклоняет все, что может вызвать ощущение виновности. "Принуждение к повторению" действует так, чтобы всегда воспроизводить одни и те же ситуации. Оно выступает как индивидуальная необходимость и фатальным образом заранее обрекает на провал всякое усилие, направленное на освобождение. Так, помимо какой-либо индивидуальной воли, в течение многих поколений super ego подчиняет женщину мужчине. "Принуждение к повторению" действует с непреложным автоматизмом, мешает женщине стать поистине женщиной и таким образом делает ее соучастницей исторического процесса своего собственное го закабаления.

Нужно понять, что, с одной стороны, жизнь, полная конфликтов, была бы невыносимой без super ego, но, с другой стороны, что его воздействие на подсознание никогда не достигает настоящей причины, но лишь уничтожает томительное чувство вины и возможность ее осознания. Цель super ego состоит не в том, чтобы победить зло, но чтобы создать ощущение защищенности, укрытости, даже если это очевидное, вполне определенное зло. Мужская раса, в виде реванша за матриархат, укрепляет свою победу через создание мифа — "мифа о мужчине-господине", и теперь именно этот мужчина определяет способ существования и распределение ролей между мужчиной и женщиной.

• 5 • Везде и всегда — начиная с Отца Небесного, Которому народный лубок или упрощенные катехизисы придают ярко выраженные мужские черты, до природного отца, который для ребенка является выражением Божественной власти, — женщина привыкает благоговейно преклоняться перед мужественностью мужчины. Педагоги не упускают случая называть "женским" все, что относится к состоянию слабости и приниженности, а "мужским" — все, что относится к храбрости, величию, человеческому достоинству. "Человек" настолько отождествлен с мужским родом, что даже основное моральное понятие — добродетель — в классических языках принадлежит к мужскому роду: греч. areteпроисходит от апёг — самец, так же, как virtus от vir.

Если женщина колеблется между мужеподобностью и женственностью и желает себя вести как свободное человеческое существо, то ее обвиняют в том, что она переступает границы своей природы и у нее образуется комплекс Дианы. Девочки, глядя на свое тело, обнаруживают, что должны были бы родиться мальчиками, что они покалеченные существа. В период полового созревания они видят, что их тело свидетельствует о существовании неполноценном, даже нечистом. Кровь менструаций кажется дурным элементом женской сущности: раввинисти-ческие традиции видят в ней последствия отношений между Евой и змием; с другой стороны, эта кровь — извергаемая, а значит, изъятая из системы кровообращения, — считалась мертвой и, следовательно, нечистой по существу; нечист также и тот, кто прикоснулся к источнику этой нечистоты — женщине. Лаодикийский собор 364 года запрещает женщинам вход во святилище, то есть в алтарь, по причине биологических особенностей их природы. Очистительные обряды, обряд взятия молитвы после родов указывают на то, что деторождение связано с осквернением, которое затрагивает женскую природу матери: она считается нечистой в течение 40 дней после родов и не допускается к святому Причастию. В одном русском документе XII века монах Кирик спрашивает у епископа Нифонта: "Можно ли давать причастие матери, умирающей до сорокового дня?" В ответе говорится, что в этом случае надц перенести умирающую в другой дом, вымыть ее, а потом уже причащать. Тот же монах спрашивает, может ли священник служить литур. гию, будучи облаченным в ризу, залатанную куском материи, взятым от женской одежды. Еврейский пуризм оставил глубокие следы в христианском сознании.

Объект воздействия темных сил, существо, в котором происходят странные физиологические процессы, немощная телом и нечистая по природе, пустая и пассивная — такой представляется женщина мужчине, существу активному и творческому, строящему будущее; такой она часто представляется и себе самой. Все в ее природе готовит ее к материнству, но у нее никогда не может быть уверенности, что она его осуществит, и все время ее подстерегает горечь неудачи — неудавшегося существа.

• 6 • Даже после Второй мировой войны, во время которой женщина сумела показать, что прекрасно может заменить мужчину на многих-местах и в разных ролях, мощное социальное давление предлагает ей единственно приемлемое решение: брак. Это ожидание брака закрывает горизонт всякой девушке. Очень показателен недавно проведенный •опрос среди студенток: "Многие из наших подруг учатся, пребывая в ожидании. Если они не выйдут замуж, то займутся какой-нибудь незаметной профессией... и кончат тем, что станут себя считать винова” тыми — в чем, они не смогли бы сказать, однако виноватыми, потому что все их обвиняют; здесь должно быть что-то, что ускользает от ад понимания". Этот комплекс вины — очень стойкий комплекс. В чем состоит вина — неизвестно, но есть чувство вины. У женщины нет собственной судьбы, она — существо относительное, связанное с судьбой мужчины, но само соединение с этой судьбой является привилегией^ Бывают также забытые женщины. Для Монтерлана старым девам не” места в мире мужчин, и он описывает отвращение, которое вызывает у него всякая женщина, не представляющая собой эротического объекта. Подобно крови, извергнутой из кровеносной системы, существо, уклонившееся от своей судьбы — служить мужскому началу, — уже по этой самой причине является нечистым. Даже в любви женщина — пассивна, подчинена, подвластна. Женщину выдают замуж, и она отдается; мужчина ее получает так же, как он получает удовольствие, "употребляя женщину", да еще подчеркивается, что он тоже дарит ей удовольствие.

Но рабыня мстит своему господину. Отдаваясь полностью, женщина желает также полностью обладать мужчиной и становится его тюремщицей. Круг замыкается, и только смерть приносит разрешение. В этом вся проблема любви-страсти Вагнера и всех великих мыслителей, столь пессимистичных в отношении конечного исхода любви. Брак приносит женщине положение в обществе, но, если присмотреться ближе, совместная жизнь, светская жизнь, материнство часто представляют собой лишь обманчивые уходы от действительности. Женщина в своем женском — часто лишь украшение. Погруженная в многочисленные заботы, женщина всегда настолько занята, что ничего не может сделать;

она тратит все свое время на то, чтобы содержать в порядке вещи и других живых существ, и кончает тем, что сама становится содержанкой. Любовь, нарциссизм, даже мистическая ревность не позволяют женщине воздействовать на мир; они скорее создают преграды для подобного воздействия и превращаются в своего рода бегство. Мужчина в своих предприятиях руководствуется разумом и может сознательно рисковать жизнью — это значит, что он может ею распоряжаться. Женщина не рискует своей жизнью, она ее отдает; однако, как и у всех самок, это функциональная, биологическая отдача. В самом этом акте самоотдачи проявляется зависимость женщины от биологического вида, ее по-рабощенность природой. Господствуя над природой, мужчина в то же время господствует и над женщиной, порабощает ее. Однако рано или поздно всякое угнетение неизбежно вызывает ответную реакцию, причем экономические обстоятельства или игра политических партий могут создать столь благоприятные условия, что сила "принуждения к повторению" поколеблется.

• 7 • После той роли, которую женщина сыграла во время войны, мужчина больше не может оспаривать завоеванные ею позиции. Движение эмансипации освобождает и приводит в движение огромный потенциал сил. Участие в экономическом производстве вводит женщину в мужскую общность, однако мужчина ощущает неясный страх перед существом, которое развивается слишком быстро; он обеспокоен за свою собственную безопасность. Существующий общественный строй под угрозой. Мужчина предпочел бы обращаться с женщиной, как с рабыней, внушая ей, что она царица.

Но в любом случае патриархальный строй, основанный на классических типах господина и служанки, серьезно поколеблен. Широкое распространение получило представление, что женщина прежде всего занимается какой-либо профессиональной деятельностью и лишь потом она — супруга или любовница. Ее специальность делает ее независимой, а моральная и религиозная узда исчезает вместе с упадком буржуазного семейного уклада и "домашнего очага". По уже устаревшим статистическим данным госпожи Коллонтай, из шестидесяти миллионов советских работниц половина незамужние. Женщина зарабатывает себе на жизнь и даже в любви быстро скатывается к мужскому образу действий, лишенному какой-либо духовной значимости.

Вовлеченная в построение нового мира, эмансипированная женщина обозначается термином "не состоящая в браке" (celibalaire), который сам по себе отражает размах свершившейся революции. Но, согласно наблюдениям Кайзерлинга, новая социальная атмосфера в Америке и в Советской России убивает глубокие эмоции и изменяет смысл всех ценностей. Романы "Наилучший из миров "Хаксли или "1984 год "Джорджа Оруэлла весьма красноречивы. Женщина быстро заражается болезнями мужчины: ее манит и влечет удовольствие. Однородная профессиональная подготовка фальсифицирует женскую природу, а равное образование льстит, но не дает никаких подлинных навыков, благодаря которым женщина — именно как женщина — могла бы вступить в человеческую общность.

Потребность в равноправии делает женщину агрессивной и заставляет ее соревноваться. Женщина дублирует мужчину, но потенциал ее чисто женской эмоциональности истощается, и она рискует из-за этого утратить свою природу. Имеет место сильное искажение, усугубленное тем обстоятельством, что женщина включается в мужской мир в период его упадка. Современная экономическая эволюция допускает свободный союз мужчины и женщины как легитимное общественное состояние. Чета живет в гостинице, а дети помещены в интернаты. Отец, ущербленный в своих особых правах, и постоянно отсутствующая мать — в этой ситуации дети оказываются в состоянии моральной заброшенности. Так называемая свободная любовь, в которой участвует тело в отсутствие души, вызывает множество неврозов, сопровождающихся чувством тревоги.

• 8 • Именно в этот мир невротиков вводит нас книга Симоны де Бовуар. Это замечательная книга, настоящая "сумма" очень правильных и смелых наблюдений, однако она кончается на фальшивой ноте и вызывает чувство страшной пустоты. Отсутствие заключительного вывода и свойственно философии Сартра^[269]. За пределами видимостей нет никакой тайны, и даже демоническая бездна не имеет глубины — это бездна плоскостности. Еще Ницше забил тревогу и возгласил: "Не лишайте женщины ее тайны". Если сводить женщину к чистой физиологии, то исчезает не только ее тайна, но и сама женщина. "Для себя" жен-щины-экзистенциалистки означает не что иное, как "все — для моего удовольствия". Ознакомление с природой этого удовольствия, описанного в форме девических мечтаний, вызывает тягостное чувство, так как описание указывает на обезьянью психологию, явно дегенеративную. Но всякий нигилизм уничтожает себя изнутри порождаемым им самим страшным вопросом: "А зачем?", экзистенциализм же вопросом: "А дальше что?"

Эта литература — все более нездоровая, так как она срывает не только маски лицемерия, но и необходимые покровы стыдливости, переносит нас в мир тягостного нездорового воображения. Никто не обязан медитировать на тему о конечных результатах процессов пищеварения. Сумасшедшие и маньяки существуют, но что может быть прискорбнее, чем заставлять себя погружаться в их видение мира и отождествлять его с видением всех! Образцы психопатологии, ценные в своем роде, не должны выходить за пределы своего собственного мира. Симона де Бовуар восстает против мифологии патриархального времени и незаметно переходит к мифу о женщине-амазонке, однако этот последний — рано или поздно, но неизбежно— приводит к великой блуднице Апокалипсиса. В обоих случаях утрачивается взаимность, предстояние лицом к лицу; автономия подавляет инаковость; друг друга употребляют и приходят к одиночеству, к отчуждению.

Однако именно через выход из гордого, романтического одиночества, через снижение самооценки и через вновь обретенное общение происходит возвращение человека. Человечество^[270] подобно вершине, два склона которой составляют мужское и женское начала, свершающиеся одно через другое. В Евангелии от Марка читаем: ".. .когда из мертвых воскреснут.., будут, как Ангелы на небесах" (Мк. 12.25). Сведенборг дает блестящее объяснение этим словам: мужское и женское ~ в их совокупности — встретятся в Царствии Божьем в виде одного Ангела.

Если мужчина распространяется в мире посредством инструмента, женщина делает это, отдавая себя. В самом своем существе она связана с ритмами природы, настроена на порядок, который управляет Вселенной. Именно благодаря этой самоотдаче каждая женщина потенциально является матерью и носит в глубине своей души сокровище мира. Свежестью настоящей женственности, которая хранит тайный смысл вещей, веет от этих слов Екатерины Мансфильд : "Когда женщина гуляет с новорожденным, вы знаете, как бывает: подходит соседка, наклоняется и, приподнимая покрывало с головки, восклицает: "Да благословит его Бог!" Мне всегда хочется сделать то же самое, когда я вижу ящерицу или мне приходит в голову какая-то мысль, или если я оказываюсь перед домом, освещенным луной. Я всегда готова благословить то, что я созерцаю". Помимо производительного труда существует также проникновение в тайную глубину бытия. Если цель мужчины состоит в том, чтобы действовать, то цель женщины в том, чтобы быть, а это — по преимуществу религиозная категория.

Женщина могла бы аккумулировать интеллектуальные ценности, но эти ценности не приносят радости. Женщина, чересчур интеллекту-ализированная подобно мужчине, строительница мира, окажется лишенной своей сущности, ибо женщина призвана вносить в культуру именно женственность как особый образ бытия и незаменимый способ существования. Мужчина создает науку, искусство, философию и даже богословие как системы, но эти системы приводят к страшной объективации истины. К счастью, существует женщина, и ей предопределено стать носительницей этих ценностей, местом, в котором они воплощаются и живут. На вершине мира, в его духовном сердце — раба Господа, являющая человеческое существо, восстановленное в своей первоначальной истине. Охранять мир и людей как мать и спасать его как дева, сообщая этому миру душу, свою душу — вот призвание женщины. Судьба нового мира в руках матери, как великолепно сказано в Коране: "Рай — у ног матери". Жироду в "Содоме и Гоморре" говорит об эпохе, когда женщина разу чается любить и отдаваться: "Это конец мира!"

* * *

Призвание женщины касается не общества, а человечества; полем ее деятельности является не цивилизация, а культура. Не давая веждам своим дремать, со светильниками, наполненными "елеем радования" мудрые девы ожидают жениха (Мф.25.1). Они "чтят в молчании" появление "последних вещей", которые грядут. Душа, как говорит преп. Макарий Египетский, вся становится "оком", которое улавливает и излучает свет. Но "Авраам ожидает еще, и Исаак и Иаков, и все пророки ожидают, чтобы получить вместе с нами совершенное блаженство. Потому что есть только одно Тело, которое ожидает своего искупления"^[271]. Время ожидания уже чревато теми "последними вещами", которых ожидают. Оно призывает выйти из состояния раздробленности и перейти к состоянию единого тела.

Истинная трансцендентность соединяет мужское и женское таким образом, что их элементы преобразуются. Прекращается дробление на "самок" и "самцов", на "я" и "не-я". Весь парадокс человеческого предназначения состоит в том, чтобы стать самим собой, становясь другим: человек становится богом по Благодати, внешнее уже больше не отличается от внутреннего.

Единственный критерий восприятия Благодати — это смирение и любовь (раба Господня и друг Жениха), лучистое созвездие "совершенной Голубицы", из которого никто не исключен. Быть самим собой в этом будущем порядке вещей, который уже начинается, — это значит полагать себя как другой или другая, и — в предельной трансцендентности — привлекать весь материальный план мира к Божественному Другому. Пресвятая Дева и св. Иоанн Креститель свидетельствуют об этом, они осуществляют эту трансцендентность друг через друга и образуют человеческую полноту во Христе. Служба св. Иоанну Предтече это объясняет: "Через узы молитвенного общения вы составляете одно. Матерь Царя всех и божественный Предтеча, молитесь вместе"[272].