Жизнь и страх в «Крестах» и льдах. И кое-что ещё

Мой друг Эдик Аронов

Теперь мне хочется рассказать об одном из наших сокурсников, который, несмотря на свои незаурядные способности, многократно подтверждённые впоследствии, был вполне заурядным студентом, если иметь в виду лишь успеваемость. Звать его Эдик Аронов и я ещё не раз в этом повествовании буду возвращаться к его личности, не только потому, что дружил с ним в течение нескольких десятилетий, начиная с 3-го курса, но, главным образом, потому что он был совсем не ординарной личностью среди нас, к тому же наиболее умным, порядочным и честным. В добавок он обладал комплексом изобретателя, что редко приветствуется окружающими, особенно в СССР того времени, а может и в теперешней России тоже.

Итак, несмотря на перечисленные мною добродетели, Эдик оказался единственным ленинградцем из всего нашего курса в 200 человек, которому не нашлось работы в Ленинграде. Его распределили в деревню Сафоново Смоленской области, где только что построили гироскопический завод. Мне неизвестно, в какой организации он писал свой диплом, возможно прямо на своей кафедре гироскопических приборов, зато хорошо известно, что происходило с ним дальше. Я так же не могу исключить, что у него вообще не было дипломного руководителя (если такое вообще могло быть!) и тему для диплома он выбрал себе сам. Я знаю только одно: подходит «защитный» февраль и Эдику нужен сторонний отзыв о его дипломной работе, а он так и не нашёл никого, кто взялся бы его написать. А без такого отзыва он не может быть допущен к защите. Нечто подобное случится и со мной через девять лет, когда я напишу свою диссертацию на соискание учёной степени к. т. н. Я, разумеется, в курсе его проблемы. К этому моменту я, проведя пять месяцев в своём вычислительном отделе, уже неплохо ориентируюсь там на предмет «кто есть кто». Среди сотрудников отдела было несколько кандидатов наук, как технических, так и физико-математических. Но только один человек по имени Яков Моисеевич Цейтлин совсем недавно защитил докторскую диссертацию. Я почему-то решил, что Яков Моисеевич – это тот человек, который лучше всех подойдёт для отзыва о дипломе Эдика. Конечно, не потому, что он доктор наук, а потому что он как-то более других интеллигентен и приветливее других здоровался со мной при встрече в коридоре. Как видите, я хоть и повзрослел в свои 22 года, но моя детская непосредственность и наивность всё ещё были со мной.

При очередной с ним встрече в коридоре я объясняю ему ситуацию с моим другом Эдиком: нужен отзыв о его дипломной работе и не мог бы Яков Моисеевич взять на себя труд просмотреть её и написать отзыв. На моё удивление, Яков Моисеевич, вместо того чтобы послать меня «куда подальше», дал мне свой домашний телефон и сказал, чтобы Эдик ему позвонил для беседы по телефону. На следующий день Яков Моисеевич сам подходит ко мне в коридоре и говорит:

– Звонил мне ваш друг и из разговора с ним я понял, что у него много интересных мыслей в голове. Я пригласил его на завтра приехать ко мне со своим дипломом. После встречи с ним расскажу вам о своих впечатлениях.

Через пару дней Яков Моисеевич опять подходит ко мне и с улыбкой произносит:

– Виделся я с вашим другом и с его дипломом. Должен вам сказать, что такого неряшливого почерка и так неряшливо оформленной работы мне в жизни видеть не приходилось (в этом месте он рассмеялся – И. Г.). При всём этом, работа очень интересная и я хочу написать в отзыве, что этот диплом написан на уровне хорошей диссертации, ну разве что немного подработать и можно её защищать.

Тут я решил, что надо Якова Моисеевича слегка охладить, – он ведь не знает, в какой ситуации находится Эдик из-за своего нестандартного характера. У него ведь были проблемы и с преподавателями своей кафедры тоже. Короче, я говорю ему:

– Яков Моисеевич, я вас умоляю не делать этого, а то с таким отзывом у него на кафедре проблем будет ещё больше, и кто знает, чем это может закончиться. Напишите что-нибудь попроще, чтобы как у всех, я уверен, это будет лучше для него.

Слава богу, Яков Моисеевич внял моим словам и его отзыв был больше похож на десятки других, что помогло Эдику защититься без проблем. Я был на его защите и мало что понял, но я обратил внимание, что его преподаватели тоже поняли далеко не всё, о чём говорил Эдик. Но, по крайней мере, он их не сильно разозлил своими знаниями.

После защиты диплома перед Эдиком стоят сразу две задачи:

1) Как не поехать по распределению в деревню Сафоново Смоленской области? И, если это всё-таки удастся, то

2) Как найти работу в Ленинграде?

Для начала он поехал в Москву, в Министерство Высшего Образования, с целью получить открепительный талон от своего распределения. Совершенно неожиданно ему это легко удалось: после того, как он потребовал от министерства письменную гарантию о предоставлении ему жилплощади по месту распределения, ему тут же предложили открепительный талон, который он с радостью принёс в ректорат ЛИТМО и теперь оказался совершенно свободным человеком на рынке труда. Но где же теперь найти работу по специальности, да ещё в приличной бы конторе?

А в это время я выхожу на свою работу, теперь уже в облике дипломированного инженера, и в первый же день решаюсь зайти в отдел кадров, поговорить за Эдика. Напомню, что на дворе 1962 год, контора, в которой мне предстоит трудиться, скорее всего, до конца жизни (так обычно происходило с людьми моей профессии в то время в СССР), относится к военно-промышленному комплексу, а полное имя Эдика Эдуард Лазаревич Аронов. Меня это, конечно, смущает, но, если вы помните, я уже давно пользуюсь своим правилом: как бы абсурдно ни выглядел мой поступок, я всё равно должен его совершить, чтобы потом не пришлось жалеть, что я даже не попытался это сделать. Итак, я излагаю суть дела начальнику отдела кадров, который, без сомнения, имеет определённые указания и от первого отдела (где сидят местные агенты КГБ), и от партийных органов различных рангов об ограничениях на национальный состав сотрудников фирмы. Тем не менее, миссия моя оказалась вполне успешной: начальник, узнав, что у Эдика есть открепительный талон от министерства (иначе это было бы серьёзным нарушением правила приёма на работу молодых специалистов, на которое он точно бы не пошёл), признался, что при распределении они не смогли заполнить все свои вакансии и потому готов его принять на работу. Уже на следующий день Эдик был принят на работу в качестве инженера, но не в институт, где, казалось бы, с его способностями самое ему место, а в цех №57 нашего опытного завода. Но всё равно это была победа.

О том, как Эдик трудился в этом цехе, на заводе ходили анекдоты далеко за пределами цеха, доходящие даже до меня, а ведь я на заводе не работал.

После того, как Эдик получал очередное задание от начальника цеха, он проводил день или два в раздумье, затем возвращался к нему со своими предложениями, как улучшить технологический процесс, чтобы увеличить выпуск продукции при одновременном сокращении времени для её изготовления. Это повторялось каждый раз и, наконец, после целого месяца, который начальник цеха терпеливо переносил Эдикину, так называемую, работу, вынужден был ему наедине объяснить, что он совсем не заинтересован в увеличении выпускаемой продукции, потому что уже на следующий месяц ему повысят нормы выпуска, а фонд заработной платы при этом оставят без изменения. Терпение начальника цеха окончательно иссякло, когда Эдик не внял его объяснениям и продолжал свою работу в том же духе. Тогда начальник приказал ему весь рабочий день вообще не думать о производственных проблемах; вместо этого он разрешил ему сидеть тихо в укромном углу цеха за чтением любой книги и более ни с какими рационализаторскими предложениями к нему не обращаться.

Но надо знать Эдика и его характер! С одной стороны, он, конечно, наслаждался создавшейся ситуацией – свободным чтением научной литературы – но, с другой стороны, не мог же он сидеть целый день на одном месте, – надо же было и ему размять затёкшие от длительного сидения свои ноги. Тогда он прохаживался вдоль цеха, наблюдая за техниками, а особенно за теми, кто занимался сборкой уникальных приборов. И всё повторилось, как и прежде: он опять отправлялся к начальнику цеха (будто и не было прежней просьбы и договорённости!) и излагал ему, как надо изменить тот или иной технологический процесс, чтобы повысить производительность труда. Сначала начальник пытался объяснить Эдику, что он плохо учил политэкономию социализма, но, в конце концов, он просто запретил ему появляться в его кабинете. Закончилась эта заводская эпопея ко всеобщему удовлетворению: через год мучений начальник с радостью отпустил Эдика в один из теоретических отделов института. На самом деле, это был редчайший случай, когда заводской инженер с согласия своего начальника сумел перевестись в институт, где работа, конечно, значительно интереснее и престижнее.

В институте Эдик попал в хорошие руки: начальник, который взял его к себе, уже хорошо знал его самого и его способности и потому он там довольно быстро продвинулся профессионально. А ещё через пару лет Эдик настолько уверенно чувствовал себя на работе, что распоряжался большими деньгами для раздачи проектов за пределами нашего института. Сегодня это называется аутсорсинг. Забегая вперёд, скажу, что этот его статус очень помог мне в начале 1970 года, когда я после успешного завершения аспирантуры остался без работы. Но об этом будет рассказано позже в соответствующей главе.

А пока что Эдик часто появлялся и в нашем отделе, где некоторые доктора и кандидаты наук тоже оценили глубину знаний этого молодого, немного чудаковатого учёного, правда без учёного звания, но ведь хорошо известно, что можно быть хорошим учёным и без звания! А вот младший персонал нашего отдела, мягко говоря, его недолюбливал. Наша секретарша мне часто с обидой говорила:

– Ваш друг Эдик проскакивает мимо и никогда не здоровается, совсем нас не замечает.

К сожалению, это так и было, его голова всегда была занята решением очередной задачи, а что происходило вокруг, его в это время мало интересовало. Безусловно, эта черта характера сильно осложняла его жизнь, хотя сам он этого не замечал.

В те годы нашего совместного труда в «Электроприборе» Эдик «носился» с ещё одной идеей, которая вот уже несколько лет не давала ему покоя. Дело в том, что его отец вернулся с фронта инвалидом – одна его нога осталась на фронте. Вот Эдик и мечтал сделать для него протез, но такой, каких тогда в СССР не делали, но для этого ему нужны были чувствительные элементы, которых в СССР тоже не делали, а он всё надеялся отыскать их на нашем предприятии, но безуспешно.

Дом Дриккеров

Появление в нашей компании Саши Дриккера осенью 1961 года сыграло в моей жизни важную роль. Оказалось, что он живёт в одной трамвайной остановке от меня и поэтому каждое воскресенье, возвращаясь с Финляндского вокзала, нам и на трамвае тоже было по пути. Очень скоро Саша пригласил меня к себе познакомить со своими родителями. Естественно, что меня не нужно было долго уговаривать. Так я появился у них дома в первый раз. Оказавшись в их доме, я немедленно почувствовал колоссальную разницу по сравнению с тем, что было в моём доме. Стеснённость их жилища была даже больше нашего – их комната в коммуналке была не более 18 м² на четверых – отец Самуил Иосифович, мама Галина Александровна, Сашина старшая сестра Таня и сам Саша. На тот момент их материальное положение, наверняка было лучше нашего, т. к. оба его родителя работали, Таня тоже уже работала инженером свой первый год после окончания ЛЭТИ. По сути дела, в это время Саша в их семье был единственным иждивенцем. Но не эти два обстоятельства были главными, которые бросились мне в глаза при первом же посещении. Меня, воспитанного в семье с совсем другими традициями, поразили любовь и уважение между всеми членами семьи, которые также распространялись и на гостей. В этом доме было исключено, чтобы гостю, когда бы он ни пришёл, не предложили отобедать и, пожалуй, на этом сходство с моим домом заканчивалось.

В этом доме ощущался какой-то магнетизм, который притягивал к себе, как Таниных, так и Сашиных друзей. Но помимо уже перечисленных преимуществ этого дома, был несомненно ещё один, который для меня лично имел решающее значение – это была по-настоящему читающая семья. Здесь регулярно покупались книги и подписывались на литературные журналы и, конечно, всегда были в курсе всех литературных новинок. Я очень скоро стал в этом доме своим и всегда с удовольствием использовал любой повод для его посещения. Моя дружба с этим домом продолжается до настоящего времени, хотя, конечно, родителей там уже давно нет. И это несмотря на то, что с самим Сашей мы уже давно не друзья, на что, безусловно, были свои причины. Когда произошёл наш разрыв, я, конечно, был огорчён тем, что мне больше не придётся бывать в этом доме. Но мудрая Галина Александровна тогда мне сказала:

– Исачок, вы ведь приходили не только к Саше, но и ко всем нам и, пожалуйста, продолжайте к нам приходить, мы хотим вас видеть.

Такое заявление не могло не подействовать, и я всегда с радостью продолжал бывать в их доме до самого отъезда в эмиграцию в 1975 году и потом каждый раз, когда я возвращался в Питер после 1987 года. А за те 13 лет, которые я бывал в этом доме, я значительно улучшил свои позиции в современной литературе и политике и, конечно, отдаю дань признания за это дому Дриккеров. Именно в их доме я своевременно получал доступ к литературному журналу «Новый Мир», где в 60-е годы прошлого века были напечатаны первые рассказы А. И. Солженицына «Матрёнин двор», «Один день Ивана Денисовича» и др. А в 1969 году у Дриккеров появилась машинописная копия на пергаментной бумаге его знаменитой книги «В круге первом». В то время за хранение и распространение этой книги давали настоящий 3-годичный тюремный срок. Я не знал, как она к ним попала в руки, о таких вещах тогда было не принято спрашивать, да они бы мне и не сказали. Я только-то и знал, что они получили эту книгу всего на один день и вечером следующего дня должны были её вернуть. Конечно, и мне хотелось с ней ознакомиться, о чём я их и попросил. Тогда они решили сделать так: поскольку всем четверым назавтра надо идти на работу, то они будут читать вечером и ночью, передавая листочки друг другу (вслух читать никак нельзя, потому что могут услышать соседи); я прихожу завтра рано утром до их ухода на работу (я тогда был в дневной аспирантуре и писал диссертацию, т. е. был абсолютно свободным человеком), они закрывают меня в комнате на ключ с книгой наедине так, чтобы я даже, если очень захочу, не смогу физически выйти из квартиры, и жду их возвращения. Вот таким необычным образом мне удалось прочитать это выдающееся произведение. Забегая вперёд, скажу, что книга эта сильно помогла мне, когда в 1975 году волею судьбы я оказался сначала в знаменитой Ленинградской тюрьме «Кресты», а затем в Мордовском исправительно-трудовом лагере для иностранцев. Тогда она была для меня единственным источником информации как следует себя вести в таких необычных для меня местах и чего точно не следует там делать. Этим событиям посвящена вся 3-я часть книги.

Я настолько чувствовал благодарность к этому дому, что уже в новой России передал Тане право получать мою, хотя и не очень большую, но всё-таки пенсию, которую я заработал за 12 лет моего советского периода, считая, что ей эти деньги в России нужнее, чем мне в моей Калифорнии.