Женщина и спасение мира

1. Распятая вера — источник новой жизни

Литургический текст так говорит о Благовещении: "Спасение нашего главизна и еже от века таинства явление" (основа нашего спасения и откровение предвечной тайны). Пресвятая Дева именуется "освященным храмом и чревом пространнее небес" (песнопение "О Тебе радуется"). Св. Иоанн Златоуст называет Благовещенье "праздником Корня", в смысле абсолютного Начала, которое открывает новый зон. Таким образом антропология восходит к "мариологическому корню'[303].

В своей проповеди на этот праздник Николай Кавасила так синтезирует святоотеческое учение: "Воплощение было не только делом Отца, Его Силы и Его Духа, но также делом воли и веры Пресвятой Девы. Без согласия Пречистой, без содействия Ее веры этот замысел был бы так же неосуществим, как и без участия Самих Трех Божественных Лиц. Только после того, как Бог наставил Ее и убедил, Он берет Ее Себе в Матерь и заимствует у Нее ту плоть, которую Она соглашается Ему одолжить. Так же, как Он желал воплотиться. Он желал, чтобы Его Мать родила Его свободно, совершенно добровольно"[304].

Мы стоим перед непостижимой тайной Того, Кто управляет временами и событиями, перед самым потрясающим деянием Того, Кто Безначален и Кто — начинается. Суть мариологического догмата заключается в событии рождения Бога. По Своему всемогуществу Бог может родиться как Бог и может умереть во Христе как Бог. Всякая формулировка этой тайны ее искажает, и здесь более, чем где бы то ни было, уместно апофатическое молчание[305]. Только Песнь Песней ее воспевает: "...крепка, как смерть, любовь" (Песн.8.6); она сильнее, чем смерть, и Бог это видит, а после Бога — те, кто для Него "свои".

Чем больше Бог очеловечивается и ставит человека на его собственный уровень, согласуя его с верным образом, тем больше обнаруживается необъятность мысли Бога о человеке, замысла человека как подобия Сущего. Вот почему Христос говорит: "...чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься" (Мф.20.23). Все стекается ко Кресту, насажденному у порога новой жизни. "Крещение водой творит человека, в то время как крещение кровью обладает обеими силами: силой воды и силой нашего собственного участия"[306]. Церковь с особой любовью почитает мучеников — "любовь в действии" и называет их "ранеными Божественного Жениха"[307]. И именно из раны Пресвятой Девы ("И тебе самой оружие пройдет душу", Лк.2.35) рождается — от Духа Святого и Крови женский архетип. Для Пресвятой Девы Ее служение Женщины начинается в момент Благовещения, но архетипически оно восходит к Кресту и коренится в Нем[308]. Явный параллелизм тройного "да будет" раскрывается перед нами во всем своем значении. В Гефсиманской ночи раздается "да будет" Христа: Да будет воля Твоя (Мф.26.39); "да будет" Пресвятой Девы уже содержит в себе страдания Богоматери у подножия голгофского Креста[309]; трагические борения веры Иоанна Предтечи заставляют его пройти через огненное искушение, и слова Христа в ответ Иоанновым ученикам подтверждают его "да будет", свершившееся и запечатленное мученической смертью. Распятая вера этих трех архетипов предображает Крест Животворящий. Утверждение, содержащееся в словах "да будет", не является простым высказыванием, это — блестящая победа, одержанная в самом сердце над возможным отрицанием, победа, воплощенная в подвиге распятого Жениха и "раненых Божественного Жениха"[310].

2. Агиофания — явление святости, архетипическая полнота

Ориген в своих комментариях к четвертому Евангелию отмечает, что его духовный характер обусловлен тесной близостью и таинственным соответствием между святым евангелистом Иоанном и Пресвятой Девой. Присутствие Божьей Матери в собрании апостолов (Деян.1.14) замечательно изображено на иконах Сошествия Святого Духа и Вознесения. Для того кто умеет читать библейское повествование глазами святых отцов, это Присутствие излучает вселенскую радость, его свет ("свет рождшая") сияет вокруг основной тайны Церкви: Агиофании и Доксофании — проявления Святости и Славы. Воскресшая Пресвятая Дева свидетельствует о замысле Бога относительно Своего создания: совершенное единение человеческого и Божественного в первом обоженном человеческом существе. Именования Пресвятой Девы в богослужебных текстах выражают эту достигнутую полноту: "всемирная слава, от человек прозябшая", "небесная дверь", "небо", "храм Божества", "преграждение вражды разрушившая" (Догматик 1-го гласа). Именно для того, чтобы обожить Творение, и был создан мир; и в Пречистой Деве эта вселенская цель уже достигается: она является архетипическим Прообразом этого свершения мира. В своих догматических песнопениях Церковь активно настаивает на всемирном значении Богоматери:

"дверь спасения мира", "мир обнови во чреве Твоем всецел хвальный отцев Бог" (Воскресный канон, глас 1-й, песнь 7-я). Отдав Свою плоть Христу, Божья Матерь стала Ему "единокровной"[311], и в богослужебных текстах снова и снова объясняется тот факт, что именно в Ее плоти, данной Христу, все люди стали причастны Божественной природе Слова. Пресвятая Богородица Одигитрия[312] прокладывает путь Церкви в человеческом мире; Она есть "Дверь". Христос говорит о Себе, что Он есть "путь и дверь", поскольку Он — Богочеловек, и в этом смысле Он — единственный. Пресвятая Дева — первая; Она идет впереди человечества, и все следуют за Ней. Она рождает Путь и являет собой "верное направление" и "огненный столп", ведущий к Новому Иерусалиму.

Она первая проходит через смерть, ставшую бессильной, вот почему канон, который читается в час смерти всякого верующего, обращается к Ее материнскому заступничеству. "Во успении мира не оставила еси, Богородице," — поет Церковь, ибо в Ней мир уже становится "новой тварью". В архетипическом плане Святости как исполнения человеческого Божественной Ипостаси Христа соответствует человеческая ипостась Богородицы. Это и выражает иконография, когда рядом, в поле синоптического видения, помещаются две иконы: Вознесения Христа и Успения Пресвятой Богородицы. Бог, соделавшийся человеком, и человек, соделавшийся богом, — это иллюстрация святоотеческой максимы: Бог стал человеком, чтобы человек стал богом. Один богослужебный текст удачно это подчеркивает: "Радуйся венец догматов". Пресвятая Дева есть живой догмат, осуществленная Истина о твари. Успение и вознесение Божьей Матери на небо закрывает врата смерти; на небытии — печать Пресвятой Богородицы: сверху она наложена Богочеловеком, а снизу — первой воскресшей тварью.

3. Архетип женского царственного священства

"...Сотворил мне величие Сильный" (Лк.1.49); иконографический сюжет, называемый "Похвала Богородицы", показывает Ее во главе Ангельского лика и царственного священства. Христос есть Царь, и, как сказано в псалме 44.10, "стала царица одесную Тебя". Вопрос о священстве женщины находит свое разрешение в плане харизм. Пресвятая Дева никак не связана с епископством. Если в иконографии Она часто изображается с омофором[313], то этот последний является только знаком Ее материнского заступничества помимо каких-либо священнических полномочий. Институциональное священство есть мужская функция свидетельства: епископ удостоверяет действительность таинств и имеет власть их совершать; он имеет харизму для охранения чистоты Предания и осуществляет пастырскую власть. Но служение женщины состоит не в функциях, оно относится к ее природе. Священническое служение не входит в ее харизмы, это было бы изменой ее существу.

Мужчина, существенным образом связанный со Христом-Священником, мужчина-епископ посредством своих священнических функций сакраментально (через таинства) проникает в стихии этого мира, чтобы его освятить и преобразить в Царствие. Мужчина-свидетель действует посредством своей мужественности; через свои священнические энергии он проникает в плоть этого мира; он — "употребляющий усилие", о котором говорит Евангелие, тот, кто восхищает сокровища Царства. Это сокровище есть агиофания, святость бытия, и именно женщина является ее образом. Связанная по самой своей сущности с Духом Святым, Животворящим Утешителем, женщина есть Ева-Жизнь, которая охраняет, живит, защищает каждую частицу мужского творчества. Культ Прекрасной дамы в рыцарстве представляет собой выражение романтизма, зародыш которого, однако, истинен. Именуемая "Раем", Пресвятая Дева представляет Благодать, Божественное человеколюбие. Мужское начало проявляется на уровне действий, которые как бы выталкивают его наружу. Орудие удлиняет руку "человека производящего" — homo faber, и весь мир становится продолжением его тела. Но все виды деятельности изобретателя, строителя, преобразователя, которые строят мир и его упорядочивают, восходят к мистическому и аскетическому воздействию духовного на материальное, тому воздействию, цель которого — претворить хаос в космос, в красоту. В своем очищенном намерении это стремление-действие направлено к "целомудренному" порядку, в котором мир в своей нормативной структуре является девственным, принимает образ Девы-Матери, и отсюда все космические именования, которые даются Ей в литургических текстах. Если экстатичность мужчины проявляется в основном в расширении самого себя, то экстатичность женщины — в самоуглублении, в обращении к своему существу.

Женское начало проявляется на уровне онтологической структуры; оно не есть глагол, но esse — бытие, лоно твари. Богородица рождает "святого Младенца", дает свою Плоть, на которую нисходит содержание, слово, сила, действие. Мужское начало за счет склонности к абстрагированию, созданию рациональных понятий непрестанно уклоняется в схематичность. Стесненный своим теоретическим бессилием[314], он бунтует против материи, против плоти, с легкостью впадает в гностическое презрение и вводит его в искаженные формы бесчеловечного аскетизма[315]. Рационалистический гнозис и дегуманизирующая техника, либертинизм или высушивающий аскетизм могут быть преодолены только изнутри — святостью самого бытия и женственной чистотой сердца:

"Сердце чистое сотвори во мне. Боже, и дух правый обнови внутри меня" (Пс.50.12). Человек призван возделывать сад космоса, расшифровывать имена, писать икону Царствия посредством всех форм культуры, но та икона, в которой форма совпадает с содержанием, есть Пресвятая Дева с Младенцем, жена, облеченная в солнце, человеческий образ. Мужчина, мужское начало, учрежденное священство, все вместе служат Церкви, воспевая ее святость. Женщина не может быть священником, не изменяя самой себе; сообразно своему харизматическому состоянию, она призвана осуществлять свое царственное священство через свое собственное существо, через свою природу[316]. Институциональное священство есть деятельность служения[317]; как функциональное призвание оно может быть сведено к своей цели: преобразить всех людей в носителей царственного священства. В Царстве Божьем все функции прекращаются перед Лицом Единственного Священника — Христа. Христос будет совершать Небесную литургию, но во главе народа, всемирного священства остается Пресвятая Богородица, потому что Она выражает это священство как esse, как бытие самого Царства Божьего: Святость во веки, вечная экспликация и эпиталама Трисвятой песни. Чтение из Притчей отождествляет Пресвятую Деву с местом Премудрости Божьей и прославляет в Ней достигнутую цель Божественного Творчества[318].

4. Архетип онтологического целомудрия

Преп. Исаак Сирин называет Ангела-Хранителя "ангелом целомудрия"[319], что вводит целомудрие в само строение человека и указывает на него как на онтологическую норму, которую блюдет и охраняет Ангел-Хранитель. Небесные силы выражают духовную, ангельскую сторону человеческого. В сирийской анафоре Иакова Саругского священник говорит: "Дай нам. Господи, быть... ангельским священством"[320]. Пресвятая Дева во время одного из Своих явлений преп. Серафиму Саровскому назвала его очень характерным образом: "Сей есть нашего рода"[321], что означает, что он принадлежит к категории святых, представляющих род ангельского целомудрия[322]. Церковь называет Пресвятую Деву "очищением всего мира" и "неопалимой купиной". Это специфически женская харизма чистоты, направленная на то, чтобы исправить всякое беззаконие, поражающее и извращающее человеческую онтологию.

Metano'la — покаяние, которого требует Царство Божье, то есть метаморфоза человека, хорошо выражается греческим словом sophrosyne, которое означает целомудрие, целостность, сообразную Премудрости. Новгородская икона Святой Софии (вариант Деисиса) изображает Премудрость в виде огнеликого Ангела. Иконографическое предание толкует Ее как образ девственности, неизреченной онтологической чистоты, символизируемой именно огненным Ликом. Предание сопоставляет этот Образ с Пресвятой Девой, указывая на то же самое онтологическое целомудрие — sophrosyne, архетипическую целостность, осуществленную в человеке. Это результат страшной близости к Богу: "Тот, кто около Меня, находится около огня", сам становится огнем, неопалимой купиной. Вот почему Пресвятая Дева на иконе Вознесения изображается посреди апостолов как сердце земной Церкви, как ее чистота, как сам Дух Святости. В чине погребения плач о том, что человек перешел в состояние распада, соединяется с радостью полного восстановления его красоты в Пресвятой Деве.

Аскетизм развивает искусство созерцать красоту, что уже есть воскресение, по словам преп. Иоанна Лествичника. Но если аскетизм как усилие и борьба является в существе своем насилием и в этом смысле имеет существенно мужской характер, то имманентная чистота и непосредственная интуиция красоты свойственны женскому началу[323]. Мужчина их достигает упорным трудом, в поте лица своего; женщина может их выразить непосредственно чистой Благодатью своей природы. Нежность преп. Серафима или св. Франциска Ассизского к "нашему брату телу" очень женственна, она свойственна роду Пресвятой Девы.

"Радуйся, чудес христовых начало", — эти слова Акафиста относятся к чуду на свадьбе в Кане Галилейской. Пресвятая Дева не творит чудес, но Она их вызывает. Повествование о чуде в Кане Галилейской, среди радости обручения, содержит великий символ качественного изменения воды страстей в благородное вино, предвестие Евхаристии и пророческого восстановления единства мужского и женского начал. Очень симптоматично то, что на I Вселенском соборе представители крайнего аскетического течения хотели рекомендовать безбрачие священников под тем предлогом, что священнодействия и совершение Евхаристии несовместимы с супружеской жизнью. И следует отметить, что епископ Пафнутий, монах и один из самых строгих подвижников, повлиял на решение Собора и настоял на том, чтобы священники вступали в брак[324]. Гангрский собор (IV в.) очень энергично осуждает (4-е правило) всякое презрение к супружеским отношениям, так как "брак сам по себе достоин и беспорочен"; если он освящен — он целомудрен. Во время венчания молятся о целомудрии супругов, и это целомудрие в смысле sophrosyne выходит за пределы физиологии и означает целомудренное устроение духа. Архетип Девы-Матери раскрывает это с максимальной силой и объясняет совершенно особое почитание Пресвятой Богородицы великими мистиками — почитание, в котором они черпают, в противоположность всякому человеческому отклонению, вдохновение и "состояние влюбленности" (выражение о. Павла Флоренского)[325] по отношению ко всей твари. Это материнское целомудрие Пресвятой Девы является самым сильным выражением Божественного Человеколюбия.

5. Вечный девственно-материнский аспект женского начала

Бог пришел не для того, "чтобы Ему служили, но чтобы послужить" (Мф.20.28). Он — Слуга, пришедший ради диаконии, а Пресвятая Дева есть "раба Господня" (Лк.1.38) именно в своем служении ходатайства. Она — "славнейшая ангелов", выше ангелов ("Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?" — 1 Кор.6.3), но относится к тому же порядку служения: "Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его..., растворила вино свое" (Прит.9.1-2).Оранта (молящаяся). Она является образом всякой молящейся души, так же как и образом молитвенного служения Церкви, ее ходатайственной харизмы. Эта материнская харизма женского начала обретет всю свою силу в час Суда. Отец доверил суд Сыну, Ему дал власть производить суд, потому что Он есть Сын Человеческий (Ин.5.27); судить предоставлено человеческой природе Христа, но эта человеческая природа есть природа Его Матери, что обуславливает Ее особое место как Заступницы. Как невеста вместе с Духом Она говорит: "...прииди!.. Господи Иисусе!" (Откр.22.17). Истина, Слово судит и вскрывает раны; Дух Святой — "животворит" и исцеляет. Если Слово носит имя Премудрости и божественно Ее выражает, то человеческое место, в котором обитает София, — это Пресвятая Дева.

Существует глубокая связь между Духом Святым, Софией, Пресвятой Девой, женским началом. В семитских языках Дух имеет два рода и может быть женского рода: сирийские тексты об Утешителе говорят "Утешительница"[326].Евангелие Евреев вкладывает в уста Христа слова "Моя Мать — Дух Святой". По выражению прот. С. Булгакова, Дух Святой есть ипостасное материнство[327]. Он открывает Сына — Отцу и Отца — Сыну. "Таким образом. Дух есть вечная Радость Отца и Сына, в которой Они сопребывают. Эта Радость посылается Ими обоими тем, кто ее достоин... Но исходит она только от Отца к сущим", — говорит св. Григории Палама[328]. Православное богословие четко различает план причин (внутрибожественный) и план явлений (жизни, откровения, внебожественного свидетельства) в мире. Только Отец есть Первопричина, Monarches — Единоначальник; Он есть Отец, Источник, Начало Существования и Божественного Единства (enosis св. Григория Богослова). Абсолютное Начало, Он есть также начало перихорезы, этого кругового движения Божественной жизни, которое исходит от Отца и проявляется в Сыне и в Духе Святом, чтобы снова вернуться к Отцу. Вечное рождение и исхождение в действии, происходящие из Источника и к Нему возвращающиеся. Но если Дух Святой по Своему изначальному происхождению вечно исходит только от Отца, то Он исходит также и от Сына, но только в плане явления. В земной икономии (домостроительстве спасения) Дух Святой воспринимает все Свое содержание от Сына ("Он... от Моего возьмет и возвестит вам". Ин.16.14). Но Дух Святой также являет Сына, в известном смысле дает Ему существование, жизнь — разумеется в плане явления, откровения: вот почему "никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым" (1 Кор. 12.3). И в этом смысле Он есть "ипостасное материнство"[329]. Дунс Скотт, говоря о Трех Лицах Святой Троицы, задается вопросом: как Дух Жизни может быть бесплодным?

. Символ веры в своей христологической части содержит очень важное уточнение: "воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы". Дух Святой выражает здесь присутствие Отца, который Один рождает, и одновременно позволяет говорить, что Сын родился Духом Святым. Также во время Богоявления Дух Святой в виде голубя нисходит на Сына именно в момент откровения отцовства Отца: "Сей есть Сын мой Возлюбленный" (Мф.3.17). Здесь Дух Святой — действительно голубь, дыхание вечного рождения: Он есть образ и выражение ипостасного материнства.

"Венец догматов", "Пресвятая Дева проливает свет на тайну Святой Троицы". Об этом свете говорится в литургическом тексте — догматике 3-го гласа: "Родила еси без Отца Сына плотию, прежде век от Отца рожденного без Матери". Здесь ясно видно соответствие этих двух тайн. Отцовству Отца в Божественном соответствует материнство Пресвятой Девы в человеческом. Толкование преп. Серафима на евангельскую притчу о девах подчеркивает материнскую харизму женского начала. Девственность неразумных дев была бесплодной, говорит он, потому что лишена харизмы и тем самым сделалась нематеринской. Дух Святой не заменяет Отца, но создает материнское состояние, как духовнуюспособность рождать, умножать бытие. Это ясно проявляется в отношениях между Словом и Духом. Сын носит в Себе все, что есть Слово, Истина, содержание; Дух Святой "животворит" — Он ничего не добавляет к содержанию, но свидетельствует, открывает: "Он ...от Моего возьмет и возвестит вам" (Ин.16.14); Он производит на свет, рождает.

Когда старица в "Бесах" Достоевского говорит, что Богородица — "великая мать сыра земля", она лишь указывает на этот элемент материнства в его космическом аспекте земли-кормилицы, космической души, которая порождает миры.

Именно сходством действий Слова и Духа Святого, точнее эпикле-тическим материнским действием Духа Святого во всякой форме Воплощения, объясняется онтическая связь женского начала с Духом Святым. Библейское повествование о Сотворении мира уже показывает Духа Святого в Его функции материнского согревания той бездны, из которой явится мир (Быт. 1.2), Церковь, Тело Христово. Дух Святой нисходит на Пресвятую Деву, и так осуществляется Рождество Христово. Дух Святой нисходит на апостолов в день Пятидесятницы, и так происходит рождение Церкви, Тела Христова. Он нисходит на хлеб и вино и претворяет их в Плоть и Кровь Господа; из всякого крещаемого Он творит члена Христа. Согласно пророчеству Иоиля (которое апостол Петр цитирует в день Пятидесятницы), Дух Святой действует на протяжении всех времен; из тела истории Он делает тело Царства, Агнца. Здесь сходство действий двух Утешителен: Дух Святой освящает, ваяет, рождает, и в конце Его действования является некая форма Воплощения; и когда это Воплощение достигает своей полноты, Дух Святой свидетельствует о свершенном и являет Славу. Именно Дух Святой "образует" Христа, рождает Его в душе каждого верующего, и именно Он подготавливает эсхатологическое рождение зона Царствия. Отсюда и совершенно ясное объяснение харизматического призвания женщины: это духовное материнство, которое рождает Христа в каждом человеке силой Духа Святого, а в эсхатологические времена рождает Filius Sapientiae, чадо Премудрости — имя, которое принадлежит тому, кто употребляет усилие, чтобы восхитить Царствие..

Можно сказать, что женское начало, сосредоточенное на своем собственном существе, находится под знаком Рождества Христова и Пятидесятницы, рождения новой твари и нового зона. Мужское начало энер-гетично, оно находится под знаком Воскресения, Преображения, Парусии. Божественному миру, отмеченному печатью Отца, соответствует человеческий мир, отмеченный печатью Матери, и это означает, что человеческий мир является материнским, в соответствии со своей девственной структурой. Девственность Евы была лишь состоянием, которое она потеряла, и, как говорит Якоб Беме[330], эта девственность улетела на небеса, оставив после себя дурную женственность. Но с появлением Пресвятой Богородицы девственность снова пребывает на земле; будучи онтологической, она готова вместить в свои глубины Невместимого. Догмат о вечной девственности ante partum, in partu, post partum (до рождества, в рождестве и по рождестве)[331], ясно об этом говорит, указывая на Ее вечное материнство.

6. Экуменическое "да будет"

Мариология предполагает экуменические импликации. Прот. С. Булгаков считал своей особой задачей постоянно напоминать о догматической истине, содержащейся в почитании Пресвятой Богородицы. Разрывание нешвенного хитона Христова — это грех против sophros-пе, мариологического целомудрия Церкви.

Экуменическая проблема восходит к тайне Церкви и останавливается у порога мариологии. Современный экуменизм еще очень сильно пронизан духом самца и поэтому в нем так мало литургического духа; он не песнословит — он говорит и спорит. Конфликт разгорается на той глубине, где со всех сторон раздается конфессиональное nonpossumus — "не можем", и проявляется в основном как конфликт между приверженцами различных традциии. Это свидетельствует о необходимости пересмотреть догматические основы экклезиологии, исходя из данных патриотического наследия. Согласие не придет от одного только богословского разума, но — от молящегося сердца, от богослужения, от таинства экуменического "да будет": "...се, раба Господня, да будет Мне по слову твоему" (Лк. 1.38). И именно здесь начинается совершенно особое служение женщины. На него указывает одна деталь иконы Успения Божьей Матери[332]. Дерзостный еврей Афоний, "бурю внутрь имея помышлений су мнительных", видя, как Апостолы несут Тело Пресвятой Богородицы, захотел его опрокинуть на землю. Тогда внезапно он поражается слепотой, и Ангел отсекает ему руки. После этого он исповедует веру и восклицает "аллилуйя". Согласно преданию, Афоний был ветхозаветным священником; его раввинская ревность, по преимуществу мужская, сделала его "чуждым" софианической тайне Церкви; только чудо Пресвятой Богородицы возбуждает в нем веру. На женщину возлагается задача изменять направление мужской ревности, которая так часто и все больше и больше уклоняется в сторону профанации тайны и отказа от духовных ценностей.

7. Святость

Теперь яснее взаимосвязь мужского и женского начал в борьбе за Царство Божье. Иоанн Предтеча говорит о призваниях и укрепляет воинов, которые пришли к нему за советом. Воин-мужчина находится на поле брани, он боец, "борец и воин Христов" (молитва при Миропомазании). Пресвятая Дева в одной молитве именуется "Чиноначальницей небесных воинств", но не как участвующая в брани, а как Та, Которая по самой природе Своей нестерпима для демонов, непобедима благодаря Своей победоносной чистоте. Она обладает властью поразить змия в голову, но не действиями (что свойственно мужскому началу), а самым Своим Существом, Которым Она "побеждает зло и имеет державу непобедимую"[333].

Предание говорит о том, что Пресвятая Дева еще в младенческом возрасте посвятила всю Себя жизни в Храме. Любовь к Богу достигает в Ней такой глубины и силы, что Зачатие Сына Божьего совершается в Ней как углубление Ее молитвенной жизни, которая делает Ее прозрачной для действия Духа Святого. Но рождение Бога одним из Его творений указывает на способность всякой женщины, когда она действительно становится "новой тварью", рождать Бога в опустошенных душах[334]. Святоотеческая мысль постоянно это повторяет. "Логос всегда рождается снова в сердцах святых людей", — говорится в Послании к Циогнету (II в.). Для св. Григория Нисского христианская жизнь — это возрастание Младенца Христа в человеческих душах. Для преп. Максима Исповедника духовный подвижник — это тот, в ком полнее всего проявляется рождение Господа Иисуса Христа. "По плоти есть только одна Матерь Христа, но по вере Христос есть плод всех нас", — говорит св. Амвросий Медиоланский[335]. Женщина обладает прежде всего материнской харизмой рождать Христа в душах людей. Умаление веры и любви в последние времена, ослабление связей в церковных общинах (духовная бедность приходов) связаны с оскудением святости. Но святость никогда не может быть функцией. Еще раз напомним, что существует фундаментальное различие между "быть" и "иметь", между условиями жизни и самой жизнью, между священными формами, обрядами, функциями и святостью самого бытия. Человек может быть наделен очень значительными священными функциями, но при этом оставаться бедным духовно. И наоборот, "нищий в Боге", святой уже в своей личности содержит все и не нуждается ни в какой функции, ни в каком священном титуле; он сам излучает полноту, "благодать на благодать", потому что в своем собственном существе причастен Тому, кто Свят, и непосредственно проявляет эту причастность.

Спасение придет только от святости, а она, в условиях современной жизни, в большей степени присуща внутренней жизни женщины. Пресвятая Дева "сохраняла все слова сии [сказанные Отроком Иисусом] в сердце Своем" (Лк.2.51); каждая женщина имеет прирожденную внутреннюю связь с традицией, с непрерывностью жизни. В Боге существование совпадает с сущностью; женщина в большей степени способна через святость сблизить сущность и существование силой смирения, так как "смирение — это искусство находиться точно на своем месте". В противоположность всякому эгалитаризму и феминизму, именно в этом состоит самое естественное влияние харизматического состояния женщины. Это есть служение Параклита-Утешителя, Благодать утешения и радости, и это значит, что женщина по существу своему — мать, для которой всякое существо есть ее чадо. Красота спасет мир; но не любая красота, а красота Святого Духа, красота Жены, облеченной в солнце.

1. Взаимодействие архетипов

Только тот, кто любит Бога, может знать и любить Его творение. Всякое человеческое общение восходит к единению с Богом, и всякий акт познания коренится в вере. Не любящий [брата] пребывает в смерти (1Ин.3.4-15). Если для Платона любовь есть вдохновение, то для апостола Павла она есть по преимуществу духовный подвиг и путь. Однако глубже всего в ее природу проникает Песнь Песней: "Крепка, как смерть, любовь... стрелы ее — огненные стрелы; она — пламень весьма сильный" (Песн.8.6-7). Человеческая любовь зажигается от Божественной Любви, они одного и того же происхождения, они — единосущны[336], в одной присутствует другая. По ту сторону разделения обнаруживается структурная идентичность, и "знание становится любовью", как говорит св.Григорий Нисский. Этому учит литургия, когда перед исповеданием Символа веры звучит призыв: "Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы...". Это единство — homono'ia, единомыслие — коренным образом отличается от всякого вида homoinoia, то есть сходства, подобия. Это единство является содержательным стержнем Символа веры. Действительно, Символ христианской веры есть раскрытие тринитар-ной крещальной формулы, а она, в свою очередь, выражает ядро догмата, его корень, обозначаемый одним словом: homoousia — единосущие. Это наиболее адекватное выражение Премудрости Божьей и онтологическое основание всех форм существования. Сущность христианства заключается в превращении трансцендентности Божьей в имманентность благодаря двойному единосущию во Христе: Его единосущию с Божеством и единосущию с человечеством: их единство в одной ипостаси Слова делает Христа Богочеловеческим Архетипом, откровением двух единосущий.

Во Христе, Который есть "печать равнообразная" Отца, открывается Троица ("видевший Меня видел Отца" Ин.14.9); и во Христе ("се. Человек! Ин.19.5) "нет мужеского пола, ни женского" (Гал.3.28). Это означает, что во Христе нет никакой исключительности, но всецелое человечество, так что каждый находит себя в Нем. Он — универсальный Архетип человеческого; второй Адам содержит в Себе все подобно тому, как первый Адам до рождения Евы содержал в себе недифференцированно мужское и женское начала. "Се, Человек!": человеческая природа Христа не поддается какому-либо воспроизводству или подражанию, но она близка каждому, потому что каждый находит в ней свою собственную истину и свое онтологическое место как член всеобъемлющего вселенского Тела. Мистическое Тело Христово не является ни мужским, ни женским, ибо Оно есть место их интеграции. И напротив, в конкретности личной экзистенции именно харизмы и дары определяют особую, отличную от других реальность каждого члена, его призвание, его судьбу, его служение, включая каждого в свойственный ему типологический ряд. Богочеловеческий Архетип Христа в своей универсальности есть единое для всех "что": Богочеловек, Премудрость — предмет познания через общение с Богом (содержание вечной жизни, согласно Иоанну. Ин. 17.3). Мужское и женское—это "как", и их архетипы указывают на формы и средства, соответствующие очень личной и конкретной судьбе каждого отдельно взятого типа, формы и средства, предназначенные для актуализации общего для всех "что"; и Предание это раскрывает.

Керигматическая проповедь Церкви не содержит никаких "новшеств", но всегда осуществляется в контексте определенных исторических событий; из архетипического сущего она извлекает принципы и осознает их как экзистенциальные "энтелехии". Она обращается к тем, кто имеет уши, — к внимательным слушателям, способным понять историю спасения в ее поступательном движении, в постепенном чередовании эпох как ступеней восхождения и созревания. Очевидно, что эон, в который мы вступили, ставит эсхатологическую проблему соединения противоположностей: "Ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота, И чтобы посредством Его примирить с Собою все, ...Кровию креста Его, и земное, и небесное" (Кол. 1.19-20). Сокровенный смысл догматов и их "животворное" раскрытие требуют перехода от формул и символов к их воплощению, к пришествию жизни. Сегодня, более чем когда-либо, человек призывается к выбору между "погребением мертвецов мертвецами" и творческими энергиями Воскресения. Выбирать жизнь — это значит входить в непосредственный опыт общения с Господом (Kyrios) и Духом (Рпеита) как с живыми Личностями и таким образом участвовать в "страшных животворящих тайнах"; это значит претворять догматы в литургию. Возможно и другое решение: моментальное развоплощение как отчаяние от невозможности примирения. Цивилизация находится в опасности, так как сам антропологический тип подвергается глубоким изменениям в условиях господства "культуры опошления".

Эта ситуация "кризиса" аксиологического суждения[337] серьезнее ставит вопрос о последней истине человеческого бытия, его нормативной онтологии и побуждает вернуться к архетипической структуре. Женский архетип не является проблемой — он ясно явлен в Пресвятой Богородице. Где же искать личностное и историческое выражение мужского архетипа, если Архетип Христа универсален? И здесь свое собственное, "лучезарное" и богатое импликациями решение предлагает нам иконография.

2. Иконография Деисиса

Этот мир имеет ценность только в своей отнесенности к трансцендентному. Иконография есть тот ряд подобий, через которые земное своими собственными эмпирическими и имманентными средствами выражает духовное и трансцендентное.

Легионеры Константина Погоната заставили его взять себе в соправители двух его братьев, чтобы воспроизвести на императорском троне образ Пресвятой Троицы, сделать из человеческого икону Божественного и осуществлять ее в жизни. Византийский император в противоположность древнегреческому культу обожествленных героев, возвращаясь после военной победы, ставил на триумфальную колесницу икону и шел пешком около нее. Так он символически выражал присутствие трансцендентного: только Бог есть Царь; Он присутствует здесь, а византийский император есть лишь Его подобие. Преп. Иоанн Дамаскин говорит: "Если язычник придет к тебе и скажет: покажи мне твою веру.., отведи его в Церковь и поставь перед различными святыми иконами"[338]; "То, что разум не понимает посредством слов, лучше объясняет зрение"[339]; "немая живопись умеет говорить на стенах" (св. Григория Нисский)[340]. Такая сила значения искусства иконописи обязывала к очень большой точности в передаче Предания и к догматической чистоте, что объясняет существование очень строгого контроля и целой системы иконографических канонов и правил. Икона есть богословие в линиях и красках, настоящее "богословское место", один из самых выразительных элементов Предания. Св. Симеон Солунский советует: "Работай красками согласно преданию; иконопись правдива, как и Священное Писание, благодать почивает на иконе и освящает то, что она изображает"[341]. По преп. Иоанну Дамаскину, икона содержит Тайну, она есть Таинство — но не действия Божьего, а Божьего присутствия', посредством красок и линий она представляет, репрезентирует изображаемое. Для "очей ума" она делает невидимое видимым[342]. Через посредство чувственных знаков икона возводит к Прототипу, который сообщает Свое присутствие в форме некоего излучения. Это Присутствие не обусловлено тем простым фактом, что икона в самом своем принципе выходит за пределы пространства; будучи точкой энергетического излучения, пребывая в том измерении, в котором трансцендируется всякое расстояние и местонахождение, икона окружена Присутствием без какого-либо ограничения. Как евхаристические Дары существуют лишь для Причастия, так и икона существует не для того, чтобы приковывать наш взгляд и приводить в неподвижность ум, но чтобы возводить нас к тому, что она представляет. Суть иконы состоит в том внутреннем движении, которое она вызывает в нас; в этом — чудо присущей ей трансцендентности, восхождения от феноменального (живопись) к ноуменальному — к Присутствию. Здесь невозможно никакое идолопоклонство[343], потому что "посредством чувственного зрения наша мысль получает духовное впечатление и поднимается к невидимому величию Божию" (преп. Иоанн Дамаскин)⁹; "через видимый образ наш ум устремляется к невидимому, к созерцанию Божественного" (Дионисий Арепагит). "То, что Библия говорит нам словами, икона нам возвещает красками и линиями, представляя это перед нами"[344].[345]

Христианство — исторично, и повествовательный элемент является необходимой отправной точкой, но этот элемент всегда скрывает "сущность ожидаемого", которую открывает только вера ("Вера же есть осуществление ожидаемого". Евр. 11.1). Речь идет совсем не об иллюстрированном катехизисе или гравюрах для оживления библейского текста; речь идет об иконографическом толковании, которое проникает за завесу и позволяет приближаться к прототипам. Перегородка с укрепленными на ней иконами, которая в православных церквях отделяет алтарь от остальной части храма и называется иконостасом, представляет нашему взору величественный образ Церкви: ангелы, апостолы, пророки, святые и мученики, собранные вокруг Христа-Судии во Славе. Картина имеет очевидный эсхатологический характер, иллюстрируя слова из Послания к Евреям (12.22-23): "Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и Церкви первенцев, написанных на небесах, и к Судии всех Богу, и к духам праведников, достигших совершенства". Это — Небесный Иерусалим, общение святых. Церковь, сосредоточенная вокруг своей архетипической тайны. Христос-Судия — в центре; Он являет неизменную значимость Слова. Центральная композиция всего иконостаса — Христос с Пресвятой Богородицей по правую руку и Иоанном Предтечей по левую — называется Цеисис: моление, ходатайство. Будучи греческого происхождения, этот сюжет достигает своего полного развития в России и расширяется так, что занимает целый ряд иконостаса (так называемый "деисусный чин"). Это молящаяся Церковь. Ее возглавляют двое, образы которых помещаются справа и слева от Господа Иисуса Христа как архетипы мужского и женского начал: Пресвятая Богородица и Иоанн Предтеча. Далее идут ангелы, апостолы, пророки, святые. Классическое понимание, согласно которому Богородица и Предтеча представляют два Завета, недостаточно, что показывает само местоположение их икон. Если бы Иоанн Предтеча представлял Ветхий Завет, было бы логично, чтобы за ним шли праведники Ветхого Завета; однако дело обстоит совсем не так. Христос-Судия держит Евангелие — это суд посредством Слова; но в композиции из трех фигур Деисиса — это также и суд посредством образцов, посредством архетипов. Суд включает свою имманентную сторону: видение бытия таким, каким его Бог задумал. Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча выявляют мысли Божьи о мужском и женском началах, их нормативные, ипостазированные истины. Каждый, кто смотрит на них, судит самого себя. Композиция в целом показывает Премудрость Божью в ее последовательных выражениях. В центре — полнота Премудрости, содержание Слова, воплощенное во Христе-Богочеловеке; затем — последовательное раскрытие той же Премудрости, исходящей от Христа и проявляющейся в своих исторических воплощениях, человеческих и архетипических: Пресвятой Деве и Иоанне Предтече. На некоторых иконах они изображены с крыльями, указывающими на их вознесенность к небу. Непосредственно за ними стоят Архангелы — чин небесных сил, подчиненных человеку, чье служение состоит в том, чтобы интегрировать человечество в Царство, трансформировать его в Царство Божье. Эта особенность подчеркивается в тех композициях, где Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча имеют на главах венцы — знаки царского достоинства архетипов всеобщего священства". Они прославлены, увенчаны "славой и честью", знаменуют человеческую полноту в будущем веке. В начале — и как бы в зародыше — человек сотворен увенчанным славой и честью (Евр. 2.7). В конце, входя в Небесный Иерусалим, люди "...принесут в него славу и честь народов" (Откр. 21.26). Но мы встречаем ту же сакральную формулу в чине венчания, когда супруги венчаются "славой и честью". В знаковом отношении это значит, что супружеская чета является символом всеобщего призвания человека. Так брак становится огненной точкой, в которой сходятся начало и конец: очевидно, что брак имеет эсхатологический, трансиндивидуальный смысл. Именно к венчанию относятся слова апостола Павла о "великой тайне" — "по образу Христа и Церкви" (ср.Еф.5.32); "тайна сия велика", она превосходит судьбу каждой отдельной четы и преображает ее по образу Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи — в архетипичной интеграции во Христе мужского и женского. Это та откровенная мудрость, о которой говорится в аграфе: "Мужское уже не как мужское, и женское уже не как женское", и оба составляют одно. Речь идет не об историческом разделении на мужчин и женщин, но о единстве мужского и женского начал. Напряжение между двумя полюсами, между противоположностями (как, например, янь и инь даосизма) обусловливает эмпирическую жизнь, стремится к равновесию, но в высшей точке — застывает в тождественности, являющейся следствием совершенного распределения сил. Очевидно, что эта предельная ситуация не может породить что-либо новое по существу; это — остановка, указывающая на неспособность к преодолению своих собственных ограничений. Такая чисто моральная добродетель, в своем неподвижном равновесии отрезанная от трансцендентного источника, — чудовищна; в своей максимальной точке она бесконечно скучна и бесплодна. Когда люди встречаются, их взгляды скрещиваются, но нельзя застывать во взаимном созерцании, вечно смотреть друг на друга. Глядя друг на друга, мы вместе, друг через друга, вглядываемся в "совершенно Другого". Именно в этом случае закон биполярности уступает место высшему закону совпадения противоположностей. Все супружеские пары, переживающие внутреннее напряжение, могут творчески разрешить их, только перерастая самих себя и интегрируясь в живую основу универсального совпадения противоположностей, которая есть Христос. Наиболее универсальной является оппозиция Божественного и человеческого, которая интегрально разрешается в Ипостаси Слова, создавая нечто неслыханно новое: Богочеловечество. Чета "мужчина-женщина" восходит к архетипической чете "Пресвятая Дева-Иоанн Предтеча", в которой всякое разделение на мужчину и женщину преодолевается в интегральном единстве "мужское-женское" — во Христе. Принципом этой интеграции является не человеческая природа Христа, которая, взятая сама по себе, так же ограниченна, как и все человеческое,-но Богочеловечество Христа. Именно из этой высшей интеграции, в которой Божественное участвует наравне с человеческим (без смешения и разделения), рождается творчески новое. Всякий человек как состоящий в браке, так и сохраняющий монашеское безбрачное состояние, всякое человеческое существо, пребывающее в биполярной "напряженности", может преодолеть уровень исторического разделения по признаку пола, что — только "тень будущего" (Кол.2.17), и понять себя как знак, символ будущей целостности, образом которой является Деисис. Некие мужское и женское существа, многочисленные формы их единства в истории — это лишь образы Единого, того "мужского-женского", которое принадлежит Царству.

Христос имеет на Себе священнические знаки. Он благословляет как Архиерей, как Единственный Первосвященник. В момент суда он Единственный Епископ на веки, свет, мир и Евхаристия, Агнец Нового Иерусалима. Судия, Он держит в руке Евангелие как единый и единственный истолкователь Своих собственных слов. Но Церковь молится за Церковь. Объективная истина человеческой природы Христа осуществляет функцию суда: Отец "дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий" (Ин.5.27). Однако непорочному человечеству Слова предстоит архетипическая Святость — Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча: "Разве не знаете, что святые будут судить мир?" (lKop.6.2).Софианическая агиофания являет "безумие" любви и ходатайствует за подсудимых. Слово судит, но Премудрость противопоставляет друг другу суд и милосердие.

На иконах св. Софии мы видим ее сидящей на престоле в виде огнез-рачного Ангела, увенчанного, крылатого и всегда в окружении Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи, представляющих собой ее архетипические проявления. О них Христос сказал: "И оправдана премудрость чадами ее" (Мф. 11.19); об этом свидетельствует икона. Тот же смысл вложен в Цеисис, изображенный на потирах: архетипы объединяются в своем евхаристическом служении. Иоанн Предтеча есть свидетель, который говорит: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36), а Пресвятая Дева произносит слова, сказанные ею на свадьбе в Кане Галилейской: "...вина нет у них" (Ин.2.3).

В начале литургии (во время проскомидии) священник полагает на дискосе просфору, изображающую Агнца, затем в строго определенном порядке помещает частицы, изображающие Пресвятую Деву и Иоанна Предтечу, и наконец, как в иконографическом чине иконостаса, частицы святых и всех верных — умерших и живых. Это есть совершенное изображение всецелого Тела Христова, евхаристический образ Цеисиса, в котором вся совокупность небесного и земного собрана вокруг трех последовательных выражений Премудрости: Христа, Богородицы и Предтечи. Иконографическое стояние друг против друга Пресвятой Девы и Иоанна Предтечи соответствует их соучастию в общем служении. Внутреннее единство их судьбы подчеркивается в богослужебном праздновании[346] трех параллельных событий: Зачатия, Рождения и смерти (только в отношении этих трех Лиц). Оно проглядывает в словах Ангела Благовещенья: "Вот, и Елисавета, родственница Твоя.., зачала сына в старости своей.., ибо у Бога не останется бессильным никакое слово" (Лк. 1.36-37). То, что свершилось невозможное, указывает на провиденциальный план -- по ту сторону времени. Так проливается свет на их общие достоинства: царское, священническое и пророческое. Мария происходит из дома Давидова и имеет царское достоинство: "стала царица одесную Тебя" (Пс.44.10). Иоанн Предтеча принадлежит к священническому роду колена Левиина, но он также — великий пророк, учитель правды и духовный советник.

3. Святой Иоанн Предтеча

Всё странно в судьбе Предтечи. Господь Иисус Христос перед толпой свидетельствует о нем: Он больше пророка (Мф. 11.9). Пророк снимает покров с тайных замыслов Божьих, передает людям Его Слово. Иоанн Предтеча — Свидетель, который удостоверяет событие, принимая в нем участие. Он больше пророка, так как его свидетельство есть одно из человеческих условий миссии Христа: "...надлежит нам исполнить всякую правду" (Мф.3.15).

До рождения и даже до зачатия его имя уже произносится Ангелом, благовествующим Захарии; оно означает "Яхве милует" и "он ...Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей" (Лк. 1.15). То, что обретают только при полной духовной зрелости, дается Иоанну с его пришествием в мир, и мир этому поражается: "...и многие о рождении его возрадуются" (Лк. 1.14). Это ликование в его космическом звучании подчеркивается в богослужебных текстах Восточной Церкви: "Веселися, пустыня"; "вся тварь, вся земля веселятся" [службы на Зачатие и на Рождество Иоанна Предтечи]. И это потому, что его судьба предусмотрена в предвечном Совете. При посещении Марией Елизаветы "взыграл младенец во чреве ее" (Лк.1.41); он уже пророк и "друг жениха" (Ин.3.29); Ангел Воплощения, он переступает границы времени.

Выбор имени Иоанна подчеркивает, что Бог познал Иоанна, как Он познал Иеремию: "Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя" (Иер. 1.5); для него нет другого пути, так как он — Вестник. В имени судьба дана в зародыше, потеп est omen [имя есть предзнаменование]. "И ...не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время" (Лк. 1.20). "И был страх на всех ...что будет младенец сей?" (Лк. 1.65-66). Знамения сопутствуют ему, "И рука Господня была с ним" (Лк.1.66); он сам становится этой рукой, перстом Господним, чтобы указать на Него и сказать: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36).

Захария (Лк. 1.67-79) воспел мессианскую хвалебную песнь. Рождение Иоанна возвещает об имеющем быть рождении Другого. В лице Захарии — священника храм Ветхого Завета преклоняется перед Пришествием этого Другого и приветствует Предтечу — того, кто приходит, чтобы: "Дать уразуметь народу Его спасение" (Лк.1.77), возвестить посещение Востока свыше (Лк. 1.78). В богослужебных текстах он именуется "многосветлой звездой солнца", появление которой предшествует Утренней заре. "Младенец же возрастал и укреплялся духом" (Лк.1.80), так же как и Другой Младенец: "Младенец же возрастал и укреплялся духом" (Лк.2.40). Линии этих двух судеб пересекутся.

"Он был в пустынях до дня явления своего Израилю" (Лк.1.80), "...был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне" (Лк.3.2). Пребывание в страшных местах предшествует пребыванию там Господа Иисуса Христа, который также "поведен был Духом в пустыню" (Лк.4.1). Именно в пустыне Иоанн начинает свою проповедь (Мф.3.1), крестит своих учеников (Мк.1.4), и его глас вопиет в пустыне (Ис.40.3). Все его существо откликается на зов пустыни; эта единственная в своем роде величественная фигура являет человека, как бы высушенного и выжженного внутренним пламенем аскетического очищения: "Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих; а пищею его были акриды и дикий мед" (Мф.3.4). И Господь говорит о нем: "...пришел Иоанн Креститель, ни хлеба не ест, ни вина не пьет" (Лк.7.33).

"Ангел на земли", — поет Церковь. Подвижнический облик Иоанна Предтечи представляет собой одну из самых разработанных тем иконописи. В посвященном ему храме в Ярославле есть знаменитая фреска, где он изображен почти прозрачным: кажется, что его члены уже не имеют земной тяжести; ничего плотского — это полностью одухотворенное тело; изможденный лик с нестерпимым пламенем во взгляде; мощные крылья великолепно выражают словесную характеристику: "земной ангел и небесный человек". Другие иконографические композиции представляют его, держащим блюдо, на котором лежит его глава еще до усекновения: прежде телесного мученичества он уже мученик в духе, свидетель по самой своей сущности. Богослужебные тексты воспевают его чистоту, которая принадлежит уже другому зону. Икона лучше, чем слово передает это состояние: Иоанн Предтеча — человеческое существо мужского пола, но уже без каких-либо признаков самца[347].

Тема Цеисиса странно представлена в распятии Матиаса Грюневальда, но несмотря на анахронизм[348] (потому что Иоанн Предтеча уже умер к этому времени), этот запрестольный образ в Кольмаре соответствует духовной истине. Иоанн Предтеча стоит около Креста; как мог "друг жениха" (Ин.3.29) и Его Предтеча не присутствовать в тот момент, о котором он пришел свидетельствовать? Здесь его слова приобретают полноту смысла: "...вот Агнец Божий" (Ин.1.36), — все совершилось. Матиас поместил около простертой руки Иоанна надпись красными буквами: Шит oportet crescere me autem minui ("Ему должно расти, а мне умаляться" Ин.3.30). Иоанн Предтеча возвращается, чтобы засвидетельствовать в последний раз истину Священного Писания. Но служение Предтечи продолжается. На иконе Воскресения Христова изображено "сошествие в ад". Иоанн именуется "сущий во аде Христов провозвестник", "проповедник сущим во тьме и сени смертной" [служба Усекновения]. По древнему святоотеческому Преданию, Евангелие было проповедано и продолжает звучать в аду; оно обращено к тем, которые были жертвами своего неведения во время земной жизни, и Иоанн Предтеча проповедует и свидетельствует: "Светильник во тьме светит" (ср. Ин.1.5).

Такое служение позволяет рассматривать Иоанна как Предтечу Па-русии. Здесь мы обнаруживаем одну из самых таинственных черт в личности Крестителя. Он приходит "в духе и силе Ильи" (Лк. 1.17), и Господь уточняет еще раз: "И если хотите принять, он есть Илья, которому должно прийти" (Мф. 11.14). Оба эти лица странным образом выражают одну и ту же духовную категорию, они приходят из глубины необитаемых мест; они одеты в шкуры, но они люди света (ЗЦар.17,18,19; 4Цар.1,2; Мф. 17.2-3).

Солнечный Илья Пророк на огненной колеснице (иудейское соответствие квадриги Гелиоса, греческого Бога солнца) и Иоанн Креститель, "светильник, горящий и светящий" (Ин.5.35), так же как и жена в Апокалипсисе, одеты во свет,облечены в солнце (Откр.12.1). Мессиани-ческое служение Ильи Пророка переходит в служение свидетельства при Агнце Иоанна Предтечи; оно продолжается во "времена отрады" (Деян.3.20) и заканчивается в служении Парусии двух свидетелей Апокалипсиса (11.3-13). Богослужение на праздник Ильи Пророка именует его "вторым Предтечей" [тропарь] и указывает на него как носителя тех же типологических характеристик, что и Иоанн Креститель: "земной ангел и небесный человек".

Во время Преображения рядом со Спасителем появляются Моисей и Илья (Мк.9.4). Если Моисей представляет закон и всех умерших Ветхого Завета, то Илья не вкусил смерти: он есть Ветхий Завет, исполнившийся и ставший Христом. В Илье Пророке все пророки остаются живыми — и среди них "самый великий" Иоанн Креститель. Он являет и удостоверяет этот динамический принцип пророчества, которое, возвышаясь над историей, направляет ее к ее концу. Исшедшие из одного и того же типологического источника, свидетели воспроизводят путь Богоявлений: Кармил, Хорив, Фавор, Иордан, Святая Гора Парусии.

Ученики удивляются, что Илья Пророк не выполнил функцию Предтечи (по пророку Малахии — 3.1), а Христос отвечает, что Илью не узнали в Иоанне Крестителе (Мф.17.12). Предание отождествляет двух свидетелей (Откр. 11.3-4) с Ильёй и Энохом, которые придут на этот раз "в духе и силе" (Лк. 1.17) Иоанна Крестителя; это будет последнее сражение между Градом Божьим и градом Дьявола. На иконах Илья Пророк держит свиток, на котором написано: "...возревновал я о Господе, Боге Саваофе" (3 Цар.19.10), но символы последних свидетелей — "две маслины и два светильника" (Откр. 11.4), то есть символы окончательного мира и света. Пребывание на небесах изменяет лик Ильи Пророка — Иоанн Креститель ваяет его по своему образу. На тайну проливается свет, если воспринять Иоанна Предтечу как "многозвездный архетип" свидетелей, как сияющее начало всех видов свидетельства, созвездие мужских призваний; вот почему богослужебный текст, обращаясь к нему, именует его "пророком, апостолом, ангелом, предтечей, крестителем, священником, проповедником во аде, образцом для монахов и цветком пустыни, мучеником". Только так можно понять близость свидетелей друг ко другу, тождественное строение их духа, которое настолько их отождествляет, что одного можно принять за другого[349]. Григорий Монах в своей проповеди на восхищение Ильи Пророка на небо

приписывает Богу следующие знаменательные слова: "Поднимись ко Мне на небо, чтобы Я, Бесплотный, сошел и воплотился"[350]. Это случай мессиа-нического сжатия времени, когда история как будто не разделяет Илью и Иоанна. Оба они — на одинаковом основании, один в другом, в совершенном свидетельском единении — представляют объективное человеческое условие Воплощения, предрешенного на Предвечном Совете Божьем.

Библия прикровенно упоминает — в плане явно архетипическом — о событиях, которые до такой степени проникают друг в друга, что составляют одно неразделимое целое. Елисей получает милость Ильи Пророка и в свою очередь рассекает воды Иордана; как Илья Пророк (3 Цар. 17.9-24) он умножает масло у вдовы и возвращает жизнь сыну сонамитянки, простираясь над ним (4 Цар.2.13-14; 4.1 -37). Елисей — это двойник Ильи Пророка, его самая точная проекция. Они оба восходят к Иоанну Предтече как к своему общему Источнику, чтобы еще раз его отразить ''в последний день". Когда Господь спрашивает своих учеников: "За кого люди почитают Меня?",— то они отвечают: "...одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию или за одного из пророков" (Мф. 16.13-14).

На некоторых иконах Рождества Христова изображен (справа внизу) пастух, стоящий около дерева. Это — Исаия, показывающий "древо Иессеево"[351]. Пресвятая Дева и он принадлежат к "приближенным Слова", к своим уже в момент Рождения; архетипически Исаия представляет Иоанна Предтечу; через этот символ Иессея особым образом возвещается то же свидетельство: "Вот Агнец Божий". Деисис представляет созвездие всех этих Лиц, а Иоанн Предтеча вместе с Пресвятой Девой являют самую потрясающую действительность — Тех, Кто принадлежат Слову, как "свои". Он "пришел к своим" (Ин. 1.1-12), и если народ Его не принял, то Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча воплощают тех "своих", которые необходимы, чтобы Воплощение совершилось: "Бог не может принудить никого Его полюбить"; вот почему Его пришествие обусловлено было присутствием тех "своих", которые Его ожидали.

Все достоинства интегрируются в звании "Раба Яхве" — Того, Кто пришел лишь для исполнения воли Отца: "...уничижил Себя Самого, приняв образ раба.., быв послушным даже до смерти, и смерти крестной" (Фил. 2.7-8). Формула искушения "вы будете, как боги" (Быт. 3.5) — это дьявольское вожделение свойств Божиих исправляется только формулой "будьте рабами": "И кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом" (Мф. 20.27). И только тогда ярко заблистает истина: "...вы все — боги" (Пс. 81.6; Ин. 10.34). Самый удивительный факт — происхождение от рода Божественного (ср. 1 Пет. 2.9) — осуществляется не на первом такте, а на втором. Здесь очень важно подвижничество. Оно определяет смирение как искусство находиться точно на своем месте. Хайдеггер высказывает глубокую мысль, когда говорит, что настоящая свобода тождественна истине человека, что она состоит в совпадении его экзистенциального места с его призванием. Пресвятая Дева Мария заявляет, что Она — "раба Господня" (Лк. 1.38), а Иоанн Предтеча говорит, что он — "друг жениха" (Ин. 3.29); а ведь страшное желание Сатаны состоит именно в том, чтобы быть господином и женихом[352].

Раба и друг живут только Другим. Одним словам: "...призрел Он на смирение рабы Своей" (Лк. 1.48), соответствуют другие слова: "Ему должно расти, а мне умаляться" (Ин.3.30); "...за мною идет Муж, Который стал впереди меня" и "...я не достоин развязать ремень у обуви Его" (Ин. 1.30,27). И еще соответствие: "И возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем" (Лк. 1.47) — "...а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха: сия-то радость моя исполнилась" (Ин.3.29). Настоящая радость, прозрачная и чистая, есть всегда радость за другого, потому что она является самой блестящей победой над "эго", над "существованием для себя". Только смирение, через полное самопожертвование и безоговорочное снижение самооценки, искореняет до конца черты, свойственные злу: обман, паразитическое и пародийное существование. "И уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2.20), — скажет позднее апостол Павел. Именно в смирении, которое восстанавливает первоначальную структуру, именно в служении рабов, ангелов Воплощения, Пресвятая Дева и Иоанн Предтеча изрекают то необходимое "да будет", которое является ответом человеческой свободы на "да будет" Творца. И тогда они онтологически становятся "своими"; здесь "материнское чрево" и "перст свидетеля", которые обуславливают пришествие Слова: "...надлежит нам исполнять всякую правду" (Мф.3.15), — говорит Господь Иоанну Крестителю. Их восприимчивость и открытость, их "да" входят как конститутивные человеческие элементы в правду Божью. Богородичен канон Иоанну Предтече подчеркивает это их общее "да": "Якоже сродством естественным и молитвенным согласием едино вы суще, Мати всех Царя и божественный Предтече, мольбу сотворите вкупе"[353].

Иоанн Предтеча приготовляет путь (Лк. 1.76); более того. Он и Пресвятая Дева являются этим путем: они — лествица Иаковля (Быт.28.12), которую Слово опускает и на которую Оно ступает, чтобы оставить "горнее молчание" и спуститься на землю. Характерной чертой четвертого Евангелия является отсутствие всякого исторического описания; оно начинается словами: "Был человек, посланный от Бога, имя ему Иоанн" (Ин.1.6). Многозвездный Архетип поглотил историческую длительность времени, он показал в сжатом виде единый смысл многократных мессианических приготовлений и он выражает себя через свидетельство. Его весть есть истинное "евангелие"; она являет в лице Иоанна Крестителя Ангела Агнца, но также Ангела Троицы, единственного свидетеля Богоявления. И он не только — глас вопиющий (Мк.1.3), свидетель Царствия; он уже есть это Царствие, живое место его присутствия и его "горящий светильник".

"Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя" (Мф. 11.11). Степень этого величия уточняется в литургической молитве: "Самый великий родившийся от жены после Пресвятой Богородицы". Это величие уничтожает границу между двумя Заветами. Однако в словах Господа содержится антитеза. Слову "больший" соответствует странное высказывание: "...но меньший в Царстве Небесном больше его" (Мф.11.11). Св. Иоанн Златоуст дает аллегорическое объяснение, ставшее классическим: "Меньший здесь Христос, Раб на земле".

Все, что относится к Иоанну Предтече, настолько прикровенно и таинственно, он так мало принадлежит самому себе, что здесь требуется толкование, более сообразное живому парадоксу его личности. Иоанн Предтеча — одновременно и меньший, и больший; и он больший потому, что он — меньший: "Ему [Христу] должно расти, а мне умаляться"; "слыша голос жениха: сия-то моя радость" (ср. Ин. 3.29-30). Чистая радость о Другом, самоустранение ради того, чтобы возрастал Другой, так глубоки, что о нем можно сказать: "меньший среди детей неба", — и это означает: самый истинный, более всего отвечающий Правде. Его истинное величие принадлежит невыразимому зону Царства, и поэтому загадочные слова об Иоанне Предтече заканчиваются призывом: "Кто имеет уши слышать, да слышит!" (Мф. 11.15).

"Иоанн не сотворил никакого чуда; но все, что сказал Иоанн о Нем [о Христе], было истинно" (Ин.10.41). Все в нем направлено — и с такой силой, что "был страх на всех" (Лк.1.65), — к единому свидетельству, увенчанному неизбежным мученичеством, что он сам есть живое чудо, человек-Ангел. Он есть "многосветлая звезда солнца"; его космический образ представлен Вифлеемской звездой — он ведет волхвов и царей. Он не становится Предтечей, он есть Предтеча, посланный из вечной глубины времен. Апостолы продолжают Христа, Иоанн Предтеча Его начинает и Ему предшествует. Ученики Иоанновы постились (Мк.2.18), он их учил молиться (Лк.11.1). Рукописи, по происхождению восходящие к среде Иоанна, говорят об эсхатологическом вдохновении его молитвы, которое проявляется в вариантах молитвы Господней (по третьему Евангелию)[354]: Ниспошли нам Духа Святого и очисти нас (Лк. 11.1 -4). В общине ессеев в Кумране (возможный источник традиции Иоанна Крестителя) находился апокалипсис под названием "Война сынов света против сынов тьмы". Иоанн Креститель есть Предтеча света Парусии. "Он не был свет" (Ин.1.8); свидетельство превращает его в "светильник, горящий и светящий" (Ин.5.35)[355], "дабы все уверовали чрез него" (Ин.1.7). Идущий от него свет (архетипический) обращен ко всем и к каждому. Толпа его спрашивает: "...что же нам делать?" (Лк.3.10). Мытари, простые люди, наконец, воины ставят ему тот же самый, единственный вопрос: о призвании, о судьбе (Лк.3.10-14). Внешняя простота его ответов не должна смущать; Иоанн Креститель судит все и всех как тот, кто имеет власть судить, как "учитель правды", как Архетип, так что ошеломленные люди спрашивают себя: "...не Христос ли он?" (Лк.3.15). Звучит голос свидетеля, употребляющий усилие обращается к тем, кто употребляет усилие; он раскрывает призвание первых апостолов (Ин. 1.37) и определяет преимущественно мужское служение: "приготовьте путь Господу" (Мк. 1.3).

Именно в связи с Иоанном Крестителем Господь произносит слова, столь значимые для призвания каждого человека: "От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его" (Мф. 11.12). Несмотря на все преграды, сила Царствия Божьего утверждается в мире через усилие тех, кто употребляет усилие; мужество верного свидетеля освящает Имя Божье — кровью мученичества.

Апостолы Иаков и Иоанн проявляют недостаток зрелости: "Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их [жителей селения Самарянского, которые не приняли Его], как и Илия сделал?" (Лк.9.54). И этим сынам громовым (Мк. 3.17), этим детям Ильи, Господь отвечает: "...не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать" (Лк. 9.55-56).

Иоанн Креститель — неистово горяч горячностью Христа. Илья Пророк называется в еврейской легенде "спорщиком, бурным, безжалостным". В одной проповеди, когда-то неправильно приписанной св. Иоанну Златоусту[356], Бог забирает Илью Пророка на небо и говорит ему:

."Взойди в рай, а Я сделаюсь странником на земле. Потому что, если ты останешься на земле, человеческий род, столь часто тобой наказуемый, совсем исчезнет". В кармелитской традиции агрессивность Ильи Пророка смягчается кротостью Пресвятой Девы [Деисис трактует эти черты, как общие для линии духовности "Пресвятая Дева — Иоанн Предтеча"), а св. Бонавентура наоборот говорил, что св. Франциск Ассизский был послан в этот мир "в духе ... Ильи" (Лк.1.17). Неудержимость Иоанна Крестителя есть неудержимость Того, Кто "кроток и смирен сердцем" (Мф.11.29); во взгляде Шарля де Фуко отражается Иоанн Миротворец.

Остатки кумранской библиотеки позволяют догадываться о существовании в этой среде дохристианского монашества и говорят нам о том, до какой степени мощный менталитет пустыни близок библейской традиции. Известно, что для этой общины характерно отрешения от богатства, соблюдение целомудрия, упражнение в молитве и изучении Библии. Здесь господствовали порядок и строгая дисциплина, в частности, правило молчания, имели место ритуальные омовения, совместное принятие пищи. В уставе общины можно прочесть: "Тогда предстоит выйти из среды испорченных людей и пойти в пустыню, чтобы приготовить Ему путь". Это монашеское призвание восходит, следовательно, к традиции Кармила, к твердому убеждению, что Илья Пророк — основатель библейского монашества; иконописцы следуют этому преданию, изображая Илью Пророка в образе монаха-аскета.

Возможно, что Иоанн Креститель был послушником у ессеев: Он "был в пустынях" (Лк. 1.80). Бог извлекает его из этой среды и делает новым "учителем правды", "учителем последних вещей". Из его школы выходят первые ученики Христа (Ин. 1.35-37). Его проповедь содержит радикальный призыв к metano'ia — покаянию, или обращению (ср. Лк.3.3-8), чтобы родиться в эон Духа; и поэтому его облик, его слова, его краткое пребывание на земле отмечены огненными чертами (что активно подчеркивается на иконах). Глас вопиет в пустыне (Лк.3.4), и именно зов пустыни наложит свой неизгладимый отпечаток на все виды монашеского подвижничества. С преп. Антонием Великим[357] и преп. Пахоми-ем Великим традиция Ильи Пророка и Иоанна Крестителя, отцов монашества, расцветает в христианском монашестве[358]. Монашество — переживаемый Апокалипсис; оно указывает на христианское сознание, сжигаемое нетерпением, ибо "пришло время жатвы; ибо жатва на земле созрела" (Откр. 14.15). Пришло время, когда надо обрезать грозья винограда на земле: потому что созрели на нем ягоды (Откр. 14.18). Провозвестие монашества сливается с голосом "душ убиенных", "погребенных под жертвенником", которые вопиют: "Доколе?" Владыка говорит им, "чтобы они успокоились еще на малое время" (Откр.6.9-11). Это время терпения состоит в том, чтобы имеющие ... были, как не имеющие (1 Кор. 7.30-31), чтобы они претворили свою жизнь в пророчество и живую притчу о будущем зоне. Для св. Иоанна Златоуста даже супружеская жизнь есть по существу образ не земных вещей, но Царствия Божьего.

Из традиции пустыни приходит преп. Исаак Сирин, чтобы сказать, что настоящая молитва есть видение "пламени вещей". Но времена изменились. Теперь наши большие перенаселенные города становятся той грозной пустыней одиночества, в которой Христос и Сатана продолжают свой потрясающий диалог, и именно здесь проповедь Иоанна Предтечи должна звучать с присущей ему силой (Лк. 1.17) — более, чем когда бы то ни было. Мистическая действительность Хоггара (центральная Сахара), дорогая сердцу Шарля де Фуко, перенесена его учениками в наши города. Хорив и берега Мертвого моря становятся всемирными, и Благодать последних времен нисходит и касается всякой живой души. Молитва воспевает Бога, но она имеет также свое апокалиптическое завершение. Она ускоряет события, выявляет "единое на потребу", приближает будущие времена и делает предельно актуальными бессмертные ответы Господа на три искушения в пустыне. Молитва Господня, истолкованная в духе Иоанна Предтечи, раскрывает свой тайный смысл: она ожидает Царства Божьего; она приглашает к освящению Имени Божьего даже ценой мученичества; она говорит об искушении последних времен; она молит о евхаристическом хлебе, так как может наступить время, когда он станет недоступным; она умоляет ниспослать Духа Святого. Именно этому учил Иоанн Предтеча своих учеников. Сводя историческую длительность к ее ядру, эсхатологический максимализм великих подвижников пустыни претворяет начало Евангелия от Марка в возвещение Пришествия, в керигму — проповедь о нем гласом, вопиющем в мире, чтобы этот мир был пронзен кайросом — временем радикального решения, освобождающего наступления Парусии (Мк. 1.1 -4). В день Усекновения главы Иоанна Предтечи Церковь воспевает его мученичество и раскрывает его подлинное значение: "Ирод безумный отсекает твою главу..., но Христос сделал тебя главой Церкви." Речь здесь идет не о наделении властью, но об его архетипическом значении; это Откровение о том созвездии Святости, в котором всякое призвание находит свой источник, ибо любое призвание и в любой форме не может иметь никакой другой цели, кроме эсхатологического свидетельства. Вот почему молитва, обращенная к Иоанну Предтече, называет его пророком, предтечей, священником, чудотворцем, ангелом", созвездием всех призваний, интегрированных в "единое на потребу" Царствия Божьего.

"Через крещение, — возвещает апостол Павел (Рим.6.4), — мы привились ко Христу, мы стали причастниками сока Маслины" (ср. Рим.11.17); мы — "во Христе". Корень нашего существа уходит вглубь плодородной земли — во Христа. Библейский реализм противится всякой метафоре. Недостаточно сказать, что мы соединены: во Христе мы составляем одно (Еф.4.5). Господь обращается к Своему народу: "...любовью вечною Я возлюбил тебя, ...дева Израилева" (Иер.31.3-4).

Церковь есть супруга; Бог заключает брачный союз, и эта неизреченная тайна навсегда запечатлена в Песне Песней: "Имя твое, — говорит невеста своему возлюбленному, — миро излиянное" (1.2), елейрадо-ванця (Пс.44.8); это имя естьмашиах-мессия, оно означает "Помазанный", на Которого Дух сходит и пребывает на Нем (ср. Ин.1.33); и Дух говорит вместе с Невестой: "...прииди," Господи! (Откр. 22.17). Свидетель брака Агнца, друг Жениха, посвящает нас в свою радость — радость всякой души, которая уже не принадлежит самой себе. Как замечательно говорит Гертуда фон ле Форт: "Там, где женщина более всего является самой собой, она уже — не "она сама", так как она отдалась"[359]. Здесь женщина есть образ всякой души. Радость вспыхивает именно в тот момент, когда каждый из нас может сказать "в духе и силе" Иоанна Предтечи: "Мне должно умаляться, а ему расти" (ср. Ин.3.30).

4. Пророческое служение

Пророк трансцендирует настоящее; кажется, что он его разрывает, но в действительности он есть связь, которая соединяет феноменологию настоящего с ее ноуменом. Пророческая харизма — это чувствительность к присутствию Божьему; она свидетельствует о том, что в сердце истории — "неопалимая купина". Дух Божий избрал некогда, в эпоху Ветхого Завета, целое облако свидетелей Своих вторжений в мир. В Новом Завете это звание является всеобщим: его получает каждый в таинстве Миропомазания, которое делает из человека харизматическое существо, запечатленное Духом Святым.

Пророк не предсказывает будущее, но он видит события с точки зрения эсхатологии; точка, с которой он смотрит, находится не в будущем отрезке исторического времени, но в последнем дне. Его харизма есть дар служения Церкви, так как непосредственный опыт богообще-ния неудержимо влечет его к апостольскому служению свидетельства. Это не наставление и не катехизическое епископское учительство, но толкование тайн веры через посредство того живого "богословского места", которым является сам человек. Отец Ив Конгар предлагает удачное различение двух видов пророчества в Церкви: священническое пророчество ex-officio (по должности) и пророчество верных ex-spiritu (по духу). Священство епископов относится к структуре Церкви, к иерархической функции; здесь профетизм проявляется в области церковных таинств и пастырства. Пророчество верных относится к жизни Церкви, к вечному таинству присутствия Божьего в человеческой душе, к живому ответу на Любовь Бога. Обращенное к миру, всеобщее священство находится между структурой Церкви и профанной реальностью мира и является единственной связью между ними. Само это положение уже есть служение, призыв к тому, чтобы свидетельствовать в этом мире, в котором, по словам Романо Гвардини, — как это ни трагично — "мысль о Парусии уже не играет никакой роли в христианском сознании". Пророческая харизма именно вводит опыт Бога в ткань истории и взрывает ее изнутри, создавая новое измерение. Пророчество ex-spiritu должно видеть "отставание" церковной жизни по сравнению со все нарастающей скоростью мирской жизни, оно должно замечать самые революционные изменения в экономических, политических и социальных структурах, чтобы опыт Бога разбивал, разрывал эфемерную непрозрачность этого мира. Его свидетельство подобно персту Предтечи, указывающему на Грядущего; его ревность отрицает прежде всего время этого мира, если оно не раскрывается для ожидания. Церковь в своей тайносовер-шительной практике есть переход к Царству; возвещать это же в мире — в этом смысл пророческой харизмы.

Христианская жизнь устремлена к предельному. Напряжение, создаваемое этим устремлением, соответствует не моральному совершенству человеческих усилий, но участию в трансцендентном действии Бога. Речь идет не о деятельности ума, улавливающего Бога, но о деянии Бога, улавливающего нас; речь идет не о том, чтобы знать, но чтобы быть познанным Богом (Гал.4.9). Именно на уровне этого улавливания мира Богом — улавливания окончательного, принадлежащего к Парусии — царственное священство в своих творческих ответах по-разному выражается в мужчинах и женщинах. Общее свидетельство принимает очень конкретные формы в зависимости от особого харизматического состояния.