Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I

Глава III. Хабаровск. Арест

В «Кратком жизнеописании» М. К. сообщает о переменах в жизни своей семьи, наступивших приблизительно в 1905 г.:

По-видимому, Азадовские решили воспользоваться ситуацией, сложившейся в связи с реорганизацией горного ведомства, в котором служил тогда Константин Иннокентьевич, получивший в начале 1905 г. «за выслугу лет» чин губернского секретаря и награжденный (в апреле 1905 г.) орденом Станислава 3‑й степени. В феврале 1905 г. он был переведен на должность счетного чиновника Временной ревизионной комиссии «по поверке вызванных войною с Японией расходов»3. Но уже 30 мая 1905 г. приказом по Временной ревизионной комиссии он был «уволен от должности и службы в Комиссии, согласно прошению, по домашним обстоятельствам»4. Какими могли быть эти «обстоятельства»?

Окончательный переезд в Хабаровск (ранее Константин Иннокентьевич и Вера Николаевна бывали в этом городе неоднократно5) осуществлялся, видимо, в течение 1904‑го и в начале 1905 г.6 Марк, насколько можно судить, не принимал участия в этом «обустройстве», тем более что родители, напуганные, видимо, революционными настроениями своего отпрыска, почли за благо отправить юношу за границу. Молодой человек уезжает в Германию (через Екатеринбург7 и, возможно, Петербург). В Западной Европе он пробыл с марта по май 1906 г., посетив среди других городов Берлин и Вену8. Упоминая впоследствии в разного рода анкетах о своем первом пребывании за границей, М. К. неизменно указывал цель поездки: «лечебная». Насколько это соответствует действительности, можно только предполагать. Неизвестно также, с кем он встречался за границей и какой характер носили эти встречи.

Хабаровск, центр Приамурского генерал-губернаторства, был по сравнению с Иркутском молодым городом. Нынешнее его название появилось на географической карте лишь в 1893 г. (ранее он именовался Хабаровка). В последние десятилетия XIX в. город стремительно развивался: в него устремлялись торговцы, предприниматели, переселенцы; постепенно формировалась местная интеллигенция. В 1894 г. при поддержке приамурского генерал-губернатора Н. И. Гродекова в Хабаровске открылся Приамурский отдел Русского географического общества; тогда же были созданы музей (ныне Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова) и Николаевская публичная библиотека (ныне Дальневосточная государственная научная библиотека), одна из первых публичных библиотек на Дальнем Востоке. Начала выходить газета «Приамурские ведомости». В том же году начал работать драматический театр. А в 1901 г. по инициативе Н. И. Гродекова был открыт Художественный музей.

Особо следует отметить созданный в начале ХХ в. силами местной интеллигенции Народный дом имени А. С. Пушкина (его называли также Домом народных чтений), при котором возникло Общество содействия народному просвещению9. С этим Домом связана хабаровская жизнь Азадовских, и прежде всего Константина Иннокентьевича, принимавшего участие в деятельности любительского драматического кружка при Народном доме. Об этом свидетельствует, например, А. П. Косованов в своих письмах начала 1950‑х гг. к М. К. и его сестре Магдалине10.

«Вашу маму я мало знал, но Константин Иннокентьевич был нашим другом, часто посещал нас11, – делился А. П. Косованов своими воспоминаниями с М. К. Крельштейн 10 июня 1952 г., – он выступал нередко в Народном Доме на литературных утренниках, приглашал нас на свои спектакли благотворительные в Собрании12…» (92–45; 3). О том же Косованов писал и М. К. 11 мая 1952 г.: «…Часто вместе семьями бывали в благотворительных спектаклях, которые он (Константин Иннокентьевич. – К. А.) организовывал и с удовольствием играл. Помню „Дядю Ваню“ Чехова». В другом, более позднем, письме (к М. К. Крельштейн) Косованов сообщает, что на воскресных утренниках в Народном доме К. И. Азадовский читал юмористические рассказы Тэффи (92–45; 8 об.). Это сообщение заслуживает доверия – оно подтверждается другими свидетельствами. Так, 9 декабря 1911 г. на одном из вечеров в Народном доме Азадовский-отец прочел рассказ Аверченко «Визитер». «Во время чтения, – сказано в газетном отчете, зал оглашался взрывом хохота. Публика долго аплодировала, вызывая на бис»13.

Бывший хабаровчанин (впоследствии собиратель музыкального фольклора) М. П. Сизых (1885–1948) вспоминал в недатированном письме к М. К. (видимо, вторая половина 1930‑х гг.): «Были знакомы мы в Иркутске, еще будучи юношами. Потом встречались в Хабаровске, куда Вы приезжали к своим родителям в 1910‑м или <19>11 году. С Вашим папашей мы подвизались на сцене Народного Дома имени Пушкина» (70–20; 1)14.

В последние годы жизни Константин Иннокентьевич принимал участие в работе хабаровского Литературно-музыкального драматического общества; в 1912 и 1913 гг. он значился членом комитета этого общества и даже товарищем председателя15.

Именно эта сторона «общественной деятельности» К. И. Азадовского была отмечена в посвященном ему некрологе:

В своих письмах к Марку и Магдалине Азадовским начала 1950‑х гг. А. П. Косованов называет ряд лиц, с которыми он был связан в начале 1910‑х гг. общей работой в Народном доме и с которыми, судя по цитируемому письму, была знакома или дружна семья Азадовских. Первый в этом ряду – «Александр Борисович». Косованов не указывает его фамилию, убежденный в том, что М. К. памятно это имя. Речь идет о враче хабаровской переселенческой больницы А. Б. Моисееве (1882–1938; расстрелян), председателе Общества содействия народному просвещению при Народном доме. Моисеев придерживался народнических взглядов и, очевидно, был связан с местными социалистами-революционерами. После 1917 г. жил и работал во Владивостоке17, где и был арестован. В сфабрикованном против него деле упоминалось об участии в «антисоветской подпольной эсеровской террористической организации». Вместе с ним была расстреляна и его жена Зинаида (1891–1938).

В своем письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминает и о семье Тимофеевых («я у них прожил на квартире один год»), с которой у Азадовских сложились в Хабаровске дружественные отношения. Глава семьи, Михаил Акимович (Иоакимович) Тимофеев, в прошлом народоволец, отбывший в свое время ссылку в Минусинском крае, провел несколько лет в Томске, где издавал (вместе с С. П. Швецовым18 и др.) нелегальную газету «Отголоски борьбы»19. В начале 1900‑х гг., переехав в Хабаровск, получил место инспектора Северного страхового общества, в котором стала работать и Вера Азадовская.

М. А. Тимофеев был образованным человеком, знал и любил литературу и отдал немало сил просветительской деятельности. В доме на углу Муравьево-Амурской и Яковицкой улиц была открыта частная читальня и кабинет для чтения Тимофеевых20. Михаил Акимович был действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, возглавлял правление Хабаровского общества содействия народному просвещению и входил в правление Народного дома, в работе которого принимал деятельное участие. Так, упоминавшийся выше вечер, на котором Константин Иннокентьевич читал рассказ Аверченко, открывался лекцией М. А. Тимофеева «Очерк истории новейшей русской литературы»21.

У Тимофеевых было два сына и две дочери. Старший сын Евгений (1885–1941; расстрелян) с юности посвятил себя революционному делу22; младший, Юрий (1900–1976), стал дирижером (преподавал в Московской консерватории)23. Одна из дочерей, Зинаида, стала женой А. Б. Моисеева (см. выше). Другая дочь, Муза (в замуж. Кюбар), дружила с Лидией и Магдалиной Азадовскими24.

Осенью 1915 г. в хабаровском доме Тимофеевых останавливался известный народоволец писатель Н. А. Морозов, совершавший лекционную поездку по городам Сибири и Дальнего Востока. В дневниковых записях его жены К. А. Морозовой сохранились строки о «милейшей семье Тимофеевых, где не знаешь, кто больше нравится из членов семьи. За неделю совместной жизни я очень дружусь <так!> с Неониллой Григорьевной25. Сын у них тоже политический, да и отец был в ссылке. Чувствуешь себя как в родной семье. Они живут в отдельном уютном домике с садом»26.

М. А. Тимофеев принял активное участие в событиях 1917 г. Летом этого года он возглавил список кандидатов в члены Учредительного собрания от Приморской областной организации партии социалистов-революционеров. После 1917 г. продолжал жить в Хабаровске; его следы теряются на рубеже 1920‑х и 1930‑х гг.

В цитированном выше письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов спрашивает М. К.: «Не встретили ли Вы в Иркутске Куртеева? Что с ним? Он, наверно, теперь профессор? Я видел его доцентом в Минусинске, он приезжал в Музей».

Константин Константинович Куртеев (1882–1937; расстрелян), литератор, журналист, экономист, действительный член Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, принимавший живое участие в его работе. Он редактировал газеты «Приамурье» (1911–1913) и «Приамурские ведомости» (1914–1916) и, явно симпатизируя левым настроениям (в юности примыкал к эсерам), определял либерально независимый облик «Приамурья». Азадовские знали, возможно, и его отца, также Константина Константиновича (1853–1918). Бывший народоволец Куртеев-старший работал кассиром в городской управе Благовещенска и редактировал несколько местных газет. В советское время Куртеев-младший пытался устроиться в разных городах (в том числе и в Иркутске); волна Большого террора накрыла его, судя по официальным данным, в Горьком27.

К числу знакомых принадлежал, видимо, и Исаак Леонтьевич Миллер (1884 – после 1940), редактор-издатель «Приамурской жизни», главной хабаровской газеты, составитель справочников. В общественной жизни Хабаровска 1910‑х гг. он играл заметную роль (член Хабаровского общественного собрания, Литературно-драматического общества, в котором участвовал Константин Иннокентьевич, и др.). После 1919 г. Миллер эмигрировал в Китай.

Что побудило К. И. и В. Н. Азадовских переехать на Дальний Восток? Среди причин, подтолкнувших их к этому шагу, не последней по важности была, видимо, ситуация вокруг их сына-гимназиста, оказавшегося в 1903–1904 гг. едва ли не в самой гуще иркутской общественной и политической жизни. Участие в сходках и митингах, причастность к агитационно-пропагандистской работе, наконец, просто общение с лицами, находившимися под постоянным наблюдением властей, – все это создавало для Марка реальную угрозу. Немаловажным было и другое обстоятельство – желание Константина Иннокентьевича упрочить материальное положение семьи. У родителей не было сомнений: их старший сын должен учиться дальше – получить университетское образование (это требовало определенных затрат).

К моменту окончательного переезда в Хабаровск Марк Азадовский уже вполне сформировался как убежденный революционер-народник; всеобщий освободительный порыв, захвативший его в начале столетия, как и пример его иркутских друзей и двоюродных братьев, полностью ушедших в революцию, вдохновлял юношу и стимулировал его убежденность в необходимости «реального дела», по крайней мере – агитационно-пропагандистской работы. Не удивительно, что, оказавшись в другом городе, он начинает искать знакомств и связей с единомышленниками.

В своем письме к Азадовскому от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминал: «Первое наше знакомство в Хабаровске в городском училище. Вы, юный гимназист, пришли ко мне с листовками и предложили организовать подпольную работу с молодежью».

Приведем и другое свидетельство, не вызывающее сомнений в своей подлинности.

30 января 1914 г., желая поступить на Одногодичные педагогические курсы в Петербурге (см. главу VII), М. К. обратился к приамурскому генерал-губернатору с просьбой выдать ему свидетельство о политической благонадежности. В ответ канцелярия генерал-губернатора сообщила, что

Подтверждением вышесказанному могут служить и материалы хабаровского розыскного пункта, оказавшиеся доступными после Февральской революции и опубликованные летом 1917 г. самим М. К. Речь в одной из этих публикаций идет о членах местной эсеровской организации (Окунев29, Пирогов, Родионов, Рычков и др.), выданных предателем и приговоренных в начале 1908 г. к каторжным работам на срок от 15 лет («дело одиннадцати»). Эта группа занималась в Хабаровске устройством беглых «политических» и отправкой их «в Россию» (то есть в европейскую часть России), и нет сомнений, что М. К., причастный, если верить официальному документу, к организации побегов, был связан с ее участниками. Документы хабаровской охранки, попавшие в его руки в мае – июне 1917 г., позволили выяснить фамилию предателя (Федор Белоусов), – до этого в революционных кругах возникали на этот счет другие предположения.

Как же удалось Азадовскому, активному участнику хабаровского подполья, избежать ареста, суда и каторги? Ответ на этот вопрос дает примечание, сделанное им в конце публикации 1917 г.:

Одним из этих «пяти-шести» и был, по-видимому, Марк Азадовский. Другим, по нашему предположению, – местный художник-карикатурист В. В. Граженский (1883–1920), о судьбе которого известно главным образом из заметки о нем, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии»; ее автором был М. К. Из этой заметки можно узнать, что Граженский служил в почтовой конторе, был уволен за участие во всеобщей забастовке (1905), примкнул к партии эсеров; устроившись на службу в Амурском обществе пароходства и торговли, «оказывал содействие побегам полит. каторжан с Амурской колёсной дороги»31.

Позволительно думать, М. К. и Граженский были участниками одних и тех же событий.

К числу хабаровских знакомых Марка Азадовского принадлежал также Николай Николаевич Блудоров (1842–190732) – поэт33, общественный деятель Забайкалья и Дальнего Востока, сотрудник читинских и владивостокских газет, подергавшийся в 1860‑е гг. арестам и тюремному заключению. Прослужив долгое время в провинции и на Сахалине, он провел последние годы своей жизни в Хабаровске, где и умер.

Блудоров был связан с революционно настроенной хабаровской молодежью. И. Н. Рычков, один из участников «дела одиннадцати», упоминает о нем в своей автобиографии, написанной в 1922 г.:

Мы не располагаем достоверными сведениями о встречах М. К. с Блудоровым в 1907 г.35 Заслуживает, однако, внимания следующий факт: на его смерть М. К. откликнулся стихами, которые, по всей видимости, были прочитаны на похоронах Блудорова летом 1907 г. в Хабаровске:

Эти строки Вера Николаевна напомнила сыну в письме от 9 апреля 1946 г. (88–37; 40 об.). И благодаря ее письму мы располагаем одним из ярких свидетельств подлинных взглядов и настроений Марка Азадовского: едва вступивший в жизнь, он предстает убежденным последователем русских народников XIX в., готовым «служить народу» и «отдать жизнь» за его просвещение и свободу.

В отношении хабаровского периода остается один вопрос, не вполне проясненный до настоящего времени: о знакомстве М. К. в 1906–1907 гг. (или, возможно, позднее) с Александром Николаевичем Русановым (1881–1936), выпускником Петербургского университета, преподававшим физику в Хабаровском реальном училище. В 1909–1910 гг. Русанов возглавлял Гродековский музей, позднее был избран председателем Народного дома, где систематически читал лекции и одно время заведовал библиотекой36. В своем письме к М. К. Крельштейн от 10 июня 1952 г., спрашивая о хабаровчанах, чья судьба ему неизвестна, А. П. Косованов называет и семейство Русановых (92–45; 3).

В 1906/07 учебном году М. К., сколько можно судить, находился частично в Хабаровске, а частично – в Иркутске, где продолжал посещать мужскую гимназию; шел его последний учебный год. Однако в самом начале 1907 г. произошли события, которые – при неблагоприятном развитии – могли изменить его будущую жизнь роковым образом. Уличенный в хранении антиправительственной литературы и обвиненный в принадлежности к партии социалистов-революционеров, Марк Азадовский оказывается под арестом и следствием.

В одной из своих университетских анкет 1930‑х гг. М. К., отвечая на вопрос: «Участвовал ли в революционном движении?», дал следующий ответ:

Обстоятельства этой истории раскрывает архивный документ – секретное «представление» прокурора Иркутского окружного суда министру юстиции от 17 февраля 1907 г.:

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. упоминает о том, что при обыске в 1907 г. у него были обнаружены «кипы революционной литературы», в том числе – «Письмо крестьян к Николаю II», издание ЦК РСДРП41.

Дознание продолжалось более двух месяцев, причем одна из статей (102) в ходе следственных действий отпала. 12 апреля 1907 г. тот же прокурор Иркутского окружного суда «секретно» извещает министра юстиции, что «дело о бывшем ученике Иркутской гимназии Марке Азадовском предложено <…> иркутскому Окружному суду с обвинительным актом по 2<-й> ч<асти> 132<-й> ст<атьи> Угол<овного> улож<ения> 11 сего апреля за № 9»42.

Обе статьи, по которым Азадовский был помещен под арест, считались «политическими». Статья 102 предусматривала наказание (ссылку на поселение или каторгу) за «участие в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления», каковым в данном случае считалось насильственное посягательство на установленный в России образ правления43. Статья 132 была более мягкой: ее вторая часть устанавливала ответственность за «размножение, хранение или провоз из‑за границы» антиправительственных сочинений при условии, что «распространение или публичное выставление» оных не последовало. Виновному в совершении такого рода преступления грозило тюремное заключение на срок не более чем три года44.

Судя по вышеприведенным свидетельствам, М. К. находился в заключении около двух месяцев, то есть до начала апреля 1907 г. Причиной столь скорого освобождения послужило, вероятно, то обстоятельство, что решено было не предъявлять ему «тяжелую» 102‑ю статью (то ли следствие не получило требуемых доказательств, то ли в дело вмешался кто-либо из «влиятельных» иркутских знакомых). Освободившись, Марк начинает держать выпускные экзамены – необходимо было закончить гимназию, из которой он был исключен «по распоряжению иркутского генерал-губернатора» еще в феврале (в связи с арестом). Директор (Н. Н. Бакай) не стал, видимо, чинить препятствий, так что в течение апреля и мая 1907 г. М. К. сдает – один за другим – одиннадцать экзаменов и, окончив гимназию экстерном, получает 28 мая свидетельство, необходимое для продолжения образования. В стенах Иркутской гимназии он пробыл, как и сам позднее указывал45, неполных восемь лет.

А через неделю завершилось продолжавшееся четыре месяца уголовное дело «по обвинению бывшего воспитанника местной гимназии Марка Азадовского в хранении, с целью распространения, нелегальной литературы». Судебное заседание состоялось 6 июня 1907 г., и после непродолжительного совещания Иркутский окружной суд вынес Азадовскому оправдательный приговор. Защитником выступал присяжный поверенный Г. Б. Патушинский46.

Остается ответить на последний вопрос: в какой мере заблуждались (и заблуждались ли) восточносибирские жандармы, полагавшие, что Марк Азадовский принадлежит к партии социалистов-революционеров?

В своих анкетах и опросных листах (и до, и после 1917 г.) М. К. не упоминает, естественно, о своей близости к эсерам и неизменно называет себя «б/п» (беспартийным). А в действительности?

Не подлежит сомнению, что по своим настроениям Азадовский в годы юности тяготел к эсерам и принадлежал к ним организационно – об этом красноречиво свидетельствует круг его иркутских и хабаровских знакомств и связей в начале девятисотых годов. Он вполне разделял народническую программу эсеров, их революционный пафос и ненависть к царизму; его нелегальная деятельность протекала в их среде и под их лозунгами. Не исключено, что в 1905–1907 гг. он считался членом Иркутской организации. Думается, впрочем, что он принадлежал скорее к умеренному крылу, не разделял максималистские устремления левых эсеров и, во всяком случае, не сочувствовал «боевым дружинам» и «актам», в которых принимали участие его знакомые, друзья и родственники. Своим основным оружием в борьбе с царизмом Марк Азадовский считал слово: составлял воззвания, обращения к солдатам, писал (и наверняка распространял) листовки… Призывал ли он к вооруженному сопротивлению и насилию? Сомнительно. Не случайно при обыске в феврале 1907 г. у него были обнаружены не бомбы и пистолеты, а лишь воззвания и прокламации (возможно, им самим и составленные), а также ряд нелегальных печатных изданий.

Во всяком случае, несомненно, что в юности, да и в более поздние годы, М. К. оставался убежденным народником и «социалистом», приверженным духу русского освободительного движения XIX в., то есть был эсером скорее «по настроениям», нежели по партийной принадлежности. Его, как и многих, вдохновляли не «программы», а «идеалы»: Свобода, Революция, Народ… Узкопартийное доктринерство было ему чуждо. В обширном кругу его связей 1900‑х гг. мы видим не только эсеров, но и социал-демократов. Один из них известен – это Виктор Ильич Бик (1888–1952), выпускник Иркутской мужской гимназии, член Иркутской организации РСДРП, осужденный в сентябре 1909 г. и высланный в 1910 г. в Якутскую губернию «с лишением всех прав состояния» (определен на поселение в с. Амга)47. Подвергался высылке и аресту в колчаковский период; в 1920–1930‑е гг. занимался журналистско-партийной и библиотечной работой48. Позднее писал о В. Г. Короленко и обращался в этой связи к М. К.49

Подобно многим людям его поколения, увлеченным в начале ХХ в. потоком событий, М. К. был и оставался идеалистом, сохранившим в себе на долгие годы благородные помыслы и порывы революционной эпохи, прежде всего – веру в «народ», его духовные силы, необходимость его «раскрепощения» и т. д. «Мы в то время были переполнены идеалами, стремлениями к светлому, чистому, – вспоминал в 1968 г. Михаил Бенцианов (брат Р. М. Бенцианова), знакомый Марка по Иркутской гимназии, в письме к Л. В. – Марк, по-моему, до конца дней сохранил душевную чистоту, бескомпромиссность» (91–5; 2).

Идеалы революционного народничества, вдохновлявшие М. К. в годы юности, вера в творческие возможности «народа», живой интерес к народной жизни – все это определит его мировоззрение, выбор профессии, направление научной деятельности и, в конечном счете, формирование взглядов на развитие русской национальной культуры.