Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями

А

Сумка, сплетенная из тонких крепких нитей. Легко укладывается в карман. Говорят, что такое название ей дал знаменитый эстрадный артист Аркадий Райкин, еще в 1930-е годы. От слова “авось”. Авось удастся что-нибудь купить. А еще рассказывают, что у Райкина в середине 1970-х был такой эстрадный номер:

Он молча выходил на сцену. На нем были джинсы, водолазка и кожаный пиджак. На плечи накинута дубленка. На шею наброшен пестрый мохеровый шарф. На голове – ондатровая шапка. В правой руке – атташе-кейс (то есть портфель в виде плоского кожаного чемоданчика). В левой – большая плетеная сумка (та самая авоська), в которой виднелись: бутылка виски “Белая лошадь”, банка растворимого кофе, банка красной икры, палка копченой колбасы и связка бананов. Сплошной дефицит. Эти вещи – от кожаного пиджака до копченой колбасы – просто так купить было невозможно. Можно было либо достать по знакомству, либо купить у спекулянтов с большой переплатой. Либо же иметь особые права – принадлежать к номенклатуре, то есть к правящей верхушке, для которой были особые магазины; или быть “загранработником” (дипломатом, например) – для них тоже были спецмагазины под названием “Березка”.

Райкин стоял и молчал минуту, наверное. Очень самоуверенно стоял. Как-то даже нахально. Зал его внимательно рассматривал. Минута – это очень долго. И вот, когда в зале уже начиналось ерзанье и слышалось покашливание, Райкин вдруг говорил:

– Почему я молчу, это понятно. Но вы-то почему молчите?

Занавес. Зал молчал еще секунд пять, а потом взрывался аплодисментами. Люди отбивали себе ладони. Кричали “браво!” Толкали друг друга кулаком в бок и говорили: “Вот это да! Вот это врезал! Как смело! И как он только не боится? Как это разрешили? Наверное, этот номер скоро запретят!”

Это весьма поучительная байка. Во-первых, она показывает реальное социальное расслоение в СССР. Но во-вторых – и это самое поучительное – точно не известно, был ли на самом деле такой эстрадный номер. Одни мастера советской эстрады говорят, что это выдумка. Городская легенда. Но другие, не менее авторитетные современники, утверждают, что да, было! И даже указывают дату и концертный зал. Я думаю так: даже если этого не было, это было все равно. Эта картинка-пазл собрана из абсолютно реальных кусочков нашего советского быта. Он же – бытие.

Несмотря на все заклинания Остапа Бендера, автомобиль в мои студенческие годы всё еще оставался роскошью, а не просто средством передвижения. Человек, у которого есть машина, автоматически поднимался на более высокую ступень по социальной лестнице. И уж нечего говорить, как машина, а в иные моменты даже мотоцикл, помогали добиваться успеха у девушек. Не только потому, что это было удобно: парень мог встретить и проводить на машине, можно было поехать на дачу к подруге на машине, можно было просто поехать погулять в лес – опять же, на машине. Не в этом дело. Дело в самом факте. Машина, кстати говоря, в то время стоила очень дорого. Плюс-минус 5000–6000 рублей. Это при официальной средней зарплате никак не больше 150 рублей в месяц. Даже люди, которые получали 250–300, пусть даже 500 рублей в месяц (это считалось очень высокой зарплатой), все равно не могли позволить себе машину эдак сразу. Приходилось копить, а иногда даже одалживать. Хотя в конце 1960-х произошел существенный переворот в автомобильном деле – появились “Жигули”. Машина более или менее современная, копия сравнительно недавней итальянской модели, и технически гораздо более совершенная, и симпатичная внешне. По сравнению с “Жигулями” “Волга” вдруг стала выглядеть старомодно. Хотя до середины 1970-х “Волг” первого выпуска (так называемая 21-я) было еще очень много, и их хозяева не особенно страдали. Встречались и “Победы”, и “Москвичи” самых первых моделей, и даже, вы не поверите, трофейные БМВшки, совсем старинные, прямо как в фильме про Штирлица. Полностью они исчезли к началу 1980-х.

Итак, автомобиль повышал социальный рейтинг человека. Но и среди владельцев автомобилей тоже существовала своя иерархия согласно марке автомобиля. В 1970-е годы это выглядело так – снизу вверх: “Запорожец”, “Москвич”, “Жигули” первой модели (так называемая “копейка”), 21-я “Волга”, “Жигули” трешка или шестерка, 24-я “Волга” и, наконец, иномарка. Иномарок в Москве были вообще единицы. Я имею в виду, в частном владении. Но и на самой верхушке тоже была своя иерархия, а именно – опять снизу вверх: серая “Волга”, черная “Волга”, на этих машинах ездили начальники главных управлений, директора НИИ, а также жены и дети тех высоких начальников, которым была положена дополнительная машина “для обслуживания семьи”. Дальше шла “Чайка” – в Москве это министры, на периферии первые секретари обкомов. Дальше коротенький, то есть пятиместный ЗИЛ – это секретари ЦК КПСС, не входящие в Политбюро. И наконец, семиместный ЗИЛ – члены Политбюро, а также зампреды Совета Министров.

Разумеется, они никого не агитировали. Однажды я попросил агитатора, молодую приятную женщину, пройти в квартиру, присесть за стол, попить чаю и разъяснить мне политическую платформу того единственного и безальтернативного кандидата, за которого мне предстояло опустить бюллетень в ящик. Она разозлилась, спросила, где я учусь, а когда я спросил зачем, она сказала: “За такую провокацию я руководству вашего вуза сообщу”. Понятно, что она разозлилась – потому что я, как нынче говорят, прикалывался.

Агитаторы ходили по квартирам вот зачем. Во-первых, они сверяли списки избирателей. Но самое главное, они следили за тем, чтобы никто не улизнул от выполнения своего гражданского долга. Я сам, уже когда работал в Высшей дипломатической школе (потом – Дипломатическая академия МИД СССР), тоже вместе с друзьями обходил квартиры и поторапливал избирателей.

В нашем доме в Каретном Ряду были большие стеклянные витрины на первом этаже: там была библиотека. В этих витринах вывешивались огромные полотнища бумаги, на которых были изображены как положительные, так и отрицательные герои нашего времени, и всё это сопровождалось стихами.

Например, изображен был тощий красноносый мужичонка, из кармана торчит бутылка водки. Вот он стоит, жалкий и слабогрудый, перед врачом. Вот он машет кулаками на жену, которая прикрывает от него двоих детей. И вот, наконец, он стоит перед станком, а на пол сыплются бракованные детали, какие-то покореженные шестеренки. И текст: “Привычке пагубной в угоду он враг себе, семье, заводу”.

По контрасту – что-то очень положительное. Приятный русоволосый мужчина, по виду партработник среднего уровня, сидит за письменным столом в свете уютной настольной лампы и, подперев голову кулаком, читает толстую книгу в синем переплете, а рядом лежит раскрытая тетрадка, карандаш, и в тетрадке уже написано несколько строк. И всё это на фоне большого книжного шкафа, в котором стоят такие же синие книжки. И стишок. Только не смейтесь, это писалось на полном серьезе: “Когда задачи важные решаем, когда выходим на крутой подъем, я снова с книжной полки том снимаю и с Лениным советуюсь во всем. И ничего для нас дороже нет, чем добрый мудрый ленинский совет”.

А вот и на международную тему. Например, недавно в Англии были размещены американские ракеты. И на картинке на зеленой лужайке, которая очертаниями отдаленно напоминает Британские острова, стоит ракета. Разумеется, с американским флажком на фюзеляже. А рядом с ракетой сидит лев в жилетке из британского флага. Хвост этого льва соединен с ракетой. У льва очень жалобный вид, он скорее похож на пуделя. А перед ним стоит бойкий старичок в цилиндре и звездно-полосатой жилетке и пальцем готовится нажать на нос британского льва. И стишок: “Хоть царь зверей, а смотрит робко. Ведь он не лев, а просто кнопка”.

Такие плакаты висели в наших витринах, регулярно сменяясь. Я присматривался. Это были подлинники, нарисованные самой настоящей гуашью, а стишки были написаны тушью и плакатным пером. Имена поэтов и художников тоже были указаны. Была, наверно, целая большая мастерская, где изготовлялись эти шедевры визуальной публицистики. Где они теперь? Надеюсь, где-то все-таки хранятся все эти передовые рабочие и работницы, здоровые семьи, животноводы, комбайнеры, а также инженеры и даже ученые. Ну и, с другой стороны, алкоголики, хулиганы, бракоделы. И конечно, капиталисты с толстыми пузами, похожими на мешок, на котором для убедительности было написано “$ 100.000.000”, сионисты – как правило, одноглазые, намек на Моше Даяна. Вдобавок поп-музыканты – уродливые, волосатые, рвущие струны своих электрических гитар. Не забыть бы и прогрессивное человечество – африканцев, индийцев, кубинцев, индонезийцев. И разумеется, вьетнамцев. А вот китайцев по причине ссоры СССР и Китая – не было. А если и были, то редко-редко, и в категории зарубежных злодеев. Вот такая вот картина мира.

Пили много и легко. Бутылка дешевого портвейна стоила максимум 1 рубль, в крайнем случае 1 рубль 50 копеек. Цена на водку все время подрастала. Классическая 2,87 “Московская особая” (при этом была “Столичная” за 3,12 и разнообразные настойки, которые стоили чуть подороже, и, разумеется, “Старка”, которая стоила почти 4 рубля). Скоро водка стала стоить 3,62, а потом, уже в конце брежневской эпохи, цены поползли вверх.

Бесконечные шутки, прибаутки, анекдоты, поговорки романтизировали и героизировали пьянку. Не говоря уже о том, что почти все мужчины и не так мало женщин имели в своем личном архиве кучу историй про то, как они кирнули, тяпнули, приняли на грудь, врезали, долбанули, дали дрозда, и в результате наклюкались, назюзюкались, нажрались, надрались – до потери пульса, до синих кузнечиков, до поросячьего визга, в стельку, вдрабадан, вдребезги, в опилки, в муку и так далее.

Официально, разумеется, “борьба с пьянством и алкоголизмом” велась с большим размахом. В столовых висели плакатики: “Приносить и распивать спиртные напитки строго воспрещается!” В ресторанах ограничивали подачу водки – заказать можно было не более ста граммов. А коньяк – пожалуйста. Хоть две бутылки. Однажды я спросил у официанта, какая здесь логика. Он ответил: “Водка – это выпивка. А коньяк – напиток”.

При этом водка была очень нужна государству, и вовсе не для того, чтобы спаивать и одурманивать народ. Это был хоть и полезный, но побочный эффект. Водка была нужна для выполнения кассового плана: чтобы деньги, выплаченные трудящимся, не оседали у них на сберкнижках, а тем паче в кубышках – а возвращались обратно в казну. Но в Советском Союзе выпускались в основном товары, которые не продавались на потребительском рынке, – ракеты, подлодки, самолеты (истребители, бомбардировщики) и тому подобный дорогостоящий, но совершенно не рыночный товар. А на потребительском рынке всё усиливался дефицит, поэтому приходилось развивать торговлю винно-водочными изделиями. Просто для того, чтобы было чем выплатить зарплату в следующем месяце. Такая вот невеселая спираль. Но это мы, да и то не все мы, а только некоторые светлые головы, поняли от силы в конце 1980-х и начале 1990-х. А в 1970-х – пей, гуляй, веселись. Мы и веселились. Во всяком случае, в нашей компании. А кто без греха, пусть первый бросит в нас пустую бутылку.

Аморалкой называлась супружеская измена, попавшая в поле зрения парткома и разобранная на заседании или на общем собрании. Всё как в песне Галича “Товарищ Парамонова”. Так что “аморалка” был термин скорее юридический или партийный, но никак не моральный в точном смысле слова. Потому что аморального поведения в простом и понятном смысле было очень много. Измены, побочные дети, браки втроем – сколько хочешь. Но срабатывал принцип презумпции не то чтобы невиновности, а незаметности.

Советский Союз был иерархичен вдоль и поперек, каждому сверчку принадлежал свой шесток, социальные лифты были, но туда тоже была очередь и в какой лифт войти, и на какую кнопку нажимать. Поэтому иногда казалось, что “наверху” аморалки больше, чем “внизу”. Но – только казалось. Распутство, как и пьянство, в СССР было ровным слоем размазано по всем социальным слоям. Я не знаю, где было веселее – в богемной компании молодых поэтов и художников, среди номенклатурных детишек (по-нынешнему – мажоров) или в молодом рабочем коллективе. Не говоря уже о колхозе.

Анекдотов было много. Этнические анекдоты – про грузин, про армян, отдельно – “армянское радио” (это была целая отрасль. “Армянскому радио задают вопрос, армянское радио отвечает”). Разумеется, про евреев. Про чукчей. Про украинцев. Причем каждый раздел был как бы особым жанром, а представитель каждого народа – характерное амплуа, вокруг которого строилась фабула. Анекдоты про секс – про жену, мужа и любовника; про любопытного сыночка и его родителей; просто про любовников, попадающих в разные эротические передряги. Отдельно анекдоты про гомосексуалов. Анекдоты про школьников и учителей, отдельно анекдоты про Вовочку – нахального и остроумного третьеклассника. Ну и, конечно, бесконечные анекдоты “встретились русский, француз и американец”.

Самые смешные анекдоты – политические. К концу 1960-х анекдоты про Хрущева уже стали забываться. А анекдоты про Брежнева начались в 1973 году после того, как наш генсек перенес инсульт и начал шепелявить и чмокать губами. В этих анекдотах бедняга Леонид Ильич рисовался феноменальным идиотом, но добрым человеком. Возможно, в каком-то смысле это отражало действительность.

Я, конечно, не застал тех огромнейших и подробнейших анкет, которые описывал Солженицын в своем романе “В круге первом”. Но и в мое время анкеты тоже были весьма пространные. Обязательный вопрос – находился ли я на временно оккупированных территориях в период войны. Подробные сведения о родителях. Если родитель умер, то обязательно – где похоронен. Возможно, что это действительно зачем-то нужно, но почему-то вызывало ярость. Мне казалось, обо мне и так всё известно во всех подробностях, а анкету меня заставляют заполнять не для того, чтобы получить какие-то дополнительные сведения, а чтобы проверить, не навру ли я где-то, не запутаюсь ли. И это больше всего бесило.

Особенно интересным был такой пункт анкеты, что приходилось мне заполнять: “Если у вас есть ответы на вопросы, которые не заданы в данной анкете, напишите их на отдельном листе и вложите в данную анкету”. Это звучало устрашающе – ответы на незаданные вопросы. Сразу в голове начинают вертеться какие-то опасные тайны. Например: в анкете не задан вопрос, сколько раз я изменял жене и с кем. Или – спал ли я с замужними женщинами, а если да, то кто были их мужья. Сколько раз, когда и при каких обстоятельствах я общался с иностранцами. Не делались ли мне предложения, которые могли бы показаться странными, необычными или опасными. Ответы могут заинтересовать компетентные органы. Поэтому давай, голубчик, проси у начальника белую бумагу и садись пиши всё как было.

Б

Так назывались магазины, в которых можно было купить импортные вещи. Причем не только промтовары, но и еду. Правда, это были отдельные “Березки”. Цены там были обозначены в рублях, но платить надо было специальными, как они тогда назывались, чеками Внешпосылторга, в просторечии сертификатами. Это были бумажки самого разного номинала – от 100 рублей до одной копейки. Потому что сдачу в кассе получали этими же самыми сертификатами.

Сертификаты тоже были разные – с широкой полосой или без нее, так называемые бесполосые. Бесполосые считались ценнее и у спекулянтов продавались дороже. Почему? Потому что на них можно было купить такие товары, которые не продавались за полосатые. В чем тут секрет? А секрет был в том, что эти чеки, они же сертификаты, выдавались советским гражданам, которые работали за границей. Проще говоря, их давали в обмен на заработанную там валюту. Если советский человек работал в капиталистических странах, то есть в зонах, где царили доллар, фунт, иена, франк, марка и так далее, ему в обмен на эти деньги полагались бесполосые, а если он работал там, где люди расплачивались злотыми, левами, леями, чехословацкими кронами и монгольскими тугриками, вот тут извини-подвинься. Слабая валюта – полосатый чек.

Были и чисто валютные “Березки”, торговавшие на доллары, но это уже для иностранцев.

Советские люди покупали сертификаты у счастливцев, вернувшихся из-за границы. Если мне не изменяет память, по курсу один к четырем. Собственно, таков и был реальный курс, то есть чернорыночный курс доллара. Во всяком случае, в те годы, о которых я пишу. В газете же раз в месяц публиковался бюллетень курсов иностранных валют, и там доллар стоил 70 копеек. Но советские люди от валюты, как правило, шарахались – 88-я статья Уголовного кодекса, вплоть до высшей меры. Сертификаты покупали смелее. Если в “Березке” могли задать вопрос: а откуда у вас, товарищ чеки Внешпосылторга – можно было всегда сказать, что брат подарил или сестра попросила купить, а также тетя, племянница, кузина и так далее. С валютой такие оправдания не проходили.

Советские люди, допущенные до “Березки”, очень ревностно берегли свою избранность. Одна знакомая молодая женщина получила в подарок от родителей, богатых людей, какую-то вполне серьезную сумму в чеках. Пошла в “Березку”, выбрала себе дубленку, раскрыла сумочку, и выяснилось, что у нее не хватает одного рубля. Вот этого, чеково-сертификатного. У нее было 150 рублей, а дубленка почему-то стоила 151. “И вот, – рассказывает она, – я в расстроенных чувствах выхожу из магазина, стою, озираюсь растерянно и вижу, что следом за мной вышла очень приятная интеллигентного вида женщина. И я ей все объясняю. И говорю: «Пожалуйста, если вам не трудно, если у вас есть такая возможность, продайте мне, пожалуйста, один чек, а я вам заплачу сколько вы скажете – хотите, пять рублей, хотите, десять». А она вдруг как закричит, так что все прохожие обернулись: «Да как вы смеете? Да что вы мне предлагаете? Во что вы меня втягиваете? Я сейчас милицию позову, я сейчас вас сдам в милицию!»” И бедная моя подруга едва унесла ноги. “Вот ведь сволочь! – сказала она мне. – Ну что ей один чек. Видит же – стоит девушка, слезами обливается. Дубленка моей мечты улетает”. А я ей объясняю: “Ты говоришь – сволочь, сволочь, а она просто трусиха. И я ее отчасти понимаю. Достает она кошелек, отдает тебе один чек, ты ей передаешь пятерку, и в этот самый момент из-за спины плачущей девушки вдруг два человека в штатском хватают ее за руки и говорят: «Спекуляция! Пройдемте, гражданка»”.

В общем, человек человеку либо сволочь, либо провокатор.

Шел троллейбус по улице, а в салоне всё время слышалась одна и та же загадочная для нынешнего времени фраза: “Копеечку не опускайте, пожалуйста!” Что бы это значило?

Всё началось в самом конце пятидесятых, до реформы-деноминации 1961 года. Московские власти – а может, не только московские – ввели единую стоимость проезда. Сорок дореформенных копеек, то есть четыре копейки образца 1961 года за проезд на троллейбусе на любое расстояние. Помню, как возмущалась наша соседка по коммунальной квартире. “Теперь не наездишься!” – говорила она и грозилась, что будет ходить пешком. Ее можно было понять. Ей до работы была всего одна остановка. Одна-две остановки стоили 10 копеек, три-четыре остановки – 15 копеек, и так далее чуть ли не до рубля. Цены, повторяю, дореформенные. У кондуктора на животе висела большая кожаная сумка с мелочью, а сверху к ней были приделаны ролики с разноцветными билетами. Пассажир входил, сообщал кондуктору, докуда он едет, и кондуктор выдавал ему соответствующий билетик. Такие билеты до начала 1990-х сохранялись на пригородных автобусных маршрутах.

Но вот “по просьбам трудящихся” установили единую плату за проезд. Казалось, советские трудящиеся больше всего боялись, чтобы жизнь медом не показалась, и поэтому они всё время просили свое родное советское правительство потуже закрутить гайки или просто что-нибудь отнять. Например, по настоятельным просьбам трудящихся правительство отменило выплаты по внутренним займам. Горы облигаций, которые трудящихся заставляли приобретать, превратились в бумажный мусор. По просьбам ветеранов-орденоносцев правительство отменило выплаты за боевые награды. Хотя уже тогда всем было ясно, что эти “просьбы” сочинены властью – как оправдание жестких решений.

Итак. Три “новых” копейки на трамвае, на троллейбусе – четыре, на автобусе – пять. На метро тоже пятачок. Дорого это или дешево? Думаю, очень дешево. Паритет покупательной способности брежневских и теперешних рублей – примерно 1:150. То есть билет стоил самое большее десять рублей по-нынешнему.

Довольно скоро кондукторы исчезли. Гражданам пассажирам предлагалось оплачивать проезд самостоятельно. Это было связано с продвижением к коммунизму, к обществу полной сознательности. Потом, в самом начале семидесятых, про коммунизм забыли, но “самооплатные” кассы остались. Выглядело это так: в начале и в конце вагона стояли железные ящики, а сверху было устроено прозрачное пластмассовое навершие – со щелью, куда кидать монетки. Они попадали на крышку ящика. Когда монеток накапливалось много, крышка под их тяжестью слегка опускалась, и они соскальзывали в ящик. А сбоку была билетная лента, в такой кассете с ручкой. Заплатил и сам себе выкрутил билет. Люди не брали билеты просто так, бесплатно. Стыдились, наверное.

Водитель, в промежутках между объявлением остановок, говорил через микрофон: “Граждане пассажиры! Не забывайте своевременно и правильно оплачивать свой проезд. Проездные билеты предъявляйте! У водителя имеются в продаже абонементные книжечки, а также, начиная с двадцатого числа, проездные на следующий месяц!”

Кстати, проездные билеты без шуток предъявляли. Входил человек и громко говорил: “Проездной!” Иногда даже доставал его из бумажника и поднимал над головой.

В Питере всё не так: наш хлеб у них булка, наш тротуар у них панель, так вот – наш проездной у них карточка. В Питере вошедший громко говорил: “Карточка!”

Были еще абонементные книжечки – это такие пакетики на десять талонов. Талоны надо было бросать туда же, в кассу.

Итак, билет или талончик стоил три, четыре или пять копеек. Легче всего было в трамваях или автобусах, потому что были трёх- и пятикопеечные монеты. А в троллейбусе вокруг кассы всегда была небольшая толпа и голоса: “Мелочь не опускайте! Копеечку не бросайте, пожалуйста!” То есть я опустил пятак, а у кого-то три копейки и копейка, и вот я прошу, чтоб он мне эту копейку отдал. Потому что я пятак уже опустил. Ну, или я опустил гривенник, тогда мне надо получить пять, шесть, а то и семь копеек сдачи – в зависимости от того, автобус это, троллейбус или трамвай.

Случались сложные трансакции. “Гражданин, не опускайте… Сколько у вас? Десять? Давайте сюда, держите две, и гражданка вам даст две, а тот товарищ должен женщине три, а она вам одну, и с того товарища еще одна”. Всё на доверии. Никто не говорил: подумаешь, мелочь какая! Потому что, например, две копейки – это звонок по телефону-автомату. А одна копейка – это коробка спичек. Или стакан газировки без сиропа. Если бутылка водки стоит 2,87, то никто тебе ее за 2,86 не продаст.

Помню, году этак в 1970-м поздним вечером сажусь в троллейбус. Народу никого. У меня пятак. Я его бросаю, отрываю билет, жду. На следующей остановке входят два араба. Я потом только понял, что они арабы, по их разговору. А так просто два южных хорошо одетых товарища. Я говорю: “Копейку не опускайте, пожалуйста”. Один мне отвечает: “Pardon?” Я не понял, что он иностранец. Мало ли! Я говорю: “Одну копейку дайте мне, пожалуйста”. Он поворачивается к своему другу, они переговариваются. Тут я услышал, что по-арабски – скорее всего. Оборачиваются и протягивают мне по три рубля каждый. Ласково улыбаясь при этом. Сначала я, как гордый советский парень, хотел возмутиться, но потом улыбнулся в ответ и отрицательно помотал головой. Дескать, “merci, merci, no need, ne nado!” Потом вошла какая-то старушка, и я с нее получил копейку. А арабы долго выясняли у водителя, как им заплатить за проезд. Кажется, он махнул рукой и сказал: “Езжайте так”.

В газетах писали, что надо сделать проезд вообще бесплатным. Потому что инкассация мелких монеток обходилась дороже, чем собранная сумма. Однако пойти решили по другому пути. Отменили монетные кассы. Платить надо было только талончиками. Они стали выпускаться не в виде книжечки, а в виде ленты-гармошки. В троллейбусах, автобусах и трамваях появились компостеры. Законопослушные граждане компостировали талон, а выйдя из троллейбуса – выбрасывали. Граждане, склонные к обману государства, поступали иначе. Они отрывали талончик, а потом компостировали его нежно, едва-едва, стараясь не прорвать бумагу. Придя домой, они слюнили его, затирали дырки и высушивали между страницами книги. Через полчаса талончик становился как новенький, и не всякий контролер мог разглядеть, что его пробивали и зализывали уже раза два.

Были граждане, которые сочетали в себе законопослушание и жульничество. Контролеру они предъявляли целую кучу компостированных талончиков, которые у них хранилась в наружном кармане пальто. “Куда-то я его сунул… – задумчиво говорил пассажир. – Этот? Нет. Этот? Тоже нет? Сейчас поищем…” Бывало, что контролер отставал. Вообще же в те годы договориться с контролером было куда легче, чем теперь.

Еще в старом фельетоне Ильфа и Петрова “Человек с гусем” рассказывалось, сколь большое значение в Советском Союзе имел блат. То есть устройство своих дел по знакомству или за вознаграждение, что, впрочем, тоже было связано со знакомством. Вполне возможно, что эта тетенька у “Березки”, которая отказалась продать моей подруге один чек номиналом в один рубль, сама доставала свои чеки по блату.

Деньги в Советском Союзе значили очень много, но чаще всего они работали вместе со связями. По блату в СССР можно было достать всё что угодно. Это было так распространено, что даже слово “блатной” в начале 1970-х имело два значения. Первое, старинное – уголовник, принадлежащий к касте “блатных” (“воров”), в отличие от “мужиков”, “фраеров”, “чушек” и прочих низкоранговых обитателей зоны. Второе, новое значение – человек, который устроился по блату: блатной студент, блатной сотрудник. Иногда возникала путаница. Когда-то в нашей дворовой компании я рассказывал о каком-то парне и сказал “блатной”, имея в виду, что он очень ловко пристроился на теплое место. А один из наших, недавно отсидевший за валюту, взглянул на меня и удивился: “Он? Блатной? Не может быть. По-моему, фраер”.

Вот такая в СССР была единая и нерушимая политическая сила. Все депутаты выдвигались не от КПСС, а от этого блока, и никакому беспартийному депутату в страшном сне бы не приснилось сказать или даже подумать, что он беспартийный депутат. Все были повязаны.

Это была этикетка, которую приклеивали к так называемым прогрессивным зарубежным писателям. Но речь обычно шла не просто о писателях-коммунистах. Речь шла о тех, кто часто приезжал в СССР, заседал в президиумах международных конференций, широко публиковался и даже получал Международную Ленинскую премию “За укрепление мира между народами”. Сейчас мне кажется, что эта этикетка была прозрачным намеком: это – наш человек, мы ему платим…

Сам слышал, как один скромный советский писатель сказал другому, гораздо более известному и богатому: “Послушай, ты всё время ездишь за границу. Почему тебя так легко выпускают?” Тот объяснил, что ездит не просто так, а бороться за мир. “Я тоже хочу бороться за мир! – воскликнул первый. – Я тоже за мир и дружбу, а также за всеобщее и полное разоружение!” Второй писатель быстро свернул разговор, который проходил в Доме литераторов на глазах нескольких свидетелей. А действительно, что он мог ответить? Не мог же он честно сказать, что звание “борец за мир” – это всего лишь дополнительная, хотя очень ценная награда за лояльность и преданность. Награда, состоящая в том, что человека часто командировали, причем за государственный счет, в самое логово поджигателей войны. Чисто советский парадокс: главной наградой за патриотизм и преданность коммунизму становится возможность бесплатно бывать за границей.

В

“Во всем мире люди покупают и продают валюту”, – растерянно говорил европейский муж своей русской жене в фильме “Интердевочка”. В нашем мире всё было наоборот. В Уголовном кодексе были статьи “Частное предпринимательство”, “Коммерческое посредничество” и, наконец, “Валютные операции” – знаменитая статья 88 Уголовного кодекса, в просторечии “крылышки”.

Валютчик – аристократ преступного мира. Работа чистая, умственная и очень выгодная. Валютчиков наказывали особенно сильно. Мне кажется, тут был своеобразный символизм. Потому что и частники, и посредники орудовали внутри страны и на родные денежки. А валюта – это был символ манящей и запретной заграницы. Однако доллары, а также фунты, франки, марки в больших городах купить было можно. И самое главное, на заграничные дензнаки можно было что-то купить. Иногда для этого изобретались хитроумные схемы, иногда просто деньги передавались в подворотне. Да, конечно, риск, но кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Честный советский человек, которому говорили “надо договориться, надо подмазать, надо дать”, в отчаянии восклицал: “Ну не умею я давать взяток”. Честного советского человека можно понять. Точно так же люди, приехавшие из глухой деревни, не умеют пользоваться городским транспортом. Но на второй-третий день прекрасно обучаются проходить через турникет метро. То же и про взятку.

Первая часть обучения – вынести за скобки вопросы морали. Вторая часть – научиться некоторым словам и выражениям. Протянув конверт, набитый купюрами, нужно сказать: “Вот здесь я очень подробно изложил свою просьбу. Прочитайте, пожалуйста, когда будет время”.

Вознаграждение продавцу за дефицитный товар и вовсе не считалось взяткой. Но были и некоторые запретные слова. К примеру, когда договариваешься о взятке, лучше не говорить “я буду вам очень благодарен”. Потому что черт тебя знает, как ты будешь благодарить. Может, ты будешь долго кланяться и клясться, что дети твои помянут меня в молитвах, а это мне на фиг не нужно.

Было еще слово-пароль “деловые отношения” (см. далее).

Кроме уверенных шагов к коммунизму, из которых состояла наша жизнь, встречались, разумеется, трудности. Многим трудностям к 1970 году было уже полвека. Но все равно они считались временными. “Не надо обращать внимания на временные трудности”, – говорилось на комсомольских и партийных собраниях. В основном эти временные трудности относились к производству товаров широкого потребления, а также к доставке этих товаров в магазины.

Временные трудности имели свойство нарастать год от года. В конце концов их накопилась такая грандиозная куча, что проще было начать всё сначала. Что и произошло в 1991 году.

Это была тоже очень важная риторическая фигура. Часто она шла рядом с временными трудностями. “Несмотря на временные трудности, политика партии пользуется всенародной поддержкой”. У этой вроде бы безобидной риторической фразы был, как выяснилось, долгоиграющий педагогический эффект. Известное дело: если человеку говорить, что он талант и умница, он что-нибудь хорошее да сделает в конце концов. А если убеждать его, что он дурак и пьяница, он будет гнать брак на работе и сопьется. То же и с поддержкой. Если народу больше чем полвека объяснять, что он единодушно одобряет курс партии и правительства, то где-то в третьем поколении он начнет единодушно поддерживать и одобрять уже совершенно искренне.

Официальные делегации из-за рубежа прибывали в аэропорт Внуково. Оттуда по Киевскому шоссе на Ленинский проспект и дальше по улице Димитрова (раньше и ныне Якиманка) через Каменный мост – и в Кремль. По всей длине этого маршрута по обеим сторонам, начиная едва ли не от перекрестка с улицей Лобачевского, стояли толпы встречающих, поскольку движение на Ленинском проспекте и остальных магистралях перекрывалось полностью. Правда, ненадолго: весь проезд занимал минут двадцать самое большее. Людей, в основном научных сотрудников и инженеров, реже рабочих, снимали с работы, отводили на заранее известный участок улицы, раздавали флажки, приветственные транспаранты и бумажные цветы. Помню, один знакомый кандидат наук говорил: “Нам дико повезло, стоим прямо напротив универмага «Москва», совсем рядом с нашим институтом”.

И вот, когда в закрытом бронированном членовозе по пустому Ленинскому проспекту в окружении эскорта мотоциклистов и с сопровождением машин с охраной на скорости около ста километров в час летел товарищ Юмжагийн Цеденбал или госпожа Индира Ганди, они, наверное, с некоторым изумлением видели вдоль всего пути толпы москвичей, размахивающих флажками, один из которых был красным, другой национальным.

Это тоже традиционная риторика, унаследованная у 1930-х годов, но и в 1970-е еще вполне актуальная.

Выборы случались довольно часто. Это были выборы в Верховные Советы СССР, РСФСР, а также в Московский городской совет и в районные советы. Иногда их объединяли, и поэтому в избирательную урну надо было опускать три, а то и четыре бюллетеня. Но в любом случае в бюллетене было всего лишь одно имя, поэтому выборами эту процедуру на самом деле назвать было нельзя. Это был ритуал подтверждения лояльности, в котором заставляли принимать участие всех людей.

На избирательных участках продавали разные вкусные вещи. Играла музыка. В газетных отчетах писали, что в выборах приняло участие 99,5 процентов населения. Это, разумеется, неправда. По техническим причинам максимальная явка не бывает выше 95-ти.

Была такая штука – открепительный талон.

Если я, например, собираюсь уехать в другой город или к бабушке в деревню, я прихожу на свой избирательный участок и беру так называемый открепительный талон, который дает мне право проголосовать на любом другом избирательном участке по моему выбору.

Рядом с нашим домом было два избирательных участка. Один наш, другой соседний. Я, еще учась на первом курсе, измерил шагами расстояние от нашего подъезда до каждого участка, и выяснил, что до нашего идти на 150 шагов дольше, чем до соседнего. Поэтому я примерно за пару недель до выборов приходил на наш участок и брал открепительный талон. А голосовать ходил на соседний. Выборы были по воскресеньям, а в субботу я уезжал на дачу. Когда с родителями, а когда и с девушкой. Родители мои не ходили на выборы вовсе.

Но в воскресенье в половине шестого я собирался в Москву и примерно без четверти восемь, то есть перед самым закрытием избирательного участка, вбегал туда, потрясая своим открепительным талоном и паспортом и кричал: “Мне проголосовать! Уф, слава богу, успел, какое счастье!” Сотрудники избирательного участка смотрели на меня со вполне понятной ненавистью. Хотя им-то что? Они все равно должны были там торчать до восьми.

Что это было? Протест? Да нет, конечно. Дурака валял.

Это слово обозначало внезапное появление на прилавке любого дефицитного товара. Вчера в ГУМе выбросили венгерские кофточки. Иду мимо продмага, смотрю – толпа. Мандарины выбросили. И так далее. То есть выбросили не в помойку, а на прилавок, точнее говоря, бросили в изголодавшуюся толпу.

Поскольку временные трудности, особенно по части снабжения населения качественными промышленными товарами, всё время нарастали, то выбрасывать венгерские кофточки на прилавок становилось просто опасно. Во-первых, люди могут покалечиться. Но главное, спекулянты могут купить, а потом перепродавать и наживаться. И наконец, продавцы и директора магазинов на этом тоже будут греть руки.

Дефицит порождает коррупцию, это понятно. Простой выход из положения – разрешить свободное предпринимательство и свободную торговлю – был закрыт наглухо. Наладить производство в рамках плановой экономики социализма – тоже почему-то оказалось невозможно. Поэтому надо было сосредоточиться на справедливом распределении. Один из способов – выездная торговля. На заводе, в конторе, в НИИ заранее составляются списки желающих приобрести тот или иной товар. Иногда этот товар даже заранее распределяется. Типа вам, Марья Петровна, кофточка и бюстгальтер, а вам, Клавдия Иванна, сапоги и зонтик. И в назначенное время приезжает фургон с вожделенным дефицитом, и его продают за наличный расчет, сверяясь со списками.