Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Константин Маркович Азадовский (Глава VI. «Ближайший друг») #8

Глава VI. «Ближайший друг»

Приезжая в Хабаровск к семье, Марк жил в доме, принадлежащем Вере Николаевне, по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. Круг его общения был достаточно широк. Разглядывая старые хабаровские фотографии той поры, сохранившиеся в архиве М. К., и читая надписи на их обороте, мы видим немало имен и лиц, идентифицировать которые не удается.

Где и при каких обстоятельствах состоялась первая встреча Владимира Клавдиевича с Азадовским? Зимой 1910/11 г. Арсеньев находился в Петербурге и неоднократно выступал в Русском географическом обществе; среди его слушателей мог оказаться и М. К. Кроме того, в залах Русского музея была тогда развернута Общероссийская этнографическая выставка, на которой демонстрировались коллекции Арсеньева и которую посетил Николай II, вступивший в разговор с Арсеньевым (об этой встрече он впоследствии рассказывал М. К.1). Весной 1911 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск. 31 мая 1911 г. (на другой день после лекции М. К. о Белинском в хабаровском Народном доме) Арсеньев выступал в Общественном собрании с докладом «Желтые в Уссурийском крае»; в заседании принял участие и Н. Л. Гондатти2. А 9 июня он выступил (там же) с сообщением «Орочи». В извещении о предстоящей лекции отмечалось, что «имя лектора хорошо известно нашей интеллигентной публике»3.

Впрочем, сам М. К. утверждал, что «знакомство состоялось лишь в 1913 г.»4. Видимо, эту дату и следует признать достоверной. С уверенностью можно утверждать, что первые встречи М. К. с Арсеньевым происходили в помещении Гродековского музея (Арсеньев был с 1910 г. его директором), где устраивались разного рода собрания, заседания, доклады и т. д. Впрочем, их знакомство быстро переросло в дружественные и даже семейственные отношения. Они и жили недалеко друг от друга – на одной улице: Азадовские в доме 55, Арсеньевы – в доме 133. М. К. познакомился с Анной Константиновной (урожд. Кадашевич; 1879–1963), первой женой Арсеньева (супруги развелись в 1919 г.), Арсеньев же – с В. Н. Азадовской. «Я очень был обрадован Вашим письмом, – писал Арсеньев 15 января 1916 г. М. К. (из Хабаровска в Петербург). – Раза два видел Веру Николаевну, она передавала мне Ваши поклоны. Таким-то образом я имел сведения, где Вы и что с Вами»5.

У Азадовских и Арсеньевых были в Хабаровске общие знакомые, – так, например, Арсеньев часто бывал в семье Косовановых, о чем Александр Петрович рассказывал позднее М. М. Богдановой, с которой был дружен в послевоенные годы6.

Тесное общение Азадовского и Арсеньева приходится на вторую половину 1913 г. (начиная с мая-июня) и бо́льшую часть 1914 г. – до отъезда М. К. из Хабаровска в Петроград. Именно в эти месяцы вокруг Арсеньева формируется небольшой кружок единомышленников, собиравшийся еженедельно по средам. Помимо М. К. и Арсеньева к нему принадлежали гидролог-географ К. А. Гомоюнов (1889–1955), в то время преподаватель истории и географии Хабаровского кадетского корпуса; этнограф И. А. Лопатин (1888–1970; Лондон), выпускник Казанского университета (1912), преподаватель естествознания и географии в Хабаровском реальном училище7; чиновник А. Н. Свирин (1886–1976), в те годы сотрудник канцелярии генерал-губернатора (позднее – известный искусствовед, исследователь древнерусского зодчества), и, видимо, химик И. Н. Сафонов8. Писатель Г. Г. Пермяков, опираясь на воспоминания первой жены Арсеньева и его родственников, называет и других знакомых Арсеньева, якобы принадлежавших к его этнографическому кружку: ботаник Н. А. Десулави, биолог В. А. Котов, охотовед И. А. Дзюль, топограф А. Ф. Ахмаметьев, краевед Н. А. Михельсон и еще один «неизменный участник»: «умный и неразговорчивый офицер, прозванный „Великим Немым“»9. (Пермяков именует их «средовцами» или «занятовцами»10.)

Возможно, кто-то из этих лиц действительно посещал заседания кружка. Тем не менее общее число «средовцев», приведенное Г. Пермяковым (одиннадцать человек), представляется преувеличенным. В одном из писем к Л. Я. Штернбергу начала 1914 г. сам Арсеньев называл другую цифру: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца»11.

Г. Г. Пермяков сообщает, что «среды» Арсеньева начались в 1913 г. и закончились в 1916 г., то есть продолжались как минимум три сезона (первая «среда» была осенью, последняя – в мае). Занятия проходили на квартире Арсеньева на Хабаровской улице и позднее в Портовом переулке (а не в Гродековском музее)12.

Не ограничиваясь докладами и дискуссиями на общенаучные и профессиональные темы, участники кружка встречались и для дружеского общения. Вот как выглядели эти встречи в реконструкции Г. Г. Пермякова, источником для которой послужили воспоминания А. К. Арсеньевой:

«Занятовцы» собирались точно к семи часам. Владимир Клавдиевич не терпел задержек и за минуту опоздания делал замечание. Среда начиналась в гостиной с краеведческого сообщения очередного докладчика. Далее гости рассказывали о новом в науке или предлагали тему для обсуждения и спора. Показывались новые фотографии, карты, книги и рисунки. Это были краеведческие среды с непременной дальневосточной темой. Каждое выступление тут же анализировалось и нередко критиковалось. Самым горячим и неутомимым докладчиком, спорщиком и критиком был Арсеньев. После пяти часов научного шума, как говорила о занятиях Анна Константиновна, ровно в полночь хозяин бил в гонг, и затем следовал ужин до трех и четырех часов ночи. О науке теперь не было и речи. Краеведы меняли амплуа и пели хором, послушные дирижеру Арсеньеву. Иногда, по просьбе собравшихся, Владимир Клавдиевич пел под гитару13.

В письме к Л. В. от 8 ноября 1959 г. Г. Г. Пермяков добавляет еще ряд деталей:

Анна Константиновна Арсеньева, жена Владимира Клавдиевича, много рассказывала мне о Вашем покойном супруге Марке Константиновиче. Рассказывала, как он бывал у них в Хабаровске в 1913 году на зимних вечерах, как любил пирожные, как выглядел, как хорошо говорил, как одевался (94–47; 1).

Эти живые штрихи отчасти перекликаются с другими дошедшими до нас свидетельствами. «Раз в неделю они собирались друг у друга, – писал, например, Ф. Ф. Аристов, один из биографов Арсеньева, опираясь на воспоминания последнего (ныне утраченные), – перечитывали новейшие журнальные статьи и вели дружеские беседы, которые иногда затягивались до рассвета»14. Владимир Клавдиевич любил рассказывать о своих путешествиях по уссурийской тайге и, в частности, о своем знакомстве с Дерсу Узала, читал гостям первые главы будущей книги. Именно в этой дружеской атмосфере и сложился Арсеньев-писатель. В книге Пермякова читаем:

«Шумная десятка» бурно приветствовала введение в книгу Дерсу Узала. Более других это понравилось Лопатину, автору знаменитых «Гольдов»15.

Арсеньев показал свою работу многим знатокам Дальнего Востока, спрашивая их: «Что неверно? Что непонятно? Что добавить?»

Бывшего «средовца» М. К. Азадовского, сказано далее, Владимир Клавдиевич выделял особо и всегда советовался с ним16.

Воспоминания самого М. К. уточняют эту картину:

Я буквально почти всю эту будущую книгу прослушал сначала в замечательно увлекательных рассказах В<ладимира> К<лавдиеви>ча. Я слышал отдельные рассказы у него в кабинете, за чайным столом у меня, в палатке на раскопках и т. д. и т. д. Мне кажется, что в рассказывании они были еще более замечательны; во всяком случае, многих характерных и ярких деталей я потом не нашел в печатном тексте17.

Сохранилась фотография членов хабаровского кружка, на которой изображены, помимо Арсеньева и М. К., К. А. Гомоюнов, А. Н. Спирин и И. А. Лопатин с женой (см. илл. 17).

В монографии, посвященной Арсеньеву, А. И. Тарасова сообщает, что кружок просуществовал один год, а затем «влился во вновь созданное по инициативе Арсеньева Отделение археологии, истории и этнографии при Приамурском отделе РГО»18. Отделение возникло в конце 1913 г.; председателем его был В. К. Арсеньев, секретарем – А. Н. Свирин. На одном из заседаний М. К. выступил с сообщением «Археологические древности по р. Амуру (От Хабаровска до Радде)»19 и рассказал о своих «путевых впечатлениях», связанных с находками в бассейне Амура. В этом выступлении («единственный в моей жизни доклад на археологическую тему», – вспоминал М. К.20) сказалось «прямое влияние» Арсеньева21. Видимо, тогда же (т. е. в конце 1913 – начале 1914 г.) по инициативе Арсеньева М. К. избирается действительным членом Приамурского отдела Русского географического общества22.

О дальнейших связях М. К. с участниками кружка сведений почти не имеется, что, впрочем, не вызывает удивления: осенью 1914 г. М. К. надолго покидает Хабаровск. Правда, в его поздних письмах к Арсеньеву не раз упоминается И. А. Лопатин, перебравшийся в 1920 г. во Владивосток, где преподавал (в должности приват-доцента) курс этнографии в местном университете; там же был издан его капитальный труд «Гольды». В письме из Читы от 7 апреля 1922 г. М. К. просит Арсеньева передать Лопатину привет23. А из письма от 4 августа 1926 г. выясняется, что М. К. способствовал первой научной публикации Лопатина24. Обращаясь к Арсеньеву с просьбой прислать ему книгу «Гольды», М. К. пишет: «Рассчитывать на любезность автора мне, увы, не приходится. (Забыл он, как когда-то я устраивал ему печатание „Сказок“ в „Живой Старине“)»25.

Лопатин к тому времени уже покинул Владивосток, где преподавал с 1920 по 1925 г., и перебрался в Харбин (оттуда – в США). Что именно осложнило отношения М. К. с прежним товарищем по хабаровскому кружку, неясно.

М. К. знал также И. А. Дзюля, начальника станции Корфовская, спутника Владимира Клавдиевича в экспедиции 1908 г. Работая над книгой об Арсеньеве, М. К. 6 июня 1952 г. спрашивал М. К. Крельштейн:

…помнишь ли ты <…> товарища и друга Ринальда Лукича26 – начальника станции Корфовская, Дзюля? Как его звали, Иосиф Александрович или Иосиф Антонович? И какова его судьба? Когда он умер? (Хотя бы приблизительно.)27

Я с ним был хорошо знаком, и мне помнится, что его звали Иосиф Антонович. Но вот недавно в одном журнале я встретил указание, что его звали Иосиф Александрович. Мне он нужен, потому что он был спутником Арсеньева в экспедиции 1908 года. Арсеньев о нем неоднократно упоминает; на Корфовской Арсеньев подолгу живал28 – в частности, там он и писал свои первые книги. Жил же Дзюль постоянно на Корфовской, п<отому> что там была охота на тигров. К стыду своему, я до недавнего времени не знал, что Дзюль был и писателем – в журнале «Наша охота» он напечатал замечательно интересный очерк о совместном путешествии с Арсеньевым29 (88–16; 4–4 об.).

В письме к библиографу, литературоведу и деятелю отечественной культуры Е. Д. Петряеву (1913–1987) от 12 августа 1951 г. М. К. вспоминал, что на одном из заседаний Приамурского отдела Географического общества Арсеньев познакомил его с врачом Н. В. Кириловым (1860–1921), этнографом, публицистом, исследователем Забайкалья30.

В середине 1914 г. в Хабаровске был издан очерк Арсеньева «Китайцы в Уссурийском крае»31. Один из первых экземпляров автор подарил своему младшему товарищу с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому от глубокоуважающего его автора В. Арсеньев»32. Указаны дата и место дарения: «8/VIII 1914 г. Хабаровск». Азадовский откликнулся на это издание небольшой рецензией, написанной, по всей видимости, осенью 1914 г. – вскоре после его возвращения в Петроград. Рецензия появилась без подписи в ежемесячном журнале «Русская старина», хорошо известном в дореволюционной России, в разделе «Библиографический листок»33.

Что касается книги Арсеньева «Лесные люди удехейцы» (Владивосток, 1926) с дарственной надписью Азадовскому, то после смерти ученого она перешла к Б. Н. Путилову. Местонахождение других книг с автографами писателя-путешественника, подаренных им некогда М. К., неизвестно.

Находясь в 1915–1917 гг. в Хабаровске, Арсеньев поддерживал связь с семьей М. К. В цитированном выше письме Л. Я. Штернберга от 31 марта 1914 г. упоминается Азадовская, у которой осталась «инструкция» для этнографической работы с орочами. Речь идет предположительно о Лидии Константиновне, которая находилась тогда в Петербурге и по просьбе брата заходила к Л. Я. Штернбергу, передавшему ей некую «таблицу». После отъезда М. К. из Хабаровска Арсеньев навещал (и, видимо, неоднократно) мать Азадовского. «…С согласия Веры Николаевны я познакомился с Вашей библиотекой», – писал ему Арсеньев 22 марта 1915 г.34 А в октябре 1916 г. Арсеньев читал лекцию «Климат Приамурского края» в Алексеевской женской гимназии Хабаровска35. Лекция состоялась по инициативе родительского комитета, членом которого была в то время В. Н. Азадовская (а в шестом классе той же гимназии училась младшая сестра Марка – Магдалина36).

Свидетельством многолетних дружеских отношений Азадовского и Арсеньева служит их переписка, начавшаяся в 1915 г. и длившаяся до последних дней жизни Владимира Клавдиевича. Сохранилось восемь писем Арсеньева и четыре письма Азадовского; в действительности их было больше. В письме к Н. Е. Кабанову (октябрь 1948 г.) М. К. упоминает о погибшем у него во время ленинградской блокады «замечательном» письме Арсеньева 1915 или 1916 г., в котором тот описывает свое «невыносимое» положение в Географическом обществе и разрыв с Гондатти37. Кроме того, Арсеньев и Азадовский регулярно обменивались своими печатными трудами. В библиотеке М. К. находилось около десяти прижизненных изданий Арсеньева (большинство из них – с надписью автора); первые по времени – хабаровские издания 1914 г.: «Вымирание инородцев Амурского края» и упомянутый выше очерк «Китайцы в Уссурийском крае»38.

Арсеньев был хорошо знаком с результатами Амурской экспедиции Азадовского и его публикациями в «Приамурье». Нет сомнений, что, встречаясь в Хабаровске в 1913–1914 гг., они живо обсуждали этнографические, лингвистические и иные аспекты этой работы, целиком занимавшей тогда М. К. А после его отъезда в Петроград Арсеньев пытался помочь с публикацией собранных материалов, намереваясь отвести для них отдельный выпуск «Записок Приамурского отдела Русского географического общества», и настойчиво предлагал свое содействие. 15 января 1916 г. он писал Азадовскому:

Ваши работы об изучении народной словесности и диалектологических особенностей в Амурском крае оригинальны и единственны. Я не знаю, кто бы еще когда-либо работал в этой области. <…> думаю, что мне удастся провести Вашу интересную работу в печать, если она не будет превышать 300 страниц. Иначе ее придется разделить на два выпуска. <…> Погодите, я поговорю в Совете и результаты переговоров Вам напишу или протелеграфирую. Мне кажется, что работа Ваша пройдет! Во всяком случае, я постараюсь ее провести. Я напишу по этому особый доклад – телеграфируйте мне только данные: число страниц, будут ли фотографии, карты и т. д. <…> Все, что Вы пишете, я исполню и в Совете докажу о необходимости печатать Вашу работу, ибо она, как я понимаю, глубоко научно интересна. <…> О результатах переговоров буду телеграфировать. Я мог бы на себя взять корректуру Вашей работы при условии, если она будет напечатана на машинке и тщательно Вами самим прокорректирована. Соглашайтесь, Марк Константинович, – это единственный, по моему мнению, выход! Вот Вам уравнение с одним неизвестным, а Вы его обдумайте и сообщите Ваше окончательное решение…39

Мы не знаем, какое именно решение принял М. К., прочитав это письмо. Увлеченный в Петербурге иными планами и обогащенный после Ленской экспедиции 1915 г. новыми фольклорными материалами, он явно медлил с обработкой «амурской» части своего исследования. К тому же условия военного времени не слишком способствовали научно-издательским возможностям Русского географического общества, тем более на Дальнем Востоке. Неизвестен и «доклад» Арсеньева, посвященный этой теме; возможно, он и не был подготовлен. А революционная ситуация в начале 1917 г. и последующие события сделали арсеньевский замысел и вовсе неисполнимым.

События 1917 г. и Гражданской войны надолго разъединили друзей. Общение возобновляется лишь в читинский период М. К. Весной 1922 г. он посылает Арсеньеву свои работы, а в ноябре получает от него книгу «По Уссурийскому краю» (Владивосток, 1921) с надписью: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от искренно расположенного к нему автора. В. Арсеньев»; дата надписи – 29 октября 1922 г.40 Сопровождался ли этот доставленный из Владивостока подарок письмом или хотя бы устным приветствием, неизвестно. В письме к Л. Я. Штернбергу от 5 декабря 1922 г. М. К. между прочим упоминает: «Была недавно весточка и от Арсеньева»41.

Теплое, дружеское отношение к М. К. сквозит почти во всех письмах Арсеньева. «Я Ваш сторонник и доброжелатель», – пишет он, например, в цитированном письме от 15 января 1916 г.42 «Я часто Вас вспоминаю», – признается Арсеньев в другом письме (21 ноября 1926 г.)43. «Я давненько Вас не видел, – сказано в письме от 12 октября 1924 г. – Друзей становится все меньше и меньше, а сходиться с новыми людьми все труднее и труднее» (57–53; 7 об.). И наконец, в письме от 14 июня 1928 г.: «Я соскучился о Вас, давно не видал, и хотелось бы поговорить»44.

В середине 1923 г., составляя для первого выпуска журнала «Сибирская живая старина» «Библиографические заметки» (см. главу XIV), М. К. счел нужным отметить последние книги Арсеньева, посвященные его путешествиям по Уссурийскому краю (Владивосток, 1921 и 1923): «Обе книги, – сказано в аннотации, – представляют собой ярко написанные научно-популярные очерки, составленные на основании дневников, которые автор вел во время своих путешествий»45.

Из переписки Азадовского и Арсеньева, опубликованной к настоящему времени почти полностью, можно составить ясное представление о круге их общих знакомых, о близких обоим ученых-этнографах. Так, 22 марта 1915 г. Арсеньев просит М. К. передать привет А. А. Макаренко, С. И. Руденко и Л. Я. Штернбергу46. А в письме к Арсеньеву, написанном после долгого перерыва, вызванного революцией и Гражданской войной, М. К. упоминает Д. Н. Анучина, А. А. Макаренко, Ф. В. Волкова, Н. М. Могилянского, В. В. Радлова, А. Н. Самойловича, С. П. Швецова и других и просит передать привет И. П. Толмачеву и И. А. Лопатину47.

В конце 1920‑х гг. с Арсеньевым встречалась в Хабаровске Г. К. Кислинская (урожд. Брун; 1906 – 1990‑е), кузина Л. В. Она вспоминала:

Живя на Дальнем Востоке в Хабаровске, я работала в Крайплане, где в 1920<-х> гг. мне довелось познакомиться с удивительным человеком – В. К. Арсеньевым. Он часто приезжал из Владивостока, принимая активное участие в составлении плана первой пятилетки по Дальнему Востоку. Иногда, прерывая работу, он рассказывал о своих былых экспедициях. Рассказчик он был необыкновенный. Вспоминая о прошлом Хабаровского края, он часто упоминал о молодом талантливом ученом М. К. Азадовском, с которым еще до революции был знаком и тесно сотрудничал48.

Когда состоялась последняя встреча Арсеньева с М. К.? Возможно, в сентябре 1925 г. в Москве – в дни празднования 200-летия Академии наук.

Арсеньев был делегирован на юбилейное торжество от Дальревкома (точнее, от дальневосточных краеведческих организаций), Азадовский – от Иркутского университета и Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Правда, Арсеньев присутствовал лишь на московской части торжеств (13–15 сентября 1925 г.), М. К. же находился вместе с женой в Ленинграде; ездил ли он на эти дни в Москву, неизвестно.

Мечтавший всю жизнь написать об Арсеньеве, М. К. смог обратиться к этому замыслу лишь в конце своей жизни. Этому способствовало заметное оживление интереса к Арсеньеву, наступившее после войны и вызвавшее к жизни ряд изданий, прежде всего – шеститомное издание его сочинений49. Так, в 1947 г. дальневосточный прозаик и литературный критик Н. М. Рогаль (1909–1977) выпускает в Хабаровске критико-биографический очерк об Арсеньеве, а позднее – два тома его сочинений (Хабаровск, 1948, 1949). Тогда же выходит книга Н. Е. Кабанова «Владимир Клавдиевич Арсеньев. Путешественник и натуралист. 1872–1930» (М., 1947). Ознакомившись с ней, М. К. пожелал связаться с незнакомым автором и сообщить ему свои замечания.

В качестве посредника выступил М. А. Сергеев (1888–1965), ученый-сибиревед, исследователь Дальнего Востока. М. К. знал его еще в 1930‑е гг., но в послевоенные годы (и особенно после событий 1949 г.) их общение становится более тесным. Узнав об интересе, проявленном М. К. к автору очерка об Арсеньеве, Сергеев, знакомый Кабанова, написал во Владивосток. Кабанов ответил:

…в одном из Ваших писем Вы писали о М. К. Азадовском. Я лично его знаю по Чите, когда он там начинал свою педагогическую деятельность в Институте Народного Образования (я тогда начинал свою студенческую жизнь), но не был с ним лично знаком. И вот в связи с разработкой материалов об Арсеньеве и Вашим указанием, что М. К. Азадовский был знаком с ним и имеет какие-то замечания по моей книжке, я хочу просить Вас при случае сделать следующее:

Попросить М. К. Азадовского написать мне письмо с указанием всех недочетов, погрешностей и всего остального, что есть в моей книжке.

Я предполагаю готовить 2-ое издание книжки, и мне все замечания – особые указания и советы будут весьма ценны. <…>

Писать письмо М. К. Азадовскому – и можно было бы, но я не знаком лично с ним, не знаю адреса и т. п.50

В письме от 17 октября 1948 г. Сергеев предлагает М. К. связаться с Кабановым напрямую. Согласившись, М. К. отправляет во Владивосток многостраничное письмо, содержащее подробный разбор его книги, которую он оценил в целом как «интересную и хорошую»51. Л. В. Азадовская, опубликовавшая это письмо по машинописной копии, датирует его октябрем 1948 г. и характеризует словами: «По существу, это обстоятельная рецензия»52.

Эпистолярное общение между М. К. и Кабановым продолжится через несколько месяцев (в то время Кабанов был занят переездом в Москву). «Я также виновен и перед М. К. Азадовским, – признавался он в письме к М. А. Сергееву от 10 февраля 1949 г. – Он мне прислал большое обстоятельное письмо, но оно у меня осталось в вещах, которые идут багажом. А я, к сожалению, не записал его адреса»53.

Первое письмо Кабанова, обращенное непосредственно к М. К., датировано 8 марта 1949 г.

Письмо Ваше было для меня исключительно ценным и важным. По существу отдельных замечаний моей книги об Арсеньеве я весьма Вам благодарен. Если мне случится готовить 2-ое издание, то я непременно внесу все изменения и дополнения, которые Вы мне указали.

Некоторые из этих замечаний мне были известны уже после сдачи книги в набор, но исправить вся это я не мог. С другой стороны, Вы сообщили ряд новых дополнительных замечаний, которые я постараюсь использовать при более удобном случае. <…>

Я не оставляю надежды как-нибудь с Вами встретиться и, если Вы разрешите, ознакомиться с письмами Арсеньева, чтобы совместно с Вами решить вопрос об их опубликовании (62–39; 13 об. – 14).

В это же время (март 1949 г.) во Владивостоке выходит в свет шестой (и последний) том собрания сочинений Арсеньева, редактором и составителем которого был также Н. Е. Кабанов. Получив в мае 1949 г. (видимо, при посредничестве Кабанова) все тома этого издания, М. К. делится своими впечатлениями с В. Ю. Крупянской:

Мне было страшно приятно перелистать эти томики, вспоминая давно читанное и кое-что совершенно впервые. Приятно было в напечатанном письме к В<ладимиру> К<лавдиевичу> Штернберга прочесть «поклон г. Азадовскому»54. Было это ровно 35 лет тому назад. Вы ведь знаете, что мы с В. К. Арсеньевым были большими друзьями.

Но эти томики возбудили во мне и новый прилив бодрости и энергии. Я не мог не вспомнить, как в середине (или в конце?) 20‑х годов В<ладимир> К<лавдиевич> был одно время совершенно затравлен: его сняли со всех мест, обвинили в продаже коллекций за границу и т. д. – вплоть до обвинения в шпионаже. Правда, не только он сам энергично боролся за восстановление своей чести и своего доброго имени, но за него встал горой ряд друзей (посильную лепту внес и я из Иркутска)…55

На шеститомник, изданный во Владивостоке, М. К. откликнулся печатной и далеко не благодушной рецензией (ее можно назвать статьей)56, появившейся, как он сообщал Ю. Г. Оксману, «после больших мытарств»57. В этой рецензии М. К. дает оценку книгам Н. Е. Кабанова и Н. М. Рогаля, изданным в 1947 г.

В июле 1950 г. он посещает в Москве (совместно с Н. Е. Кабановым) редакцию Географгиза; ученые знакомят руководство издательства со своими замыслами58. М. К. просит пригласить в качестве титульного редактора своей будущей книги известного геолога С. В. Обручева59. Издательство соглашается и официально обращается к Обручеву (67–39; 1). «Очень рад, что Ваше предложение принято Географгизом и что Вы получите возможность реализовать давно задуманный план», – пишет Кабанов 11 августа 1950 г. (62–39; 10 об.). И спустя месяц:

От Географического издательства я никаких извещений не получил, поэтому и считаю, что предложение о выпуске работы о В. К. Арсеньеве и его материалов будет ограничено только тем, что Вы им предложили.

Когда я был вместе с Вами в Географ<ическом> Издательстве, я составил себе впечатление, что их вполне устраивают именно те работы, которые Вы им назвали (62–39; 7–7 об.).

Работа началась, и, судя по сохранившимся письмам С. В. Обручева к М. К. (67–39), успешно продолжалась в течение второй половины 1950 г. М. К. увлеченно готовит книгу об Арсеньеве. Погрузившись в изучение материала, он обнаруживает в газете «Приамурье» публикации путевого дневника Арсеньева периода его Сихотэ-Алиньской экспедиции 1908–1910 гг. Первоначально эти дневниковые записи печатались в виде отдельных газетных очерков в 1908–1912 гг., а впоследствии Арсеньев включил их в составленную им незадолго до смерти книгу «В горах Сихотэ-Алиня» (1‑е изд.: 1937). При этом, как и в некоторых других работах, Арсеньев использовал свои прежние записи односторонне и выборочно. Сопоставляя их с тем, что было опубликовано в «Приамурье», М. К. выявил ряд несовпадений, сокращений, исправлений и т. п. Убежденный в том, что при переиздании дневниковые записи утратили свою «особую прелесть и неповторимое своеобразие»60 и рассматривая их в совокупности как первую книгу Арсеньева, М. К. приходит к мысли о необходимости переиздать этот материал полностью. Однако возникшие разногласия с Географгизом побудили М. К. перенести издание книги в Иркутское областное издательство. 14 января 1951 г. М. К. подробно информирует иркутского писателя Г. Ф. Кунгурова61 о сложившейся ситуации и причинах отказа от сотрудничества с Географгизом:

В прошлом году, занимаясь разными вещами, я обнаружил в старых газетах одно целостное произведение В. К. Арсеньева: первый, совершенно самостоятельный – и никому не известный – вариант книги о путешествии 1909 г. Я предложил это переиздать Географгизу, – последний выразил согласие, но меня мало устраивает та форма, в которой он хочет реализовать мое предложение. Географгиз выпустил два тома Арсеньева, теперь он собирается выпустить и третий62 и в него включить в качестве приложения или особой части найденный мною текст. Том в целом они предполагают издать, правда, под совместной редакцией Н. Е. Кабанова и моей, но место, уделенное мне для статьи и комментария, меня не удовлетворяет63.

Далее М. К. развертывает в письме к Кунгурову (в то время работнику Иркутского областного издательства) план своей книги, подчеркивая, что хотел бы видеть ее редактором С. В. Обручева:

Издание я мыслил бы следующим образом. Текст Арсеньева, мое предисловие и комментарии. В статье и комментариях будет указано значение этой редакции в общей литературной деятельности Арсеньева, значение ее для выяснения самого метода Арсеньева, который в этой работе при сравнении с позднейшим текстом очень наглядно обнаруживается. Обнаруженный мною текст является непосредственно первичными впечатлениями, записываемыми сразу же за самими событиями, и порой точными выписками из дневника. Все это посылалось Арсеньевым непосредственно из тайги в газеты и печаталось. Опубликованный же текст во многом уже переработка данного, – но кроме того, – и это очень важно, – в первоначальном тексте очень много моментов, отсутствующих в окончательном тексте.

Заглавие: «Из путевого дневника. 1908–1909». Листаж – примерно 12 листов. Моя статья – 1–½ листа и комментарий – около 2‑х листов, в общем выйдет книга листов в 16»64.

27 декабря 1951 г. между М. К. и Иркутским облиздатом был подписан договор на книгу под названием «Арсеньев. Из путевого дневника». Согласно условиям договора, книга объемом в 10 листов должна была включать в себя статью (до 6 листов), тексты (до 2 листов) и комментарий (до 2 листов). Установлен был и срок сдачи: 1 марта 1952 г. (56–7; 20–21). М. К. был обескуражен, но продолжал работу над текстом вступительной статьи и примечаниями. 4 июня 1952 г. ученый сообщает Кунгурову о новой находке («Замечательный материал!») – письмах Арсеньева к Л. Я. Штернбергу, которые он собирается напечатать в виде «вкусного дополнения» к основному тексту65. «Кончили ли Арсеньева?» – спрашивает М. А. Сергеев у М. К. 13 июня 1952 г. (96–27; 39 об.). Однако работа все еще продолжалась («Замучил проклятый „Арсеньев“»66), при том что статья была уже в целом завершена и отправлена на просмотр С. В. Обручеву.

Летом, будучи по делам в Иркутске, Сергей Владимирович встречался с новым директором издательства А. А. Ровинским. Обручев выяснил, что книга М. К. стоит в плане 1953 г., однако издательство, как сообщил он в письме к М. К. от 18 июля 1952 г., требует сокращений и отказывается поместить портрет (67–39; 14–15 об.). А в сентябре-октябре 1952 г. М. К. узнает, что в московском Росполиграфиздате67, куда иркутское издательство отправило план будущего года «на согласование», в отношении его книги об Арсеньеве было принято решение: «Исключить из плана»68.

После 1952 г. М. К. не возвращался к Арсеньеву. Дальнейшие месяцы и годы уйдут на утомительные переговоры и переписку. Так, в поисках нового издательства он обращается в серию научно-популярных изданий при АН СССР, которой предлагает уже не том материалов Арсеньева со своей статьей и комментариями, но авторскую книгу под названием «В. К. Арсеньев. Путешественник и писатель» (расширенный вариант уже написанного очерка). Сохранившаяся машинопись заявки, умело выдержанной в стилистике 1950‑х гг., представляет собой краткое резюме будущей книги. Приводим ее основную часть:

Данная книга задумана примерно в том же плане, как изданная в той же серии книга академика В. А. Обручева о Потанине69, т. е. как очерк жизни и научно-литературной деятельности знаменитого русского путешественника. В ней будут охвачены следующие основные темы: обзор путешествий в Уссурийском крае до Арсеньева; жизненный путь Арсеньева, обзор его экспедиций и книг и их научное значение, – особенно будут выделены этнографические и историко-археологические исследования как работы, которые он сам считал основными в <своей> деятельности. Особая глава будет посвящена анализу стиля и художественного метода В. К. Арсеньева.

Большое внимание уделяется в книге сравнению Арсеньева и Пржевальского. Это сравнение или, вернее, сопоставление дало возможность уловить самые существенные черты научного облика Арсеньева. Деятельность В. К. Арсеньева нельзя рассматривать изолированно, но лишь в связи с общим развитием русской науки и, в частности, в связи с Пржевальским, с одной стороны, и Миклухо-Маклаем, с другой. Сближение имен Арсеньева и Пржевальского обусловлено не только тем, что Пржевальский был предшественником Арсеньева в изучении Уссурийского края, но они сближаются многими чертами личного характера и научного метода. Пржевальский создал целую школу путешественников, составляющих гордость и славу русской науки – и к той же традиции, созданной великим русским путешественником, примыкает Арсеньев, всегда сам считавший себя «учеником и последователем» Пржевальского. <…>

Одной из характернейших особенностей Арсеньевских путешествий был их резко подчеркнутый краеведческий характер. В. К. Арсеньев был не только путешественником по Дальнему Востоку, но он был его постоянным жителем и практическим работником, и потому для него на первом плане всегда стояли местные задачи, с которыми его исследования были связаны неразрывно и органически. Этот момент особо выделяется в предлагаемой к изданию книге. Арсеньев прокладывал и описывал новые пути, изучал рельефы гор и описания берегов, устанавливал состав и характер местных лесов, изучал местную флору и фауну, с особой тщательностью изучал быт коренных насельников края и его историческое прошлое и вместе с тем он разрешал важнейшие задачи, связанные с общегосударственными проблемами, главным образом с вопросами обороны края. В тесной связи с этой проблемой разрешал он и вопросы о формах более тесной связи Уссурийского края с жизнью всей страны в целом и вопросы о мерах для поднятия благосостояния края. Но краеведческое значение работ Арсеньева ни в коем случае не лишает их значения общенаучного, но наоборот придает им особый смысл и интерес, что также будет, по мере сил автора, освещено в прилагаемой70 книге.

Особое место в книге займет вопрос об этнографических трудах Арсеньева. Этот вопрос представляется особо важным при рассмотрении и анализе научного творчества Арсеньева, т<ак> к<ак> он считал себя прежде всего этнографом. В посвященной этому вопросу главе будет показано, что Арсеньев является типичным представителем русской этнографической школы. В отличие от западноевропейских и американских этнографов русские ученые-этнографы всегда были тесно связаны с общественными течениями своего времени, отражая прогрессивные демократические идеи. Характерными представителями русской этнографической науки являются Потанин, Ядринцев, Штернберг и многие другие. Этот ряд имен этнографов-гуманистов, этнографов – друзей изучаемых ими народов возглавляется именем Миклухо-Маклая, и в этот же ряд имен включается имя В. К. Арсеньева. Особо будет подчеркнуто, что Арсеньев никогда не был бесстрастным наблюдателем быта изучаемых им народностей; с первой же встречи с ними он проникся глубоким сочувствием к ним и стал на всю жизнь их другом, защитником и представителем их интересов. В связи с этим будет освещена и практическая деятельность Арсеньева в области устройства быта малых народностей Дальнего Востока. <…>

Важное место уделяется в книге вопросу об Арсеньеве как писателе. Этот вопрос чрезвычайно запутан в существующей литературе, в которой господствует ложное представление о характере и природе основных сочинений В. К. Арсеньева и об их месте в географической литературе. Его книги рассматриваются исключительно лишь как «литературно-художественные произведения», даже автор лучшей работы об Арсеньеве Н. Е. Кабанов противопоставляет в этом отношении Арсеньева и Пржевальского. Это противопоставление принимается и другими критиками и биографами Арсеньева. Пржевальский в представлении этих авторов был ученым, исследователем, географом, путешественником – Арсеньев же в своих основных сочинениях выступает якобы главным образом как писатель, – а по утверждению некоторых, даже как беллетрист. В книге дается подробное опровержение подобных взглядов, искажающих характер творчества не только Арсеньева, но и Пржевальского. Такого рода воззрения приводят невольно к тому, что произведения Арсеньева как бы выпадают из науки. Подвергаются критике также всякого рода попытки романтической идеализации и стилизации образа Арсеньева, а вместе с ним и образа Дерсу Узала, чему посвящается ряд страниц.

В книге будет дан подробный анализ художественной манеры В. К. Арсеньева, исходным пунктом для которого послужит известная оценка А. М. Горького71: изображения природы, мира животных и птиц, методы характеристики людей и т. д. Целью этих страниц является: показать, как органически сочетались в творчестве В. К. Арсеньева ученый-натуралист и художник. Выдающийся писатель, мастер художественного слова, Арсеньев прежде всего – превосходный и тонкий наблюдатель, естествоиспытатель, сочетающий внимательность и зоркость ученого с чуткостью художника.

Последняя глава выясняет значение деятельности Арсеньева на фоне современности и вместе с тем посвящена анализу слабых сторон его и прямых ошибок, обусловленных и состоянием науки того времени, и общественного положения Арсеньева, и в первую очередь неизбежной ограниченностью его общественного мировоззрения. Особенно неправильными являются его рассуждения по вопросам социально-экономического характера, вследствие чего он ошибочно решал многие вопросы, касающиеся устройства края. В частности, он неправильно решал вопрос о колонизационных возможностях края, ибо исходил из организационных возможностей и способностей царского правительственного аппарата и совершенно упуская из вида творческую мощь народного характера. В заключение же подчеркнуто, что каковы бы ни были отдельные ошибки в трудах Арсеньева, в целом они входят в золотой фонд литературы о народностях Приморья. Особенно подчеркивается то обстоятельство, что во всех своих книгах В. К. Арсеньев неустанно выступал горячим пропагандистом высоких нравственных качеств «лесных людей» Приморья. Именно он первый открыл, какие богатые творческие силы таят они в себе, что так блестяще подтвердилось во время Великой Отечественной войны и повседневно подтверждается участием их в великой социалистической стройке нашего времени.

В качестве материала использованы, помимо сочинений Арсеньева и литературы о них, статьи и дневники его спутников, архивные материалы Академии Наук и Географического Общества и др. В частности, письма к В. Л. Комарову и Л. Я. Штернбергу хотелось бы поместить полностью в виде особого приложения, точно так же, как и письма Арсеньева к Горькому, если будет получено разрешение на их опубликование от Института Мировой Литературы.

Позволю себе добавить, что автор предлагаемой книги был связан с Арсеньевым и личными дружескими отношениями, о чем неоднократно упоминал Арсеньев в письмах (опубликованных в VI-м томе владивостокского издания) и в своем автобиографическом очерке, – поэтому могут быть привлечены и различные материалы из личного архива автора.

Общий листаж – примерно листов 14–15.

Срок представления – в зависимости от того, когда произойдет заключение договора. Для завершения книги мне понадобится приблизительно месяца четыре.

В случае, если книга будет принята к печати, я хотел бы иметь авторитетного редактора – географа. Наиболее желательным лицом явился бы лауреат Сталинской премии, профессор Сергей Владимирович Обручев, известный географ-геолог и выдающийся знаток Сибири и Дальнего Востока, выступавший неоднократно вместе с тем и со статьями историко-литературного содержания.

Ленинград. 14 ноября 1952 г. (57–6; 1–6).

Заявка рассматривалась в течение многих месяцев; ответ, подписанный Д. В. Ознобишиным (ученым секретарем редколлегии научно-популярной серии), был получен лишь в октябре следующего года. Издательство предлагало М. К. объединить свои усилия «с географом-натуралистом на правах соавторства». М. К. согласился – при условии, что соавтором будет С. В. Обручев (57–6; 7; дата письма М. К.: 29 ноября 1953 г.).

Эта работа («В. К. Арсеньев – путешественник и писатель: Опыт характеристики»), с коротким предисловием Е. Д. Петряева, увидит свет уже после смерти ученого и будет переиздана год спустя – в сокращенном варианте – московским Детгизом (см. главу «Post mortem»).

Не теряя надежды увидеть свой труд об Арсеньеве полностью напечатанным, М. К. вновь обращается в Географгиз. 18 января 1954 г. он сообщает директору издательства о том, что, во-первых, заканчивает научно-популярный очерк жизни и деятельности Арсеньева (проектируемый объем – 15–18 листов) и предполагает издать его в будущем году, к 25-летию со дня смерти писателя-путешественника; а во-вторых – о составленном им томе под предварительным названием «Из литературного наследия В. К. Арсеньева». «Книга является почти совершенно законченной, – уточняет М. К., – тексты с приложениями 23 лл., вступительная статья – 5 лл., комментарии – 2 лл.» (57–7). В те же дни он просит М. А. Сергеева поддержать его заявку обращением в издательство и даже подсказывает ему текст:

…мне известно, что профессор имярек в течение последних лет работает над книгой о деятельности В. К. Арсеньева. Им же найдено и совершенно подготовлено к печати одно большое затерянное произведение Арсеньева, относящееся к раннему периоду его литературной деятельности. В связи с тем, что в будущем году исполняется 25 лет со дня смерти В. К. Арсеньева, мне думается, что эти работы должны представить большой интерес для издательства, тем более что означенный имярек принадлежал к числу ближайших друзей знаменитого путешественника72.

Заявка была одобрена. Географгиз включил книгу в свой пятилетний план. Издание состоялось посмертно.