Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I

Глава I. Иркутск. Семья. Детство

Иркутск – родной город Марка Азадовского. «Реки Ангара и Кая, Байкал, Иркутск – места, где он родился и вырос»1. Он искренне любил этот край, всегда возвращался к нему в своих мыслях, изучал его историческое и культурное прошлое. И в течение всей своей жизни с гордостью называл себя «иркутянином» и «сибиряком».

Иркутск издавна выделялся среди других городов Российской империи, в том числе и сибирских, своим «европеизмом». Писательница Екатерина Авдеева, сестра братьев Полевых, автор книги «Записки и замечания о Сибири» (1837), отмечала, что «жизнь образованного класса в Иркутске была совершенно европейскою»2. И хотя иркутские воспоминания Авдеевой относятся к первым годам XIX в., ее впечатление подтверждается и более поздними свидетельствами. Авдеева отмечала:

Много лет спустя, приводя в статье «Сибирская беллетристика тридцатых годов» различные сведения об Иркутске XIX в., М. К. сочувственно упомянет и мемуары Авдеевой4.

К концу XIX в. Иркутск переживал свой расцвет. «Иркутск – столица самостоятельной части Восточной Сибири, которая в высшей степени своеобразна, своеобразность страны должна была, конечно, означиться и на ее столице», – писал князь П. А. Кропоткин5, оказавшийся в Иркутске в начале 1860‑х гг. Железная дорога, соединившая Иркутск в 1898 г. с остальной частью России, упрочила положение этого города как крупного экономического и торгового центра. Иркутск быстро застраивался (особенно после пожара 1879 г., уничтожившего значительную часть города6); деревянные строения сменялись каменными домами. «Иркутск превосходный город, – восторгался А. П. Чехов, задержавшийся на неделю в столице Восточной Сибири в июне 1890 г. – Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы… <…> Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа»7.

Говоря о культурном облике Иркутска на рубеже XIX и XX вв., следует в первую очередь упомянуть о Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества (ВСОРГО) с его музеем и замечательной библиотекой. Открытый в 1851 г., он сыграл, как известно, огромную роль в культурной истории Сибири; его делами занимались – в разные периоды – выдающиеся русские путешественники и исследователи: Р. К. Маак, П. А. Ровинский, А. П. Щапов, Г. Н. Потанин, Д. А. Клеменц (правитель дел ВСОРГО в 1890‑е гг.) и др.

Помимо ряда научных экспедиций и трудов, связанных с изучением Восточно-Сибирского края8, Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества осуществил ряд изданий, не утративших своего значения до настоящего времени; первым среди них были «Записки Сибирского Отдела Русского Географического общества» (1856), превратившиеся затем в «Труды» (1896). Наряду с «Трудами» Отдел издавал «Известия» (первый том вышел в 1870 г.).

Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества имел в своем распоряжении богатый музей, один из старейших в России, и библиотеку, формировавшуюся еще при участии декабристов: Н. А. Бестужева, С. Г. Волконского, Д. И. Завалишина, С. П. Трубецкого. Эта часть собрания Отдела погибла при пожаре 1879 г.

Особо надо сказать о газете «Восточное обозрение». Этот еженедельник, основанный в 1882 г. Н. М. Ядринцевым (1842–1894), исследователем Сибири, писателем и общественным деятелем, издавался поначалу в Петербурге, а с 1888 г. (год рождения М. К.!) – в Иркутске. На страницах «Восточного обозрения» появлялись статьи, посвященные истории, экономике, этнографии и культуре Сибири, сообщалось о научных экспедициях и путешествиях. Газета, которую с 1894 г. редактировал бывший народоволец И. И. Попов (1862–1942), была выразителем общественного мнения; в ней сотрудничали и многие политические ссыльные, среди них – Е. К. Брешко-Брешковская, В. Г. Богораз, Л. Б. Красин, П. Ф. Якубович, а в первые годы ХХ в. публиковал свои статьи Л. Д. Троцкий, сосланный в Восточную Сибирь и проживавший короткое время в Иркутске9.

«Восточное обозрение» прекратило свое существование в начале 1906 г.

Родители Марка Азадовского принадлежали к среде иркутского еврейства, весьма отдалившейся к концу XIX столетия от традиционного быта и талмудических предписаний. В 1880‑е гг. Иркутск стремительно заселялся евреями; если в 1877 г. в городе проживало всего 55 еврейских семейств, то к концу века их число приближалось уже к нескольким тысячам. Всероссийская перепись 1897 г. зафиксировала в Иркутской губернии 7480 человек иудейского вероисповедания, причем первую по численности группу составляли среди них ссыльные или потомки ссыльных10. Современный исследователь сообщает, что в конце XIX – начале ХХ в. еврейская колония в Иркутске стала «второй конфессиональной и третьей этнической группой в городе, достигая более 10% постоянного городского населения»11. Ядро этой группы составляли успешные предприниматели, купцы, коммерсанты; многие из них выделялись своей общественной активностью, занимались благотворительностью, избирались гласными городской думы и т. д. Среди иркутского еврейства было немало образованных людей (врачей, юристов, антрепренеров).

Заполняя в зрелые годы разного рода анкеты, М. К. сообщал о себе и своих родителях довольно скупо. «Родился в 1888 г. в г. Иркутске в семье мелкого чиновника горного ведомства, – указывал он, например, в «Кратком жизнеописании» (1945). – Детство прошло в крайне стесненной материальной обстановке, почти бедности (дед по отцу был переплетчиком; дед по матери, умерший задолго до моего рождения, – ссыльный). Отец первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре – мать брала на дом шитье»12.

Далее мы попытаемся дополнить и отчасти дешифровать эту лаконичную анкетную запись.

Марк Азадовский родился 5 декабря 1888 г.: дата подтверждается документально и не вызывает сомнений. Учитывая, что разница между юлианским и григорианским календарем составляла в XIX столетии 12 дней, в современных справочниках следовало бы указывать: 5 (17) декабря. Однако всюду приводится иная дата: 18 декабря. Эта неточность восходит, по-видимому, к дате, которую многократно сообщал сам М. К.: в заполненных им анкетах, автобиографиях и жизнеописаниях (после 1917 г.) значится именно 18 декабря (в этот день он обычно принимал поздравления и ожидал гостей).

Марк был первенцем в семье Абрама и Веры Азадовских, сочетавшихся браком в октябре 1887 г. Мать, Вера Николаевна (до крещения – Вера Марковна), урожденная Тейман, родилась в 1870 г. Ее отец Марк (Мордухай) Тейман, в честь которого Марк и получил свое имя, характеризуется в «Жизнеописании» 1938 г. как «ссыльный поселенец, повстанец 1863 г.»13, а в другой, также поздней, записи – как «начетчик»14 (грамотный, начитанный человек). Марк Тейман прибыл в Сибирь из Литвы15, что вполне соответствует сведениям, исходящим от М. К. Ведь именно там, в западной части Российской империи, получили в XIX в. широкое распространение идеи Гаскалы (еврейского Просвещения), немало способствовавшей интеллектуальному раскрепощению евреев, их модернизации, обретению гражданских прав и т. д. Отдаляясь от своих «корней», часть еврейской молодежи все более тяготела к России, ее языку и культуре и постепенно ассимилировалась.

Марк Тейман умер, по-видимому, в начале 1880‑х гг. («…задолго до моего рождения», сообщает М. К.). О его жене и семье сведений не имеется, но можно с уверенностью предположить, что их жизнь не отличалась довольством.

У Веры Тейман было два брата и младшая сестра (Сара). Старший брат Соломон (?–1942), «домовладелец в Иркутске»16, имел пятерых сыновей17 и двух дочерей. Что касается второго брата Веры Николаевны, то о нем известно, что его звали Наум и он занимался коммерцией (торговал продуктами, гвоздями, мылом и пр.). В 1900‑е гг. он проживал в Иркутске – в доме Давида Осиповича (Иосифовича) Азадовского (1870–1935)18; в 1910‑е гг. обосновался в Благовещенске19. Сведений о его судьбе не обнаружено. Жена его Лидия Константиновна (в 1940‑е гг. жила в Норильске) поддерживала отношения с М. К. вплоть до 1950‑х гг.

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. сообщал:

Сара Тейман (1874–1947) сочеталась браком с хабаровчанином Ринальдом Лукичом (Лукьяновичем) Стрижевским21, начальником (с 1899 г.) почтовой станции и телеграфа при вокзале и пристани на Уссурийской железной дороге (окраина Хабаровска), впоследствии – служащим на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД)22. В середине 1930‑х гг. вернулась вместе с мужем из Харбина в СССР. Умерла в Иркутске.

В. Н. Азадовская прожила долгую жизнь и умерла в Иркутске в 1950 г. Незаурядная женщина, волевая и властная, она была главой и опорой семьи Азадовских (мы не раз встретимся с ней на страницах книги). В цитированном выше «Кратком жизнеописании» сообщается, что после переезда на Дальний Восток (начало 1900‑х гг.) Вера Николаевна «стала работать в качестве представителя фирмы по продаже швейных и пишущих машин, пианино и проч.23, а также в качестве страхового агента»24.

В одном из поздних писем к сыну (от 21 октября 1945 г.), как бы подводя итог прожитой жизни, Вера Николаевна писала:

Отец Марка, Абрам Иосифович (после 1891 г. – Константин Иннокентьевич) Азадовский, был сыном иркутского мещанина Иосифа (Осипа) Абрамовича Азадовского (1841–1897)25, занимавшегося переплетным ремеслом26. Иосиф Абрамович был женат дважды; одну из его жен звали Хана (Геква-Хана), но она ли была бабушкой Марка, неизвестно.

Абрам Азадовский родился в 1867 г. в Чите, но вскоре его родители покинули город, обосновавшись в Иркутске27. Он учился (предположительно в 1879–1882 гг.) в иркутском шестиклассном Техническом училище (в 1889–1921 гг. – Промышленное механико-техническое училище), куда могли поступить лица всех сословий (независимо от вероисповедания) в возрасте от 10 до 13 лет, однако курса не кончил: «Вышел из 3‑го класса»28 (в одном из поздних писем В. Н. Азадовской упоминается о его пребывании «в четвертом классе»29). Большинство выпускников Технического училища трудились, окончив учебу, в горной отрасли. Этой участи не избежал и отец Марка. Впрочем, о роде его занятий в 1882–1891 гг., то есть после выхода из третьего или четвертого класса Технического училища, точных сведений не обнаружено. Можно предположить, что цитированные выше слова Марка Константиновича («первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре») относятся именно к этому периоду.

В 1891 г. цеховой Абрам Азадовский принял православие и стал именоваться Константином Иннокентьевичем; одновременно была крещена и Вера Тейман, его жена30. Что побудило Азадовских к этому шагу: самоощущение людей, захваченных «современными» идеями, желание вырваться из консервативной еврейской среды или же необходимость устроиться на государственную службу, чтобы содержать семью? Или уже тогда, в начале 1890‑х гг., родители Марка ощущали себя настолько «ассимилированными», что переход в православие воспринимался ими как формальность? Затрудняемся ответить. Можно только сказать, что еврейское происхождение никак не сказалось на судьбе Марка Азадовского, изначально связанного с русской культурной традицией. Записанный в младенчестве православным (а в советские годы – «русским»), он никогда не придавал этой анкетной графе особого значения и вряд ли задумывался о своем «еврействе» – разумеется, до тех пор, пока не оказался жертвой антисемитской кампании 1949 г.

Приняв православие, Константин Иннокентьевич смог получить «должность»: с 1891 по 1901 г. он служит в золотосплавочной лаборатории Иркутского горного управления, где исправляет различные обязанности («делопроизводителя», «архивариуса» и др.31). Подвергнутый в 1897 г. испытанию в науках в Педагогическом совете Иркутской гимназии, он «показал познания вполне удовлетворительные» и получил соответственное свидетельство, позволившее ему дослужиться (в 1901 г.) до чина коллежского регистратора. В 1896 г. был награжден серебряной медалью в память императора Александра III. В конце 1900 – начале 1901 г. сопровождал в Петербург караван с золотом (в качестве помощника начальника каравана); представляется, что это было ответственное задание. Осенью 1901 г. назначен, «согласно желанию», письмоводителем при окружном инженере Приморского горного округа и, возможно, уже тогда становится жителем Приморского края. В январе 1905 г. произведен в губернские секретари, а в феврале того же года переведен на службу во Временную ревизионную комиссию в должности «счетного чиновника». В апреле 1905 г. награжден орденом Св. Станислава 3‑й степени. В «аттестате», кроме того, отмечено, что К. И. Азадовский «случаям, лишающим его права на получение знака отличия беспорочной службы и ордена св. Владимира, за 35 лет32 не подвергался».

Тогда же, то есть в 1905 г., расставшись с государственной службой, Константин Иннокентьевич Азадовский, «чиновник в отставке», переходит в Северное страховое агентство (туда же поступила на службу и Вера Николаевна). Семья окончательно покидает Иркутск и переезжает в Хабаровск. В качестве страхового агента ему часто приходилось разъезжать по Амурской области, и, судя по воспоминаниям современников, эта работа была ему более по душе, нежели необходимость «присутствия». Константин Иннокентьевич тяготел к искусству, особенно к театру, и старался развивать эту склонность в своих детях. В Иркутске и Хабаровске он охотно участвовал в любительских спектаклях, исполняя не только второстепенные, но и главные роли. Правда, относительно его «службы» в театре, о чем упоминает М. К., документальных свидетельств не обнаружено; сохранилась лишь групповая фотография участников спектакля «Ревизор», сыгранного в зале иркутского Общественного собрания 9 февраля 1892 г.33 (см. илл. 2).

11 мая 1952 г. педагог А. П. Косованов34, близко знавший семью Азадовских по Хабаровску второй половины 1900‑х гг., писал М. К.:

К. И. Азадовский умер в Благовещенске в ночь на 1 декабря 1913 г. от разрыва сердца. В некрологе, ему посвященном, отмечалось, что он был известен Хабаровску «как отзывчивый общественный деятель»36.

У Константина Иннокентьевича был брат Давид и четыре сестры (Лия, Бейля, Фрида (Фрейда), Феодосия). Что известно о них?

Старшую сестру звали Лия (Лиза, Елизавета) Иосифовна (Осиповна) Азадовская (1860–1930). Она вышла замуж за Абрама Левенсона (1854–1928), сына купца Соломона (Залмана) Левенсона (1810–1896), разбогатевшего на торговле зерном, и родила ему пятерых сыновей (Гдалий, Михаил, Гавриил, Соломон, Иосиф) и трех дочерей (Шима, Елена, Любовь). Деятельность А. С. Левенсона протекала вначале главным образом на его родине (в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии), однако в конце 1890‑х гг. он переселился с семьей в Иркутск, где обзавелся собственностью – домом с усадьбой37. Среди сыновей А. С. и Е. И. Левенсонов наибольшую известность получил Михаил (Меер) Левенсон (1888–1938). Активный революционер, член иркутской боевой организации левых эсеров, он провел семь лет во Франции (1910–1917); посещал лекции в Сорбонне; в 1917 г., по возвращении из эмиграции в Россию, стал членом президиума Петросовета и ВЦИК. В 1918–1920 гг. работал в Иркутске, входил в иркутский Военно-революционный комитет (подпись М. А. Левенсона стояла под решением о расстреле Колчака38). В 1920 г. Михаил с семьей переезжает в Москву, где вплоть до ареста занимает видные посты в Народном комиссариате внешней торговли (в 1928–1934 гг. руководит торгпредством СССР в Италии). Арестованный в октябре 1937 г. как участник «антисоветской троцкистской диверсионно-террористической организации», Михаил Левенсон был расстрелян 22 августа 1938 г. по решению Особого совещания при НКВД СССР. Его жена Розалия Савельевна (урожд. Садовская; 1889–1950), врач по профессии, провела пять лет в сталинских лагерях и еще пять лет на «свободном поселении». Ее освободили в 1947 г., лишив до конца жизни права проживания в крупных городах39.

О Гдалии и Иосифе Левенсонах, младших братьях Михаила, речь пойдет в следующей главе. Упомянем также Шиму Левенсон (в замуж. Брегель; 1882–1965), известную своим активным участием в сибирском сионистском движении и близостью с эсером-боевиком и видным сионистом М. А. Новомейским (1873–1961), и Любовь Левенсон (1895–1942), сочетавшуюся браком с иркутянином, юристом Рафаилом Михайловичем Бенциановым (1887–1947), – отношения с ними Марк Константинович поддерживал еще в 1930‑е и 1940‑е гг., навещая обоих в Москве40.

Фрида (Фрейда) Азадовская (1878 – начало 1930‑х) сочеталась браком (около 1900 г.) с жителем Кударинской волости Селенгинского округа Забайкальской области по имени Зувул Лейбов Гейман, приписанным к крестьянскому сословию. В 1898 г. у них родился сын Иосиф (умерший спустя девять месяцев); в 1902 г.– дочь Таубе41. Других сведений об этой линии Азадовских обнаружить не удалось.

Не избежал репрессий и Соломон Абрамович Левенсон (1897–1938), занимавший в конце своей недолгой жизни должность ответственного инструктора политуправления Наркомата водного транспорта СССР. Расстрелян в 1938 г. Его сын, Дмитрий Соломонович Левенсон (1929–2006), стал юристом, членом Московской коллегии адвокатов, хорошо известным в кругах столичной интеллигенции42.

Бейля (Бейла) Иосифовна Азадовская сочеталась браком с Израилем Евсеевичем Волыновым (?–1916)43, политическим ссыльным; у них было пять дочерей – Лея (Лина), Ревекка, Эсфирь, Надежда, Евгения44 и двое сыновей – Абрам и Евсей. С семьей иркутских Волыновых, в особенности с Абрамом Израилевичем (1895–1975)45, Азадовских связывали многолетние отношения.

Младшая сестра Константина Иннокентьевича – Феодосия Иосифовна Азадовская (1880 – после 1940) родилась в Иркутске и училась в женской городской школе. В начале 1900‑х гг. она вышла замуж за Алексея Ивановича Сарманова (1875–1937), приказчика и управляющего торговыми домами в Москве и одновременно – учредителя и члена ряда обществ и комитетов в русском Харбине (в том числе Общества изучения Маньчжурского края), где он и его семья обосновались задолго до революции46. В 1930‑е гг. работала в харбинской общественной больнице, основанной в память доктора В. А. Казем-Бека (1893–1931), членом правления и казначеем которой был А. И. Сарманов. После смерти мужа жила в Шанхае у своей дочери Таисии (в замужестве Филипповой)47.

М. К. поддерживал отношения с Феодосией Сармановой и до, и после 1917 г. и, насколько можно судить, не скрывал своего родства с ней. Так, в одной из анкет, заполненной им в 1938 г., в графе «Имеете ли родных за границей» он ответил: «Сестра отца в Харбине (Ф. Сарманова). – Жила там до революции»48. С ее мужем, если верить «Жизнеописанию» 1938 г., он «ни разу не встречался даже и до революции»49. В автобиографии, представленной в марте 1939 г. в Ленинградское отделение Союза советских писателей, М. К., касаясь вопроса о своих поездках за границу, уточняет:

А уже после войны (в мае 1952 г.), заполняя личную карточку члена Союза советских писателей, М. К. отрицательно ответил на вопрос: «Живет ли кто-либо из родственников за границей»51. Вероятно, все связи были оборваны в 1930‑е гг. В письме к сыну Вера Николаевна сообщала 17 марта 1951 г.:

Наиболее яркой фигурой среди близких родственников М. К. был, безусловно, Давид Осипович Азадовский, младший брат Константина Иннокентьевича, – он отличался разнообразными способностями, в частности предприимчивостью. Долгое время жил в Качуге, где общался с политическими ссыльными53. Занимался торговлей (хлебом и другими товарами). Упоминание о нем содержится в мемуарных записках Р. З. Марголина54, отбывавшего в тех местах ссылку: «В деревне Качуг лавочник Азадовский имел очень приличные обороты и также не брезговал скупкой хлеба»55. На протяжении жизни Давид Осипович неоднократно менял род занятий: был комиссионером, антрепренером и т. п. В 1919–1920 гг. перебрался вместе с семьей из Иркутска в Харбин и, поселившись по адресу Полицейская ул., 36, стал владельцем конфетно-шоколадной фабрики. В литературе, посвященной Харбину 1930‑х гг., упоминаются кафе-кондитерские, на которых красовалась фамилия «Азадовский», например в Новом Городе, напротив известного универмага Чурина, или в Модягоу (аристократический район старого Харбина) на Гоголевской ул., 5956. Давид был близок с семьей брата, в особенности дружил с Марком (сохранились фотографии, на которых они изображены вместе). М. К. поддерживал с ним отношения (письменные) еще в конце 1920‑х гг. По причине, до сих пор не вполне понятной, Давид Азадовский покончил с собой (выстрелом из револьвера) в Харбине 13 февраля 1935 г.57, оставив кондитерское производство своей вдове Ольге Григорьевне Азадовской (урожд. Тренор; 1883 – после 1943)58, которая и продолжала вести дела. Еще в начале 1940‑х гг. она находилась в Харбине, однако сведения о ее дальнейшей судьбе отсутствуют.

В октябре 1912 г., когда Вера Николаевна и Константин Иннокентьевич, родители Марка, отмечали 25-летие совместной жизни, их ближайшими родственниками, судя по сохранившимся приветственным телеграммам, были Давид и Ольга Азадовские (из Качуга), Абрам и Елизавета Левенсоны (из Иркутска) и семья Стрижевских (из Хабаровска) (98–9).

Помимо Марка у Азадовских было семеро детей59. Одна из записей в книге Иркутской синагоги свидетельствует, что в марте 1891 г. у иркутского цехового Абрама Иосифовича Азадовского родилась дочь Роза; девочку успели окрестить60, но о ее судьбе ничего не известно – очевидно, умерла в младенчестве.

В 1894 г. появилась на свет Лидия (1894–1920) – сестра Марка. Талантливая и красивая девушка, она долго искала (после окончания Благовещенской, а затем Хабаровской женской гимназии) свое подлинное призвание, пробовала свои силы на артистическом поприще61, пыталась писать стихи; училась в Петербурге и Москве. В 1913 или 1914 г. Лидия вышла замуж за своего сверстника, с которым дружила, еще будучи гимназисткой, – Зелика (Залмана? Соломона?) Райцына, уроженца Никольска-на-Амуре62. С семьей Райцыных был дружен и Марк63.

В конце 1917 – начале 1918 г. Лидия оказалась в Томске. Сохранилось прошение Л. К. Азадовской, бывшей слушательницы Московских педагогических курсов им. Д. И. Тихомирова, о зачислении ее вольнослушательницей на филологический факультет; место и дата: Хабаровск, 26 сентября 1917 г.64 Однако в другом заявлении, написанном в Томске 31 октября 1917 г., Лидия просит принять ее в число вольнослушательниц на юридический факультет65; прошение было удовлетворено. А через несколько месяцев, 13 марта 1918 г., все еще находясь в Томске, вольнослушательница первого курса юридического факультета Л. К. Азадовская сообщает ректору о том, что вынуждена «по семейным обстоятельствам» прекратить свое образование66. Чем было вызвано это внезапное решение, неизвестно67. Есть неподтвержденные сведения о том, что в 1919 г. Лидия какое-то время находилась в Омске68. В 1920‑е гг. она жила в Харбине, работала учительницей в начальных классах мужской гимназии В. Л. Андерса. Погибла 31 июля 1920 г. во Владивостоке при трагических обстоятельствах69. Сохранившиеся документы воссоздают ее облик – мятущейся, порывистой молодой женщины, искавшей свое место в жизни и не раз прибегавшей к советам старшего брата. В одном из писем к нему (1914 или 1915 г.) она признавалась:

Младшая сестра Марка по имени Магдалина (Магда; в замуж. Крельштейн; 1899–1978) вышла замуж в январе 1920 г. Впоследствии жила с мужем и Верой Николаевной в Иркутске. Муж Моисей Борисович (Беркович) Крельштейн (1898–1967) служил юристом. М. К. переписывался с Магдалиной, особенно в последние годы жизни (после смерти Веры Николаевны); позднее переписку с ней и ее дочерью Элеонорой Моисеевной Заславской (1925–1981), племянницей Марка Константиновича, продолжала Л. В.

Виктор, младший брат Марка, учился в Хабаровской гимназии и умер в ноябре 1912 г. в возрасте пятнадцати лет.

Кроме того, в семье Азадовских (в Хабаровске) воспитывалась Лина Волынова (1897–1917), одна из дочерей Израиля и Бейлы Волыновых, ставшая для Марка как бы «третьей сестрой»72. После смерти Константина Иннокентьевича уехала из Хабаровска в Иркутск. (Причины ее ранней смерти неизвестны.)

Об остальных детях В. Н. Азадовской сведений не обнаружено (вероятно, умерли до крещения).

Марк Азадовский рос и взрослел в окружении своих еврейских родственников. Впрочем, он поддерживал отношения далеко не со всеми. «Что же касается моих довольно многочисленных двоюродных братьев и сестер, – сообщает он в «Жизнеописании» (1938), – то не обо всех имею определенные сведения…»73 Сохранившаяся часть архива, письма и воспоминания свидетельствуют о его многолетней дружбе с Любовью Левенсон, переписке и эпизодических встречах с Марком и Наумом Тейманами, а также с Лидией Тейман, женой Наума. О связи с другими родственниками (Левенсонами, Волыновыми, Стрижевскими) можно судить лишь по косвенным материалам (фотографиям, случайным упоминаниям в переписке и т. д.). Распутывать эти родственные сплетения подчас затруднительно74.

Родители Марка принадлежали к интеллигентной среде – об этом позволяет судить их иркутское окружение. Так, в 1880‑е и 1890‑е годы Азадовские поддерживали дружеские отношения с семьей иркутского врача Авраама-Бера (Бориса Акимовича) Ельяшевича (1848–1934), земляка Марка Теймана. А. А. Русакова вспоминала о своем деде:

Действительно, один из его сыновей, Александр, станет близким другом Марка Азадовского. Много лет спустя Вера Николаевна писала:

К кругу иркутских знакомых Азадовских принадлежал также адвокат Герман Моисеевич (Хаим Менделевич) Берков (1858–1908), выпускник Новороссийского университета81. В одном из писем к сыну Вера Николаевна спрашивает (в связи с профессором П. Н. Берковым, ленинградским другом Азадовских):

Будучи людьми грамотными и «светскими», родители заботились об образовании сына. Убедившись в незаурядных способностях своего отпрыска, родители считали нужным воспитывать в нем эти задатки: старались привить ему любовь к литературе, театру, музыке. «Еще до гимназии мальчик занимался дома, – сообщает В. С. Бахтин (1923–2001), один из учеников М. К. – Учителем его был ссыльный поэт – киевлянин В. В. Теплов»84.

Жажда чтения пробудилась в нем рано. В возрасте 10–11 лет ему случайно попалась на глаза иллюстрированная «Книга былин» В. П. Авенариуса85. «Это было первое знакомство с народным творчеством, – сообщает Л. В. – Отсюда у него пробуждается интерес к народной поэзии. Дальше он читает жадно, запоем, днем и ночью, читает в ущерб здоровью, занятиям в гимназии и играм»86.

Воспитанной в нем с детства страсти к чтению книг М. К. не изменит до конца жизни. И в этом, думается, он немало обязан Иркутску, который издавна был «читающим» городом и мог гордиться – уже во второй половине XIX в. – своими книжными богатствами. Одной из старейших была библиотека мужской гимназии; в ней можно было найти журналы и издания начала XIX в., книги на иностранных языках, современную периодику. Правда, во время пожара 1879 г. она сильно пострадала, как и большинство других иркутских библиотек. Зато уцелела библиотека Иркутской духовной семинарии, переданная в 1920 г. в университетскую библиотеку.

Говоря впоследствии о культурном облике Иркутска, М. К. особо подчеркивал роль декабристов, чья судьба оказалась тесно связанной с этим городом. «Иркутск более, чем какой-либо другой из сибирских городов, подпал под культурное влияние декабристов, – писал он в год столетнего юбилея, – и более, чем какой-нибудь другой город, сумел это культурное развитие воспринять и сохранить следы его»87.

Должно быть, именно здесь, в этой особенной иркутской атмосфере, и следует искать истоки того увлечения декабристами, которое было свойственно М. К. до последних дней и служило для него импульсом к декабристоведческим занятиям.

Об этом характерном аспекте иркутской жизни сообщает также Н. С. Романов (1871–1942), историк и летописец города, автор трудов, посвященных иркутским книжным собраниям, книжной торговле и частным библиотекам. Книги поступали в город по разным каналам. Особую роль, подчеркивает Н. С. Романов, играли «культурные изгнанники» (декабристы, поляки, петрашевцы и другие ссыльные) – все они «несли и везли с собою книги как нечто дорогое, с чем трудно расстаться»88. Иркутск того времени был «книжным» городом. Наряду с городской публичной библиотекой и бесплатной народной библиотекой-читальней, в Иркутске формировались богатейшие частные собрания, в основном купеческие (например, библиотека В. Н. Баснина). Существовал и общедоступный книжный рынок, отличавшийся разнообразием и суливший неожиданные находки. Романов вспоминал:

Нет сомнений, что Марк еще мальчиком посещал развалы на этой барахолке. Он слышал, разумеется, и о книжных собирателях Иркутска, а некоторых, вероятно, знал лично. Именно там, в среде образованных, читающих иркутян, он и заразился на всю жизнь «недугом» библиофильства.

Сегодня уже невозможно определить, в какой степени семья Азадовских была книжной и какие книги и журналы и находились в семейной библиотеке. Зато с уверенностью можно сказать, что семья была театральной; посещение театра и музыкальных концертов составляло для Азадовских одну из сторон их повседневного быта, тем более что Константин Иннокентьевич выступал, как упоминалось, на сцене и одно время служил в театре. С самых ранних лет Марк вместе с родителями посещал спектакли, и многообразные театральные впечатления, полученные в детские и гимназические годы, стали – наряду с литературой – той духовной основой, на которой формировалась его личность.

В декабре 1946 г., комментируя наблюдения М. К. за его пятилетним сыном, Вера Николаевна писала:

Одновременно Вера Николаевна вспоминает и другой случай, относящийся приблизительно к тому же периоду и свидетельствующий о незаурядных способностях ее сына:

Л. В. подтверждает:

Благодаря отцу Марк был очевидцем и современником многих театральных событий в старом Иркутске. Возможно, он даже помнил открытие нового (каменного) здания городского театра 30 августа 1897 г., в котором позднее не раз бывал с родителями или друзьями. Во всяком случае, в августе 1927 г., когда Иркутск отмечал 30-летний юбилей городского театра, Азадовский вошел в состав Юбилейной комиссии, представляя в ней (вместе с И. Г. Гольдбергом) литературную общественность города98.

Написать о знакомом ему с детства иркутском театре М. К., к сожалению, не успел. Однако весной 1950 г. он набросал все же несколько страниц, из которых могла бы сложиться целая статья. К нему обратился известный впоследствии скрипач, композитор, музыкальный критик и мемуарист М. Э. Гольдштейн (1917–1989; Гамбург). Он сообщал Азадовскому 25 марта 1950 г.:

По поводу Редрова и Вербова М. К. отвечал:

Называя себя «зрителем и частым посетителем спектаклей» в старом Иркутске, М. К. щедро делится со своим корреспондентом воспоминаниями о театрально-оперной жизни родного города в дореволюционный период; поражает при этом количество имен и названий, которые смогла сохранить его память:

В течение своей жизни М. К. не раз обращался к сценическому искусству (драме, опере и даже балету). В юности он старался не пропускать спектакли МХАТа. Как фольклорист, интересовался народным театром, стимулировал работы на эту тему. В 1920‑е гг., работая в Иркутске, регулярно посещал спектакли городского театра – точно так же, как позднее в Ленинграде. Обсуждая со студентами чеховских «Трех сестер», поставленных Иркутским областным театром в конце 1943 г., он сказал студентам: «Сегодня мне вспоминается Московский Художественный театр. В молодости посещал я его часто, чуть ли не все пьесы пересмотрел»108.

До конца своих дней он оставался заядлым театралом, любителем оперы и балета; охотно посещал цирк и кинематограф. «Театру он придавал колоссальное значение, считая его второй школой…» – писала Лидия Владимировна109. (Под «первой» подразумевается не обычная «средняя школа», а художественная литература.)

Помимо литературы и театра Марк Азадовский с юности увлекался искусством; со временем этот интерес обернется профессиональными занятиями. Правда, собственного художественного музея у Иркутска в ту пору не было. Единственная картинная галерея в городе была частной; ее владельцем был городской голова В. П. Сукачев (1849–1920), коренной иркутянин, выпускник Иркутской мужской гимназии, общественный деятель и страстный патриот родного города; начиная с 1885 г. он трижды переизбирался на эту должность и оставил ее лишь в 1898 г. За годы его правления Иркутск преобразился: открылось новое здание музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, были построены здания Промышленного училища и Общественного собрания (с большим театральным залом), был разбит городской парк (горожане называли его Сукачевский сквер), протянут понтонный мост через Ангару… Нам неизвестно, посещал ли Марк иркутский дом Сукачевых, где размещалось его собрание живописи, труднодоступное для посторонних110, однако впоследствии, уже будучи студентом, он встречался с ним в Петербурге–Петрограде. А. Н. Турунов спрашивал М. К. 1 ноября 1953 г.:

М. К. с опозданием отвечает на этот вопрос 20 июля 1954 г.:

Познакомиться с работами художников (как местных, так и всероссийски известных), можно было и на выставках. Так, в 1890 г. состоялась масштабная выставка живописи и графики из местных частных собраний; экспонировались полотна И. К. Айвазовского, К. П. Брюллова, П. К. Клодта, Л. Ф. Лагорио, В. М. Максимова, Г. Г. Мясоедова, И. Е. Репина, Г. И. Семирадского и других мастеров115.

О другой иркутской выставке, открывшейся 14 апреля 1900 г. в Общественном собрании, сообщает Н. С. Романов: «Картины даны для выставки иркутянами. <…> Были картины известных живописцев Айвазовского, Маковского, Клодта, Орловского, Вельца и др.»116.

Между 1899 и 1907 гг. такие выставки устраивались почти ежегодно117.

В частных иркутских собраниях скопилось к концу XIX в. немало первоклассных работ известных русских мастеров. Сообщая об иркутских собирателях картин и гравюр, М. К. особенно выделял В. Н. Баснина, собрание которого (впоследствии переданное Румянцевскому музею) насчитывало 7 тысяч гравюр118.

Живопись, наряду с литературой и театром, создавала ту насыщенную духовную атмосферу, в которой протекали детские годы Марка Азадовского.