Жизнь и приключения Лонг Алека

1

Датский пароход «Анни Мёрск», переваливаясь с борта на борт, шел в Средиземном море. Туман рассеивался. В тусклых лучах топовых огней было видно, как от молочно-белой стены отрывались клочья и исчезали за кормой судна. Над головой открывались просветы звездного неба. С каждой минутой они увеличивались. Туман таял, отодвигался от парохода, уходил к горизонту. Снова вокруг судна плескалось черное, неприветливое ночное море.

— Эй, Алек! Можно уйти с бака! — крикнули по-английски с мостика. — Иди погрейся!

Алексей поежился, стряхнул капли с дождевика и спустился в кубрик. Проклятый туман! Больше двух часов простоял он впередсмотрящим на баке, здорово перемерз. Выпить бы сейчас чего-нибудь горячего. Он дотронулся до большого медного чайника, стоящего на столе. Совсем холодный! Сходить, что ли, на камбуз? Может быть, там есть кипяток? Но вылезать на холодную палубу не хотелось. Только бы не двигаться и согреться.

Алексей привалился к все еще горячему камельку. Приятное тепло разливалось по телу. Ничего, он просидит так, пока совсем не согреется. Если свистнут с мостика, он услышит. На вахте хороший парень, третий штурман Даниельсен. Опасаться нечего. На койках похрапывали свободные от вахты матросы. Алексей закрыл глаза. Мысли возвращались к недавнему прошлому…

…Он благополучно добрался до Херсона. Сразу же отнес письмо Кирзнера преподавателю херсонского мореходного училища Роману Исидоровичу Глущенко. Тот удивленно вскинул глаза на Алексея, а когда увидел подпись, улыбнулся и сказал с мягким украинским акцентом:

— Старый друг Бруно объявился. Пишет только, когда ему что-нибудь нужно. Ну что ж. Я думаю, все устроится. Придется, правда, держать экзамены. Готовы? Жить где собираетесь? Дам вам адресок на Забалку. Далековато, зато дешево. И хозяйка там добрая жинка. Занятия в училище начинаются осенью, в сентябре.

От Глущенко Алексей поехал на Забалку, в белую мазанку тетки Гарпины, как все называли хозяйку. Когда она узнала, что жильца рекомендовал Роман Исидорович Глущенко, то очень обрадовалась. Она не знала, куда посадить Алексея, чем угостить. Сдала ему маленькую чистую комнату и настояла на том, чтобы столовался он тоже у нее. Пансион и жилье стоили так дешево, что Алексей почувствовал себя миллионером.

До начала занятий оставалось больше полутора месяцев. Каждый день с утра Алексей готовился к экзаменам, вспоминал пройденное в рижском училище, а после полудня бывал совсем свободен. Шатался по улицам, переезжал на старой лодке Днепр, часами купался, валялся на пляже, подставлял тело горячим лучам солнца.

После бурной, наполненной событиями жизни в Риге в Херсоне она текла монотонно-спокойно. Город был маленький, пыльный и очень жаркий. Одноэтажные белые домики, неширокие улицы, поднимающиеся от реки кверху, горластый южный базар, заваленный фруктами и рыбой. Вот и весь Город. Главная улица Суворова — на ней сосредоточивались магазины — упиралась в городской сад, куда иногда ходил Алексей посидеть под дубом, который, как говорило предание, посадила сама Екатерина Великая.

В сентябре Чибисова приняли в мореходное училище, — экзамены он выдержал. Глущенко помог уладить формальности. Зима пролетела незаметно. Приходилось много заниматься науками, да были у Алексея еще два ученика, которым он давал уроки арифметики. Весной он получил штурманское свидетельство. На диплом не хватало стажа. Теперь надо было искать себе место на судне. После долгих поисков Алексей понял, что о должности штурмана даже на самом паршивом пароходе и думать не приходится. На судах не было и матросских мест. Херсон — город, где почти все жители так или иначе связаны с морем, — в достатке поставлял моряков для судов, заходящих в порт. А поселки Олешки и Голая Пристань, расположенные в низовьях Днепра, были полны целыми поколениями моряков. Оттуда выходили отличные капитаны, боцманы, механики и матросы. Так что вместе с Алексеем по причалам порта бродили десятки моряков, готовых пойти на любое судно, на любую должность. Деньги у Алексея кончились, его ученики давно уехали к родственникам в деревню проводить летние каникулы, и он уже подумывал о том, чтобы перебраться в Одессу, поискать там счастья. Опытные бичкомеры[13] говорили, что в Одессе устроиться значительно легче. С Херсоном не сравнишь. Когда он уже почти принял решение, ему повезло.

В этот день, как обычно, он обходил все причалы в поисках работы. Алексей остановился у датского парохода «Анни Мёрск». Еще вчера его здесь не было. Наверное, пришел ночью. Как большинство скандинавских судов, пароход сверкал чистотой. Палевые мачты, белая надстройка, блестящий черный борт, труба с белой маркой и голубой восьмиконечной звездой.

На спардеке стоял толстый, краснолицый человек в костюме цвета хаки, в рубашке с закатанными рукавами и в сдвинутой на затылок морской фуражке с большим блестящим козырьком.

Алексей разглядывал пароход, а толстяк, не обращая на него внимания, курил. Наконец он выбросил окурок за борт, взглянул на Алексея маленькими синими глазками и спросил на скверном английском языке:

— Матрос?

— Да.

— Работу ищешь?

— Да.

— Иди сюда.

Алексей поднялся по трапу на борт. Датчанин провел его в небольшую каюту, усадил на стул, представился:

— Старший помощник капитана Иенсен. Давай документы.

Алексей протянул ему мореходную книжку и свидетельство штурмана. Иенсен иронически хмыкнул:

— Место капитана тебе не подойдет, а штурманские все заняты. Матросом первого класса согласен? У нас заболел человек. Пришлось его оставить здесь.

— Согласен, — не раздумывая ответил Алексей. Это была удача.

— За первый месяц половину жалованья отдашь мне…

Алексей удивленно взглянул на штурмана.

Старпом говорил по-английски отвратительно, но Алексей сразу понял, что тот ему предлагает.

— Не подходит — можешь убираться, — сказал Иенсен и толкнул ногой дверь.

— Подходит, — буркнул Алексей.

Иенсен бросил мореходную книжку в ящик стола, протянул свидетельство Алексею:

— Это не нужно. Я внесу тебя в судовую роль и все оформлю в порту, а ты иди пока к боцману. Впрочем, пойдем вместе, я проведу сам.

Они прошли по чистой палубе к носовым люкам. Матросы открывали трюмы. Старпом подозвал сухого человечка в вязаной шапочке:

— Петер, вот тебе новый матрос. Русский. Как тебя зовут? — обернулся офицер к Чибисову.

Алексей назвался.

Боцман попробовал повторить фамилию, пробормотал что-то нечленораздельное, засмеялся:

— На твоей фамилии язык поломаешь. Имя я могу — Алек, а вот фамилию — нет. Ну, ты такой высокий, что тебя можно звать Лонг Алек. Не возражаешь? Так проще.

Алексей кивнул в знак согласия.

— А теперь, Алек, иди домой, возьми вещи и приходи на судно. Все в порядке, господин Иенсен.

Старпом повернулся и пошел к надстройке. Боцман подмигнул ему вслед:

— Пошел принять еще одну сверх девятой.

Матросы захохотали. Алексей почувствовал, что Иенсен не пользуется любовью экипажа. Ну и правильно. Не должен он нравиться порядочным людям. Может быть, и другие матросы поступили на «Анни Мёрск» на таких же условиях, как и он?

Через три дня «Анни Мёрск» ушла из Херсона в Геную с грузом пшеницы.

Алексей быстро осваивался среди незнакомых людей. Приглядывался к ним и к жизни на пароходе. Они сделали еще два рейса из Греции в Италию и Францию. Теперь «Анни Мёрск» снова шла в Италию, в маленький порт Кротону.

На пароходе Алексей потерял свое имя и фамилию. Все называли его не иначе, как Лонг Алек. Он привык к этому. Ему казалось, что это и есть его настоящее имя. Он сравнивал датское судно со старой «Бирутой». Все было похожим. Как и там, матросы и кочегары жили в носовых кубриках, а боцман — в маленькой клетушке на спардеке, называемой каютой, хотя в ней с трудом можно было вытянуть ноги.

Капитан, еще не старый датчанин, один из родственников судовладельцев, был далек от команды. Вряд ли он знал имена больше трех или четырех человек из своего экипажа. Разговаривал он только со старпомом, старшим механиком и стюардом. Но если все же приходилось обращаться к матросам, капитан вежливо называл их на «вы».

Второй и третий штурманы, веселые молодые люди, относились к команде хорошо и дружно ненавидели Иенсена. Даже с ними старпом держался высокомерно, постоянно бывал мелочно придирчив.

Работали на «Анни Мёрск» по десять часов. Кормили здесь лучше, чем на «Бируте», платили больше. Алексей получал шесть английских фунтов в месяц.

Команда была разноязыкая. Датчане, шведы, норвежцы. Были два англичанина, немец, негр. Кто не знал датского языка, говорил по-английски. Говорили не ахти как, но понимали друг друга отлично.

Алексей быстро запоминал незнакомые слова и уже мог бегло объясняться. Помогла подготовка, полученная в реальном и в мореходной школе. Ему вообще легко давались языки.

Матросы жили дружно, работали добросовестно. Боцмана Олафсена уважали и, если возникали жалобы, обращались только к нему. Говорить со старшим помощником или тем более с капитаном не приходило никому в голову. Только Олафсен имел на это право. Слово боцмана являлось законом. Возражать ему не осмеливались. Боялись потерять место. Но, к счастью, Олафсен был добрым, веселым и справедливым человеком. Он никогда не кричал, не ругался, не ходил жаловаться к старпому. Зато Иенсен ни одной фразы не мог произнести без отборной ругани. Стоящих ниже себя не считал за людей. Матросы его не любили. Он мог выкинуть с парохода любого только за то, что ему не понравилась физиономия.

Старший помощник много пил и, когда напивался, становился особенно жестоким. Придирался ко всем и ко всему. Однажды пытался ударить матроса, но спокойный голос боцмана отрезвил его:

— Чиф, не советую лезть с кулаками. Может кончиться плохо…

— Но нельзя же работать такими дырявыми руками, — проворчал Иенсен, но драться больше не пробовал. Сразу все понял…

Он имел две странности, о которых знала команда. Иенсен любил кур. На корме стояли клетки, где жили самые породистые птицы. Он покупал их во всех странах, куда заходил пароход. Сам кормил, ухаживал и, когда никого не было вблизи, ласково разговаривал с ними, называл по именам. Среди кур у него были фаворитки.

Не менее сильно он ненавидел негров. Не было еще случая при стоянке в порту, чтобы пьяный Иенсен не оскорбил или не ударил негра. Каких только эпитетов не находилось у него для них!

Единственного негра на «Анни Мёрск», матроса по имени Джакоб, он совершенно терроризировал. Джакоб, не в пример своим обычно рослым и сильным соотечественникам, был маленьким, худым человеком. Матросское дело он знал отлично, и боцман Олафсен поручал ему самые ответственные работы, но зато Иенсен его терпеть не мог. Даже удивительно было, почему у старпома такая ненависть к неграм.

Правда, как-то третий штурман под секретом рассказал, что в молодости, когда Иенсен выступал на ринге в любительских соревнованиях, какой-то негр победил его и богатая невеста отказала штурману. Не будет же она жить с человеком, которого побил черный! Вот с тех пор якобы появилась эта ненависть. Никак он не может простить своего поражения и мстит. Может быть, версия не соответствовала действительности, Даниельсен любил пофантазировать, но факт оставался фактом.

Эта «особенность» старпома часто служила причиной всяких неприятностей, жалоб, штрафов, вмешательства полиции, наказания за нарушение общественной тишины и порядка. Но Иенсена это не останавливало. Достаточно было ему вылить, как он начинал драки с неграми. Сами негры редко давали ему отпор. Знали, что всегда окажутся виноватыми. Лучше уж не связываться и уйти. Не то, чего доброго, угодишь в тюрьму за избиение белого.

Джакоб тоже всегда отмалчивался, когда Иенсен начинал придираться к нему. Отвечал одной фразой:

— Хорошо, чиф.

Он, пожалуй, больше всех остальных матросов боялся потерять место. Когда Иенсен бывал в дурном настроении, а это случалось часто, он обязательно отыскивал работающего Джакоба и начинал «добрый» разговор:

— Ну, ты, дохлятина, долго еще будешь торчать здесь? Ехал бы к себе в Африку или откуда ты есть? В Америку. Может быть, угодил бы в петлю. Хороший парень был этот Линч, знал, что вам нужно! — хохотал Иенсен. — Работай, работай. Я пошутил. Ты прекрасный парень, Джакоб. — И, повернувшись спиной к побледневшему негру, шел дальше. Почему он не рассчитал Джакоба, держал его на пароходе? Наверно, потому, что негр был лучшим матросом на «Анни Мёрск», ну и, может быть, для собственного развлечения. Есть, на ком безнаказанно выместить раздражение, когда голова раскалывается с похмелья.

Алексей подружился с напарником по вахте, норвежцем Сигурдом Бьёрном. Сиг, как все звали матроса, был одного возраста с Алексеем и даже чем-то походил на него. Высокий, сильный, светловолосый. Бьёрн не пил. Это, вероятно, и послужило первопричиной их дружбы. Норвежец копил деньги. Упорно, фунт за фунтом. В Аалезунде, шхерном норвежском городке, у него осталась невеста. Она ждала его уже два года. Ему надо было собрать на маленький домик и моторную лодку. Тогда он бросит плавать и заживет со своей Сольвейг — так Сиг называл невесту за ее белокурые волосы.

Алексей и Бьёрн ходили на берег вместе, бродили по улицам, ездили купаться на пляж, в Генуе посетили знаменитое кладбище Кампо Санто. Остальная команда, за малым исключением, проводила время так же, как и моряки с «Бируты». Пили, устраивали потасовки в тавернах, ходили в публичные дома.

Алексея удивляли ограниченность людей, отсутствие всяких интересов, кроме выпивки и драки. Он с горечью думал о том, что не они виноваты в этом, а все та же проклятая система. Тот, что стоял наверху, имел многое, тот, кто гнул спину, не имел и сотой доли. В мире ничего не изменилось.

Как-то он спросил Бьёрна, когда они бродили по узким уличкам Генуи:

— Ну, вот ты купишь свой домик, лодку, женишься на Сольвейг… Будешь счастлив?

— Буду. Чего мне еще надо?

— А как же эти бедняки, которых мы сегодня встречали? Пусть так и пропадают?

Норвежец смутился:

— При чем они здесь? Каждый человек, если он не пьет и не гуляет, может скопить деньги и стать хозяином…

— Ты так думаешь?

— Я уверен.

— А я нет. Ты не станешь хозяином, Сиг. Придешь с моря и отдашь весь улов за ту цену, что тебе предложит перекупщик. Не отдашь? Тогда у тебя сгниет рыба. Цены назначают они.

— Так что ж, по-твоему, не надо копить деньги на дом и лодку, не надо стараться стать самостоятельным? Все пропивать, как это делает Шмидт?

— Нет, конечно. Я только говорю, что для труженика это не выход из положения.

— Что же ты предлагаешь? Где он выход?

— Надо, чтобы у власти стояли те, кто работает.

Бьёрн присвистнул:

— Это невозможно. Кто нас туда пустит?

— Возможно.

Алексей, насколько позволяло ему знание языка, старался рассказать норвежцу про забастовки, демонстрации, про ту самоотверженную борьбу, которую ведут русские рабочие. Но тот только недоверчиво и смущенно улыбался. Таким фантастическим казалось Сигу все, что он слышал. Он привык к повиновению, и его мечты дальше домика и лодки не шли.

В Кротоне ожидалась длительная стоянка и ремонт. Все слухи и новости из «средней надстройки», где жили офицеры, каким-то непонятным образом немедленно становились известны в кубриках. «Беспроволочный телеграф» работал безотказно. Незадолго до прихода в порт узнали, что старпом Иенсен вызвал из Копенгагена взрослую дочь. Новость горячо обсуждали все.

Молодая девушка будет жить на судне, рядом с ними! Какая она? Как выглядит? Какой у нее характер? Можно ли поухаживать? Как на это посмотрит Иенсен?

— Наверное, она такая же стерва, как и ее отец. Яблочко от яблони недалеко падает, — сплюнув на палубу, проговорил кочегар Фридрихсен, когда моряки собрались на полубаке покурить. В кубриках стало очень душно. Целый день палило солнце, а ночь не приносила облегчения. Судно только что прошло Мессинский пролив, и с берега еще доносились ароматы цветов и апельсинов.

— Не будь она дочерью нашего чифа, я бы за ней приударил… — хохотнул подшкипер и сказал непристойность. Моряки засмеялись.

— Вылетишь с парохода в два счета, — произнес матрос Шмидт. Он считался на судне покорителем дамских сердец и постоянно хвастался своими победами. С тонкой талией, широкими плечами, вкрадчивыми манерами, Шмидт имел успех у портовых красавиц. Черные блестящие волосы, смуглая кожа, яркие губы делали его похожим не то на испанца, не то на латиноамериканца. А был он немцем из Бремерхафена.

— Ну, ты уж, наверное, подберешься к фрекен, — усмехнулся боцман. — Найдешь путь. Не устоит она перед таким красавцем.

— И не подойду даже. Я себе не враг, еще хочу поплавать с тобой, боцман, — с неискренней скромностью сказал Шмидт. — Кому хочется слоняться по причалам из-за минутного удовольствия?

— Мы на нее Джакоба напустим, — сказал Бьёрн. — Вот смеху-то будет!

— Нет уж, брат, давай лучше сам, — беззлобно ответил негр. — Я с этой семьей ничего общего иметь не хочу.

Эти разговоры доставляли морякам явное удовольствие. В монотонной судовой жизни, в утомительной работе появилось маленькое развлечение. Можно было почесать языки. Все с нетерпением ожидали приезда фрекен Иенсен.

2

В Кротоне «Анни Мёрск» поставили к единственному причалу, выходящему прямо в море. Город был маленький, скучный. По желтым холмам тянулись запыленные виноградники. От всего веяло стариной. Итальянцы в национальных костюмах, ослики с перекинутыми через спины огромными корзинами с виноградом, траттории, где седобородые старики просиживали часами, попивали вино, спорили, курили. Узенькие улицы, покрытые выщербленными плитами известняка, поднимались кверху. Часто встречались бедные часовенки с неизменной фигуркой мадонны в нише.

Стоял изнуряющий зной. Море лежало рядом за волноломом, горячее, ослепительное и спокойное. Два раза в сутки дул бриз, но казалось, что и он обжигает лицо. Почему-то долго не начинали разгрузку. К капитану то и дело приходили какие-то чернявые люди, что-то кричали, что-то требовали и уходили, обтирая еще больше вспотевшие шеи и лбы. Ругались: «О, порка мадонна!»

Фрекен Иенсен прибыла на пароход на следующий день после его прихода в Кротону. Она стояла на берегу в белой широкополой шляпе, украшенной розами, в белом платье и белых перчатках. У ног ее стояли два чемодана. Девушку сразу заметили. Все, кто был на палубе, бросили работу и, не стесняясь, глазели на дочку старпома. Она была мила. Хорошо сложенная, розовощекая, светловолосая. Настоящая скандинавка.

Иенсен спустился с трапа, обнял дочь.

— Ну, пойдем, пойдем. Почему опоздала, Алиса? Я ждал тебя вчера. Как там поживает мать?

Дочь что-то щебетала ему в ответ.

— Ничего барышня! — подмигнул Алексею Сигурд. Они красили фальборт на передней палубе и тоже бросили работу для того, чтобы взглянуть на фрекен Иенсен. — Богатая невеста. У папочки деньжат немало… Зарабатывает везде, где есть возможность. Доски от сепарации[14] продает, концы старые, шипшандлеры ему проценты платят… Умеет, одним словом.

— Умеет, — согласился Алексей, вспомнив свое поступление на «Анни Мёрск».

С приездом дочери старпома на судне стало повеселее. Все подтянулись. Каждому хотелось, чтобы фрекен обратила на него внимание. Тем более что девушка оказалась славной, общительной, совсем не похожей на отца. Она любила спускаться на палубу, заглядывала во все уголки, непринужденно болтала с матросами. Датчане, давно не видавшие родины, с интересом расспрашивали ее о Копенгагене, о новостях, просили передать привет родственникам, когда она поедет обратно.

Иногда она сидела на ботдеке, читала. Моряки старались пройти мимо, сказать ей что-нибудь приятное, пошутить. В ответ Алиса заразительно смеялась, подтрунивала над ними. Она была острой на язык и за словом в карман не лезла. Иенсену это не нравилось. Когда он замечал кого-нибудь из команды около дочери, то всегда подходил к ним:

— Нечего болтать языком. Иди работай. За тебя никто не сделает. Иди, иди.

Алиса краснела, укоризненно качала головой:

— Что ты, папа! Зачем ты с ним так? Он ничего мне не сказал плохого. Не могу же я ни с кем не разговаривать.

Старпом сердился:

— Они совсем не подходящая компания для тебя. И потом, болтовня отвлекает от работы.

Первые дни Алисе нравилось на пароходе. Все казалось новым, интересным, но вскоре она начала скучать. В городишке ее ничто не привлекало, да Алиса и не ходила туда. Разве может какая-то Кротона сравниться с блестящим Копенгагеном?

Развлекало фрекен Иенсен только купание. Вот его она любила. Алиса неплохо плавала и ныряла. После холодной Балтики плескаться в Средиземном море было наслаждением. В самое жаркое время она ходила за волнолом, на пляж. Тут Алиса проводила по нескольку часов. Моряки с удовольствием наблюдали за тем, как резвится девушка. Самые смелые иногда купались вместе с нею.

Как-то третий штурман Даниельсен пристал к Алисе:

— Вот вы, фрекен Иенсен, ныряете хорошо. Это верно. Но с мостика в воду не прыгнете.

— Прыгну.

— Нет, не прыгнете.

— Давайте держать пари, что прыгну, — упрямо сказала девушка, и брови ее сдвинулись, она чем-то стала похожей на отца. — На что? На что хотите. Пари на выполнение любого желания. Согласны?

— Согласен. Берегитесь, если я выиграю. Потребую многого… — пошутил штурман.

— Берегитесь вы. Я заставлю вас на четвереньках проползти по всему судну.

Алиса побежала в каюту переодеваться и минут через двадцать снова появилась на спардеке в своем ярко-красном купальном костюме и резиновой шапочке.

— Ну, я готова, — сказала она и посмотрела вниз. — Давайте скорее, пока отец в городе. Откуда прыгать?

— Вот отсюда, фрекен Алиса, — показал рукой Даниельсен на планширь[15] обноса мостика. — Высоко!

…Джакоб висел на беседке со стороны моря, закрашивал чернью засуриченный борт, когда Алиса встала на планширь. Негр отложил кисть и, несмотря на всю неприязнь к Иенсену и всему, с ним связанному, залюбовался девушкой. На самом деле она была хороша. Высокая, с гладким загорелым телом, раскинувшая в стороны руки, она казалась приготовившейся к полету птицей. Вот она согнула в коленях ноги, что-то крикнула и прыгнула вниз. Перед самой поверхностью Алиса сложила руки и «рыбкой» ушла под воду.

В прозрачной воде Джакоб видел красное пятно ее костюма. Стоявший у борта улыбающийся Даниельсен вдруг почему-то забеспокоился и закричал:

— Давайте наверх, Алиса! Хватит, хватит! Сдаюсь. Вы выиграли.

Но девушка его, наверное, не слышала. Она оставалась под водой.

Джакоб заметил, как Алиса достигла дна, перевернулась и осталась лежать на песке без движения. На поверхности появились и начали лопаться воздушные пузырьки.

«Что это с ней?» — мелькнуло у матроса, и тут же, не раздумывая больше, Джакоб неуклюже соскользнул с беседки. Он не боялся воды. Когда-то мальчишкой он вылавливал медяки, которые бросали с набережной в море туристы. С открытыми глазами он медленно опускался. Почувствовав дно под ногами, Джакоб встал и, разгребая воду руками, подобрался к девушке. Она лежала скорчившись у торчащего из песка ржавого якорного веретена. Сам якорь занесло песком.

«Вот оно что! Ударилась. Скорее на воздух!» — понял Джакоб, подхватил Алису под мышки, перевернулся на спину и, делая быстрые движения одними ногами, пошел кверху.

Тем временем на пароходе уже поняли: случилась беда. Олафсен с бледным Даниельсеном и двумя матросами, Бьёрном и Алеком, которые тоже наблюдали за спорщиками, лихорадочно спускали шлюпку. Она висела уже у самой воды, когда Джакоб с Алисой показались на поверхности. Через несколько минут их подняли на палубу. Лицо Алисы было бледным, на лбу кровоточила небольшая ранка.

— Из нее прежде всего надо вылить воду, — сказал Олафсен, переворачивая Алису на живот. — Подхватите ее снизу. Вот так.

Боцман разжал ей зубы. Соленая вода струйкой потекла на палубу. Потом начали делать искусственное дыхание. Через десять минут Алиса пришла в себя, открыла глаза и спросила:

— Что со мной было?

— Вы ударились обо что-то под водой, — проговорил вконец перепуганный Даниельсен. — Как вы себя чувствуете?

— Это он вытащил вас, фрекен Алиса. Он первый заметил и бросился за вами в воду, — сказал боцман, указывая на Джакоба.

Алиса благодарно взглянула на негра, протянула руку:

— Большое спасибо, Джакоб. Вы спасли мне жизнь. Я буду помнить это всегда.

— Пустяки, фрекен. Я заметил, что вы лежите там, на дне, без движения, и подумал… Такие случаи бывали с мальчишками, когда они вылавливали монеты.

— Спасибо еще раз, Джакоб. Я уже могу двигаться. Даниельсен, помогите мне добраться до каюты. А все-таки я выиграла пари, вы будете бегать на четвереньках.

— Буду, буду. Сколько вы прикажете, — засмеялся третий штурман. — Пойдемте.

Он бережно подхватил Алису под руку и повел на спардек.

— Теперь ты станешь первым другом нашему старпому. Тебе прибавят жалованья, — пошутил Бьёрн. — Так, Джакоб?

Негр помрачнел:

— Я не стал бы ничего делать для этой свиньи. Но дочка ведь ни при чем. Она хорошая девушка.

— Ну, довольно болтать, ребята. Сегодня надо закончить борт. Берите свои кисти, и пошли, — сказал Олафсен.

Матросы разошлись по работам.

Спустя два часа, когда старший штурман Иенсен вернулся на судно, Алиса уже совсем оправилась от удара. Только маленький кровоподтек на лбу напоминал о недавнем происшествии.

Во время обеда Иенсен появился на палубе. Из-за жары команда обедала на открытом воздухе, прямо на люке, покрытом брезентом. Он нашел глазами Джакоба и позвал:

— Подойди сюда, Джакоб.

Негр поставил свою миску на люк, не спеша подошел к старпому.

— Дочь сказала мне, что ты вытащил ее из воды. Спасибо, Джакоб. — Старпом холодно смотрел на негра своими свинячьими глазками. — Вот, возьми. Я думаю, что этого будет достаточно.

Из нагрудного кармана рубахи Иенсен достал десятифунтовую бумажку, протянул ее Джакобу. Моряки оставили свои миски и с любопытством наблюдали за происходящим.

— Расщедрился старик, — тихо сказал один из кочегаров, сидящих на люке. — Подвезло Джакобу. Большие деньги заработал.

Ему никто не ответил. Всех охватило непонятное напряжение. Негр стоял опустив руки.

— Ну, бери, — повторил Иенсен.

— Не надо, чиф.

Брови у старпома полезли наверх.

— Десять фунтов! Не надо? Ты что же хочешь, чтобы я остался твоим должником? Так дело не пойдет. Бери немедленно. — Глаза у него округлились, сделались злыми.

— Спасибо, чиф, — произнес Джакоб, принимая бумажку.

— То-то. Так я и поверил, что ты бросился за Алисой просто из человеколюбия. За моей дочерью вдобавок! Ну, теперь мы в расчете. А девчонке я сказал, чтобы она лучше помылась после твоих объятий, — захохотал Иенсен.

На палубе наступила тишина. Джакоб поднял голову, скомкал банкноту и с силой швырнул ее в лицо старпому.

— Ты что, одурел, сморчок?! Вот я тебе сейчас посчитаю зубы! — Иенсен замахнулся, но не успел нанести удар.

С люка соскочил Алек. Он встал между старпомом и Джакобом, прикрыв его своим телом. Высокий, со сжатыми кулаками, со сверкающим от гнева взглядом, он был грозен. Иенсен попятился. В волнении мешая английские, датские и французские слова, Алек закричал:

— Если вы посмеете дотронуться до него, мы все уйдем с парохода! Поняли? — Он оглянулся. Рядом с ним уже стояли Олафсен, Бьёрн, Шмидт, подшкипер, кочегар Фридрихсен, все, кто был свидетелем этой позорной сцены.

— Алек прав. Мы уйдем все, господин Иенсен, — сказал боцман. — Все как один. Я вас предупреждал. Вы не на рабовладельческой галере. Мы будем жаловаться датскому консулу на бесчеловечное обращение и расскажем всю эту историю с вашей дочерью.

— Он меня оскорбил! — заорал Иенсен. — Разве вы не видели, что он оскорбил меня. Я шел к нему с добром и благодарностью. А он…

— Хороша благодарность!

— Это вы оскорбили его, чиф. А он спас от смерти ваше дитя… Эх вы, господин Иенсен… Вам бы принести свои извинения, — проговорил Олафсен. — Вы можете остаться без команды. Капитан вряд ли будет доволен таким оборотом. Все же это не один и не два человека, которых можно выбросить на берег.

— Не понимаю, чего вы так взбеленились? Я ему ничего не сделал, — уже миролюбиво заговорил Иенсен, чувствуя, что никто не оправдывает его поведения. Ни один человек из команды, ни капитан и, конечно, уж, не консул, к которому, чего доброго, пойдут моряки. — Ну, я погорячился. Но и Джакоб оскорбил меня. Верно, Джакоб? Ну, прости меня, Джакоб, и возьми свои деньги. Ты же знаешь, я горячий человек, но я не тронул тебя пальцем.

Негр стоял молча, с ненавистью глядел на старпома.

— Забирайте свою бумажку и уходите отсюда, — сказал Алек. Он весь кипел. Его возмущала черствость этого животного, называющего себя человеком. — Неужели вы не понимаете, что Джакоб спас вашу Алису не за деньги?

Иенсен подобрал смятую банкноту и под неодобрительный ропот моряков поплелся к себе.

«Ты у меня вылетишь первым, — злобно думал он, вспоминая высокую фигуру Алексея и его сжатые крепкие кулаки. — Да и с боцманом придется расстаться. Не сразу, по очереди…»

Весть о происходившем в обед на передней палубе облетела весь пароход. На Иенсена смотрели с презрением. Офицеры старались не разговаривать с ним, ограничиваясь только необходимыми служебными фразами. Поведение Иенсена выглядело отвратительно. Узнала каким-то образом об истории с десятью фунтами и Алиса. Между отцом и дочерью произошла ссора.

— Мне стыдно за тебя. Я не могу оставаться больше здесь. Как я буду смотреть людям в глаза? Ты подумал об этом? — кричала Алиса, когда они остались вдвоем в каюте. — Надо быть извергом, чтобы ударить человека, спасшего твою дочь!

— Я же тебе сто раз говорил, что не дотронулся до него. Не ударял, не бил, не трогал! Только замахнулся. Хотел попугать, чтобы не забывался…

— Это все равно что ударить. Я не могу оставаться тут. Я завтра же уезжаю к маме. Мне стыдно.

— Ну и можешь убираться ко всем чертям, — заревел взбешенный Иенсен. — Она будет учить меня, как надо обращаться с неграми! Девчонка! Надоели вы мне со своими нравоучениями. Подумаешь, событие! Мало я им бил морды! Дьявол бы вас всех побрал, святоши!

Вечером старпом вдребезги напился, а на следующий день уехала из Кротоны Алиса. Провожал ее третий штурман Даниельсен. Перед тем как сойти с судна, девушка разыскала Джакоба:

— Простите, Джакоб. Я осуждаю отца, стыжусь его и потому покидаю ваш пароход. Прощайте.

Негр махнул рукой:

— Вы тут ни при чем, фрекен. Я знаю.

Через несколько дней об этой истории забыли. Все потекло по-старому. Только Алек никак не мог успокоиться. Первый раз в жизни он столкнулся с таким неуважением к человеческой личности.

3

В Атлантике штормило. Пароход с трудом преодолевал встречные волны и ветер. Ход снизился до трех миль. Но все же судно шло вперед, то поднимаясь, то падая в водяные пропасти, принимая на себя тонны воды. Маховик лага (прибора, показывающего скорость) останавливался на долгие минуты, а потом, как бы набрав силы, начинал бешено крутиться.

Для того чтобы попасть со спардека в кубрик, надо было выждать момент, когда «Анни Мёрск» взойдет на гребень и потоки вспененной воды устремятся обратно в океан. Тогда держись за штормовой леер, беги скорее. Зазеваешься — беда. Того и гляди угодишь за борт, а тогда на спасение не надейся. Вряд ли удастся что-нибудь сделать в такую погоду.

В кубрике по палубе гуляла вода. Она попадала туда через невысокий проржавевший порог-комингс. Комелек чадил. Его задувало ветром, и дым попадал в помещение. Воздух был затхлый, спертый. Кубрик уже три дня не проветривали. Боялись открыть дверь.

После тяжелых изнурительных вахт, беспрерывной качки матросы прямо в одежде бросались в койки, пытались заснуть, но это плохо удавалось. Грохот океана не давал покоя. Шторм продолжался больше шести суток и вымотал всех изрядно. Капитан почти все время проводил на мостике. Он несколько раз вызывал наверх старшего механика. Требовал, чтобы увеличили ход. Но пар стоял на марке, кочегары выбивались из сил, а пароход еле двигался. Слишком силен был ветер.

А тут еще рейс в этот никому не известный северный порт Сен-Пьер! Он находился где-то в южной части Нью-Фаундленда. Остров величиною с горошину! Даже Олафсен, кажется побывавший во всех портах мира, не знал, где находится этот чертов Сен-Пьер. Приближалась зима. То и дело вместе с ветром начинались снежные заряды. Тогда уж на палубе становилось совсем невыносимо. Команда «Анни Мёрск», целый год проплававшая в Средиземном море, жестоко страдала от холода. Они отвыкли от севера, мало кто имел теплые вещи. Легкомысленные моряки не запасли одежды на такой случай. Только морские зубры вытаскивали из своих мешков свитера, вязаные вещи, высокие сапоги.

Алек тоже не имел ничего теплого. Его выручил запасливый Бьёрн. Дал старый свитер и шапку, но они не защищали от пронизывающего холодного ветра. Хорошо еще, что Олафсен не посылал работать на открытую палубу, жалел людей, а в рулевой рубке было тепло.

Иенсен держался по-прежнему высокомерно и продолжал придираться к людям. К Алеку старпом относился особенно плохо. Это заметили все. Даже боцман как-то сказал:

— Не пойму, что он имеет против тебя, Алек? Слышать не может твоего имени. Наверное, все еще помнит, как ты защитил Джакоба. Иенсен, он злопамятный. Сильно невзлюбил тебя.

— Да он никого, кроме себя, и не любит, — махнул рукой Алек. — Пусть себе.

— Пусть-то пусть, но он выбросит тебя с парохода в Сен-Пьере. Видно по всему. Найдет причину.

— Руки есть, голова на плечах. Не пропаду.

Но себе он признавался, что уходить с «Анни Мёрск» ему не хотелось. Нравилась дружная команда.

Через три недели после того, как пароход покинул Кротону, они пришли в Сен-Пьер. Рейс опротивел экипажу. Шторм сопровождал «Анни Мёрск» всю дорогу. Отдали якорь на рейде. Тихая закрытая бухта отражала серое небо. На берегу уже лежал снег. Кругом было тускло, однообразно, невесело. Ничто не радовало глаз Крупные мокрые снежинки кружились в воздухе, опускались на палубу, таяли. От этого становилось еще тоскливее. Моряки сгрудились на спардеке, с любопытством глядели на берег. Но ничто в этом порту не сулило им обычных удовольствий, когда на несколько дней можно забыть океан, качающуюся палубу под ногами, промозглый кубрик.

В Сен-Пьере все казалось патриархально-тихим. Маленькие домишки, две тонкие фабричные трубы, несколько черных человечков на пирсе и корпуса рыбачьих судов, стоящих в гавани.

— Дыра какая-то! — недовольно протянул боцман. — Вот закинул куда бог.

К пароходу, вспенивая спокойную поверхность бухты, бежал катер. Он развернулся под кормой, подошел к спущенному трапу. Человек с красным лицом, в морской фуражке, с портфелем в руке, ловко поднялся на палубу и прошел к капитану. Начались обычные портовые формальности.

После обеда спустили шлюпку. Команда отправилась на берег. Поехал и Алек. Ему хотелось посмотреть городишко. Он любил новые, незнакомые места. Бьёрн, которого звал Алек, отказался:

— Ну чего я там не видел? Покупать нечего, да и деньги целее будут. Поезжай один.

Моряки толпой ходили по улицам, привлекая любопытные взгляды горожан. Каждый приход судна в Сен-Пьер был событием, развлечением. Не так уж часто они здесь появлялись. Многие пытались заговорить с датчанами, но моряки не понимали их языка.

4

В Сен-Пьере жили французы, островок принадлежал Франции, и потому говорили здесь только по-французски. А из команды «Анни Мёрск» едва ли два-три человека могли сказать несколько слов на этом языке. Алек был переводчиком. Очень скоро моряки узнали то, что хотели. Веселый, подвыпивший рыбак охотно взялся проводить их до самого лучшего бара в городе. Все оживились и со смехом и шутками последовали за своим «лоцманом». Алек пожелал товарищам хорошо повеселиться и решил один походить по городу. Никто не удивился, что он откололся от компании, знали — человек не пьет, а потому в баре ему делать нечего.

Алек не спеша брел по улицам, заглядывал в витрины магазинчиков, читал вывески. Ему встречалось много рыбаков в высоких сапогах, в промасленной желтой штормовой одежде, в зюйдвестках. Они казались сошедшими с картины. Бородатые, с обветренными лицами, громкими голосами. Чувствовалось, что хозяева города Сен-Пьер — рыбаки. На улицах резвились здоровые, краснощекие дети. Все были легко и красиво одеты, в вязаные свитера, шапочки, рукавички. Они катали снежные шары.

«Как и у нас в Риге. Мы тоже любили первый снег», — подумал Алек, вспоминая реальное училище, свое детство, казавшееся сейчас таким далеким. Как-то там в Риге? Где Кирзнер, Лобода, Новиков? Он писал Бруно Федоровичу несколько раз, но ответа не получил. Случилось с ним что-нибудь? Или переехал в другой город? От Ивана Никандровича пришло письмо в Кротону. Оно долго гонялось за Алеком и наконец попало ему в руки. Отец писал, что очень скучает один, и просил, если сын может, как-нибудь навестить его. Вот будет радость. Если бы отец знал все…

Незаметно для себя Алек очутился на окраине. Улица кончалась, дальше шли нагромождения серых камней. Он повернул обратно, прошел несколько шагов, и вдруг крепкий снежок угодил ему в лицо. Рассерженный Алек остановился. Наверное, снежок в него бросил какой-нибудь озорной мальчишка. Надо попугать шалуна! Но улица была пустынна. Тогда Алек заглянул за живую изгородь, тянущуюся вдоль тротуара. Там, прижавшись к стволу невысокой сосны, стояла молодая женщина в щегольской оленьей дошке, расшитой разноцветными суконными лоскутками, с откинутым, обшитым мехом капюшоном.

В руках она мяла снежок, и не успел Алек сказать что-нибудь, как он полетел в него. Он увернулся — снежок пролетел мимо.

— Что вы делаете, мадемуазель? Вам не с кем играть в снежки? — улыбаясь, спросил Алек. Возмущение его улетучилось, и теперь он даже был рад, что на него «напала» такая прелестная «туземка».

— Мне действительно не с кем поиграть в снежки, а так хочется еще раз почувствовать себя девчонкой.

— Да, по-моему, вы недалеко от нее ушли, поэтому стараться особенно не надо.

— Ну, не скажите. Я уже старая, была замужем… А почему вы так отвратительно говорите по-французски?

— Потому что плохо учил его в школе, и потом — я русский…

— Русский? Я даже не знаю, где находится ваша страна. Где это?

— Надо показать на карте.

— А как вы попали к нам, в Сен-Пьер?

— С пароходом «Анни Мёрск».

— Да, я слышала, что такой пришел в порт. Но говорили, что он датский, а не русский.

— Датский. Я единственный русский на нем.

— Ну, понятно.

— Теперь я хочу спросить вас. Кто вы, чем занимаетесь в Сен-Пьере? Как вас зовут?

— Сразу столько вопросов? Вы любопытны.

— Нет. Я просто люблю знать все о людях, с которыми сталкивает меня судьба.

— Ну, ладно. Меня зовут Марта. Марта Шарнье. Вот это мой магазин. — Она указала на прилепившийся к скале домик, в первом этаже которого помещалась небольшая витрина с зеркальным стеклом и дверь. — Я продаю табак, леденцы, газеты, всякие мелочи… В магазине есть два столика, там можно выпить кофе с бриошками. Заходите как-нибудь.

— А можно сейчас? Я мечтаю о хорошем кофе.

Марта улыбнулась, стряхнула снег со своей дошки.

— Пойдемте. Мои клиенты говорят, что никто так хорошо не варит кофе в Сен-Пьере, как я.

— Посмотрим.

Алек вошел в маленькую комнату. В ней с трудом умещались два столика, покрытые веселенькими клетчатыми скатертями, несколько стульев, прилавок, уставленный коробками, кульками, банками. На стенах были прикреплены красочные рекламные плакаты.

Марта вошла, поставила на стол большую чашку с дымящимся кофе и тарелку с бриошками.

— Пейте на здоровье, — сказала она и осталась за прилавком.

Только теперь Алек рассмотрел ее как следует. На женщине было синее платье с белым воротничком и белым поясом. Густые каштановые, с медным отливом волосы свободными волнами падали на плечи, длинные загнутые ресницы прикрывали зеленые дерзкие глаза. У нее были свежие губы, нежные линии шеи и подбородка.

— А вы, Марта, не выпьете со мной кофе? Одному как-то скучно сидеть за столом.

— Если хотите.

Хозяйка скрылась в комнате и через минуту вернулась, держа в руках чашку.

— Налейте мне еще, — попросил Алек. — Правда, варите вы его здорово. Как же вы тут живете в вашем Сен-Пьере? Скоро порт замерзнет, к вам не придет ни один пароход, нет никаких развлечений, все вы знаете друг друга… Сколько же здесь жителей? Около трех тысяч? Тоска!

— Тоска, — согласилась Марта. Она подняла глаза на Алексея и вздохнула. — Когда был жив муж, было веселее. Я его ждала, готовилась к встречам… Это разнообразило жизнь. Он тоже был моряком. Плавал на китобоях.

— Он погиб?

— Шлюпка опрокинулась во время промысла. Погибло несколько человек. Это случилось три года назад.

— И с тех пор вы одна?

— Да… У меня нет родственников в Сен-Пьере.

— Почему же вы не выйдете второй раз замуж, Марта?

— Нет, на самом деле вы очень любопытны и нескромны, — улыбнулась Марта. — Ну кто задает такие вопросы? Ладно, скажу. Все мужчины в Сен-Пьере заняты. Я ведь уже вытащила свой билет. Кто виноват, что он потерял силу?

— Так и будете прозябать всю жизнь. Уезжайте отсюда скорее. Вы ведь совсем молодая!

— В общем-то да. Мне двадцать четыре. Уехать не так-то просто. А тут у меня дело. К счастью, мы сумели купить его. Жан неплохо зарабатывал одно время. Я родилась тут, в Сен-Пьере, и никуда не выезжала. Даже в Канаде не была.

— Вы такая красивая, Марта, — горячо заговорил Алек, — что можете ехать куда пожелаете, вам будут рады помочь все. Продавайте свое дело и уезжайте.

— Вы несносны, моряк. Никуда я не поеду. Здесь моя родина, и как-нибудь я тут проживу.

Зазвенел колокольчик у дверей. В магазин вошел пожилой человек в добротном теплом пальто и фетровой шляпе. Он с удивлением и, как показалось Алеку, с неудовольствием поглядел на него, но все же приподнял шляпу.

— Марта, дай мне пачку голландского, ну, который я обычно курю, — обратился он к хозяйке. — Я хочу сказать тебе два слова.

Глаза у Марты недобро блеснули. Она поднялась из-за столика, зашла за прилавок и подала посетителю табак.

— Что-нибудь еще, господин Торваль?

— Два слова. — Он покосился на Алека. — Вы простите, пожалуйста. — Торваль склонил голову, что-то зашептал Марте. Она слушала его нахмурившись.

— Нет, — наконец сказал она. — Я вам уже говорила. Нет.

— Кто это? — спросил Алек, когда за посетителем захлопнулась дверь.

— О, любопытство вас когда-нибудь погубит. Это Торваль, богатый человек, хозяин китобойного судна, на котором плавал мой Жан… Думает, что ему все можно и доступно. Пусть знает, что не все… — загадочно сказала Марта.

— Пусть. — Алек взглянул на стенные часы: — Я ухожу, Марта. Отличный кофе. Сколько я вам должен?

— Восемьдесят сантимов.

— Я приду завтра вечером снова пить ваш кофе. До свидания, Марта.

— До свидания. Я даже не спросила, как вас зовут, — сказала Марта. — Как же?

— Лонг Алек.

— Ну приходите, Лонг Алек.

Алек дождался на причале шлюпку и поехал на судно. В кубрике он быстро разделся, забрался в койку. Ему хотелось остаться одному со своими мыслями. Он закрыл глаза и увидел улыбающуюся Марту. Что-то удивительно привлекательное было в этой женщине.

5

С утра началась выгрузка. Команда осталась недовольна посещением берега. В баре «Попугай» проскучали. В десять вечера бар закрывался, Сен-Пьер замирал, граждане ложились спать. Моряки ругались: «Скорее бы уже уйти из этой деревни». Но Алек не мог дождаться, когда окажется свободным от работы. Его тянуло к Марте. Как только грузчики, закрыв трюмы, ушли с борта, он бросился в баню, наскоро помылся, переоделся и, не дожидаясь ужина, сбежал с трапа. Его заместил Олафсен и удивленно крикнул:

— Эй, Алек! Куда ты? Нашел подружку? Не забудь, тебе с полуночи на вахту.

Алек поднял руку, улыбнулся, побежал по причалу.

Марта ждала его. Он почувствовал это сразу, переступив порог магазина. Необычное для буднего дня, очень открытое платье, волосы, уложенные в высокую прическу, нитка искусственного жемчуга на шее, черные замшевые туфли на высоком французском каблуке и глаза… Самое главное сказали ее глаза: «Я ждала тебя, хочу быть красивой, понравиться тебе… Я оделась так для тебя… Ты понял это?»

Алек стряхнул снег со своей вязаной шапочки и спросил:

— Собрались на бал в волшебный замок? Вы похожи на принцессу…

— Вам нравится?

Он кивнул головой:

— Очень. Я еще никогда не видел таких красивых Женщин.

Марта усмехнулась:

— Думаете, я вам поверю? Закроем лавку, посидим вдвоем?

Она вышла из-за прилавка, закрыла дверь на задвижку.

— Сейчас уж поздно, вряд ли кто-нибудь придет. Может быть, выпьем «Мартини»?

— Нет, я не люблю спиртного. Кофе, если можно.

— Конечно. Ну а я выпью.

От изразцовой голландской печки шло тепло. Лампа, прикрытая оранжевым абажуром, бросала яркое пятно света на прилавок, а углы и столики находились в мягкой полутьме. Тикали часы на стенке, монотонно раскачивался маятник… Алек закрыл глаза и вдруг почувствовал, что он не здесь, в далеком Сен-Пьере, а в их маленькой квартире на Марининской, вместе с матерью и отцом. Он вытянул ноги и сидел так, испытывая огромное наслаждение от теплоты, уюта и тишины. Он устал от океана, вахт, шумного и сырого кубрика. А в голове приятным молоточком билась мысль: «Марта, Марта…»

Он представил, как целует ее губы, шею, грудь. И знал, что будет дальше… От этой мысли захватывало дух… Алек наслаждался. Он отдыхал от всего, что окружало его в течение года. На душе было легко и спокойно.

Из комнаты вернулась Марта:

— Заснул, Лонг Алек?

Она потрепала его за волосы. От прикосновения ее пальцев ему стало жарко.

— Вот ваш кофе.

Она поставила перед ним чашку кофе и бутылку «Мартини».

— Ваше здоровье, Лонг Алек, — сказала Марта, наливая себе в рюмку. — Будьте счастливы!

Она выпила. Помолчали.

— Если бы ты знал, как мне все надоело! — вдруг неожиданно перейдя на «ты», сказала Марта, и неподдельная тоска зазвучала в ее голосе. — Жизнь не мила. Одна, одна, все время одна. Для кого жить? Ты можешь мне ответить на этот вопрос?

— Я же говорил тебе, — тоже переходя на «ты», проговорил Алек. — Уезжай. Выходи замуж.

— За кого? За Торваля? Нет уж, избавь. Да и за него не выйдешь, если бы захотела. Он женат.

Она нервно засмеялась, погладила его руку, лежавшую на столе:

— Женись на мне, Алек. Станешь хозяином магазина, домишка и в придачу получишь красивую жену. Ты же говорил, что я красивая и нравлюсь тебе.

— Это правда. Но какой я для тебя муж? Бродяга. И потом у меня есть своя страна. Уеду же я туда когда-нибудь?

— Я шучу, Алек. Я никогда больше не выйду замуж за моряка. За тебя тоже. Ну, выпей рюмку. «Мартини» горячит кровь. Налить?

— Налей, если тебе так хочется.

Он поднялся, обнял ее и поцеловал в губы. Марта прильнула к нему и стояла так молча, с закрытыми глазами.

— Пойдем… — прошептал Алек. У него кружилась голова.

— Не торопись, — тихо и нежно отстраняясь, сказала Марта. — У нас целая ночь впереди. Мне так хочется почувствовать себя снова не одинокой, чем-то порадовать тебя, сделать что-нибудь для тебя. Хочешь, я приготовлю «стейк»? Я его прекрасно готовлю, так же как и кофе? Хочешь? — Ее голос звучал просительно.

— Хочу, очень хочу, — сказал Алек, чтобы доставить ей удовольствие. Он совсем не испытывал голода.

Марта ушла в комнаты. Алек последовал за ней. Ему хотелось посмотреть, как она живет. В небольшой комнате была безукоризненная чистота. На стенах висели фотография: Марта у дома поливает цветы, Марта за прилавком, Марта читает у лампы… Везде Марта. Только на одной — молодой, широко улыбающийся человек в морской фуражке обнимал за шею большую остроухую овчарку.

«Муж, — подумал Алек. — Славный парень. Они были хорошей парой, Марта и он. Жаль, что погиб…»

Рядом в кухне весело напевала Марта… Когда Алек съел удивительно вкусное, приготовленное Мартой мясо с жареной румяной картошкой и они вместе убрали посуду, она сказала:

— Ну вот… Теперь я довольна… Ты знаешь, этот домик тоже принадлежит мне. Наверху еще две комнаты…

— Ты богатая женщина, — усмехнулся Алек. — Пожалуй, уезжать тебе из Сен-Пьера не стоит.

— Какая там богатая! Еле-еле свожу концы с концами. Но вообще не жалуюсь и отсюда никуда не уеду. Пойдем посидим в комнате, там уютнее…

Она зажгла ночник, сделанный из большой прозрачной морской раковины. Комнату залил неяркий розовый свет.

…В магазинчике часы пробили полночь, но Алек не слышал их. В первый раз он, кажется, по-настоящему полюбил женщину. Марта за какие-то мгновения стала для него родной и близкой. Ему никуда не хотелось уходить. Он забыл все: пароход, вахту, себя. Существовала только Марта. Ее волосы, губы, руки…

Он поднялся рано утром. Рассвет только что начинался. Серые сумерки неохотно влезали в окно. Алек тихо оделся. Марта спала, разметавшись на кровати. Он наклонился и долго глядел на нее. Она почувствовала его взгляд, улыбнулась, что-то пробормотала, но не проснулась. Алек на цыпочках, чтобы не разбудить ее, вышел на улицу.

За ночь снега прибавилось. Подморозило. Запорошенные скалы стали белыми великанами. Кругом было тихо. Город еще спал.

Только сейчас Алек реально осознал, что ему грозит за невыход на вахту, когда он вернется на судно. Но ему было все равно. «Анни Мёрск», работа, товарищи — все это было неважным, проплывающим где-то позади его мыслей. Он думал о Марте. И, еще не узнав ее как следует, уже боялся с нею расстаться, потерять ее.

У трапа сидел вахтенный матрос. Его в полночь должен был менять Алек.

— Извини меня, Курт, — сказал он, поднимаясь на палубу. — Отстою за тебя, когда захочешь, ладно? Понимаешь, задержался на берегу…

Немец понимающе подмигнул:

— Ладно, Алек, о чем говорить. Хоть хорошая была девчонка? Тебе повезло. Ребята обижались. Говорят, нет ни одной бабы, с которой можно было бы провести время.

Алек не ответил. Не хотелось говорить о Марте, как обычно говорили моряки о женщинах. Его сердце было переполнено нежностью к ней. Он вспомнил, как она спала, и улыбнулся.

Матросы в кубрике еще не поднимались, лежали в койках. Алек присел к столу и стал ждать, когда дневальный принесет кофе. Вскоре в кубрике появился Олафсен. Он всегда вставал рано и приходил будить матросов. Увидя Алека, он присвистнул:

— О, появился блудный сын. Что с тобой случилось, Алек? Вчера Иенсен посылал проклятия на твою голову. Не было бы худо.

— Но ведь Курт отстоял за меня?

— Э, ты не знаешь Иенсена. Я говорил, что он попытается списать тебя. И теперь мы не сможем защитить тебя. Формальная причина есть — не вышел на вахту.

— А, ничего не будет, — легкомысленно отмахнулся Алек. — Это дело мое и Курта. Служба не пострадала.

Но он ошибся. После завтрака Иенсен вызвал Алека к себе.

— Можешь собирать свой мешок, — сказал старпом, не скрывая своего злорадства. — Нам не нужны матросы, которые не выходят на вахту.

— За меня отстоял Курт. Мы с ним договорились…

— Меня не интересует, кто за тебя отстоял. Я не разрешал подмены. Ты не вышел на вахту, и все. Получи деньги и убирайся быстрей. Мне надоело смотреть на твою противную рожу.

— Я пойду к капитану.

— Можешь. Вряд ли он станет с тобой разговаривать. Я уже доложил о тебе. Получай свои деньги.

Иенсен выдвинул ящик и выбросил на стол несколько ассигнаций; порылся в кармане, добавил серебряные монеты:

— Забирай. Распишись.

Алек пересчитал деньги, расписался и вышел из каюты. Идти к капитану не имело смысла. Он пошел в кубрик. На палубе стоял боцман, поджидал его.

— Ну что? Выкинули? Я так и знал. Плохо, Алек. Тут тебе будет трудно найти работу на судне.

— Черт с ним! Так уж получилось, Олафсен. Сегодня приглашаю в «Попугай» всех матросов. Приходи обязательно, боцман.

— Поберег бы деньги. Они пригодятся.

Алек махнул рукой:

— Все равно не хватит. Найду работу.

Алек сошел с борта со своим тощим мешком. Больше всех сокрушался Бьёрн:

— Эх, Алек, Алек. Как же так? Потерял хороший пароход. Мне будет не хватать тебя, друг.

Алек снял себе крошечную, самую дешевую каморку в единственной гостинице Сен-Пьера, а вечером все матросы с «Анни Мёрск» собрались в «Попугае». Алек не скупился. Он щедро угощал товарищей. Когда выпили достаточно, языки развязались, Бьёрн сказал:

— Да, ребята… Ничего мы не можем. Захотел Иенсен и выбросил Алека на берег. А по-настоящему, если бы мы все сказали, что требуем оставить его, ничего бы он не сделал.

— Попробуй скажи. Первым вылетишь за ним. Чего уж тут… — опасливо проговорил Шмидт.

— Нет, братцы, Бьёрн прав, — стукнул по столу кулаком боцман. — Мы можем многое. Только нужна крепкая спайка. Единство. Я помню, когда плавал на «Копенгагене», там капитан не давал кофе к завтраку. Все сказали, что бросят работу в море, если не будет кофе. Пришлось ему уступить. И кофе, я заверяю, был отличный.

Моряки засмеялись:

— Кофе — это проще.

— Я думаю, что боцман и Сиг сказали сущую правду, — вмешался Алек. — Ни один капитан не посмеет встать против всего экипажа. Надо только держаться вместе. Я, конечно, сам виноват. Здесь уж ничего не поделаешь.

Матросы зашумели:

— Пошли к капитану. Отстоим Алека!

— Нет, ребята. Не надо. Оставьте… — остановил их Алек. — Я уже не хочу возвращаться на пароход. От этого добра не будет.

Завязался спор: идти или не идти? Разговору положил конец боцман:

— Хватит болтать. Ничего не выйдет.

В «Попугае» просидели до закрытия. Хозяин несколько раз говорил, что закрывает бар. Толпой вывалились на холодную улицу, Бьёрн, грустный и трезвый, обнял Алека:

— Ну, прощай, Алек. Может быть, встретимся на морских дорогах. Если попадешь в Аалезунд, найди меня. Бьёрна там все знают. Прощай, друг.

Все как-то примолкли, по очереди трясли Алеку руку, желали счастья. Олафсен похлопал его по плечу:

— Хороший ты человек, Алек. Жаль, что уходишь. Ну что будешь делать! Встретимся. А может быть, и нет. В море…

Он не договорил, махнул рукой. Еще с минуту потоптались и невеселой толпой двинулись к порту. Алек стоял, глядел им вслед. Он почувствовал себя очень одиноким. Как будто потерял что-то родное. Казалось бы, что они ему? Сегодня один пароход, завтра — другой. Новые люди, новые товарищи. Но в море все по-другому. Быстро узнают, чего стоит человек. Можно ли положиться на него в трудную минуту, придет ли на помощь, если самому придется плохо. За короткий срок узнают достоинства и недостатки друг друга… Он стоял на улице и глядел на моряков до тех пор, пока они не скрылись из виду. Надо было идти в гостиницу.

Забравшись под одеяло, он лежал на холодных чистых простынях с открытыми глазами. Спать не хотелось. Он вспоминал все свое плавание на «Анни Мёрск», Олафсена, Бьёрна и других, с которыми проработал бок о бок целый год. Хорошая была команда.

Куда-то теперь попадет он? Когда? Все было бы не так плохо, если бы он оказался не в Сен-Пьере. Это не то место, где легко можно устроиться на судно. Лондон, Гамбург, Антверпен — вот биржи моряков! А тут… Впрочем, не стоит горевать. Что-нибудь да найдется. Он молод, силен и не боится никакой работы. Он вспомнил о Марте, и на душе у него потеплело. Есть человек, к которому он может прийти в Сен-Пьере. Алек натянул одеяло и заснул.

Утром он съел свой скромный завтрак, неизменную яичницу с ветчиной, и вышел на улицу. Надо было сразу приниматься за поиски работы, денег оставалось немного. С океана дул пронизывающий ветер. Стало еще холоднее. Даже здесь, в городе, слышался шум наката. Это волны разбивались о волнолом, поднимая фонтаны пены. Алек поежился. Хорошо, что он сейчас на берегу. Прежде всего он зайдет к Марте. Возможно, она что-нибудь посоветует. Она здесь все знает. По заснеженной улице он дошел до магазина Марты Шарнье. Он был уже открыт. У прилавка стояли двое краснощеких мальчишек. Марта, розовая, свежая, ослепительно улыбаясь своим маленьким покупателям, развешивала в кулечки леденцы.

— Здравствуй, Алек, — поздоровалась она, и глаза ее засияли. — Я знала, что ты придешь. Почему тебя не было вчера?

— Отпусти ребятишек, я тебе все объясню.

Мальчишки ушли, а Алек подсел к столу и принялся рассказывать Марте обо всем, что произошло с ним. Марта слушала молча, но, казалось, совсем не была огорчена тем, что Алека списали с «Анни Мёрск».

— Значит, я виновница всему? — перебила его Марта. — Так?

— Конечно, ты виновница всему. — Алек оглянулся на дверь, вскочил и поцеловал Марту. — Если бы не ты, был бы я на судне. Но я не жалею. Такие чудеса, как ты, встречаются раз в жизни. Из-за тебя я готов потерять сто судов и работать где угодно.

— Вот и хорошо. Мне как раз нужен работник. Будешь жить у меня в доме: Нет, ты не думай… На самом деле, я давно нуждаюсь в человеке, который помогал бы мне. Да он и был у нас. Старик Пеншон, да вот умер летом.

— В чем же будут заключаться мои обязанности?

— Их порядочно. Надо заготовить дрова, привести дом в порядок. Мне трудно ездить за товаром, да вообще много чего придется делать по хозяйству. А я одна. Раньше все это делал Жан, а когда его не было — Пеншон.

— Сколько будешь платить? — шутливо спросил Алек.

Марта сморщила нос и голосом хозяйки проговорила:

— Будешь получать, как рабочий в любом другом магазине. За вычетом стоимости жилья и стола. Устраивает?

— Вполне. Правда, я не знаю, сколько получает у вас в Сен-Пьере рабочий в магазине. А вот что скажут твои соседи и клиенты? Ведь мое присутствие может бросить на тебя тень…

Марта тряхнула головой, волосы сверкнули на солнце.

— Пусть говорят, что хотят. Я вдова. Никто меня не осудит за то, что я взяла мужчину в дом. Все же прекрасно понимают… Заботиться надо лишь о соблюдении приличий.

— Ну, это мы сможем.

— Пойдем, я покажу тебе комнату, где будешь жить.

Они прошли вовнутрь. Там, рядом с помещением магазина, находилась небольшая комната с одним окошком. Обстановка была самая простая. Кровать, покрытая добротным шерстяным одеялом, столик, стул, изразцовая печка.

— Нравится?

— Очень. Лучше, чем в кубрике.

— До тебя здесь жил Пеншон. Можешь сразу перебираться сюда и начинать работать. Правда, Алек, у меня все так запущено.

Он переехал к Марте Шарнье и сразу занялся делом. Марта сказала правду. Хозяйство было сильно запущено. В кладовках валялась пустая побитая тара, хаотически был навален товар, на дворе и в саду царил невообразимый беспорядок.

Он наколол дров, приладил петли у оторвавшейся двери в сарайчике, принялся за уборку двора. Он работал до тех пор, пока Марта не позвала его обедать.

— Ну как? Устал? — спросила она, улыбаясь, наливая ему суп. — Ты не торопись, Алек, а то так скоро нечего будет делать.

— Какая это работа! Пустяки по сравнению с тем, что было в море.

Алек работал до вечера, поужинал, помылся и прилег на свою кровать. Он слышал, как наверху ходила Марта. Он ждал ее. Думал, придет ли? И когда все затихло на улице и часы показывали одиннадцать, она спустилась к нему.

— Я пришла к тебе, — тихо и смущенно сказала Марта. — Ты рад? Ждал меня?

6

Наступила зима. Бухта покрылась льдом. Движение в порту прекратилось, пароходы не приходили, и без того тихий городок совсем замер. Часто шел снег. Его не убирали. Только перед домами хозяева делали широкие проходы, а по улицам ходили по узким, протоптанным тропинкам. По ночам стояла удивительная тишина. Черное, утыканное звездами небо, лунный свет, причудливые остроконечные скалы, отяжелевшие от снега, заснувший городок — все напоминало иллюстрации к сказкам Андерсена. Жизнь в Сен-Пьере шла сонно, однообразно, без каких-либо видимых событий, как в завороженном царстве. Рано ложились спать и поздно вставали. Торопиться было некуда и незачем. Городишко оживал весной.

Сначала появление Алека у Марты в магазине вызвало большой интерес, пересуды среди покупателей и знакомых. Они приходили посмотреть на него, некоторые задавали хозяйке двусмысленные вопросы. Одна, особенно въедливая бабенка, мадам Калис, прямо спросила:

— Ты взяла себе любовника, Марта?

Марта гордо вскинула голову, ее зеленые глаза сердито блеснули.

— Я взяла себе работника, мадам Калис. Мне трудно управляться одной, и потом я вдова, свободная женщина, а вот вы замужем, но я не спрашиваю, почему вы так часто бегаете к месье Эмилю…

Мадам изменилась в лице:

— Я пошутила, Марта. Не будем ссориться…

Скоро к Алеку привыкли, разговоры прекратились. Он никогда не появлялся в городе вместе с Мартой. И в магазине они старались держаться подальше друг от друга. Приличия были соблюдены, а для горожан этого было достаточно. Покупатели любили поболтать с Алеком, если заставали его одного, не занятым делом. Всех интересовала Россия. Что это за страна? Где? Об этом сен-пьеровцы имели самые смутные понятия. Алек охотно рассказывал. У него завязались добрые отношения с некоторыми жителями городка. Он стал своим. Только господин Торваль перестал посещать магазин и сухо отвечал на приветствия, когда они встречались в городе. В общем, все стало на свои места.

Он был доволен жизнью. Вставал рано, делал свою работу, вечерами пытался читать французские книги и журналы, но усталость брала свое, и он быстро засыпал.

Алек любил Марту. Любил по-настоящему. Она приносила ему радость. Нежная, неназойливая, всегда веселая, она вливала живую струю в монотонную, зимнюю жизнь. Она была в постоянном движении, что-нибудь делала, пела и радовалась тому, что существует. Ее никогда не оставляло хорошее настроение, улыбка не сходила с ее губ. Наверное, его присутствие делало ее счастливой.

— Вставай, Алек, вставай! — тормошила она его по утрам. — Смотри, какая чудесная сегодня погода. Солнце светит!

Иногда по вечерам они играли в скат. Марта любила выигрывать, и Алек постоянно поддавался, чем приводил ее в восторг.

Но чем дольше продолжалась эта идиллическая жизнь, тем тоскливее становилось Донг Алеку. Он знал, что, пожелай он, и Марта выйдет за него замуж, он станет хозяином магазина, дома и навсегда останется в маленьком Сен-Пьере, затянутый в болото мещанской жизни. От таких мыслей ему становилось страшно. Все его существо восставало против такой судьбы. Он жаждал действия.

Алек не забыл ничего. Оставаясь наедине с собой, он с горечью вспоминал бурные дни в Риге и завидовал тем, кто смог остаться в России. Он тосковал по своим товарищам, спокойному Кирзнеру, хитроватому Новикову, по всем, с кем столкнула его революция. Он презирал себя за спокойное прозябание, хотя понимал, что это лучшее, на что он мог рассчитывать, попав в такое положение.

Чем ближе подходила весна, тем сильнее Алека охватывало беспокойство. Он часто приходил на волнолом, глядел на покрытую льдом бухту, на далекий горизонт, прислушивался к ветру и понуро возвращался домой. После таких прогулок он не смотрел Марте в глаза. Она замечала это, но ничего не спрашивала. Она все понимала.

Наконец наступил день, когда Алек решил сказать ей о том, что мучило его, не давало спокойно жить. Во время обеда он отложил ложку и, виновато взглянув на Марту, тихо проговорил:

— Я, наверное, скоро уплыву. Ну, ты знаешь, о чем я говорю…

— Я знаю, Алек. Ведь ты моряк, вольная птица, — спокойно и грустно сказала Марта. — Я давно знала, что так будет, и готовила себя к этой минуте.

— Ты не сердись. Я очень люблю тебя. Но…

— Я не сержусь. Мне было хорошо с тобой, милый. Но счастье не бывает вечным. Я боялась сегодняшнего дня. — В ее глазах сверкнули слезы. — Не обращай на меня внимания. Мне хотелось, чтобы ты остался со мной навсегда, но я понимаю, что это невозможно. Ты человек другого мира.

— Спасибо тебе, Марта, за все. Я никогда не забуду тебя. Может быть, у меня в жизни больше никогда не будет таких счастливых месяцев… — Он взял маленькую, загрубевшую от работы руку и поцеловал.

Больше об уходе Алека не говорили до тех пор, пока в порт не пришел первый в этом сезоне пароход. Это был английский угольщик из Кардифа. Он привез в Сен-Пьер полный груз угля.

Судно было грязное, на всем толстым слоем лежала угольная пыль, но Алек с наслаждением вдыхал запах угля, горячего машинного масла, свежей олифы. Корабельные запахи… Он стосковался по судну.

Алек остановил боцмана и спросил у него, нет ли свободной вакансии матроса.

— А ты что, наняться хочешь? — удивленно прищурил глаза боцман, высоченный рыжебородый шотландец. — Места у нас нет. Команда полная.

— Жаль, — невесело сказал Алек. — Мне надо в Европу. А может быть, я смогу дойти до Англии как пассажир? Буду работать за харч.

— Поговори со старпомом.

— А он ничего?

— Ничего. Хороший человек.

Алек разыскал старпома, предложил ему свои услуги. Иметь на борту лишнего матроса в течение трех недель было слишком заманчиво, старпом подергал себя за подбородок и сказал:

— Я согласен. Что скажет мастер. Приходи завтра.

Домой Алек вернулся радостный. Марта заметила это.

— Что-нибудь новое? — спросила она с деланной улыбкой, а в глазах вспыхнула тревога. — Был на «англичанине»?

— Был. Возможно, уйду на нем в Европу. Завтра скажут.

Она вздохнула:

— Вот и приходит конец нашей жизни…

— Ну, это еще не наверняка. Они могут не согласиться, — утешил ее Алек.

На следующий день, когда Алек пришел на судно, старпом объявил ему, что он может принести свои вещи. Будет работать матросом без жалованья, за кормежку. Капитан согласился. Вопрос был решен.

Дома он сказал об этом Марте.

— Я так и думала. Что ж, давай рассчитаемся.

— Ты о чем?

— Я должна заплатить тебе за то время, что ты работал у меня.

— Мне не нужно денег. Наверное, я останусь твоим вечным должником.

— Не обижай меня. Ты работал и должен получить свое жалованье, иначе наша любовь примет совсем другую окраску… Понимаешь?

Марта достала конторскую книгу, просмотрела какие-то записи, открыла кассу.

— Вот. Тут все, что тебе причитается за вычетом стола, жилья и того, что ты уже взял. Бери, мой дорогой, не упрямься. Деньги тебе еще будут очень нужны. Ты вспомнишь меня добрым словом.

Она отсчитала ему довольно крупную сумму.

Ночью он прощался с Мартой. Она не плакала, губы ее улыбались, только глаза не могли скрыть внутреннего напряжения, муки и страдания, которое она испытывала.

— Я не пойду тебя провожать. Не могу… Не хочу, чтобы на меня глазели матросы. Я не выдержу… Ты простишь меня? — сказала она, когда Алек, закинув свой мешок за спину, собрался уходить.

— Да. Так будет лучше и мне. Прощай, моя любовь.

Он в последний раз обнял ее и, не оглядываясь, вышел из магазина. Если бы он оглянулся, увидел ее лицо, прижавшееся к стеклу двери, ее глаза, с тоской глядевшие ему вслед, неизвестно, хватило ли бы у него воли продолжать свой путь в порт. Но он заставил себя не оглядываться, хотя ему очень хотелось.

Он тяжело вступил на палубу угольщика, прошел в Кубрик, бросил мешок на чью-то койку, сел к столу, уронил голову на руки. Сердце его разрывалось. Правильно ли он поступил? Может быть, нужно было забрать Марту с собою? Ведь он оставлял дорогого ему человека, совсем в сущности не думая о том, как будет жить она. Чего стоит для нее разлука с ним? Он понимал, что ее внешнее спокойствие обманчиво, и знал, как она страдает сейчас… Ах, как плохо все, черт возьми! Ну, куда он мог взять ее, что предложить, сам бездомный бродяга!

7

Пароход поднимался по Темзе. Алек помнил Лондон по своим первым плаваниям на «Бируте», но сейчас город казался ему незнакомым. На палубе было холодно и сыро. Стоя на баке, он чувствовал, как промозглый воздух забирается к нему за воротник. Алек неприязненно глядел на проплывающие мимо закопченные дома и склады. Моросил мелкий дождь, и от этого они выглядели еще мрачнее.

Было уже далеко за полдень, а солнце все никак не могло пробиться из-за туч. Пароход вошел в шлюз. Два маленьких чумазых буксирчика завели его в закрытый бассейн. Переговариваясь между собою тоненькими, писклявыми свистками, они ловко поставили судно к причалу и, отдав буксиры, дружно побежали на помощь следующему пароходу, пришедшему с моря.

Пароход пришвартовался. Причал был огромным, с длинной эстакадой, на которую вползали вагонетки с углем. С грохотом, поднимая густые облака пыли, они начали опрокидываться и высыпать уголь прямо в трюмы.

Алек распрощался с командой. Никто не пожалел об его уходе, никто не провожал, да и сам он покинул судно без сожаления, не успев как следует сойтись с людьми.

Он стоял на стенке набережной. Куда идти? Алек не торопился, раздумывал. В кармане лежала порядочная сумма денег, которую заплатила ему Марта. При воспоминании о ней кольнуло в сердце. Марта, Марта…

Во время рейса на угольщике Алек пришел к твердому убеждению, что ему надо получить английский диплом штурмана, иначе он никогда не вылезет из матросской шкуры. Стажа у него теперь больше чем достаточно, по-английски он говорил почти свободно. Остается сдать экзамены. Где? Как? Он спросил об этом у старпома, когда они вместе стояли на вахте.

— Не очень сложно, — сказал англичанин. — В Лондоне при «Бод оф Трэйд»[16] есть комиссия. Она принимает экзамены. Плати деньги и можешь сдавать хоть на экстра-мастера, капитана с высшим дипломом. А ты на кого думаешь?

— Я? На второго штурмана.

— Ну, дерзай. Правда, к диплому у нас еще нужны рекомендации и знакомства. Просто так места не получишь.

И все-таки Алек решил попытать счастья. Для этого следовало на некоторое время расстаться с судном, побыть на берегу, чтобы заняться повторением мореходных наук. Так он и сделает. Прежде всего надо найти подходящее жилье.

Алек дошел до ворот порта. У проходной будки, заложив руки за спину, стоял «бобби» в своем обычном синем мундире и суконном шлеме. У него было добродушное, красное лицо человека, склонного к неумеренному потреблению пива. Алек остановился, поставил мешок на землю.

— Ну, что тебе, парень? — спросил полицейский, замети нерешительный взгляд Алека. — Говори.

— Не знаете ли, сэр, где я могу получить приличную недорогую комнату? Я был бы вам очень обязан. Как не знаю? Я все здесь знаю. Все, что связано с моим районом. И если ты не думаешь остановиться в Карлтон-отеле, я сумею тебе помочь, — захохотал «бобби».

— Пожалуйста.

— Ты хорошо знаешь Лондон? Нет? Ну, все равно найдешь. Иди по Ист Индиа Док роуд, упрешься в маленькую площадь. Там есть бординг-хауз[17] Нельсона. Нет, нет, к знаменитому адмиралу он не имеет никакого отношения, — опять засмеялся полицейский. — Однофамилец. Но тоже бывший моряк, капитан. Гостиница называется «Чарли Браун». Иди туда, там дешево, чисто и удобно. Внизу есть бар. Можно выпить, если захочешь. Понял?

Алек поблагодарил и через полчаса уже стоял в вестибюле невзрачного серого трехэтажного дома с вывеской «Чарли Браун».

Портье мельком взглянул на его мореходную книжку, сунул в ящик стола, протянул ему ключ с большой деревянной грушей:

— Второй этаж, комната семнадцать, четыре человека. Сколько предполагаете жить? Ну, платите пока за трое суток.

Алек поселился в бординг-хаузе «Чарли Браун». Этот морской дом был известен среди моряков всего мира. Там постоянно толкались «агенты» — люди, которые подыскивали пароходы безработным. Они брали высокий процент из первого аванса, но всегда старались найти что-нибудь подходящее. Койка в «Чарли Брауне» стоила недорого. Это устраивало Алека. Он жил экономно, не зная, как долго придется пробыть в Лондоне.

В первом этаже дома помещался бар под тем же названием. Вечерами там собирались моряки всех национальностей, пили пиво, рассказывали необыкновенные истории, иногда ссорились.

Здесь считали хорошим тоном, чтобы каждый моряк, возвратившийся из плавания, «отдавший якорь» в заведении Нельсона, оставлял в баре какую-нибудь безделушку на память. Поэтому все его четыре стены были увешаны картинами, моделями парусных судов, а с потолка спускались чучела птиц, маленьких крокодилов, ящериц, засушенные морские коньки и звезды.

Этот своеобразный морской музей в течение многих лет с любовью собирали хозяева, передавая традицию от отца к сыну. «Чарли Браун» существовал уже более семидесяти лет. Бар всегда был полон народа. Хозяин отпускал в кредит своим постояльцам, а им было удобно прямо из бара добираться до койки. Не надо далеко ходить.

Алек зашел в Торговую палату, записался на экзамены. Там их периодически принимала комиссия из маститых капитанов и опытных преподавателей морских колледжей. Ему сказали, что он попал удачно. Комиссия соберется через три недели. Представив необходимые документы, уплатив деньги, Алек засел за книги.

Из Лондона он послал длинное письмо Ивану Никандровичу. Алек писал:

«…если бы ты знал, мой дорогой, как мне хочется видеть тебя, походить по рижским улицам, побывать в местах моего детства. Помнишь наше реальное? Хальбкугеля и его русское произношение: «Ви должен говорить об этом вашему папа, молодой шеловек…» Умора! Я пишу редко, папа, но помню о тебе всегда. К сожалению, жизнь складывается так, что я не могу сейчас вернуться. Большую часть времени провожу в море. Твои письма подчас гоняются за мной месяцами, но все равно они огромная радость. Как будто бы я и поговорил с тобой.

Как тебе, наверное, тоскливо там одному? Ну, ничего, папа, я уверен, что мы с тобой еще увидимся. Мне так не хватает тебя и Риги… Пиши мне больше. Очень тебя прошу. Пиши обо всем. Не встречал ли кого-нибудь из, моих друзей? Может быть, они подавали весточку о себе… Сейчас я в Лондоне. Ушел с судна, живу в бординг-хаузе. Это для того, чтобы подготовиться к экзаменам на штурмана, которые буду держать при «Board of Trade» — Торговой палате. Без такого диплома плавать помощником капитана нельзя. А мне надо как-то выбиваться из матросов. Да и плавать немного поднадоело. Хочется походить по земле. Закончу все береговые дела и снова уйду в море».

Ответ пришел неожиданно быстро. На конверте был только английский почтовый штемпель. Вероятно, Иван Никандрович просил кого-нибудь из знакомых моряков бросить письмо в Англии, минуя русскую почту и возможную перлюстрацию. В конверте лежало еще одно запечатанное письмо, адресованное Алеку. Он сразу узнал мелкий, ясный почерк Кирзнера. Кирзнер! Вот это здорово! Вот радость! Он так долго не имел от него вестей.

Сначала Алек принялся за письмо отца. Оно было бодрое, полное надежд на будущее. Иван Никандрович сообщал, что уже не работает у Нудельмана. После очередного еврейского погрома старик закрыл контору, продал свои пароходы и уехал в Аргентину. Он хорошо расстался с Чибисовым, заплатил ему за полгода вперед, и сейчас Иван Никандрович служит в агентстве Русско-Азиатского общества, получает приличное жалованье, правда не такое, как у Нудельмана, да что поделаешь, времена тяжелые, вообще он доволен жизнью. Вот только сына ему не хватает. Он живет все там же, на Марининской, в старой их квартире, взял женщину, она ведет его хозяйство… Очень славная, нестарая женщина…

Когда Алек дошел до этих строчек, он понял, что отец нашел себе подругу. Он вспомнил портрет матери, висевший в столовой, сердце защемило, но он не осудил отца. Наверное, ему было очень трудно одному, а эта женщина помогла переносить одиночество. Ну что же. Такова жизнь.

После того как Алек дважды перечитал письмо отца, он принялся за второе.

«Дорогой Алеша, — писал Бруно Федорович. — Ты уж прости меня за такое долгое молчание. Я получил несколько твоих писем, но отвечать не было возможности. По многим причинам. Я мотался по всей России был и на казенных хлебах, жил в разных городах. Письма, как могла, пересылала мне Маруся. Да тебе не знал куда писать. Ведь ты как Летучий Голландец. Ну, что рассказать тебе о наших делах? Все идет как надо. Трудно, медленно, но верно. Нашего полку прибыло. Товарищи тебе кланяются. Все живы и здоровы. Николай женился на чудной девушке, но работы не прекратил.

Я думаю, если не произойдет каких-нибудь неожиданных событий, мы с тобой очень скоро увидимся. Может быть, я приеду в Лондон в ближайшее время. Тогда разыщу тебя. А пока не скучай, не волнуйся и наберись терпения. Верь, что все, что я тебе говорил, сбудется. Обратно не рвись. Твое присутствие пока не нужно. Когда понадобишься, найдем и вызовем. Ну что поделаешь! Лучше дышать вольным воздухом, чем сидеть в тюрьме. А наши «друзья» тебя хорошо помнят. Может быть, ты нам пригодишься, если останешься за кордоном. Кто знает!

Помни, что обо всем писать нельзя, но о своем местонахождении старайся давать знать чаще. Ну хотя бы отцу. Большой тебе привет от Маруси. Она тебя часто вспоминает.

Обнимаю тебя.

Твой Бруно Кирзнер».

Алек отложил листок в сторону. Он ждал большого, подробного письма, а тут коротенькая записка. Но, перечитав ее еще раз, понял. Не мог Кирзнер расписывать ему обо всем. В целях конспирации он должен был ограничиться вот этими несколькими словами. Самое важное он сообщил. Радовала возможная встреча с Бруно Федоровичем. Неужели она состоится? Это было бы слишком хорошо!

Но проходили дни и недели, а Кирзнер не подавал о себе никаких известий. Алек тяжело переживал свое одиночество, со страхом чувствуя, как рвутся нити, связывающие его с Россией. Хотя бы письма приходили регулярно. Ивану Никандровичу он написал второе письмо, а ответа на него почему-то не получил.

Но однажды, когда Алек сидел за английской книгой девиации компасов, в комнате появился сосед-немец, матрос Мюллер.

— Спустись-ка в холл. Там тебя какой-то джентльмен спрашивает. Видно, богатый.

У Алека часто забилось сердце. Неужели приехал Бруно Федорович? Прыгая через ступеньки, он побежал вниз по лестнице. В гостиной, с зонтиком в руках, в черном пальто и в котелке, стоял незнакомый ему человек. Алек увидел его чисто выбритое, худое лицо с выдающимися скулами, с темными подстриженными усами и бородкой. Все было незнакомым. Только серые спокойные глаза кого-то напоминали, и Алек торопливо вспоминал, где он мог встречать их обладателя. Но он не успел этого сделать.

— Ну, здравствуй, скиталец морей. Подойди-ка сюда, сынку! — сказал по-русски человек, и Алек безошибочно узнал Кирзнера.

— Бруно Федорович! — заорал Алек. — Вы ли это?!

Он попал в крепкие объятия Кирзнера. Они долго тискали друг друга. Когда прошла радость первых минут встречи, все еще счастливо улыбаясь, Алек сказал:

— Я бы вас никогда не узнал, Бруно Федорович, если бы встретил на улице. Маскарад, да и только! От англичанина не отличишь.

Кирзнер поглядел на себя в зеркало:

— Так надо, Алеша. Я приехал сюда по делам, и вид мой должен им соответствовать. Коммерсант Крут всегда «комильфо». В общем, здесь не место для разговоров. Одевайся, пойдем в ресторан, пообедаем. Там я тебе все подробно расскажу.

Через несколько минут Кирзнер и Алек направлялись в район Олдгейта, в ресторанчик «Пикадилли», который еще со времен своих плаваний помнил Кирзнер.

— Прежде всего об Иване Никандровиче, — говорил он, поддерживая Алека под руку. — И не задавай сразу столько вопросов, не то я все перезабуду. С отцом в порядке, здоров, выглядит хорошо, я привез от него письмо…

— Женился?

Кирзнер укоризненно покачал головой:

— Очень ты нетерпеливый. Нет, не женился. Но женщину, которая с ним, я видел. Очень мне понравилась. И не вздумай осуждать отца. Ты должен быть рад, что он нашел ее. Ему легче…

— Я не осуждаю.

— Правильно делаешь. Твой «друг» Буткевич… Помнишь такого?

— Еще бы не помнить! Благодаря ему я очутился здесь.

— Так вот, он действительно женился. И знаешь на ком? — Кирзнер лукаво подмигнул Алеку. — Тоже на твоей знакомой. На Тине Подгоецкой. Что, екнуло сердце?

Алек безразлично махнул рукой:

— Теперь мне все равно.

— Буткевич открыл адвокатскую контору. Стал модным среди высшего общества, потихоньку сотрудничает с полицией и очень стыдится этого. Мы держим его под наблюдением.

— А как Василий Васильевич Лобода, Николай?

— Василий Васильевич плавает, может быть, и встретитесь когда, а Новиков, я писал тебе, нашел девушку и осел на берегу. Работает на судоремонтном заводе «Тосмари» в Либаве. Ведет большую работу среди своих товарищей. Ну, про кого еще хочешь знать?

— Про всех и про все.

Они зашли в маленький, сейчас пустой ресторан «Пикадилли», заняли столик, и Кирзнер сказал:

— Ты не стесняйся, Алеша. Заказывай что хочешь. Я угощаю. По-прежнему не пьешь?

— По-прежнему.

— Хвалю, моряк. Спиртное развязывает язык, а в нашем деле это смерти подобно.

Алек так долго не слышал родной речи, что спокойный, негромкий голос Кирзнера, ласковое, почти забытое имя Алеша казались ему чудесной музыкой. Он упивался звучанием слов, готов был целовать Бруно Федоровича, делать глупости — такое счастье наполняло все его существо. Ему думалось, что пришел конец скитаниям, что теперь все пойдет по-другому… Вот они пообедают, и Кирзнер скажет: «Ну, Алеша, хватит тебе заграницы. Сделаем дела в Лондоне и поедем с тобой в Ригу…»

Кирзнер с улыбкой наблюдал за взволнованным Алеком. Он понимал его состояние и чувства. Пока длился обед, разговор перескакивал с темы на тему, не задерживаясь на чем-нибудь одном. Алек с тревогой заметил, что Кирзнер не торопится говорить ему о своих делах. Только когда они принялись за кофе и закурили, Бруно Федорович перестал улыбаться.

— Ну, теперь о главном, Алеша. Я, как ты, вероятно, понял сам, прибыл в Лондон с партийным заданием. Конечно, с чужими документами. Зовут меня Георгий Степанович Крут. Обрусевший немец. Купец. Дело у меня здесь большое. Завтра я уезжаю в Гулль. Оттуда пароходом мы поплывем в Або. Вот там предстоит самое трудное. Не буду рассказывать тебе о деталях, но все должно пройти успешно. Подготовка сделана солидная…

— А почему бы вам, Бруно Федорович, не взять меня в помощь? Я бы вам пригодился. Чем тут сидеть и коптить небо, неизвестно для чего.

Кирзнер строго взглянул на Алека:

— Я не выбираю себе помощников. Мне их назначают.

— А я не могу больше здесь находиться! Я сыт по горло! Лучше я поеду в Россию, буду сидеть в подполье…

— Тише! Не так громко, — холодно глядя на Алека, произнес Кирзнер. — Ну, дальше…

— …буду сидеть в подполье, работать, подвергаться опасностям, делить с вами горести и радости, а главное — приносить какую-то пользу.

— Ты все сказал?

— Нет, не все. Знаете пословицу: «На миру и смерть красна»? Так вот, я хочу быть вместе со всеми вами. Я не боюсь опасностей, и, если мне суждено попасть в тюрьму снова, я готов к этому.

— Ну и дурак. Какой из тебя толк, если ты будешь сидеть в тюрьме? Или попадешь в руки полиции? А что попадешь, я в этом не сомневаюсь. Как только где-нибудь появишься, сразу зацапают. Демонстрация в гарнизоне наделала много шума. Ее помнят до сих пор и знают, кто был организатором. Тебе не простили, не думай.

— Может, и не зацапают, — упрямо сказал Алек. — Не все же сразу попадают в полицию. Живут себе нелегально годами. Более важные для охранки люди, чем я. Поеду в Россию. Будь что будет.

— Вот что я тебе скажу, Алексей, — отчужденно проговорил Кирзнер. — Ты волен поступать как хочешь. Но если еще считаешь себя членом партии большевиков, то будешь подчиняться мне. Я являюсь старшим. А партийная дисциплина превыше всего. Ты в России сейчас не нужен. Сознательно ставить свою голову под удар бессмысленно. Поэтому пока будешь за границей.

— Надолго?

— Не знаю. Может быть, на месяц, может быть, на год или два. Не знаю. Охранка сейчас так закрутила гайки, что людей мы должны очень беречь. Много наших ячеек разгромлено, товарищи в тюрьмах, иные на каторге, другие, как ты, в эмиграции.

Алек печально опустил голову. Что же делать? Как вырваться из этого круга?

— Понимаете, Бруно Федорович, — уже спокойнее начал Алек, — меня гнетет бездействие. Поэтому мне плохо и неинтересно жить. У меня здесь нет настоящих друзей, я очень одинок. Сознание того, что все что-то делают, а я нет, мучительно. Вы-то ведь боретесь! Ну, какой я партиец?

Кирзнер слушал его не перебивая. Давал высказаться.

— Вы должны мне помочь, Бруно Федорович.

— Нет, Алеша, о возвращении в Россию забудь. А что тебе посоветовать — прямо не знаю.

Кирзнер задумался. Вдруг он улыбнулся и весело взглянул на Алека:

— Кажется, нашел. Скажи, ты не хотел бы поработать в Австралии, среди русских людей?

— В Австралии? Как поработать?

— А вот так. В этой стране много русских революционно настроенных эмигрантов. Разных течений. Все они против самодержавия, но ясности в послереволюционном будущем у них нет. Они напоминают мне крыловских лебедя, рака и щуку. Тянут в разные стороны. Нет единства. В Брисбене, в Сиднее живут и наши эмигранты-большевики. Среди них есть замечательный человек, организатор, борец. Вот если бы ты попал в Брисбен и стал бы помогать Артему в его работе, было бы здорово. Создать определенное общественное мнение у австралийских рабочих о революции в России, помочь им самим в борьбе против капитала, разве это не здорово?

— Вы уверены, что я там буду полезен?

— Уверен, Алеша. Все это чрезвычайно важно и нужно. Ты мог бы добраться до Австралии?

— Думаю, что да. А как я разыщу человека, о котором вы говорили?

— Артема? Попадешь в Брисбен, в русскую колонию, там его все знают. Передашь привет от меня. Можешь говорить ему обо всем. Так принимаешь предложение?

— Раз не пускаете в Россию, придется. Принимаю.

— Не огорчайся, Алеша, — серьезно сказал Кирзнер. — Мы часто делаем не то, что нам хочется… О делах больше ни слова. Пойдем.

Бруно Федорович расплатился. Они вышли из ресторана и, несмотря на дождь, долго бродили по улицам Лондона. Кирзнер рассказывал о своей жизни в России, Алек о своих плаваниях. Ему было грустно. Вот уедет сейчас дорогой ему человек, и опять он останется один. Когда еще увидятся? Он-то в безопасности, а что ожидает Бруно?

— Алеша, дорогой, не гляди так безнадежно, мрачно. Ну? Выше голову. Все будет хорошо. Теперь давай прощаться. Мой поезд на Гулль идет через час. Провожать меня не надо. До свидания. Не прощай, а до свидания.

Они обнялись, поцеловались так же, как несколько лет назад на Рижском вокзале, и Кирзнер поднял руку, останавливая таксомотор. Он открыл дверцу, оглянулся, помахал Алеку.

Алек еще несколько мгновений глядел вслед удаляющемуся автомобилю. Машина скрылась за углом. Он поднял воротник пальто и понуро поплелся в «Чарли Браун».

Через три дня Алек успешно сдал экзамены на второго помощника капитана, получил диплом. Теперь юридически он мог занять это место на любом судне.

В комнате, где Алек жил с двумя немецкими матросами, появился новый человек. Это был русский кочегар. Он только что списался с парохода «Ньюкасл», где подвернул себе ногу, растянул связки, и теперь оставался лечиться в Лондоне. Звали его Иннокентием Родионовым, или Кешей, как он просил себя называть.

Вечерами, благо Родионову нельзя было ходить, они лежали на койках и вели бесконечные разговоры по-русски. Немцы обычно спускались в бар.

Родионов эмигрировал в Америку в тысяча девятьсот втором году вместе с родителями, которых царское правительство выслало из России за религиозные убеждения. Они принадлежали к секте «молокан».

— …Батька с маткой осели в Калифорнии, а я вот бродяжу по свету. Я во всех странах побывал, под всеми флагами плавал, — хвастался Кеша, выпуская дым из кривой трубки.

— Ну, и под каким лучше?

— Под австралийским.

Это заинтересовало Алека.

— Расскажи-ка почему.

— Там платят больше, кормят лучше, порядки посправедливее. Вообще я тебе скажу, в Австралии жить легче, работы больше. Нет ее на судне, на берегу всегда найдешь. На плантациях овец стричь, батраком у фермеров… Народ там больше организован. Что-нибудь не так — сейчас же объединяется и требует свое. Хозяева туда-сюда, а рабочих-то маловато, иногда приходится и уступить… Не то что тут. На одно место по двадцать человек.

— Чего же ты там не остался?

Родионов подмигнул, пригладил свои лихие черные усы:

— Мне до дому подаваться надо. В Калифорнию. Невеста меня там ждет.

— А в Россию не тянет?

— Как не тянет. Тянет. Да только что там делать? По роже от офицеров получать? В тюрьме сидеть за то, что ты другого бога? Земли у нас нет. Всю деревню ведь выселили. Так что в эту Россию я не поеду. Вот, говорят, новая Россия будет, тогда уж…

— Кто это говорит? Какая новая?

— Такая… Без царя, без помещиков, вся земля между крестьянами разделенная поровну. Вот так, милок. Тогда и поедем.

— Кто же тебе сказал об этом?

— Люди говорят. Были мы в Брисбене. Там русских эмигрантов полно. Кружки разные, газеты выходят на русском языке. В них все про эту новую Россию написано, про революцию. Почитаешь и думаешь: а вдруг и впрямь сбудется, что там говорится? Вот наступит житье! В гостях хорошо, а дома лучше. Так ведь? Вокруг наших русских и австралийцы шебуршат. Своими порядками тоже стали недовольны…

После этого разговора Алек долго не мог заснуть. Значит, Кирзнер был хорошо осведомлен о делах, творящихся в Австралии. Есть там революционно настроенные слои и борцы за дело рабочего класса. Он обязательно найдет там настоящих людей.

Алек решил наняться на любую должность на судно, идущее в Австралию. Он обратился к Гейлу Уорду, одному из самых авторитетных и осведомленных агентов, но старик сказал:

— Нет, парень. Я за это не берусь. С австралийских рейсов никого клещами не вытащишь. Даже с английских или иностранных пароходов. А про австралийские и говорить нечего. Надо надеяться только на случай. А его можно ждать месяцами. Я вот что тебе посоветую. Добирайся туда по этапам. Сначала на западный берег Америки — это проще, — ну, хотя бы во Фриско, а оттуда уже в Австралию. Может быть, попадешь на острова Тихого океана, куда-нибудь на Фиджи или Новую Зеландию, и тогда считай, что дело твое в шляпе. Суда оттуда ходят постоянно. Ну, конечно, времени такой путь займет побольше. Но я полагаю, что тебя не ждет премьер-министр Австралии на званый обед. Торопиться очень не надо?

— Нет, не ждет, — усмехнулся Алек. — Мы пока с ним не знакомы.

— Так искать тебе судно на Штаты?

— Ищите, Уорд. Расчет, как всегда, по таксе.

— Найду место, тогда будем говорить о расчете.

Через несколько дней Уорд предложил Алеку место подшкипера на американском пароходе «Президент Хейс».

— Идет в Сан-Франциско. То, что тебе надо. О месте помощника капитана не может быть и речи. Все занято. К тому же ты иностранец… Сам понимаешь.

Алек раздумывал недолго и дал согласие. Заплатив Уорду изрядную сумму из своего аванса, он поступил на «Президент Хейс». Это был большой пароход, только что сошедший со стапелей, красивый и чистый, с черной трубой, на которой блестела эмблема доллара. И компания называлась «Доллар-компани».

Помещения для команды были не из важных. Все каюты и кубрики, выкрашенные скучной серой краской, напоминали железные ящики, переборки не имели никакой обшивки, но Алек, как подшкипер, получил отдельную каморку под полубаком, рядом с кубриком экипажа.

Он попрощался с Родионовым, который все еще лечил ногу. Кеша огорчился, похлопал Алека по спине, сказал:

— Ты дуй прямо в Брисбен, Алек. Там скорее всего найдешь работу, если решил пожить в Австралии. Да и наших там побольше. На первых порах всегда помогут. Жаль, что я хворый, а то бы поплыли вместе на этой «коробке». Мне как раз туда и надо, во Фриско. Ну, будь счастлив. Семь футов тебе под килем. Может, встретимся в России.

На следующий день «Президент Хейс» покинул сумрачный Лондон. На палубе новый подшкипер заклинивал покрытые брезентом люки.

8

«Президент Хейс» пришел в Сан-Франциско на рассвете. Несмотря на ранний час, по заливу сновали десятки катеров и буксиров. У причалов стояли огромные лайнеры под флагами разных стран, грузились и выгружались пароходы с красочными марками на трубах, а посреди круглого, как блюдце, залива, прямо из воды, поднималось мрачное здание тюрьмы Алькатрац. Если посмотреть на Сан-Франциско сверху, он напоминал звезду. От залива улицы расходились лучами. На них стройными рядами располагались розовые, желтые и белые дома, с вкрапленными зелеными квадратами парков и садов. Город, залитый первыми лучами солнца, окрасился в оранжево-золотистый цвет и был очень красив. Алек невольно залюбовался этим «морским Парижем», как часто называли Сан-Франциско моряки, исколесившие весь свет. Они любили этот город за мягкий климат, веселые бары и богатую биржу труда. Здесь было легче подыскать себе пароход. Ну, а если и не сразу повезет, не осталось ни цента в кармане, не беда. Несколько ночей можно провести в каком-нибудь парке. Только не попадайся полиции. Это уж на крайний случай, а так всегда можно найти добрую «сестру моряка». Она приютит и накормит в расчете на будущие блага. С первого аванса моряк заплатит с лихвой. Женщин обманывать было не принято. Так гласила неписаная этика бичкомеров.

«Президент Хейс» поставили в док. Пароходу предстоял гарантийный ремонт, и к вечеру всю команду рассчитали. Остались только офицеры, боцманы и старший машинист. Никто не удивился этому. На американских судах команду увольняли после каждого рейса и нанимали вновь, выбирая только лучших.

Морякам разрешили остаться на борту до утра, а после завтрака все должны были покинуть судно.

— Ну, что будем делать? — спросил Алек своего приятеля-кочегара, англичанина Роя Старка, когда они, закинув за плечи морские мешки, очутились на берегу. — Куда пойдем?

— Как что? — удивился Рой. — Конечно, искать «коробку». Или ты думаешь, что денег, которые ты получил на «Президенте», хватит для того, чтобы покорить Фриско?

— Да нет, — отмахнулся Алек. — Я просто впервые в этом городе и потому…

— Не беспокойся, — прервал его Рой. — Фриско я знаю, как свой родной Ипсвич. Был здесь несколько раз. Давай пройдемся по главной улице Маркет-стрит, надо же тебе иметь представление, потом спустимся к рыбному базару, там полно итальяшек-рыбаков, владельцев всякой мелкой посуды, там же вечно крутятся шкипера парусных шхун, торгующих копрой. Они плавают на острова Тихого океана, на Самоа, Таити, Гаваи… Ночевать пойдем в Чайна-таун, китайский квартал. У китаез можно получить приличную комнату на двоих за доллар. Подходит?

— Я бы хотел поискать место на одном из судов, идущих в Австралию.

— Попробуем. Походим по конторам. А лучше всего зайдем в бординг-хауз «Си шелтер». Тамошний хозяин все знает. Он мой знакомый.

— Принимается, — сказал Алек. — Пошли.

Они вышли на нескончаемо длинную Маркет-стрит и долго брели по ней, разглядывая витрины, рекламные плакаты, пестрые одежды уличных зазывал.

— Хватит! — наконец проговорил Рой. — По этой улице мы можем дойти до центральной части Америки. Выпьем пива.

В баре под названием «Курятник» улыбающаяся девушка в легкомысленно короткой юбочке из перьев подала им два бокала холодного пива.

— Хорошо в такую жару, — сказал Рой, ставя пустой бокал на стол. — Теперь можно продолжать плавание. Курс на «Си шелтер». Повидаем старого пирата Майка. Наверное, он будет рад меня видеть.

«Старый пират» оказался сравнительно молодым человеком с черными курчавыми волосами, горбатым носом, большими темными, южными, глазами и походил больше на грека, чем на американца. Он небрежно пожал руку Роя, хлопнул его по спине, но особенной радости от встречи не проявил. По глазам было видно, что он не помнит моряка и только делает вид, что это его старый знакомый.

— Что, ребята, возьмете комнату? Я сейчас открою вам бутылочку виски. Ведь вы пришли из рейса? Надо отпраздновать.

— Нет, Майк. Нам нужен пароход, идущий в Австралию. И как можно скорее, — сказал Рой.

Майк отрицательно покачал головой:

— Придется долго ждать. Сейчас в порту нет судов на Австралию. И, как мне известно, скоро не будет. Ну, я думаю, это неплохо. Погуляйте в Сан-Франциско. Поживете у меня. Потом рассчитаетесь. В ресторане «Валенсия» выступают две девочки — «Долли систерз». Это стоит посмотреть, я вам скажу. — И он прищелкнул языком.

Рой вопросительно взглянул на Алека.

— Подумаем, — неопределенно проговорил Алек. — Пока оставим наши мешки, Рой, а сами пойдем на рыбный базар, как хотели…

Хозяин скорчил недовольную физиономию, пожал плечами, но ничего не сказал.

Они сдали свои вещи и отправились на рыбный базар. Он располагался у самой гавани, тесно заставленной судами. Так же тесно стояли столы на прилегающей к ней площади. Здесь продавали рыбу, только что выловленную из моря. Золотистую макрель, жирных тунцов, огромных, напоминающих щиты средневековых рыцарей камбал, змеевидных угрей, треску, лососину и каких-то совсем незнакомых Алеку колючих, головастых рыбешек. Везде лежали горы рыбы. На столах, в плетеных корзинах, в ящиках и просто на разостланных чистых брезентах. Все это сверкало, блестело, золотилось, переливалось, создавая красочное, праздничное зрелище. Крепкий рыбный запах пропитал все вокруг. Даже воздух. Разноголосый шум стоял на базаре. Продавцы кричали и, ругаясь, жестикулировали. Громче всех кричали итальянцы. Их было большинство.

— Видел?! — с восхищением подтолкнул Рой Алека, когда они с трудом выбрались из шумной толпы. — Такое не везде увидишь. Это один из крупнейших рыбных базаров в мире. Ну, да не за рыбой мы сюда пришли. Вот тут за площадью салун «Триесто». Нам туда.

В «Триесто» почти все места были заняты. Посетители, не обращая внимания друг на друга, громко разговаривали, много курили. Постоянно хлопала дверь, кто-нибудь входил или выходил из салуна. Здесь пили свое любимое кислое «Кьянти» итальянские рыбаки, уже продавшие улов, сидели моряки с парусников за стаканами черного, как деготь, стаута, сильно накрашенные женщины прохаживались между столиками в ожидании приглашения.

Алек с Роем заняли свободные места за столиком в углу.

— Я здорово хочу жрать. Поедим? — спросил Рой и, не дожидаясь согласия Алека, заказал два бифштекса с жареной картошкой и для себя порцию виски.

Алек с интересом наблюдал за окружающим. Пожалуй, он впервые попал в такую обстановку. Все это немного напоминало театр. Снова хлопнула дверь, и в зал вошел высокий темноволосый молодой человек, широкий в плечах, узкий в талии, с большими длинными руками. Одет он был в синюю шерстяную безрукавку с круглым воротником и брезентовые зеленые штаны. Его лицо сразу привлекло внимание Алека. Маленький, очень яркий рот, хищный крупный нос и хрящеватые, тонкие уши, прижатые к голове. Но самым примечательным в этом лице были глаза. Не то голубые, не то серые, ничего не выражающие, оловянные глаза. Достаточно было увидеть их, как у людей возникало неясное чувство тревоги. То же почувствовал и Алек.

Как только незнакомец вошел в зал, несколько потрепанных типов вскочили со своих стульев и бросились к нему:

— Хелло, Тони! Ну что, сторговал «Моану»? Набираешь команду? Есть свободные руки! Присаживайся к нам.

Но он не принял приглашения, оглядел зал и направился к столику, где сидели Рой и Алек.

— Я устроюсь здесь, парни. Вы не против? — сказал он и, не интересуясь, будет ли дано согласие, уселся на стул. — Это мое постоянное место, — добавил он, окидывая быстрым взглядом моряков.

К нему тотчас же подбежала девушка-кельнерша и почтительно осведомилась:

— Что прикажете, мистер Макфейл?

— Как обычно, Лиз, — улыбнулся он, обнажив десны и ряд мелких белых зубов. — Как обычно.

Потом он повернулся к Алеку и спросил:

— Моряки? Пришли из плавания или уходите в море?

— Пришли из Европы, — коротко бросил Алек.

— Так, так… — безразлично протянул Макфейл. — Много заработали?

Алек не ответил, а Рой вызывающе сказал:

— Что заработали, все наше.

Макфейл улыбнулся, и снова обнажились его десны и зубы. Вблизи он не казался таким молодым, как в первый момент. Ему было далеко за тридцать. Еле заметные морщины прорезали загорелый лоб.

— А я только что купил отличную парусно-моторную шхуну взамен старой, — вдруг доверительно сказал Тони. — Снова буду плавать по Тихому океану. Сейчас пойду на Таити.

— Так вы, значит, шкипер? — заинтересованно спросил Рой. — Набрали уже команду?

— Набрал банду полинезийцев, которые пропились во Фриско и теперь без копейки возвращаются домой. Они прекрасные моряки, а платить им… — Он не окончил фразы. — Нужен боцман. Белый боцман.

— Не можете найти? У вас здесь, кажется, достаточно знакомых, — вмешался в разговор Алек.

Макфейл презрительно махнул рукой в сторону зала:

— Эти? Они могут только пить и кричать о своих плаваниях. Никто из них не умеет по-настоящему работать. А вы какой специальности?

— Я кочегар, а он штурман, — быстро отозвался Рой. — Хотите предложить нам работу?

Макфейл помедлил с ответом.

— Кочегару у меня нечего делать, а вот штурман… Надо подумать. Впрочем, нет. У меня место боцмана с хорошим жалованием, а если попадется не дурак, то заработает вдвое больше, — усмехнулся шкипер и уставился своими оловянными глазами на Алека.

— Сколько будете платить? — спросил Алек. В памяти возникли красочные картинки с экзотическими островами из учебника географии, книги Джека Лондона, рассказы бывалых моряков. Все в один голос утверждали, что на Таити земной рай.

«Ну что ж. Все складывается как нельзя лучше. На острова Тихого океана, оттуда в Австралию. Именно так советовал старик Уорд…» — подумал Алек и переспросил:

— Сколько вы платите боцману?

— Я же сказал — семьдесят пять долларов в месяц и моя еда.

— А дополнительный заработок откуда?

— Сам увидишь, — загадочно проговорил Макфейл. — Если согласен, то давай документы. Я посмотрю, что ты собой представляешь, — уже тоном хозяина закончил шкипер.

Алек протянул мореходную книжку и диплом.

— Ты, значит, русский, — удивленно поглядел на него Макфейл, — а я думал, ты оттуда… С севера, скандинав. Далеко забрался. Ну, ладно. Я возьму тебя боцманом. Приходи на «Моану». Она стоит в Южной гавани, у пирса номер пять.

— Ну вот, Алек, значит, расстаемся? — грустно сказал Рой. — Счастливого тебе плавания! Это дело надо вспрыснуть. Правда, шкипер? Ты должен поставить нам. Получил такого человека!

Шкипер кивнул головой:

— Можно. Тони Макфейл не жадный. Эй, Лиз, три двойных! И почему ты так долго не несешь моего цыпленка?

— Мне не надо, — сказал Алек.

— Почему же? — удивился Макфейл.

— Не пью.

— Совсем?

— Да. Не люблю.

Шкипер захохотал:

— Первый раз вижу непьющего боцмана. Тогда ты, вероятно, не подойдешь мне. Я не верю людям, которые не пьют.

— Дело ваше. Я не очень тороплюсь в море.

— Ладно, я пошутил. Но, право, это удивительно.

Кельнерша принесла жареного цыпленка и виски.

— Ну… — Макфейл чокнулся с Роем и залпом выпил свой стакан. — Повтори, Лиз!

Алек сидел молча, наблюдая за Тони. Тот с хрустом разгрызал куриные кости, бросал их на тарелку. Ел он неопрятно, жадно. Щеки и губы лоснились от жира. Рой после третьей порции виски захмелел и болтал всякую чушь, непомерно расхваливая Алека. Шкипер же, несмотря на изрядное количество выпитого, оставался почти трезвым. Только с глаз его сошла мутная пелена. Они заблестели и глядели на Алека остро, напряженно, как будто бы что-то взвешивали.

— Наелся как удав, — наконец сказал Тони, отодвигая тарелку. — Так я тебя жду, боцман, на «Моане».

— Я приду завтра утром.

— Хорошо.

Макфейл встал, положил две зеленые бумажки под тарелку и, не прощаясь, направился к выходу.

— Пойдем и мы, Рой. Дело сделано, и надо отдохнуть. Ведь завтра мне работать.

— Конечно, конечно, — заторопился Рой. — Пошли. Мне тоже не мешает поспать. Заночуем у Майка, хотя комнаты у него дороже, чем в Чайна-тауне. Я здорово выпил…

На улице кочегара совсем развезло, и Алеку пришлось вести его под руку. Когда они устроились в маленькой двухместной комнате у Майка, Рой сказал сонным голосом:

— До чего же противная рожа у этого шкипера. Ты зря согласился идти на его корыто, Алек. Похоже, что тебе придется с ним скверно. Слушай, откажись ты от «Моаны», пока не поздно, а? Не бойся, найдем тебе коробку.

— Спи. Я подумаю.

Через пять минут Рой, повернувшись к стене, уже храпел, а Алек лежал на кровати с открытыми глазами. Да… Шкипер не понравился ему тоже. Что-то было в нем неприятное, жестокое, неискреннее. Алек вспомнил, как ел Тони, разгрызая куриные кости, его хриплый смех, взгляд после того, как он выпил виски… Его лежащую на столе руку с синим вытатуированным крестом и словами: «Да поможет мне бог». Отказаться? Признать, что он испугался этого человека? Нет. Алек чувствует себя сильным и ничего не боится. Что ему шкипер? Он знает свое дело, будет работать, а если не понравится, всегда можно взять расчет. Он настроился идти на «Моану». Впереди Тихий океан, плавание на парусной шхуне и острова, о которых он мечтал в детстве. Вопрос решен. Завтра он будет на судне Тони Макфейла.

9

Утром Алек стоял на пятом пирсе и любовался ошвартованной к причалу «Моаной». Он не торопился взойти на ее палубу. Выкрашенная в белый цвет, с длинным бушпритом, со слегка наклонными мачтами, узкая и стремительная, шхуна была очень хороша и, казалось, рвалась со швартовов в море. Алек видел, как стоящий на корме Тони руководил уборкой судна. Человек шесть полинезийцев, черпая ведрами воду из-за борта, скатывали палубу, терли ее щетками. Шкипер заметил стоящего на причале Алека и недовольно крикнул:

— Эй, боцман! Надо было приходить раньше. Утро давно началось. Иди сюда.

Алек поднялся на шхуну. Матросы прекратили работу и с любопытством уставились на него.

— Тухоэ! — позвал Макфейл.

Один из полинезийцев бросил щетку, подошел к шкиперу.

— Это ваш новый боцман. Покажи ему, где что лежит, и после полудня будем сниматься. Тебя как зовут? — повернулся он к Алеку.

— Лонг Алек.

Тони захохотал:

— Лонг Алек! К тебе подходит. Вымахал таким высоким, что можешь продавить башкой палубу, когда будешь вставать с койки. Вот этот парень Тухоэ покажет тебе все, что надо. В течение недели он исполнял обязанности боцмана. Ну, что остановились? Уборку нужно закончить через полчаса.

Команда снова принялась за работу, полилась вода на палубу, зашаркали по дереву щетки.

— Пойдем, — сказал Тухоэ.

Они спустились внутрь судна. В течение часа полинезиец показывал Алеку, где лежат запасные паруса, продукты, инструменты, такелаж, блоки. Судно поднимало сто пятьдесят тонн. В корме помещалось машинное отделение. Шкипер жил в отдельной каюте по правому борту. Напротив располагалась еще одна двухместная каюта. Она была свободна. Вся остальная команда занимала общий носовой кубрик.

— Вот и все, мистер… — сказал Тухоэ, когда они обошли все судно. Он вопросительно посмотрел на Алека.

— Зови меня просто боцман.

— Хорошо, мистер боцман.

Алек усмехнулся:

— Ну, какой я мистер? Просто боцман.

Полинезиец, улыбаясь, закивал головой. Алек вышел на палубу. Уборку закончили. Тони сидел на корме и что-то записывал в блокнот.

— Он тебе все показал? Садись и слушай внимательно. Прежде всего помни, что ты боцман — первое лицо после меня на судне. Ты для этих лодырей бог. Твое слово закон. За ними все время надо следить и заставлять работать. В общем, они скоты и пьяницы. Я никогда бы их не взял, если бы… — Он подмигнул Алеку и продолжал: — Но моряки они первоклассные. Сейчас я отправил команду на берег добрать кое-какие продукты. Вернутся — можно уходить.

— А какой груз на шхуне? — поинтересовался Алек.

— Так… разное, — уклонился от прямого ответа шкипер. — Генеральный груз. Деньги у тебя есть?

Алек удивленно поглядел на Макфейла:

— Ну, есть. А в чем дело?

— Сходи на берег и купи для себя несколько галлонов рома…

— Зачем? Я же говорил вам, что не пью.

— Пригодится. Я знаю, что надо делать. Мы идем на острова Океании, в архипелаг Туамоту… Ну, теперь понял? Нет? Поймешь потом. Иди, не теряй времени.

— Понял. Ром покупать не буду. Он мне не нужен, — отрезал Алек.

Тони с иронией поглядел на него:

— Новая разновидность! Боцман-трезвенник. Беспокоишься о здоровье туземцев? Не хочешь заработать лишнюю сотню долларов? Ну, это твоя забота. Ты случайно не из «Армии спасения»? Настоящий патер.

Лицо шкипера выражало презрение и насмешку.

— Ладно, оставим, — вдруг сказал Макфейл, заметив, что Алек не отводит от него своего взгляда и нисколько не смущен насмешками. — Каждый человек сделан по-своему. Иди устраивайся.

Алек спустился в кубрик, разыскал свободную койку и уже хотел бросить на нее свой мешок, как услышал голос шкипера. Он склонился над световым люком и кричал ему:

— Можешь занять двухместную каюту, боцман. Она пока свободна.

«Это лучше», — подумал Алек и перенес свои вещи в каюту. Потом он еще раз обошел судно. Шхуна была почти новая, с косым вооружением, и управляться с ней не представляло большого труда. Не то что на каком-нибудь барке с прямыми парусами.

Вернулись матросы, нагруженные мешками и свертками. Вместе со шкипером и боцманом команда шхуны состояла из девяти человек. Не успели матросы разложить принесенные покупки, как повар-полинезиец позвал обедать. Тони ел в рубке отдельно от экипажа.

После обеда шкипер скомандовал:

— На швартовы! Будем отходить.

Он спустился в моторное отделение и некоторое время, чертыхаясь, копался там. В конце концов мотор затарахтел. Шкипер, вытирая руки тряпкой, подошел к штурвалу:

— Ну, что стоите как замороженные? Отдавайте швартовы.

Лавируя между стоящих на якорях судов, Тони мастерски вывел «Моану» из гавани. В заливе, когда до «Золотых ворот» оставалось не более полумили, он приказал поставить паруса и остановил двигатель.

Алек с восхищением наблюдал, как быстро и слаженно работают полинезийцы. Видно было, что они привыкли к парусам, прекрасно разбираются в снастях. Когда прошли «Золотые ворота», неширокий выход из залива, Макфейл передал штурвал одному из матросов и ушел в рубку, к карте. Через несколько минут он снова появился на палубе.

— Будешь держать курс зюйд-тень-вест, — сказал он рулевому. — Следи за парусами, Патриций. Если ветер будет меняться, скажешь.

Полинезиец утвердительно кивнул.

Алек удивился тому, что Тони так беззаботно доверил управление неграмотному полинезийцу, но уже через несколько часов убедился, что это совершенно безопасно. Рулевой и матросы, оставшиеся на вахте, вовремя подбирали и травили шкоты, точно держали судно на курсе. Макфейл оказался прав. Лучшей команды для плавания на паруснике желать было трудно. Полинезийцы «чувствовали» океан.

10

Уже три недели «Моана» шла на юг. Алек не жалел, что нанялся на шхуну. Все здесь было необычным. И тишина на судне, без постоянного шума машин, и удивительные лунные ночи, когда океан бывал спокоен, вода напоминала шелковую материю, а судно шло вперед, движимое только верхним, не ощутимым людьми, ветром. И бег парусника по синему океану с белыми пенными дорожками по бортам… Сиреневые, зеленые, розовые солнечные закаты, каких никогда не увидишь на севере, стаи летучих рыб, проносящихся рядом, фосфоресцирующий океан… И даже штормы казались здесь необычными, с теплым ветром и солнцем.

Маленькая «Моана», похожая на легкую бумажную лодочку, смело бросалась в водяные пропасти, поднималась на ревущие, кипящие белой пеной гребни и снова устремлялась вниз к подножиям огромных прозрачно-зеленоватых гор…

Но штормы случались редко. Макфейл выбрал лучшее время года для плавания в этих широтах, и шхуна чаще всего шла с ровным пятибалльным ветром.

Алек, несмотря на косые взгляды шкипера, быстро подружился с командой. Она пришлась ему по душе. Полинезийцы были удивительным народом, совсем непохожим на тех людей, с которыми ему приходилось встречаться раньше. Большие дети, добрые и непосредственные, без хитрости и злобы, пожалуй, лишь с одним пороком, приобретенным у европейцев, — любовью к спиртным напиткам. Белые сделали все, чтобы привить им эту любовь, и полинезийцы, работавшие в Сан-Франциско, а теперь попавшие на «Моану», возвращались на родину без копейки. Все деньги остались в кабаках Фриско. Но матросы не очень горевали. Предвидение близкого свидания с родными островами делало их счастливыми. Они знали, что там никто не потребует с них денег, они сумеют прокормиться. Беда только, что после столь длительного отсутствия они не везут своим родичам никаких подарков. Ну, и это поправимо. Они получат расчет в Папеэте и накупят вещей там.

Тони разделил команду на две вахты. На одной он стоял сам, на другой Алек. В каждой вахте было по три матроса. Шкипер не обязывал Алека стоять на вахте как штурмана, но он прекрасно понимал, что Алек сам будет заниматься этой работой, а платить ему можно в три раза меньше. Боцман ведь не штурман. Но Алек и не претендовал на штурманское жалованье. Плавание было интересным и нетяжелым.

Старшим в команде был Тухоэ, парень, который показывал Алеку судно. Стройный и сильный, с великолепно развитой мускулатурой, черными прямыми волосами, он очень мало чем отличался от европейца. Европейская одежда дополняла сходство. Да, пожалуй, все полинезийцы на «Моане» сильно походили на европейцев.

Команда не отличалась особенным трудолюбием. Это заметил и Алек. Вахтенные матросы предпочитали лежать на палубе, подставляя свои спины солнцу, болтать, смеяться, чем заниматься починкой парусов, такелажа или палубными работами. Вот на руле они стоять любили, управление судном доставляло им удовольствие.

Раздраженный голос шкипера заставлял матросов вскакивать и приниматься за работу. Они боялись Макфейла. Называли не иначе, как «мистер кэптен» или «мастер», в его присутствии никогда не сидели, стараясь чем-нибудь занять свои руки. К Алеку же полинезийцы относились по-дружески, держались с ним свободно, охотно рассказывали о своей жизни, но если боцман что-нибудь приказывал, выполняли быстро и беспрекословно.

Не занятые вахтой матросы частенько собирались на палубе, играли на гитарах, пели. Алек садился где-нибудь рядом и слушал. Грустные мотивы уносили его в прошлое, в Ригу, к отцу. Он вспоминал своих друзей-революционеров или видел зеленоглазую Марту…

С каждой пройденной милей «Моана» приближалась к тропикам. Ночью в небе зажигались необычайно яркие звезды, выходил из-за горизонта огромный оранжевый месяц, поднимался, становился маленьким, задирал свои рога кверху и замирал в вышине, заливая океан причудливым голубоватым светом, при котором свободно можно было читать румбы на картушке компаса. Все вокруг становилось сказочным, нереальным. Паруса блестели, как металлические, по бортам двумя огненными полосами струилась вода, мерно всходил на пологие волны нос шхуны, поднимая под форштевнем бурун из светящихся брызг. На корме виднелась фигура рулевого, медленно поворачивающего штурвал, а на баке тихо звучала гитара. Полинезийцы пели любовные песни своих далеких островов.

В такие ночи Алеку не спалось. Он проводил их на палубе. Однажды, когда замолкли песни, Алек спросил у Тухоэ:

— Как же вы все-таки оказались в Сан-Франциско, Тухоэ? Ведь от него до ваших островов очень далеко.

Полинезиец рассмеялся:

— Очень просто, боцман. В тот год мы удачно продали большую партию копры. Были деньги. Ну, что делать с ними на нашем маленьком атолле? Никаких развлечений. Мы решили отправиться покутить в Папеэте. Это не так далеко, триста пятьдесят миль. Приехали, а там капитан с барка «Дези» предложил — нас было четверо — места матросов на его судне. Он шел во Фриско и сказал, что там мы увидим такое, чего никогда не видели и не увидим, даже в Папеэте. Ну, мы согласились. О, во Фриско все было шикарно. Мы жили в отеле, каждый день посещали рестораны и бары. У нас было много друзей. Все хотели нам услужить, помочь, показать все. Ну, когда кончились деньги, все друзья, — Тухоэ весело засмеялся и замахал руками, как крыльями, — все улетучилось. Из отеля пришлось уйти. А работу во Фриско найти трудно. Вот и сидели мы там эти два года. Еще два путешественника пристали к нам — Тека и кок, тот вон, с курчавыми волосами. Делали самую грязную работу, все хотели наняться на судно, идущее в нашу сторону. Да не так это просто. К счастью, наш мастер купил шхуну и взял всех нас до Папеэте. Оттуда рукой подать до дома. Приедем, купим подарки родным. Мастер обещал заплатить каждому из нас по пятьдесят долларов за рейс. Нам здорово повезло, правда, боцман?

Алек улыбался, кивал головой, соглашался. Очень уж счастливым выглядел Тухоэ. Но когда матрос упоминал о шкипере, Алеку не хотелось улыбаться.

…Как-то по-особенному сложились его отношения с Макфейлом. Он редко разговаривал с Тони, а если такое случалось, то это были деловые разговоры о просушке парусов, продуктах, питьевой воде. И всегда Тони говорил с Алеком презрительно-холодным тоном. Сухо, без улыбки и шутки. А боцман и не навязывался к нему в собеседники. Когда шкипер прокладывал новые курсы, занимался с картами и книгами в рубке, Алек никогда не заходил туда и вообще старался первым не заговаривать с Макфейлом. Но всегда он чувствовал на себе тяжелый, неприязненный взгляд шкипера. Это заставляло держаться настороже. Черт его знает, чего хочет от него этот тип!

К команде Тони относился так же. С презрением. Казалось, что он не замечает людей. Но он никогда не пускал в ход кулаки, как бы ни был раздражен, не ругался, не делал длинных выговоров. Он только глядел на человека своими страшными глазами и цедил приказания. И все, что бы он ни говорил, обижало. Он не мог иначе.

Случайно Алек открыл «секрет» Макфейла. В один из погожих солнечных дней шкипер приказал проветрить трюмы, чтобы уберечь груз от отпотевания. Сам он спустился спать в каюту.

Алек снял брезенты, несколько лючин[18], развернул вентиляционные раструбы. Легкий ветерок выдувал из трюмов спертый, тяжелый воздух. Алек решил проверить, не текут ли где-нибудь в пробках керосиновые банки, которых в трюмах лежало множество, и стал внимательно разглядывать одну банку за другой, беря их из разных рядов. Наконец он добрался до последнего ряда и вдруг ощутил приятный, сладковатый запах рома. Он поднял одну из банок. Запах усилился. Алек отвернул пробку, вылил несколько капель содержимого себе на ладонь. Да, это был самый настоящий ром. Все ясно! Значит, Тони Макфейл — бутлегер[19]. Возит на острова спиртные напитки. Верхние ряды — банки с керосином, нижние — ром. Неплохо придумано.

Тухоэ говорил Алеку, что на островах «сухой закон» и ввоз спиртного туда запрещен. Каждый галлон стоит бешеных денег. В Папеэте осматривают все суда, идущие на Туамоту, и только после этого выдают разрешение на плавание и торговлю в архипелаге. Конечно, тут сам черт не найдет ром, если сверху он прикрыт тремя рядами банок с керосином. Тони может не бояться.

«Вот сволочь, — подумал Алек. — Я и раньше предполагал, что он занимается контрабандой, но не в таком масштабе. И меня хотел втянуть в это грязное дело…»

После этого открытия Макфейл стал Алеку еще более неприятен.

Однажды днем шкипер вышел из рубки на полуденные определения с секстаном в руках. Алек с интересом наблюдал за ним. Он всегда завидовал Макфейлу, когда видел его с секстаном. Тони заметил его взгляд. Определившись, он позвал:

— Эй, боцман. Можешь? — Он протянул Алеку секстан.

— Могу.

— Ну, ну, посмотрим.

Алек ощутил, как привычно прильнула к его ладоням теплая деревянная ручка секстана. Сейчас он возьмет высоту! Не прошло и пятнадцати минут, как он проложил свою линию на карте. Она легла рядом с линией шкипера.

— Так, так, — хмыкнул Тони. — Можешь заниматься этим, когда будет охота.

С тех пор на своих вахтах Алек постоянно брал высоты светил и определял место судна. «Охота» была всегда огромная, а Макфейл получил возможность контролировать свои точки.

На четвертой неделе плавания шхуна попала в сильный шторм. Циклон, идущий с севера, задел их своим крылом. На горизонте появилось лилово-багровое облачко. Оно разрасталось с невероятной быстротой, и скоро все небо покрылось низкими свинцовыми тучами. Налетел сильный шквал, накренивший «Моану» так, что она черпнула бортом, как-то странно заскрипела, выпрямилась и снова легла, уже на другой борт. К счастью, шквал не прозевали, вовремя убрали паруса, оставив лишь кливер и стаксель[20]. Приближающийся, шквал заметил один из матросов и вызвал Тони наверх.

По вспененным волнам «Моана» под передними парусами неслась вперед. Ее нещадно качало. Гигантские волны высотой не менее десяти метров догоняли судно с кормы, и казалось, что они обрушатся на шхуну, сметут все, придавят и тогда наступит конец. По палубе со зловещим шипением носилась вода, устрашающе ревел в снастях ветер. Океан грохотал. Алеку, стоявшему в рубке, стало страшновато. Он попадал в штормы и раньше, но никогда на таком маленьком суденышке, никогда море не было от него так близко, так угрожающе близко. До океана можно было достать рукой. Только рулевой-полинезиец бесстрастно поворачивал штурвал, стараясь не дать шхуне развернуться бортом к волне.

Вдруг Алек увидел Тони Макфейла. Зеленый, с перекошенным от страдания лицом, он держался за шторм-леер, сильно наклонившись к подветренному борту.

«Что это с ним?» — подумал Алек и тут же увидел, что Тони начало рвать. Это был страшнейший приступ морской болезни. У шкипера буквально выворачивало внутренности.

Вот оно что! Теперь понятно, почему всегда при качке Тони уходил к себе в каюту. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом.

Прижимая платок ко рту, шкипер со стоном рухнул на диван в рубке. Он с ненавистью взглянул на Алека, разжал зубы и выдавил:

— Я всю жизнь провел на море и до сих пор не привык к качке. Говорят, что из людей, подверженных этой проклятой болезни, можно вить веревки, когда они укачиваются. Не надейся. Я не становлюсь добрее. Понял? — И он в изнеможении закрыл глаза.

Алека раздражал этот человек. Он поглядел на скорчившегося на диване Тони и сказал:

— Мне наплевать, каким ты становишься после того, как море вывернет тебя наизнанку, — добрым или злым. Мне от тебя ничего не надо. Я только жалею, что попал на твою ромовую бочку. Это занятие не для меня. Ты это тоже понял, надеюсь?

Макфейл приподнял веки, и злобные огоньки мелькнули у него в глазах.

— Ах, значит ты уже пронюхал… Ошибаешься. В банках керосин. Зачем я взял тебя на судно, черт возьми? Я не должен был этого делать. Но я думал, что мы с тобой сойдемся и вместе… — Он не закончил: приступ морской болезни снова выкинул Тони на палубу, к лееру.

11

…«Моана» подходила к островам ночью. Она неслышно скользила по темному океану. Впереди по носу блеснул и погас далекий огонь. Он долго не появлялся, но когда вспыхнул второй раз, Тухоэ, стоявший на руле, радостно закричал:

— Таити! Маяк Папеэте! Я узнаю его из тысячи.

С каждой пройденной милей огонь становился все ярче и ярче, и шкипер, полистав лоцию, подтвердил, что это огонь Папеэте. Скоро до слуха донесся шум прибоя, ветер принес с берега запах затхлой копры и аромат цветов. Порт был недалеко.

— Подождем рассвета, — сказал Тони. — Пока будем дрейфовать. Здесь трудный заход.

Заскрипели блоки, шхуна сделала поворот и лениво закачалась на длинной, спокойной волне. Команда высыпала на палубу. Матросы громко смеялись, размахивали руками. Завтра наконец они будут дома!

С первыми лучами солнца открылись горы, торчащие прямо из воды. Небо очистилось от облаков, и океан засверкал ослепительной синевой. «Моана» весело побежала к берегу.

Часа через полтора шхуну встретил катер. На борт поднялся смуглолицый лоцман в белом соломенном шлеме и коротких белых штанах.

Как только он поставил «Моану» к причалу, на судно прибыли портовые «власти» — врач, таможенники, шипшандлер. На причале сразу же собралась большая толпа любопытных. Приход новой шхуны в порт был для Папеэте событием. Люди останавливались, смеялись, перебрасывались с матросами шутливыми словами на их родном языке, бросали цветы на палубу. Вероятно, среди встречающих были родные и знакомые.

«Власти» пробыли в каюте у Тони долго. Наконец на палубе появились два таможенника и приказали открывать трюмы. По их лицам было видно, что шкипер не жадничал и угостил их на славу. Вместе с ними на палубу вышел и Тони. Он был совершенно спокоен, улыбался и что-то говорил, поднимая руки кверху. Алек понял, что он рассказывает про шторм в океане и огромные волны. Французы удивленно вскрикивали:

— О-ля-ля! Терибль![21]

Тем временем матросы сняли с люков брезенты и лючины, и в трюмах стали видны ровные ряды ящиков, мешков, кип.

— Все готово. Смотрите, господа, лучше, — любезно позвал таможенников Макфейл. — Смотрите так, чтобы потом не было никаких недоразумений с выдачей разрешения.

Позвав двух матросов на помощь, таможенники спустились в трюм. Они трудились добросовестно. Вскрывали некоторые ящики, переворачивали мешки, прорезали обшивку у кип.

— Эй, шкипер, а что у вас в банках? — донесся вдруг из трюма приглушенный голос таможенника. — Я что-то не видел на них документов.

Тони быстро взглянул на Алека и подошел к люку:

— Керосин, месье. Я же показывал вам манифест. Керосин, как и все остальное, записан туда.

Алек видел, как один из таможенников, видимо неудовлетворенный объяснениями шкипера, пытался отвернуть пробку у одной из банок.

— Боцман, помоги! — распорядился Тони.

Алек спустился в трюм, захватил тряпкой пробку, открыл банку. В нос ударил запах керосина.

— Хорошо, мастер, все в порядке. Я, грешным делом, думал, не спирт ли в банках, — ухмыльнулся таможенник, вылезая из трюма. — Необычная для керосина тара.

— Удобнее продавать, месье. Правда, в банках галлон керосина обходится на цент дороже. Но я полагаю, что это не остановит покупателей.

Формальности и осмотр скоро закончили, и шкипер вместе с «властями» отправился на берег оформлять документы. Он долго не возвращался. Матросы, не дождавшись расчета, ушли в город. На шхуне остался Алек, у которого не было знакомых в Папеэте.

Он присел на корме и любовался окружающей природой. Синий океан, темная зелень кокосовых пальм, белый коралловый песок пляжа, зеленая вода в гавани, сиреневые горы, окружающие Папеэте, ослепительное солнце — все было ново и непривычно для него, северянина.

Неужели он видит это наяву? Ожили яркие картинки его детских книжек. Он видит то, о чем писали Стивенсон, Джек Лондон, Соммерсет? Какие красивые женщины проходят мимо шхуны! Стройные, гибкие, смуглые, в ярких одеждах. Они улыбаются ему. Вот одна бросила на палубу белый цветок. Тоже ему? Алек улыбается в ответ. На душе становится легко. Жизнь прекрасна, он еще молод, хорошо, что он моряк и может посмотреть мир…

Шаги на трапе отвлекли его от приятных мыслей. Возвратился Макфейл. По тому, как тяжело он ступал, как неестественно прямо держался, Алек понял — шкипер много выпил. У Алека сразу испортилось настроение. Все потускнело вокруг. Так бывало всегда, где появлялся Тони. Замолкали веселые разговоры, смех, шутки. Шкипер давил только одним своим присутствием. Тони потоптался на палубе, подошел к Алеку:

— Скучаешь? Лучше бы сходил в бар. Впрочем, бутылка не для тебя. Я совсем забыл, что ты из «Армии спасения». Или хочешь выпить керосинчику? — Шкипер покачнулся и издевательски подмигнул Алеку: — Сознайся, ведь ты был уверен, что в банках спиртное?

— Я и сейчас не сомневаюсь, — усмехнулся Алек. — Таможенник поленился добраться до нижнего ряда… Там есть чем промочить горло.

Макфейл сжал губы. Глаза у него протрезвели.

— Можешь оставить свои домыслы при себе. В банках керосин. Это подтвердил осмотр. Все разрешения получены. Вот они где… — Шкипер похлопал себя по карману. — Завтра поплывем на острова. Придет новая команда. Я уже нанял несколько человек.

— Новая?

— Эту я сегодня рассчитаю. Лодыри. Да они и сами не пойдут дальше. Может быть, и тебе дать расчет?

— Если хочешь.

— Нет, ты еще поплаваешь со мной. Я подвезу тебя поближе к Австралии. Как я понимаю, тебе надо именно туда? Ты мне нужен, боцман. Только не занимайся домыслами. Будет полезнее для всех.

Макфейл спустился к себе. Алек услышал, как шкипер жадно пьет из графина воду, потом заскрипели коечные пружины, и все затихло. Алек остался на палубе. Может, послать к дьяволу «Моану» с ее гнусным шкипером и остаться в. Папеэте? Отсюда тоже, наверное, ходят пароходы в Австралию. Или уж терпеть до конца, сойти со шхуны где-нибудь поближе к Новой Зеландии или островам Фиджи, как советовал Гейл Уорд? Он-то уж знал, что лучше. Там есть регулярные линии. Да, надо остаться. Так будет разумнее.

К полудню на шхуне собралась старая команда. Все с нетерпением ожидали расчета и жаждали как можно скорее расстаться с судном. Но Тони не выходил из каюты, а тревожить его никто не решался. Только к вечеру, когда солнце начало спускаться к горизонту, на палубу вышел зевающий Макфейл, Матросы обступили его:

— Добрый вечер, мастер. Давай наши деньги, и мы уйдем. Нас ждут на берегу друзья. Мы хорошо служили тебе, правда, мастер? Ты остался доволен?

— Правда, правда, детки, — криво улыбнулся Тони. — Сейчас я заплачу вам. Но мы должны расстаться, как подобает честным морякам. Вы славные ребята, и я угощу вас. Вы заслужили свой стаканчик, не так ли?

Матросы одобрительно зашумели. Шкипер вынес три бутылки рома и стакан:

— Кто первый?

Полинезийцы, довольные, со смехом пили свою порцию. Хороший мастер, добрый. Не прошло и несколько минут, как бутылки оказались пустыми.

— А теперь получите деньги, детки.

Макфейл вытащил из кармана пачку десятидолларовых бумажек:

— Тухоэ! Подходи. Получай. — И он протянул матросу десять долларов.

Полинезиец стоял, непонимающе глядя то на шкипера, то на свою руку, сжимающую деньги.

— Следующий, — сказал Тони.

— Как? А где же остальные деньги, мастер? Ты обещал заплатить каждому по пятьдесят долларов!

— Все правильно, Тухоэ. Я высчитал с вас за питание. Мы же не договаривались, что я буду кормить вас бесплатно? Так? А это остаток.

— На всех судах команду кормит шкипер. Почему же ты обижаешь нас?

— То на всех судах. У меня другой порядок. Не задерживай остальных, Тухоэ. Подходи, ребята.

Никто не тронулся с места. Полинезийцы с недоумением и ужасом глядели на шкипера. Они не верили тому, что сейчас услышали. Обман был слишком чудовищным.

— Ну, что вы стоите? Не хотите получать деньги? Можете идти так. Будьте еще благодарны мне за то, что я даю вам это. Если помните, вы брались довести «Моану» до Папеэте бесплатно. Только за то, что я довезу вас домой. Так?

— Не было такого! — закричал матрос с курчавыми, как у негра, волосами. — Не было! Ты обещал нам по пятьдесят долларов каждому, мастер. Давай наши деньги.

Матросы с кулаками подступили к шкиперу.

— Но, но, детки! Спокойнее. Ведь я могу вызвать и полицию, если вы станете очень волноваться. У нас с вами нет письменного договора, ведь так? То-то и оно. Ну, будете получать деньги? Пока я их даю вам.

Алек стоял у рубки, с возмущением наблюдая за безобразной сценой. Наглость и жестокость шкипера выходили за все рамки дозволенного. Пользуется тем, что матросы — полуграмотные полинезийцы. Они не сумеют доказать, что их обманули. Макфейл, белый, судовладелец, всегда окажется правым. Даст взятку кому следует, и разговор короткий. Какие могут быть претензии к капитану, если не заключен формальный договор?

— Больше я не желаю ждать, — сердито проговорил Макфейл, пряча деньги в карман. — Раз не хотите получать то, что вам причитается, забирайте свои вещи и вон с судна. Чтобы больше я вас не видел.

Алек, расталкивая обескураженных матросов, вышел вперед:

— Слушай, шкипер, отойдем-ка в сторону. Заплати им деньги, которые обещал. Будь человеком. Ведь все знают, что такие рейсы не делают бесплатно. Белая команда содрала бы с тебя в три раза больше.

Оловянные глаза Тони округлились.

— Эй, не лезь, когда тебя не спрашивают, боцман. Эти дела тебя не касаются. Ты не знаешь, на каких условиях я нанимал команду, а потому не лезь.

— Может быть, и со мной ты хочешь рассчитаться подобным образом?

— Ты получишь все, согласно нашему контракту, к сожалению подписанному мной, — проворчал Тони. — А теперь убирайся.

— Заплати деньги команде.

— Я предупреждаю тебя в последний раз, чтобы ты убирался и не лез не в свои дела. Иначе я размозжу твою упрямую башку, — заревел Тони и поднял кулаки.

Но Алек не отступил. Он был такого же роста, как и шкипер, с такими же длинными и крепкими руками. Так они стояли, два сильных, высоких человека, и ненавидяще глядели друг на друга. Прошло несколько мгновений, и шкипер опустил руки. Он не знал, на чьей стороне будет перевес, а Тони всегда предпочитал беспроигрышные игры.

— Заплати им деньги, Тони. В противном случае это будет стоить тебе дороже, — тихо, угрожающе сказал Алек. — Я не болтлив по натуре, но тут мой язык может развязаться. Мне не нравится сорт твоего керосина, он может не понравиться и таможне. Понятно?

— Тихо, выродок, — выдохнул Макфейл. — Никто не должен об этом знать. Достаточно, что ты сунул в банки свой нос. Ладно. Я заплачу лодырям, но ты запомни сегодняшний день. Я не привык оставаться в долгу.

— Таких, как ты, не очень любит закон, Тони. Даже такой несовершенный, как на островах. Твои дела плохо пахнут, и, если придется, закон будет на моей стороне. Ты тоже запомни.

Вряд ли кто-нибудь из команды слышал и понял, о чем говорил Макфейл с боцманом, но все были очень удивлены, когда вдруг шкипер подошел к Тухоэ, хлопнул его по плечу, засмеялся и сказал:

— Придется заплатить вам сполна. Возьму ваше питание на свой счет. Я вообще добрый. Вот и боцман полагает, что так будет справедливее, а я очень ценю его мнение. Он убедил меня. Ну что ж. Я всегда готов идти навстречу своим парням. Держите… — Шкипер снова полез в карман и отсчитал Тухоэ пять бумажек.

Матрос расплылся в улыбке:

— Спасибо, мастер. Я знал, что ты шутишь. Было бы очень плохо, если бы ты так поступил с нами. Мы честно работали. Прощай.

Матросы, поднимая ладони в прощальном приветствии, весело покидали судно.

Когда с трапа спустился последний матрос, на шхуне стало тихо. На люке, обхватив колени руками, сидел Тони Макфейл и задумчиво курил. Рядом, опершись спиной о мачту, стоял Алек. Тони как-то по-новому искоса взглянул на своего боцмана.

— А ты, оказывается, крепкий парень, — процедил он, швыряя окурок за борт. — Заставил меня пустить на ветер двести сорок долларов. Редко кому удавалось сделать такое… Но ты меня поймал в ловушку… Не могу себе простить, что взял тебя на судно во Фриско. Не надо было этого делать, черт возьми…

— Можешь дать мне расчет сегодня. Есть причина.

— Причины были и раньше, — Тони остановил свои глаза на Алеке, помолчал и потом только тихо сказал: — Причины были… Но ты мне нужен. Кто займется с новой командой? Да и контракт наш еще имеет силу. Не хочу платить неустойку. А деньги… Что деньги? Где-то потеряешь, где-то найдешь. Ладно, кончим разговоры. — И шкипер, тяжело поднявшись, пошел к себе.

12

На следующее утро на борту «Моаны» появились шесть полинезийцев и спросили шкипера.

— Пришли, ребята? Вот и хорошо, — приветствовал их Тони, когда увидел свою будущую команду. — В полдень будем сниматься. Пойдем на Рароиа. Отсюда несколько дней пути…

— О, Рароиа! — воскликнул пожилой матрос с нездоровым, одутловатым лицом. — Я знаю. У нас в Папеэте много их женщин. Они красивые. Я имел…

— Не болтай, — оборвал его шкипер. — Боцман, размести команду, и пусть начинают готовить судно к плаванию.

— Нам нужно взять свои вещи, мастер. Разреши сходить за ними на берег, — попросил один из матросов, оглядываясь на стоящих позади.

Тони недовольно нахмурился:

— Надо было брать вещи сразу. Идите. Даю вам два часа на это дело. Хватит?

— Да, да, мастер. Времени хватит, — затараторили все сразу. — Даже много.

Но прошло два, потом три и четыре часа — матросы не появлялись. Тони чертыхался, проклинал полинезийцев, Папеэте, порядки.

— Дармоеды несчастные! — ругался он. — Пьянствуют где-нибудь. Напрасно я дал им вчера деньги.

Команда вернулась поздно вечером сильно навеселе. Похоже, что шкипер не ошибся в своих предположениях.

— Скверно начинаете, детки. Так у нас с вами дружбы не получится, — с трудом сдерживая гнев, сказал Тони, когда увидел подвыпивших матросов. — Что ж, по-вашему, я вас должен ждать?

— Нам устроили проводы друзья, мастер. Не могли же мы отказаться? Было бы невежливо с нашей стороны, правда? — сказал одутловатый матрос.

— Скажите, какие джентльмены! Невежливо! — передразнил Тони. — Из-за вас я теряю время. С такими пьяными рожами в море не пойдешь.

— Мы можем уйти, шкипер, — обиделся один из полинезийцев. — Если хочешь, мы уйдем.

Тони махнул рукой:

— Идите спать. Отход на рассвете.

Он повернулся к команде спиной, показывая этим, что больше разговаривать не желает.

— Ладно, пошли, — проговорил с улыбкой Алек, наблюдавший за встречей шкипера с командой. — Пошли.

Он повел полинезийцев в кубрик.

— Располагайтесь. Между прочим, на каких условиях вы нанялись на шхуну? Есть договор?

— Мастер знает. Он обещал заплатить нам, как платят на всех шхунах в Папеэте, — сказал, зевая, самый старший из матросов. — Он знает.

Алек о сомнением покачал головой:

— Смотри… Надо бы оформить договор.

— Здесь никто так не делает, боцман.

— Ну-ну…

«Моана» ушла на рассвете. Не успевшие как следует протрезветь, сонные матросы еле двигались по палубе. Тони выходил из себя.

— Что вы ползаете, как беременные вши! — кричал он. — Пошел грота фал! Быстрее, быстрее! О, проклятие! Кливер-шкоты раздернуть! Эдак мы с вами никуда не дойдем!

Но паруса все же поставили, и «Моана», слегка накренившись, вышла в океан.

Через трое с половиной суток в прекрасный солнечный день открылся атолл Рароиа. Сначала показались верхушки пальм, которые будто поднимались из океана по мере приближения к ним судна. Потом как-то совсем незаметно появился зеленый остров с коралловым рифом, о который разбивался прибой, вздымая к небу облака водяной пыли. Затем снова островок и снова риф. За рифами, в глубине, — ярко-зеленая спокойная вода лагуны. За лагуной опять островки, заросшие пальмами, — это уже другая сторона атолла. Настоящая диадема из изумрудных островов. Красивое зрелище! Ничего подобного раньше Алек не видел.

Тони сам вел шхуну. Он пристально вглядывался в далекие берега. Надо было хорошо знать район плавания для того, чтобы найти среди множества проток, прорезающих остров, нужную. Наконец, по одному ему известным признакам, он направил «Моану» к узкому проходу в лагуну и сказал Алеку:

— Я не буду заходить внутрь, а стану поблизости на якорь. Здесь есть безопасная стоянка за пределами атолла, вдали от бурунов. Надо узнать, имеются ли на острове копра и жемчуг. Ты съедешь на берег, все выяснишь, вернешься, и тогда мы решим. Будем вставать вон там… — Макфейл указал место рукой. — Поворот!

Шхуна стала на якорь недалеко от протоки, на достаточной глубине. Матросы спустили паруса, и тотчас же все заметили, что из лагуны по направлению к «Моане» движется острый треугольный парус.

— Каноэ, — сказал Тони, опуская бинокль. — Вот на нем и пойдешь, боцман.

Через полчаса к борту «Моаны» подошло большое, красиво разрисованное каноэ с парусом и странным бревном-противовесом с левого борта. В лодке сидело несколько полуголых островитян, все одеяние которых составляли набедренные повязки. Полинезийцы улыбались, жестами приглашали сойти в каноэ, указывали на протоку и определенно выражали желание провести судно в лагуну. Тони спросил у них что-то по-таитянски. Островитяне согласно закивали головами.

— Поезжай, — сказал шкипер Алеку. — Найдешь там миссионера, он тебе все расскажет. Желаю успеха. Может быть, из тебя получится хороший агент по закупке…

Алек спрыгнул в каноэ, и оно понеслось обратно в лагуну. Шкипер стоял у борта, засунув руки в карманы. Алек заметил его улыбающееся лицо и глаза. Чему он радуется? Он так редко улыбался… Надеется выгодно обменять свой ром? Но мысли Алека отвлекли крики, несущиеся с берега. Там у пирса, сложенного из грубых коралловых глыб, стояла толпа островитян с цветами в руках и выкрикивала какие-то слова приветствия.

Метрах в ста от пирса на каноэ убрали мачту, ловко уложили ее на брусья, соединяющие противовес с лодкой, и уже на веслах подгребли к берегу. Первый, кто привлек внимание Алека, был белобрысый молодой парень, с серыми глазами, сильно загорелым лицом, светлой короткой, шотландской, бородкой и полными яркими губами. Над ними темнела полоска усов. Одет он был в белую с закатанными рукавами рубашку и легкие трусики. Нет, это не островитянин. Европеец. На миссионера не похож. Кто же тогда? Но самое удивительное, что он совсем не проявляет интереса к прибывшему на остров моряку. Он устремил удивленный взор куда-то в океан и глядит поверх головы Алека.

Что же привлекло его внимание? Алек невольно обернулся. То, что он увидел, привело его в ужас. «Моана» под полными парусами удалялась от острова. Так вот чему радовался Макфейл!

— Можно догнать ее на каноэ? — обернулся Алек к белобрысому парню.

Тот отрицательно покачал головой:

— Начался прилив, и ветер противный. А вы хотели ее догнать?

Алек не ответил. Он никак не мог осознать происшедшего. Оставлен на Рароиа! Надолго? Когда придет следующая шхуна? У него нет ни денег, ни вещей… Как же жить?

«Прохвост! — думал Алек, вспоминая улыбку Топи. — Рассчитался со мною полностью за те двести сорок долларов, что выплатил команде. Нашел свои деньги! Самое скверное, что документы, мореходная книжка и диплом остались на шхуне. Ах, если бы мне удалось встретиться с ним снова, я бы…» И он опять спросил белобрысого:

— Когда на Рароиа придет следующее судно?

Парень пожал плечами:

— Трудно сказать. Последнее рейсовое ушло два дня назад. Если я верно понял ситуацию, вы попали на остров не по своему желанию?

— Кой черт по своему желанию! Этот негодяй обманул меня. Не заплатил мне жалованья за два с половиной месяца, и все мои документы на шхуне, вся одежда там… Поняли теперь ситуацию?

— Не смотрите на все так трагично, — засмеялся белобрысый. — На Рароиа вам не нужно ни документов, ни вещей, ни денег. Здесь земной рай. Может быть, хорошо, что вы повздорили со шкипером? Поживете у нас…

— Да кто вы такой, черт вас побери, чтобы предлагать мне земной рай? Бог Саваоф? Илья-пророк? Или Михаил Архангел? Мне в Австралию надо, в Австралию. Поняли вы это или нет? Я не хочу месяцами торчать на Рароиа. У меня есть свои планы…

— Я здешний миссионер. Француз. И зовут меня Кристиан Мелине. Можете звать меня просто Крис. Да посмотрите же вы на этих людей! Они жаждут, чтобы на них обратили внимание. Они так рады вашему прибытию…

«Черт его знает что! Рады моему прибытию!» — Алек сердито поднял глаза на стоявших вокруг островитян и против воли улыбнулся. В его положении все выглядело очень комичным.

Прелестные полинезийские девушки и молодые парни с гирляндами белых цветов и венками в руках окружали Алека и удивленно, с любопытством глядели на него, ожидая, когда он закончит разговор с белым…

Увидя, что моряк тоже улыбается и смотрит на них, одна из девушек надела ему на шею венок, что-то сказала на своем языке, взяла за руку и под восхищенные возгласы островитян повела к деревне.

— Вас приглашают в гости к вождю, — сказал миссионер, идущий рядом. — Эта девушка — его родственница. Идем быстрее, не то мы обидим гостеприимных хозяев.

У большой хижины, построенной из пальмовых листьев и досок, толпа остановилась. На пороге, в старых плюшевых креслах, сидели пожилой жирный полинезиец в пробковом шлеме, красной набедренной повязке и черноволосая женщина в ситцевом европейском платье.

— Местный вождь Ронго и его жена Тетиа, — объяснил Крис.

Вождь сказал несколько слов по-французски. Это были слова приветствия, но он быстро перешел на таитянский. Жена его добродушно улыбалась. Когда вождь закончил свою речь, Крис сказал:

— Он говорит, что очень рад вашему приезду и надеется, что вы умеете строить лодки, что сможете научить их чему-то новому. Вам отведут хижину, дадут женщину, вы ни в чем не будете нуждаться. Ронго берет вас под свое покровительство и, если хотите, может усыновить. Он спрашивает, надолго ли вы приехали сюда и почему так внезапно ушла шхуна, не продав им своих товаров?

— Объясните ему…

Миссионер быстро заговорил, а Ронго и Тетиа, не сводя со смущенного Алека блестящих черных глаз, понимающе покачивали головами, а вокруг стояло чуть ли не все население острова и тоже качало головами. Видно, жалели Алека. Крис кончил говорить. Ронго хлопнул в ладоши, Алека подхватили под руки и потащили в глубь рощи, где у грубо сколоченных низких столов, уставленных фруктами и полинезийскими кушаньями, хлопотали девушки.

— Ждали, что обедать будет вся команда со шхуны, — засмеялся Крис, — потому так много и наготовили.

«Обед» проходил на «высоком уровне», как и полагается у вождей. Раройцы наперебой угощали Алека, предлагая попробовать то одно, то другое блюдо. Самым вкусным показалась неизвестная ему рыба, зажаренная на углях, молодые пальмовые побеги и кокосовые орехи с их прохладным прозрачным соком.

Все вокруг смеялись, хлопали Алека по спине, приглашали принять участие в веселье, но он сидел грустный, вялый, и мысли его были далеко от острова Рароиа, наивных и радушных полинезийцев. Все складывалось не так, как он хотел. Надолго ли он застрял в этом «райском уголке»? Неужели надолго? Нет, он не собирается оставаться здесь! Должен же быть какой-нибудь выход.

Когда закончилась трапеза, начался своеобразный концерт. Кто-то затянул песню, другие подхватили ее, и через минуту отдельные голоса слились в единый мощный хор. Звуки песни то усиливались, то ослабевали, подобно шуму накатывающегося на берег прибоя. Скоро стало темно, но раройцы продолжали петь. В свежем ночном воздухе, напоенном ароматом цветов, моря, запахом копры, в причудливом серебристом свете луны звучали песни, то грустные, то веселые. Удивительное это было пение…

Принесли большую керосиновую лампу и подвесили на воткнутый в землю шест. Очарование лунной ночи пропало, но появились гитаристы. Молодой парень в одной набедренной повязке, наверное лучший танцор в деревне, вошел в световой круг и начал импровизированный танец. Он кружился под одобрительные возгласы сидевших вокруг полинезийцев, но вскоре они не выдержали и, преодолев смущение, присоединились к нему. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее кружились танцоры.

Девушка, надевшая на Алека венок, не отходила от него. Она заглядывала ему в глаза, улыбалась, гладила руку и что-то шептала на ухо, из чего он смог разобрать только одно слово:

— Теретиа, Теретиа.

Он понял, что это ее имя. Ему было приятно и неловко. Он искоса поглядывал на Криса, но тот не обращал на них никакого внимания, шепчась со своей очень красивой девушкой.

Праздник продолжался до тех пор, пока танцоры не пришли в полное изнеможение, а вождь Ронго с супругой не удалился в свой «дворец», на прощание пожав руку Алеку.

— Ну, что? — спросил Крис. — Пойдем и мы. Вас, наверное, все здорово утомило? Сегодня переночуете у меня, пока вам еще не выделили дома. Или… или вы хотите остаться с Теретиа?

«Ничего себе миссионер!» — подумал Алек и сказал:

— Пойдемте к вам.

Девушка недоуменно и сердито поглядела на него, что-то недовольно сказала Крису. Миссионер засмеялся и погладил ее по голове.

Они устроились в просторной хижине Криса, расположенной в конце деревни. Замолкли отдаленные голоса. Миссионер задул свечу. Все затихло. Только слышался шум океана, разбивающегося о рифы. Сначала лежали молча. Алека переполняли события сегодняшнего дня. Миссионер не прерывал его раздумий. Рубином светился в темноте огонек его сигары, то затухая, то становясь ярче. Наконец Алек спросил:

— Вы давно тут?

— Четыре года, — охотно отозвался Крис, — и не собираюсь уезжать.

— Так понравился «земной рай»?

— Да, так понравился, — раздался вызывающий голос Криса. — Он не может не понравиться.

— Конечно, если вам предстоит все заблудшие души островитян перевести в лоно истинного бога, это широкое поле деятельности. Можно заработать благодарность папы, — иронически заметил Алек. — А как души поддаются уговорам или противятся и скрытно от вас молятся своим деревянным идолам? Вы католик?

— Я атеист.

— Что?! — Алек подскочил на своей кровати. — Миссионера-атеиста быть не может.

— Может. Вообще я числюсь в католиках, но на самом деле не верю ни в бога, ни в черта. Я верю в людей и люблю своих раройцев.

— Вот это да!

— Прежде чем так удивляться и испускать вопли, — обиженно сказал Крис, — вы послушайте меня.

— Ну, ну, давайте. Очень интересно.

— Так вот. Родился я в Бретани, в семье небогатого крестьянина. Отец мечтал, чтобы я стал пастором. Меня отдали в монастырь Мон сен Мишель. Я там учился. Но мне всегда были противны ханжество, ложь, эти дурацкие одежды. Все, в общем. Когда учение закончилось, предложили стать миссионером. Никто из новоиспеченных состоятельных пастырей ехать в такую даль не захотел. А я согласился, приехал на Рароиа. За мной закрепили еще пять небольших островов. Когда я познакомился с островитянами, то понял, что они по сравнению с белыми людьми — ангелы и ни в каком спасении души и истинном боге не нуждаются. А надо им совсем другое…

— Что же именно?

— Грамотность, культура, умение защищаться от мерзавцев, которые их грабят на каждом шагу, медицинская помощь, но никак не эта церковная чушь — псалмы, катехизис, длинные одежды, моногамия и уроки нравственности. Полинезийцы добры, легковерны и непосредственны. Они как дети, которых просто обидеть и обмануть.

— Вы, оказывается, молодец, Крис. Лихой парень! — восхищенно сказал Алек. — Ну, давайте дальше.

— Что дальше? Наверное, меня скоро выкинут из ордена, лишат сана и уволят со службы. Какая-нибудь очередная комиссия раскроет все мои богопротивные действия и мысли. Ну и дьявол с ними. Жалеть не стоит. Останусь приказчиком на Рароиа и буду счастлив.

— Здорово! Но как же вам удалось продержаться эти четыре года?

— Очень просто. Моя паства посещает церковь исправно, школа работает. Мои ученики уже кое-что знают. Умеют читать, складывают и вычитают. В церкви я произношу им проповеди не о житии святых, а о нашей практической жизни. Мы организовали футбольные команды. Я научил их этой прекрасной игре. Я неплохо знаю медицину и лечу их как могу, приучаю правильно принимать Лекарства…

— И никто вас не проверял?

— Начальство не любит ездить по островам, на многих опасная высадка прямо на рифы. Они предпочитают сидеть в Папеэте и читать мои отчеты, которые я исправно посылаю. Пока сходит. Но я чувствую, что мне недолго осталось носить сутану.

— Как же ваша паства совмещает свои старые обычаи с вашим новым учением?

— Да нет моего учения. Просто я стараюсь объяснить им явления природы и заставить избавиться от суеверий и предрассудков. Дело трудное, но все же какие-то успехи есть.

— Нет, вы удивительный человек, Крис, — опять восхитился Алек. — Я вижу, что вам подойдет учение Маркса.

— А кто такой Маркс? Проповедник?

Алек засмеялся:

— Нет. Ученый. Человек, посвятивший свою жизнь борьбе за то, чтобы всему честному человечеству жилось на земле хорошо. Без эксплуатации человека человеком. Поняли?

— Конечно. Отличный парень ваш Маркс. Это как раз то, к чему стремлюсь я. Мы бы сошлись с ним, наверное. Ну а все-таки, что он предлагает?

— Что предлагает? Так в двух словах не скажешь. Ладно, попробую.

Алексей долго объяснял Крису сущность идей Маркса, и когда закончил, тот спросил:

— А я найду свое место в революции, как ты думаешь?

— Да. Такие, как ты, обязательно будут вместе с нами. Ведь, несмотря на то что ты носишь сутану, ты настоящий пролетарий. Ничего у тебя нет, кроме бороды.

Крис засмеялся:

— Это точно. У меня нет даже хорошего костюма. В Папеэте я езжу в хлопчатобумажных штанах.

— Вот видишь! И мыслишь ты в основном верно.

— Правда?

— Наверное, у тебя в башке еще много всякой дряни и мусора, и с тобой придется поработать, чтобы сделать настоящим коммунистом, — серьезно проговорил Алек, — но основа у тебя правильная. Чувствую, что из тебя выйдет толк.

— Хотел бы я почитать твоего Маркса. У меня в Папеэте есть знакомый. У него, кажется, есть все книги. Ну, ладно, давай спать. Завтра тебе предстоит увидеть много интересного. Спокойной ночи. — Крис затушил сигару.

— Погоди, Крис. Когда же все-таки придет шхуна?

— Рейсовая ходит раз в три месяца. Но не горюй. Бывают и случайные. И довольно часто. Может быть, на твое счастье кто-нибудь и забредет на наш остров в ближайшие недели.

Алек долго не мог уснуть. В голове крутился Крис с его ни на что не похожими рассказами, вождь Ронго, Теретиа, раройцы, в ушах звучали услышанные сегодня мелодии.

18

Алек уже больше месяца жил на Рароиа. За это время у острова не показалось ни одно судно. Ронго отдал ему в пользование большую хижину из пальмовых листьев. В первую же ночь, когда Алек остался один в своем новом доме, к нему пришла Теретиа. Она смущенно стояла у входа, не решаясь войти внутрь.

— Входи, — тихо проговорил Алек и взял ее за руку.

Девушка подняла на него сияющие глаза, улыбнулась и обвила его шею смуглыми руками…

С этой ночи Теретиа приходила ежедневно. Наводила порядок в «доме», занималась несложным хозяйством и приготовлением пищи. Сначала Алек испытывал неловкость, но потом привык к тому, что девушка постоянно находилось около него.

Случилось так, что миссионер застал их вдвоем в хижине и, заметя смущение Алека, смеясь проговорил:

— Не краснейте, дорогой. Здесь свои обычаи. Молодые девушки и юноши до замужества сами выбирают себе партнеров, потом меняют их и, наконец, останавливаются на ком-нибудь одном. Тогда устраивают свадебный пир, и только после него их считают мужем и женой. Правда, и эта свадьба не очень укрепляет супружеские узы. Бывают случаи, когда супруги «пережениваются» несколько раз.

— И вы терпите это? Вероятно, такой обычай с точки зрения церкви безнравствен?

Крис сердито взглянул на Алека:

— Я уже говорил вам, что точка зрения церкви меня не интересует. Островитянам, например, кажется, что такой обычай лучше, чем католическое венчание. Они свободны в своем выборе, могут легко разойтись, привыкли к этому. Ну и пусть живут, как им нравится. Мне кажется, что такая жизнь честнее, чем наши браки с бесчисленными изменами.

— А как же дети?

— Здесь никто не уклоняется от отцовства. Наоборот, рады ребенку, если молодые люди предполагают жить вместе, а если нет, то любая семья с удовольствием возьмет ребенка себе. И воспитают, как своего родного. Раройцы не делают разницы между законными и незаконными детьми.

— Ну, а как власти смотрят на это?

— Требуют, чтобы производили официальные записи в книгах. А раройцы считают это бессмысленным. Они с большим удовольствием идут в церковь, все-таки это пышный спектакль. Я венчаю только такие определившиеся пары. Для отчета. А они все равно продолжают жить по-своему. Так что не придавайте большого значения присутствию у вас этой девушки. Обычай, который очень нравится изредка прибывающим сюда гостям.

Алек привык к Теретиа и по-своему любил ее. Нет, конечно, это не было тем сильным и страстным чувством, которое он испытывал к Марте, но с Теретиа он освобождался от одиночества и за одно это был ей бесконечно благодарен. Он не переставал удивляться мягкости, деликатности и нежности этой совсем еще юной девушки. Теретиа не была назойливой и болтливой. Она умела угадывать его настроение и, если чувствовала, что он хочет побыть один, незаметно исчезала. Когда он бывал весел, Теретиа не отходила от него, без умолку смеялась и щебетала как птица.

Алек быстро научился простым туземным словам. Девушка терпеливо учила его правильному произношению. Уроки забавляли обоих. Теретиа делала ему сигареты из листьев пандана, плела циновки, стирала. Она умела готовить вкусные блюда из кокосовых орехов, плодов хлебного дерева. В праздники Ронго присылал им свинину. Свиней на острове разводили.

Алек рыбачил на рифе и приносил домой рыбу. Вечерами они вместе с Теретиа отправлялись купаться или катались на каноэ по лагуне.

Океан менял свои краски. Он становился то кроваво-красным, то изумрудным, то золотым. В прозрачной воде лагуны росли кораллы. Они походили на волшебные сады с фиолетовыми, розовыми, белыми и коричневыми кустами.

Иногда Алек и Теретиа ходили на другую сторону лагуны, садились на глыбу коралла, слушали шум океана, глядели, как волны накатываются на риф. Лучи заходящего солнца пронизывали воду, и она переливалась всеми оттенками, от аквамаринового до изумрудного. Когда становилось темно, они возвращались домой держась за руки, садились на пороге своей хижины, и девушка тихонько напевала ему чудесные полинезийские песни. Алек ложился на циновку, закинув руки под голову, глядел в черное небо с огромными сверкающими звездами. Крис не обманул его. Это был поистине «земной рай».

Алек думал о том, что так можно провести всю жизнь, удалившись от цивилизации, от интриг, злобы, неравенства. Он хорошо понимал Криса, мечтавшего остаться жить на Рароиа. Он наблюдал за островитянами. Они казались ему беспечными большими детьми, всегда веселыми, жизнерадостными, готовыми петь и смеяться. На жизнь они смотрели легко, редко огорчались, а если случалось что-нибудь неприятное, говорили: «Не обращай внимания». Когда после продажи копры у них появлялись деньги, они закатывали грандиозные пиры или уезжали кутить в Папеэте. Прогуляв все, возвращались такими же веселыми, какими были до отъезда.

Крис рассказывал Алеку о раройцах, покидавших атолл в поисках приключений и возвращавшихся обратно из-за того, что мир, в который они попадали, оказывался для них более жестоким и безжалостным, чем они думали.

Но чем дольше Алек жил на острове, тем яснее он понимал, что и этот «земной рай» далеко не совершенен. Здесь тоже были бедные и богатые, тоже было неравенство, хотя и не такое резкое, как в мире белых. Все имели свои кокосовые плантации. Они служили главным богатством островитян. Но эти участки были очень неравными. Вождь Ронго владел самыми большими, а некоторые являлись хозяевами совсем крошечных. Были и другие изъяны у этого «рая». Скупщики бессовестно грабили туземцев, на острове все стоило непомерно дорого, белые завезли сюда новые болезни, от которых вымерло больше половины жителей.

И все-таки это был «рай». Его создала природа. На Рароиа круглый год царило лето. Достаточно было соорудить домик из пальмовых листьев или старых ящиков — и человек уже мог не думать о жилье. А потом не ленись, лови рыбу в лагуне, собирай кокосовое волокно на топливо, пей сок из орехов, пеки лепешки из плодов хлебного дерева. Все это само лезет тебе в руки. И одежды, кроме набедренной повязки или трусиков, никакой не надо. Живи и ни о чем не думай.

Несмотря на все это, Алек жил неспокойно. Не об этом он мечтал, не к этому себя готовил.

Он постоянно думал о своем будущем. Неужели всю жизнь ему придется скитаться по чужим краям? Он оторван от родины, от друзей, от всего, что мило его сердцу. Почему Кирзнер, которому он так верит и которого любит, не понял его состояния, не взял с собой? Он не нужен в России, а как ему живется, всем наплевать. С него довольно того, что пришлось пережить за эти годы!

В такие минуты Алеку снова казалось, что ему надо в Россию, и как можно скорее. Никакой Австралии, только домой, домой. Но потом, подумав, понимал, что такие мысли несерьезны. Надо ждать. Если Бруно Федорович говорил, что ему не следует возвращаться, значит, так нужно… Но от этого легче не становилось. Цель — добраться до Австралии. Но как осуществить свое намерение? Алек проклинал в душе вероломного Макфейла. Если бы не он, все было бы по-другому.

14

Крис ворвался в хижину Алека рано утром:

— Вставай быстрее! Шхуна пришла! Шкипер о тебе спрашивал! — Миссионер принялся тормошить его, но Алек уже все понял, вскочил на ноги.

— Где? Идем же!

Шхуна ошвартовалась у кораллового пирса. Все население деревни во главе с Ронго собралось на берегу. На палубе бойко шла торговля консервами в банках с яркими этикетками, дешевыми украшениями, цветастыми материалами. Полинезийцы отдавали взамен жемчуг, перламутровые раковины, мешки с копрой.

Пожилой шкипер с трубкой в зубах зорко наблюдал за действиями своего помощника, принимающего плату от покупателей. Алек поднялся на борт. Подошел к шкиперу:

— Кто спрашивал Лонг Алека?

— Так это вы и есть? — Моряк с любопытством оглядел Алека с ног до головы. — Одну минуту…

Он спустился в каюту и появился снова, держа в руках мореходную книжку и диплом Алека:

— Ваши? Получайте. Значит, драпанули от Макфейла?

— Драпанул?

— Ну да. Тони мне сказал, что вы дезертировали с «Моаны» на Рароиа, бросили вещи и не захотели возвращаться на шхуну. Так?

— Наглая ложь! — вскипел Алек. — Макфейл не заплатил мне за два с половиной месяца и обманным путем оставил меня на острове. Снялся в океан, когда я был на берегу. Дезертировал! Какая наглость!

У шкипера от удивления брови высоко поднялись.

— Вот как? Впрочем, на него это похоже. Он не пользуется доверием в Южных морях. Вечно у него какие-то грязные истории.

— А, черт с ним совсем! Наплевать! Меня интересует только ваш рейс, — взволнованно заговорил Алек. — Куда вы идете и не могли бы взять меня?

— Отчего же? Могу, идем мы на Гаваи, в Гонолулу. Подходит?

Алек покачал головой:

— Мне надо пробираться в Австралию.

— Да… Это в противоположную сторону.

— Где вы встретились с «Моаной»?

— Сейчас Тони плавает в архипелаге Туамоту, собирает копру и жемчуг. Мы встретились на одном из мелких островов. Когда он узнал, что я предполагаю зайти на Рароиа, то принес мне документы и сказал: «Найдешь там моего боцмана, вряд ли он оттуда выехал. Его зовут Лонг Алек. Отдай ему бумажки — я не помню зла — и скажи, чтобы в следующий раз он так не поступал. Хорошо, что он попал ко мне. Ну, а если не встретишь, то сдай документы где-нибудь в управлении порта. Со временем его разыщут».

— Вот прохвост! — возмутился Алек. — Ничего похожего на правду. Пытается еще представиться добряком. Я хотел подать на него в суд, когда выберусь отсюда, но теперь это отпадает.

— Почему, если он вам не заплатил? Но надо попасть в Папеэте. И необходимы свидетели. Они есть?

— Вся команда.

Шкипер презрительно сплюнул за борт:

— Той банде, что служит у Макфейла, достаточно ящика рома, чтобы они дали в суде показания в пользу шкипера. Я знаю этот народ. Пропойцы из Папеэте. Больше одного рейса их не держат.

— Ну, вот я и не хочу связываться. Когда уходите?

— Сегодня. Я зашел сюда попутно, обменять остатки своих товаров.

— Хорошо, что мы встретились, а то без документов жить трудно. Спасибо.

Шхуна ушла вечером, а раройцы от мала до велика уже были пьяными. Видимо, вместе с безделушками шкипер продал им порядочное количество бутылок с ромом. Крис неистовствовал:

— Не действуют никакие законы и запрещения. Ну, я это так не оставлю! Напишу в Папеэте в таможню, чтобы потрясли как следует этого моряка. Чему-нибудь хорошему не выучат, а вот пить — пожалуйста. Вот тут я использую бога. Говорю, что он запрещает пить и жестоко карает пьяниц. Побаиваются, но не очень. Ты понимаешь, что алкоголь губителен для них?

— Как не понять.

На следующий день раройцы виновато поглядывали на Криса и Алека, а Ронго вообще не вышел из хижины. Миссионер созвал всех в церковь и произнес горячую, проникновенную проповедь против пьянства. Многие женщины плакали. Потом Крис простил своих прихожан и устроил им футбольный матч. Он прошел с большим успехом.

Для Алека опять потянулись тоскливые дни ожидания. Только присутствие Криса и Теретиа в какой-то степени скрашивало его жизнь.

Крис был удивительно деятельной натурой. Он заражал своей энергией и Алека, который в последнее время все чаще уединялся, сидел на берегу, глядел в океан и, как потерпевший кораблекрушение, ждал, не появится ли на горизонте парус.

Крис старался развеять его хандру, не понимая, как можно тосковать на Рароиа. Он приходил к Алеку каждое утро, веселый, загорелый, и приглашал его принять участие в каком-нибудь полезном начинании. Казалось, что он умеет и знает все.

Обычно он приходил и говорил так:

— Позавтракал? Идем строить большое каноэ. Будем плавать между нашими островами…

Или:

— Сегодня надо помочь Мануи и положить фундамент. Он хочет строить деревянный дом…

Или:

— Порвались сети. Ты, наверное, умеешь их чинить? Пошли.

Алек всюду с охотой сопутствовал Крису. Пилил, строгал, строил, вязал сети. Они организовали в деревне кузницу и научили наиболее способных полинезийцев делать простейшие поковки. Алек не переставал удивляться обширности практических знаний миссионера.

— Откуда ты все знаешь? — спрашивал он.

Крис смеялся:

— Нужда научит. Не забывай, я уже четыре года на острове. А с малых лет жил в деревне. Кое-что помню, кое-что познал уже здесь по книгам. При желании научиться можно всему. Вот мне рассказывали про одного миссионера, так тот сам построил большое каноэ, выучился навигации, астрономии и плавал по островам. Развозил «слово божье», обращал туземцев в католичество, заставлял их на церковные службы обязательно ходить в европейском платье и в шляпах.

— Где же он теперь?

— Погиб в океане.

— Вот видишь? Бог не пожалел его.

Иногда Алек и Крис разводили большой костер на берегу лагуны. Пламя причудливо отражалось в спокойной воде, привлекая стаи рыб, кружившихся в быстром хороводе вокруг огненного пятна.

Алек рассказывал Крису о России, о том, какой бы он хотел видеть ее после революции, которая обязательно скоро произойдет. Крис слушал его с восторгом. Это было что-то новое, сильнее, чем христианство с его слюнявым непротивлением злу, покорностью и надеждой на лучшее будущее на том свете. Здесь все зависело от самих людей, достигалось в борьбе и счастливое завтра не казалось таким далеким.

Когда в этих рассказах ему что-нибудь особенно приходилось по душе, он вскакивал, встряхивал своими золотистыми волосами, в волнении размахивал руками и кричал:

— Слушай, Алек, ведь это здорово! Знаешь что? Брось-ка ты Австралию, давай оставайся здесь навсегда. Женись на Теретиа. Что, плохая девушка? И мы с тобою тут создадим свое особое государство. Сделаем революцию на Рароиа!

— Как революцию? А французы?

— Ну, не в полном смысле, конечно. Французы против не будут. Мы организуем свое маленькое правительство, пусть во главе с Ронго, все силы которого будут направлены на улучшение жизни раройцев…

— Ну, ну… — улыбался заинтересованный Алек.

— Ронго — вождь. Ты его советник по мореплаванию и торговле, я — по образованию, религии, финансам и строительству. Религии как таковой не будет. Вместо нее я введу моральные законы. Прежде всего устанавливаем единые цены на копру, жемчуг, волокно. Все общее. Работают вместе. Доходы делятся по количеству затраченного труда. Ну, Ронго, как король, конечно, получает больше всех. «Сухой закон». Огромные штрафы за продажу и покупку спиртного. Конец перекупщикам, жуликам-шкиперам и прочей своре грабителей. Открываем кооперативную лавку. Эта противная рожа Мон-си-фу не выдерживает конкуренции и закрывает свою конуру. Покупатели идут только в кооператив. Ты становишься во главе его. Оставайся, Алек. Неужели тебя не привлекают такие огромные возможности? Мне одному такое дело не под силу. А вдвоем…

Но заманчивые картины «революции» на Рароиа, так живо нарисованные Крисом, не вдохновляли Алека. Несмотря на всю искренность миссионера, он понимал, что все это чистейшая утопия, буря в стакане воды, которую даже вряд ли удастся поднять. Слишком еще низок уровень развития у раройцев и велика зависимость острова от Франции. Нет, Алек должен быть на родине, в России, там, где уже начинает кипеть революционная борьба.

15

Алек увидел парус задолго до того, как судно приблизилось к острову. Он ловил рыбу с рифа и теперь с волнением наблюдал за лавирующим парусником. Вот он сделал поворот и лег прямо на вход в лагуну. Заходит! Сомнений не оставалось.

Алек собрал удочки и бросился бежать в деревню. Может быть, на этом корабле ему удастся вырваться из «земного рая»? На площади он увидел Криса, идущего ему навстречу.

— Скорее, Алек! Судно вошло в лагуну.

Они остановились и с восхищением смотрели на изящное суденышко, маневрирующее на тихой воде.

— Это не торговая шхуна, — проговорил Алек, разглядывая опытным глазом моряка вооружение и линии парусника. — Яхта.

Загрохотал якорь, и почти тотчас же от борта отделился тузик с тремя мужчинами, одетыми в белое. К берегу с приветственными криками и цветами бежали раройцы.

Тузик стукнулся носом о пирс. Первым из шлюпки выскочил старик с красным обветренным лицом, загорелой лысиной, обрамленной полосками серебристо-седых волос. Маленькие голубые глаза глядели весело и приветливо.

— Кто-нибудь здесь говорит по-английски? — спросил он, пожимая протянутую руку вождя. — Ду ю спик инглиш, бойз?

Ронго важно показал пальцем в сторону Алека.

— Надеюсь, что мы поймем друг друга, — сказал старик медленно, растягивая и коверкая слова, и заговорил на таком ужасном английском языке, что Алек не удержался от смеха.

— Говорите, пожалуйста, нормально. Вам будет легче, — сказал он. — Вы спрашивали про мясо? Здесь можно получить свинину в неограниченном количестве. Что еще вас интересует?

Старик выпучил глаза от удивления:

— Вы прекрасно знаете язык. Я не встречал туземцев, так хорошо владеющих английским.

— Я не полинезиец, — опять засмеялся Алек. — Не обращайте внимания на мою одежду и цвет кожи. Я загорел на солнце.

Старик подозрительно оглядел Алека:

— Европеец?

— Да, сэр.

— Что же вы тут делаете? Как вас занесло в этакую даль?

— О, это длинная история. Я расскажу вам ее позже, а пока вот познакомьтесь со здешним миссионером, господином Кристианом Мелине. Он француз по национальности.

Крис протянул руку.

— Рад видеть вас, сэр, — сказал он по-французски.

Старик обалдело смотрел на почти голого миссионера. Потом, вероятно решив больше ничему не удивляться на этом острове, представился:

— Меня зовут Арчибальд Кларк. Профессор-океанолог из Австралии. Это мои матросы. Мы плаваем на яхте «Чамрок». Возвращаемся в Сидней. Выполнили программу исследований. Надо обрабатывать материал. Вот так. А зашли мы сюда для того, чтобы пополнить запасы свежего мяса и послушать пение раройцев, посмотреть на их танцы. Это возможно?

— Да, конечно, — сказал Крис и что-то спросил у Ронго. Вождь согласно наклонил голову, быстро сказал несколько слов.

— Приходите вечером в деревню, к хижине вождя. Ронго говорит, что в вашу честь он устроит праздник с пением и танцами, — перевел Крис.

— Вот и отлично. — Профессор Кларк хлопнул Криса по плечу. — Передайте вождю мою благодарность и скажите, что на праздник мы приедем со всем экипажем и подарками. Пока пусть продадут свинину моему матросу, а вас, господа, прошу поехать со мною на «Чамрок».

— В таком виде? — Алек бросил взгляд на свой костюм, состоящий из одной белой повязки, и улыбнулся. — Мы должны переодеться.

— Ерунда! Я не хочу слышать никаких отговорок, — заволновался Кларк. — У меня на яхте женщин нет, поэтому можете чувствовать себя свободно.

— Хорошо, если вы настаиваете. Тем более что многого мы бы и не сумели прибавить к нашему туалету. Поехали!

Они прыгнули в тузик, и матрос погреб к яхте.

«Чамрок» был сравнительно большим, комфортабельным судном. Помещения занимали жилые каюты, моторное отделение и камбуз. Яхта сияла чистотой, везде был безукоризненный порядок. Экипаж состоял из белых матросов, молчаливых, хорошо вышколенных.

Профессор сейчас же приказал накрыть стол на палубе под тентом и принялся радушно угощать своих гостей прохладительными напитками, печеньем, кофе. Чувствовалось, что ему приятна и интересна эта необычная встреча в тропиках. Он расспрашивал Алека и Криса о жизни, раройцах, их обычаях и верованиях. В разговоре выяснилось, что Кларк является владельцем и капитаном «Чамрока».

Алеку не терпелось спросить профессора, согласен ли он взять его на борт яхты. Алек был готов идти и без жалованья, как ходил некогда на угольщике компании «Блю Фунел». Но профессор с таким интересом расспрашивал их о Рароиа, что прерывать его было невежливо. Только когда они начали прощаться, Алек решился спросить:

— Я могу задержать вас еще на несколько минут, профессор, и рассказать вам свою историю?

— Да, да, — подхватил Крис. — Вы не пожалеете. Очень интересно.

— О, конечно, я с удовольствием послушаю ее. Простите меня, я слишком увлекся вашим островом.

Алек коротко рассказал ему о том, как попал на Рароиа, и закончил просьбой:

— Был бы счастлив пойти вместе с вами, профессор. Редкий случай, вы идете в Сидней, и мне туда как раз надо. Один случай из ста!

— Значит, вы русский, — задумчиво произнес профессор. — Я знал некоторых в Сиднее. Порядочные люди, великолепные работники, мастера на все руки, но смутьяны. Вокруг них всегда все кипит. Где один русский, там десять недовольных австралийцев. Вы случайно не из их числа?

— Что вы, профессор. Конечно, нет, — улыбнулся Алек.

— Это хорошо. Я люблю спокойных людей. Вы говорите, что вы штурман, имеете английский диплом? Если все в порядке, я возьму вас помощником. Вас устраивает?

Алек очень обрадовался:

— Вполне, сэр.

— Я так и думал. Вы поймали счастливый шанс. Я вышел в океан без штурмана, надеялся на свои силы-, но плавать без помощника трудно. Мне ведь уже шестьдесят пять.

— Вы выглядите максимум на пятьдесят, сэр, — искренне сказал Алек, так как Кларк действительно казался очень моложавым. — Морские путешествия идут вам на пользу. Итак, до вечера, профессор. Большое спасибо.

Они поплыли к берегу. Пока гребли, Алек спросил сидевшего на руле матроса:

— Как плавается на «Чамроке»?

— Хорошо. Арчи — прекрасный человек, платит прилично и не придирается к мелочам. Только уж очень любит, чтобы все его считали молодым человеком. — Матрос беззлобно ухмыльнулся и продолжал: — Хочет нравиться бабам. Ну, это еще не самое плохое. А ты здешний?

Вечером Ронго устроил великолепный праздник. Девушки и юноши много пели и танцевали. Они были довольны. Кларк привез им подарки и щедро одарил всех консервами, сигаретами, конфетами.

Алек показал ему свои документы. Профессор полистал мореходную книжку, внимательно прочитал диплом, в раздумье поглядел на Алека и сказал:

— Я беру вас до Сиднея помощником. Будете получать сто двадцать пять долларов в месяц. По пути мы зайдем еще на несколько островов Туамоту. Если все будет благополучно, то месяца через полтора придем в Австралию. Я думаю, что вам понравится на «Чамроке».

На следующий день Алек объявил, что покидает гостеприимный Рароиа. Прощание было трогательным. Раройцы нанесли Алеку всяких подарков. Ронго подарил ему на память две ценные раковины, уговаривал остаться на острове, предлагал усыновить. Теретиа увела его в лес и с глазами, полными слез, шептала:

— Разве я не нравлюсь тебе?

Алек молчал, не хотел лгать. Он нежно целовал девушку, но мысли его были далеки от солнечного Рароиа. Он уже видел себя на борту «Чамрока».

Больше всех сокрушался Крис:

— Я очень привык к тебе и не представляю, как буду дальше жить. Лучше бы ты не приезжал сюда. Не с кем поговорить, поделиться мыслями. Напрасно покидаешь нас, Алек. Мы сделали бы с тобой много. Знаешь, какая бы пошла жизнь!

Алеку было грустно, он тоже полюбил Криса и всех этих добрых людей, но понимал, что упускать такой шанс нельзя. Иначе он может застрять на Рароиа на неопределенный срок. Вообще он чувствовал, как под влиянием неторопливой и бездумной жизни на острове расслабляется его воля.

Такая жизнь, как яд, могла отравить человека. Алек этого не хотел.

— Нет, Крис, — говорил он, обнимая за плечи миссионера. — Ты должен понять, что я не могу остаться. Мне надо домой. Ты — настоящий парень, Крис. И то, что ты живешь здесь, большое счастье для твоих друзей раройцев. Будет плохо, если тебя вышвырнут из попов, а сюда пришлют другого. Постарайся подольше продержаться.

— Я все равно отсюда не уеду. Буду бороться с новым миссионером или обращу его в свою веру, — горячо говорил Крис. — Теперь, после той свободы, которую проповедую я, жители Рароиа не смогут перестроиться на новый лад. Верно? Я все-таки попробую произвести реформы, помнишь те, о которых я тебе говорил? Ах, если бы ты остался со мной…

«Чамрок» ушел утром. Все население деревни собралось на берегу. Алек видел белое платье Теретиа, светлые волосы Криса, грузную фигуру Ронго, опирающегося на посох.

Как только яхта начала двигаться, от берега отошло несколько каноэ, украшенных цветами. Молодые раройцы решили проводить «Чамрок» до выхода из лагуны. В одной из лодок сидели Теретиа и Крис. Яхта шла под этим эскортом до самой протоки.

Кларк приказал произвести три выстрела из маленькой медной пушечки, стоящей на носу. Прозвучал прощальный салют, яхта вошла в протоку и через несколько минут была уже в открытом океане. Прибой гремел на рифах атолла, поднимая облака водяной пыли, блестела зеркальная поверхность лагуны, медленно возвращались к берегу каноэ.

Алек не отрывал глаз от зеленого острова. Прощай, Рароиа! И здесь он оставлял кусочек своего сердца. Он встретил хороших людей, его здесь любили.

— Что задумались, Алек? — раздался веселый голос Кларка. — Понятно! Оставили прелестную девушку и теперь тоскуете? Не отрицайте, не отрицайте! Я видел, как вы с ней нежно прощались.

— Да, у меня была прелестная подруга, вы правы, профессор, и мне тяжело расставаться с ней, с островом, с Крисом. Но…

— Не объясняйте, — прервал его Кларк. — Я знаю жизнь моряков. Она состоит из встреч и расставаний. Подчас это очень тяжело. Но море не терпит влюбленных. Оно, как женщина, ревниво и жестоко мстит им. Мстит страшной тоской по любимой. Такому человеку лучше уйти с судна. Он мученик. Вы согласны со мной, Алек?

— Не знаю, сэр. Может быть, вы и правы.

— Ну, хорошо. Отвлечемся от печальных мыслей. Вот взгляните на карту. Сейчас мы ляжем курсом на маленький остров архипелага Туамоту. Один из немногих островов, имеющих судоходную протоку в лагуну. Тоже атолл, как и ваш Рароиа.

Кларк очень нравился Алеку. Профессор был веселым человеком, простым и добрым. В нем совсем не чувствовался хозяин судна. С командой он держался неизменно дружески, а к Алеку относился по-отечески. Большой ученый, интеллигентный человек, он много знал, и слушать его было настоящим удовольствием.

— Можете называть меня просто Арчи. «Сэр» — слишком официально. Мы же оба штурманы, — как-то сказал Кларк.

— А вы не думаете, что это будет удар по субординации? Вы же капитан.

— Какая разница! Мы не на военном судне, и такая фамильярность не повредит делу. Вы работаете вполне добросовестно. Вмешательства капитана не требуется.

Профессор любил разговаривать со своим новым помощником. Кларк был любознателен и болтлив. Скоро Алек узнал некоторые подробности жизни профессора.

Родился в провинции Квинсленд на ферме. Окончил университет. Много плавал на научно-исследовательских судах, принимал участие в экспедициях, написал несколько толстых книг по океанологии, являлся членом многих научных обществ, где занимал высокие должности.

Кларк был закоренелым холостяком, но… и ярым поклонником «прекрасного пола», как он называл женщин. Когда он говорил о них, то еще больше молодел, глаза у него загорались, он становился сентиментальным, в его речи появлялись яркие эпитеты и красочные сравнения. Он даже начинал декламировать, приводя строчки из стихотворений своих любимых поэтов.

У него были самые примитивные политические взгляды, и Алеку не составляло большого труда побеждать его в спорах, когда они возникали. Он всегда оставался победителем. Профессор сердился, но ненадолго. Кларк очень любил Австралию, весь загорался, рассказывая о ней.

— Нет, Алек, вы не знаете ее, — говорил он, дымя огромной сигарой. — Австралия — счастливая страна. Просторная, богатая, свободная. Вы убедитесь в этом сами. Не избытком, а недостатком людей страдает она. Безработицы нет. Надоело работать? Уходи на другое место. Оно всегда найдется. Нет безумной роскоши, все одеваются одинаково, едят одинаково…

— Оставьте, профессор. Не верю, — останавливал его Алек. — По-вашему, в Австралии все равны? Нет эксплуататоров? Тогда на чем же держится ваше производство, откуда прибыли? С неба?

— Есть, конечно, эксплуататоры, как вы их называете. Но так и должно быть. Кто-то должен стоять во главе?

— И все рабочие довольны?

— Ну… нельзя сказать. Они борются за улучшение своей жизни. Требуют.

— В том-то и дело, что борются и требуют. Значит, не очень хорошо им живется. Логика.

— Человек никогда не бывает доволен…

Такие споры происходили довольно часто. Но все же из рассказов профессора у Алека создалось представление, что Австралия действительно необычная страна и сильно отличается от тех мест, где он бывал.

16

Первое, что увидел Алек, когда «Чамрок» вошел в лагуну острова Накаофа, была стоящая на якоре «Моана».

«Вот и встретились, — подумал Алек. — Предстоит неприятный разговор с Тони. А может, плюнуть на деньги и не связываться? Тони — опасный человек».

Но тотчас же все воспротивилось такому решению. Почему он должен дарить деньги шкиперу? Он их честно заработал. Пусть вернет, раз уж встретились. Он вспомнил оловянные глаза Макфейла, его отношение к людям, презрительную усмешку, слова, вытатуированные на руке: «Да поможет мне бог», — и прежняя неприязнь к этому человеку вновь с силой вспыхнула в его душе.

«Нет, на этот раз бог тебе не поможет, — со злостью подумал Алек, — придется отдать мое жалованье».

Он повернулся к профессору, сидящему за рулем:

— Глядите, сэр. Вот моя старая знакомая «Моана», о которой я вам рассказывал. Вероятно, состоится долгожданная встреча. Да, да. Моя и шкипера с «Моаны». Вряд ли он будет рад меня видеть. Свидание со мной грозит ему потерей ста восьмидесяти долларов. А он скуп.

Кларк взял бинокль и несколько секунд рассматривал шхуну.

— Потребуется моя помощь? — Глаза у него озорно блеснули. — Я готов бороться против негодяя вместе с вами. Если наших сил не хватит, поставим свою команду за спиной. Ребята бывалые.

Алек улыбнулся:

— Я не думаю, чтобы дело дошло до такой массовой драки. Вряд ли шкипера станет защищать его экипаж. Не такой он человек. Властей, которые могли бы призвать меня к порядку и заняться расследованием, кто прав, кто виноват, здесь, наверное, нет, а с Тони я надеюсь справиться сам. Во всяком случае буду иметь ваше предложение в виду. Неизвестно, какая сложится обстановка.

— Я сам буду следить за этим, — воинственно сказал Кларк. — Вы говорили, что он вдобавок ко всему еще и бутлегер? Ну, а я являюсь специальным инспектором губернатора Папеэте по наблюдению за выполнением «сухого закона» на островах. Губернатор мой приятель, и он просил помочь в наведении порядка. У меня и документ специальный есть. Мы можем сильно напугать вашего шкипера, если уличим в продаже спиртного.

— Наверное, он уже сумел обменять весь свой ром. Хотя его было на шхуне порядочно.

— Ну, посмотрим. Сейчас вызывайте команду, будем вставать на якорь, и сразу же спускайте тузик. Поедем на берег.

Макфейл заметил вошедшую в лагуну шхуну, но не прекратил торговли.

«Дьявол бы побрал этих спортсменов! Вечно появляются не вовремя. Надо скорее кончать торговлю, не то мои товары могут вызвать нежелательные толки», — подумал Тони и крикнул:

— Эй, тащите живее ваши ракушки. Мне некогда. Я уезжаю на судно.

Два полинезийца побежали в поселок. Тони сидел на берегу, на опрокинутом ящике. Слева от него высилась груда копры, кокосовых орехов, раковин. С другой стороны стояло несколько банок с ромом. На втором перевернутом ящике, служащем Тони столом, лежала пухлая пачка франков и американских долларов. За свои товары он брал не только натурой, но и деньгами, которые иногда попадали к полинезийцам. Вокруг импровизированного магазина расположилось несколько уже сильно подвыпивших островитян, жадно смотревших на банки Макфейла. Атолл Накаофа был бедным и малонаселенным. Шкипер уже высосал все, что мог, с жителей, и теперь платить за желанный ром им было нечем. Неподалеку от «базара» вместе с островитянами веселились матросы с «Моаны».

Вернулись двое из деревни. Они притащили целый мешок больших раковин. Их с интересом принялся разглядывать Тони. На первый взгляд они казались очень ценными. Полинезийцы что-то говорили на своем языке, показывали на банки с ромом. Макфейл раздраженно отмахивался.

Такую картину застали Кларк и Алек, подошедшие сзади. Тони не видел их. Он был слишком занят оценкой раковин. Шкипер хватал то одну, то другую, отшвыривал в сторону, потом снова брал в руки, снова отшвыривал, вынимая из мешка новые. Он был в экстазе. Сделка сулила большие барыши.

Алек встал у него за спиной, наклонился и со словами: «Я не помешал тебе, Тони?» — через его плечо выбросил руку вперед и схватил пачку долларов, лежащую на ящике.

В первую секунду Макфейл ничего не понял, но когда обернулся и увидел улыбающегося Алека, все стало ясным. Он вскочил со своего ящика, сгреб оставшиеся деньги, сунул в карман и только после этого вплотную придвинулся к Алеку. Его глаза совсем побелели от ярости.

— Положи деньги, — тихо сказал Тони. — Немедленно.

— А сколько их в этой пачке? — спросил Алек. — Ты мне должен сто восемьдесят. Я не ошибаюсь?

— Я тебе ничего не должен, понял? Ну? Я долго буду ждать? — В руках у Макфейла что-то блеснуло.

— Берегись, Алек! Нож! — закричал стоявший позади Кларк.

Алек подался назад.

— Я продырявлю твою паршивую шкуру, Лонг Алек. — Лицо шкипера исказила гримаса. — В последний раз говорю! Отдай деньги.

Но он не успел выполнить угрозу. Стремительным ударом в челюсть Алек свалил его с ног. Это был мастерский удар боксера. Вот когда пригодились уроки старого Янсонса! Испуганные островитяне бросились бежать.

— Здорово! — в восторге закричал Кларк. — Хук с правой! Раз, два, три, четыре… Нокаут.

— Эй, матросы! Вашего шкипера грабят! Бейте их! — заорал Тони, поднимаясь с земли. Алек наступил ногой на валявшийся в песке нож.

— Не подходи, — сказал он угрожающе.

Подбежавшая команда с «Моаны» в недоумении остановилась. Люди узнали Алека.

— Боцман! Ты ли это? Догнал нас? Будешь снова плавать на шхуне? — спросил его матрос с одутловатым лицом и полез обниматься. — Что вы не поделили со шкипером? Не хочет платить тебе деньги, которые увез от тебя с Рароиа? Нехорошо, мастер. Надо рассчитаться.

— Пошел в ад, кретин. Не хватало спросить у тебя, что мне делать, — проворчал Тони, видя, что на команду рассчитывать не приходится и никто ему не поможет. — Я подам на тебя в суд, боцман. Все видели, что ты украл мои деньги. Ты еще насидишься в тюрьме, свинячий сын!

Все это Макфейл говорил, злобно кривя губы, понимая, что Алек так унизил его в глазах команды и островитян, что необходимо сейчас же что-то предпринять для восстановления своего престижа. Но драться он больше не хотел. Теперь он знал, на чьей стороне перевес. Но как вернуть деньги? Так хорошо все началось. Он здорово проучил этого верзилу, оставив его на Рароиа. Вернул сполна все, что заплатил по милости Алека команде в Папеэте. Надеялся, что больше никогда не встретит этого проклятого трезвенника и слюнтяя. Не надо было посылать ему документов. Во всем виноват он сам, Тони. Совершена целая серия ошибок, в которых некого винить, кроме себя. Чем околдовал его этот длинный в Сан-Франциско? Ведь уж тогда у Тони возникло интуитивное чувство недоверия к нему. И все-таки он его взял. Послал документы! Для чего? Законченный дурак! Кажется, он никогда не оказывался в таком глупом положении.

Пока Тони корил себя за ошибки, Алек считал деньги.

— Здесь не хватает двадцати бумажек, Тони. Сто шестьдесят долларов. Я могу получить остаток?

— Получишь у господа бога, жадная свинья!

— Жадный ты, Макфейл. Ведь это не твои, а мои деньги. Я работал у тебя за них.

— Я тебе все заплатил.

Алек улыбнулся:

— Ладно, Тони, считай, что я дал тебе двадцатку как компенсацию за поврежденную скулу. Сильно болит?

Макфейл ничего не ответил. Его переполняла бессильная ненависть к этому чужаку, русскому. Лезут изо всех щелей в его Америку. Правильная теория — «Америка для американцев». Сказал же какой-то умный человек. И нечего их пускать.

Из-за пальмы вперед выступил Кларк:

— Я вижу, вы освободились, шкипер? Давайте познакомимся.

— Уматывай туда, откуда пришел, болван, — заревел шкипер. — Я не желаю иметь таких знакомых, как ты. Чистоплюи, яхтсмены. Тебе, старик, нужно думать о боге, а не таскаться по океанам. Убирайся!

Старик! Если бы Тони только знал, какое несмываемое оскорбление нанес он профессору, то, наверное, проглотил бы язык. Но Кларк сдержался и язвительно сказал:

— Вы невежливы, молодой человек. Но все же вам придется со мною познакомиться. Вот мои документы. — И он вытащил из кармана удостоверение, отпечатанное на плотной бумаге.

— Что ты тычешь мне свои бумажки, старый осел? Мне… — И тут Макфейл заметил французские государственные печати. Он принялся читать. По мере того как до него доходил смысл, кем является Кларк, лицо у него менялось, становясь из разъяренного льстивым. Он протянул бумагу профессору и испуганно проговорил, стаскивая с головы фуражку:

— Ради бога, извините меня, сэр. Никак не думал, что передо мной инспектор. Простите меня еще раз. Ведь вы одеты так же, как все, и я мог вас не узнать. Верно, сэр?

— За вашу грубость я не сержусь, шкипер. Давайте перейдем к делу.

— К делу? К какому делу? — Тони сделал удивленное лицо.

— На какой товар вы меняли копру и перламутровые раковины и что у вас в банках, которые вы так старательно пытаетесь заслонить спиной?

— Все по закону, сэр. Консервы, материи, украшения… А в банках керосин. Вот, извольте…

Макфейл схватил ближайшую к нему банку, быстро отвернул пробку, протянул профессору.

— Ты не то даешь инспектору, Тони, — вмешался Алек. — Дай одну из тех, что имеют красное пятно на донышке. Ну, не стесняйся, прошу тебя. Профессор Кларк — большой знаток рома и сумеет оценить его по достоинству. Ну?

Макфейл не двигался с места. Алек взял две банки и передал их профессору. В них был ром.

— Все ясно, шкипер. Джек, — обратился Кларк к одному из матросов «Чамрока», с интересом наблюдавших за происходящей сценой, — Джек, отверни пробки у банок и вылей содержимое на землю. Все свидетели, что я проделал со злостной контрабандой? А вам, шкипер, придется заплатить большой штраф, когда вернетесь в Папеэте. Я пошлю губернатору отчет с первой же оказией. Вам никогда больше не выдадут разрешения на торговлю во французских водах.

Тони молчал. Он был опытным человеком, долго плавал в Южных морях и прекрасно понимал, что возражать инспектору или спорить с ним бесполезно. Он попался, как нашкодивший — мальчишка. Если бы не вмешательство проклятого Лонг Алека, возможно, ему и удалось бы обмануть этого интеллигента. Наверное, удалось бы. Теперь все потеряно.

— Я виноват, инспектор. Очень виноват. Понимаю, что нарушил закон. Но войдите в мое положение. Торговля идет плохо. Я с трудом выручил деньги за товар, чтобы заплатить команде. Что мне оставалось делать? Может быть, вы все же пожалеете меня? Вы меня наказали, вылили ром. Он стоит несколько сот франков. Не пишите губернатору. Будем считать инцидент исчерпанным. Очень прошу вас.

Шкипер говорил почтительно-просительным тоном. Его согбенная фигура, склоненная голова показывали, что он раскаивается, ему стыдно за совершенное, он понял свою вину и никогда больше не повторит ничего подобного.

— Нет, я официальное лицо и стою на страже закона, — строго проговорил профессор. — Вы знали, что нет большего преступления, чем продажа спиртных напитков полинезийцам. Мне кажется, что ваше пребывание на островах Туамоту вредно. Прощайте.

Вокруг распространялся сладкий аромат впитавшегося в песок рома. Огорченные полинезийцы с сожалением следили за тем, как матросы Кларка опустошают последние банки.

— Я вижу, с вами не сговориться, инспектор, — наконец сказал Тони, молча наблюдавший за уничтожением своего товара. — Что поделаешь. Я проиграл. Закон на вашей стороне. Но ты, — он повернулся к Алеку, — ты убедился, что Тони Макфейл не остается в долгу? Помнишь Рароиа? Мы с тобой еще встретимся, и ты заплатишь за весь вылитый ром, за свой подлый удар, за мое унижение. Заплатишь втройне, а может быть, и больше. Будь ты проклят!

Последние слова Тони уже не говорил, а истерически выкрикивал. Пена показалась на его губах, вид был страшен. Но он сумел овладеть собой, обтер рукавом слюнявый рот, натянул фуражку.

— Эй вы, лодыри, — крикнул он своим матросам, с испугом глядевшим на капитана, — хватит таращить плошки. Пошли на шлюпку. Нам здесь больше нечего делать. Пошли, пошли. Вам даже не осталось и капли промочить горло.

Тони засунул руки в карманы, повернулся спиной к стоявшим и медленно, вразвалочку, направился к берегу.

— Помнишь, я говорил, Тони, что тебя не любит закон? — насмешливо крикнул ему вдогонку Алек. — Так оно и вышло.

Макфейл не обернулся. Он забрался в свою большую шлюпку, отдал приказание гребцам. Матросы нестройно погребли к стоявшей на якоре «Моане».

— Вот и все, — сказал Кларк. — Вы удовлетворены? Получили свои деньги и наказали шкипера. Какой все же несимпатичный тип! А вы молодец, Алек, с вами не пропадешь. Вы, оказывается, неплохой боксер?

— Учился когда-то. Но не могу не отдать должного и вам, профессор. Имея вас за спиной, можно не бояться врагов. Надежная защита.

— А как вы думали? Мы никогда не бросаем своих друзей, — самодовольно сказал Кларк. — Что ж, погуляем по прелестному Накаофа, познакомимся с жителями, может быть, и они устроят для нас концерт? Постоим недельку и дальше в путь…

Алек глядел, как на «Моане» ставят паруса. Видно, Тони не хотел больше ни минуты оставаться на Накаофа. Вот из-под кормы начали вылетать голубые кольца газа. Шкипер запустил мотор. Судно развернулось и пошло к выходу.