Жизнь как жизнь

Он не завизжал столь же пронзительно не потому, что представитель властей не должен реагировать на леденящее душу зрелище, как старая дева-истеричка или малолетний сопляк, и не потому, что Тереска именно в этот миг прошипела: «Молчи, скотина!..», а просто потому, что лишился дара речи. Он был еще очень молод, и такого никогда в жизни не видел.

Видя, что дело плохо, Тереска быстрым движением схватила то, что оказалось под рукой, и закрыла лицо. Ворвавшись в кухню, пани Марта увидела, как ее дочь лихорадочно срывает крышки с кастрюлек, а лицо у нее замотано тряпкой для мытья посуды.

— Тереска, Господь с тобой! — воскликнула пани Марта сдавленно.

Тереска схватила кастрюлю с молоком и без слова выскочила из кухни, диким галопом бросившись наверх. На лестнице она споткнулась, пролила немного молока и скрылась из виду.

Пани Марта пыталась опомниться. Ей было непонятно абсолютно все: и действия собственной дочери, и то, что та оказалась в кухне, хотя по лестнице не спускалась и через столовую не проходила. Пани Марта не знала, что ей делать: мчаться наверх за дочерью или пытаться объяснить этим чужим людям то, чего она и сама не понимает?

— Прошу прощения, — беспомощно сказала она, — не понимаю, что с ней такое… Молодежь нынче…

— Меня, проше пани, ничто теперь не удивляет, — сказал участковый с каменным спокойствием. — Я с ними много общаюсь.

— Не знаю, но она, наверное, сейчас спустится…

— Не спустится она, — ответил с глубоким убеждением Янушек. — Она, наверное, чем-то заболела. У нее кошмарная физиономия. По-моему, это черная оспа.

— Деточка, что ты говоришь! — испугалась бабушка. — Никакая не оспа, а тряпка для посуды. Она ее из раковины с обмылками вытащила. Надо к ней подняться.

— Я бы на вашем месте не стал, — предостерегающе заметил участковый. — Мне кажется, что лучше переждать.

— Ну хорошо, но сколько ждать-то?!

Тереска наверху извела всю кастрюлю молока, пытаясь смыть корку не только с лица, но еще с волос и ушей. Всеми силами, в горячечной спешке, она пыталась убрать следы косметических процедур с умывальника, ванны, халата и пола. Объяснений она категорически решила не давать. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало, ища следов благотворного воздействия маски.

Если бы кожа ее была старая, увядшая и вялая, результаты наверняка не замедлили бы сказаться. Молодую, свежую, к тому же оживленную румянцем волнения кожу ничто не могло сделать еще свежее. Расстроенная, неуверенная в действии маски, рассерженная Тереска спустилась наконец вниз.

Через полчаса патрульная машина милиции подъехала к дому Шпульки, которую затем жестоко разбудили и силой выволокли из кровати. Ссылка на головную боль ей не помогла. Тереска была немилосердна.

— Если из меня сделали идиотку и заставили скомпрометировать себя на глазах целой толпы, ты тоже должна пойти на какие-то жертвы, — категорически и с некоторой обидой заявила Тереска. — Не знаю откуда, но они знают про наших бандитов, а этот Скшетуский — действительно милиционер. Давай сразу все расскажем и с плеч долой.

— Господи, помилуй, какой еще Скшетуский? — спросила остолбеневшая Шпулька, которой померещилась помесь Робина Гуда с Арсеном Люпеном, и она не была уверена, слышит все это наяву или еще во сне.

— Ну тот, на дороге, тот, который от нас убежал. Ты не заметила, что он похож на Скшетуского? Когда тот мучился с пойманным на аркан Хмельницким. Одевайся скорее!

В отделении милиции к ним отнеслись серьезно, и они сразу почувствовали себя очень важными персонами. Участковый, который работал в этом отделении много лет, знал не только свой район, но и прилегающие. Никоим образом ему не удавалось сопоставить с полученными сведениями никого из своих подопечных. Поэтому он пытался раздобыть как можно больше подробностей. Энтузиазм Кшиштофа Цегны был заразителен.

Тереска и Шпулька очень подробно описали три преступные личности, несколько раз процитировав их разговор. Они с сожалением признали, что особых примет, которые бросались бы в глаза и позволили бы узнать злодеев на улице, не было.

— У него была волосатая спина, — сказала после долгого размышления Шпулька.

— У которого?

— У того, с лопатой.

— Не годится. Сквозь одежду этого не видать, а голым он по городу ходить не станет.

— У того, с галстуком, было тупое выражение лица, — неуверенно заметила Тереска.

— Тоже не пойдет. Тогда каждого второго надо было бы арестовывать…

Насчет роста тоже трудно было что-нибудь установить, учитывая, что стоял только один, а двое сидели. То, что они были полураздеты, не позволяло описать их костюмы. Участковый мрачнел все больше.

— И когда, они говорили, это преступление должно состояться?

— В два. Ночью, поскольку был разговор о том, что люди должны спать.

— Ага… А место они называли?

— Около скверика.

— Ну да. И на машине?

— На машине.

— Ну да… Только по огороду и сможем их найти. Иначе не получится.

Вопреки горячему нежеланию Терески и Шпульки было решено, что наутро, до начала школьных уроков, лучше всего в половине седьмого утра, они приведут представителей властей на подозрительный участок, а милиция позднее без труда дознается, кто хозяин и кем были его гости. Надо все устроить очень осторожно, чтобы преждевременно не спугнуть преступников. Поэтому действовать надо рано утром.

Как Тереска, так и Шпулька согласно и категорически заявили, что этот участок они смогут найти только тем путем, каким на него попали. Ни о чем другом не может даже идти речь. В спешке и с испугу они даже не заметили, как выглядит все окружение, поэтому понятия не имеют о том, как расположен этот участок по отношению к нормальному входу. В результате этого заявления на следующий день в половине седьмого утра четыре человека перелезли через наглухо закрытые ворота на тылах садовых участков. Участковый, правда, пытался подобрать к воротам ключ, но замок так заржавел, что ни одна отмычка его не взяла. А спрашивать ключ по соседям участковый опасался, чтобы не расплодились слухи.

— Это тут, — сказала Тереска, остановившись на дорожке.

— Ну что ты! — запротестовала Шпулька, — это там!

— Ты что?! Тут! Вот стол, а тут он копал!

— Ничего подобного. Стол стоит там, ты же видишь! А здесь сидел этот, с горохом.

— Так ведь это было возле дорожки, перпендикулярно к ней!

— Вот именно. Перпендикулярно к этой дорожке!

— Решайтесь на что-нибудь, уважаемые панны, — безнадежно предложил участковый. — Мы же не можем заниматься всеми людьми со всех огородов.

Но с уважаемыми паннами сладу не было. Каждая из них категорически стояла на своем, при этом подозрительные участки, расположенные на расстоянии двух десятков метров друг от друга, выглядели действительно почти одинаково. На каждом из них стоял стол, возле него лавочка, возле лавочки росло большое дерево, а посреди был свежевскопанный кусок земли. Несколько замечаний Кшиштофа Цегны, которые тот высказал во время вчерашнего допроса и сегодняшнего посещения подозрительного места, заставили Тереску и Шпульку почувствовать себя героинями дня. То, что будущую жертву преступления надо спасти, не вызывало у них никакого сомнения. Они пытались помочь этому всеми силами.

В конечном итоге участковый решил проверить оба подозрительных участка и сориентироваться поближе в действиях их хозяев. Все вместе могло оказаться ошибкой, но могло и навести на след серьезной аферы. Участковый любил быть в курсе того, что творится на его территории. Кшиштоф Цегна упорно толкал его на активные действия. В нужный момент они устроили бы очную ставку бандитов со свидетелями.

— Слушай, — задумчиво сказала Шпулька, когда они обе исключительно рано оказались возле школы. — Мы, наверное, безнадежно глупы.

— Может быть, — признала Тереска. — А что?

— Потому что сад у нас под носом. Когда вчера я перелезала через все это, я ясно увидела, как поблизости от меня на участке растет что-то похожее на питомник саженцев. Я запомнила, где это. За каким чертом нам таскаться по незнакомым садоводам, когда этого, что рядом, я, можно сказать, знаю.

— Так ведь его одного нам мало. Нам нужна была тысяча деревьев, да? Даже если бы у него столько было, всех он все равно не отдаст. Сегодня мы к нему пойдем, но потом придется ехать и ко всем остальным. И слушай, может быть, у этого садовника тоже надо будет взять адреса, потому что в тех местах, про которые нам сказали бандиты, они могут на нас устроить засаду.

Шпулька вросла в тротуар.

— Ты с ума сошла? Почему?

— Так ведь они про нас ничего не знают. Они за нами не шли, мы им не сказали, что за школа, вообще ничего им не сказали. Если они соберутся нас убивать, то должны искать нас в каком-нибудь заранее условленном месте. Пошли же, ты что, собралась тут до скончания века стоять?

— Боже, Боже!! — простонала Шпулька. — За какие грехи мне все это приходится терпеть?! Мне на дух не нужны такие сенсации, если бы я знала, что из того выйдет, я бы вчера ногу сломала! Это тебе хочется иметь яркую и богатую жизнь, а не мне!

— Ничего страшного, сломать ногу ты всегда успеешь. Не преувеличивай, пока что ничего особенного не происходит. А этот Скшетуский мне кажется симпатичным, и сама посмотри — он же прав.

— Прав-то он прав, — буркнула Шпулька, с неохотой плетясь к школе, — а вот черной бороды ему не хватает… Но мне в этом принимать участие не обязательно! Я тебя очень прошу, устрой себе эту красочную и насыщенную жизнь без меня!

Действительно, с самых малых лет, с того момента когда она научилась читать, а может быть, и раньше, Тереска горячо мечтала иметь бурную и насыщенную жизнь. Всякая мысль о стабильности, застое, неподвижности была ей противна. Теперь она все же пришла к выводу, что благосклонное Провидение, удовлетворяя ее запросы, немного переборщило, потому что жизнь стала разнообразной до сумасшествия.

Непосредственно после уроков ей надо было наносить визиты различным садовникам и огородникам, которые широко расплодились по окраинам города, и максимально напрягать мозги, чтобы склонить их к благотворительности. Это длилось долго и было весьма мучительно. Затем ей приходилось бежать на свои репетиторские уроки, которых набралось уже шесть в неделю, что давало ослепительные надежды на поправку финансового положения, но катастрофически съедало время. Затем ей надлежало заниматься запланированными косметическими процедурами, масками, гимнастикой, массажем головы, травяными умываниями, наукой стрелять глазками и прочими сложными вещами. Поздно вечером она вместе со Шпулькой отправ¬лялась за выпрошенными саженцами. Вдобавок пришлось начать делать уроки, поскольку школа предъявляла свои неумолимые требования. Все вместе не оставляло ни минуты времени на то, чтобы терзаться из-за Богуся.

Перевозка саженцев была сознательно перенесена на как можно более позднее время, потому что происходила она весьма оригинальным образом и возможность скрыть ее под покровом ночи успокаивала девочек. Кроме того, было известно, что Богусь не придет позже чем в восемь, поэтому позже восьми она могла спокойно выходить из дому, так что все, вместе взятое, получалось весьма неплохо.

Среди обилия различного хлама у Шпульки отыскались антикварные сани, которые ее отец сделал сам после Варшавского восстания, в последнюю военную зиму, чтобы возить на них картошку. Не располагая ничем другим, он использовал для этой цели круглую столешницу от огромного дубового стола, немного отпилив ее с обеих сторон. Благодаря этому размер саней был метр на метр двадцать, а сидели они на полозьях, взятых от какой-то брички или даже кареты. По просьбе Шпульки ее старший брат, Зигмунт, демонтировал полозья и поставил это чудовище на колеса от старого детского велосипедика. Все вместе выглядело весьма необычно: впереди находился ремень, за который можно было тянуть, а сзади торчала железная дуга, для того чтобы держаться и толкать. Нагруженный ворохом привязанных шпагатом саженцев, этот дикий вид транспорта ни на что не был похож и неоднократно вызывал нездоровый, по мнению Терески и Шпульки, интерес прохожих.

— Мы похожи на сборщиков утиля, — с омерзением сказала Шпулька.

То, как они выглядели, в этом случае было Тереске безразлично, однако средь бела дня привлекать к себе внимание не хотелось. Того только не хватало, чтобы случайно наткнуться на Богуся! После первой кошмарной встречи последствия могут быть необратимые…

Прошло три дня. Пани Марта терзалась черными мыслями. До сих пор она была склонна думать, что пани Мендлевская наверняка ошиблась. Тереска не относится к дочерям, из-за которых у родителей бывают неприятности, и у пани Марты не было оснований беспокоиться насчет ее жизни. Однако же теперь Тереска стала с пугающей регулярностью уходить из дому после восьми вечера и возвращаться около одиннадцати, избегая разговоров со своими домашними. При этом она производила впечатление физически вымотанного человека.

На четвертый день пани Марта случайно услышала обрывок разговора между своими детьми, от которого у нее волосы на голове встали дыбом.

— Этот доктор с Жолибожа — человек порядочный, — говорила Тереска Янушеку, который чистил сразу все свои ботинки на ступеньках возле черного хода. — На деньги не жадный, так что я с ним все уладила. Не будь свиньей, одолжи свой велик!

— Повозка рикши вам больше пригодилась бы, — недовольно ответил Януш. — Одна пусть везет другую. А вообще вы обе дуры и в жизни ничего не понимаете. Через неделю вас не станет.

— Сам ты дурак и в жизни не разбираешься. Ты как считаешь, что я рожу, что ли, эту рикшу? Одолжи велик, чужие люди — и тем жалко несчастных детей, обиженных судьбой, а ты такой жадный пень!

— А меня внебрачные подкидыши не касаются. Раз ты сама сделала глупость, сама и выкручивайся — твои проблемы…

Больше ничего окаменевшая от ужаса пани Марта не услышала, потому что разгневанная Тереска сбежала с лестницы, намереваясь врезать Янушеку здоровенный подзатыльник обувной щеткой. Янушеку удалось ловко увернуться от удара, беседа между близкими родственниками приобретала слишком бурный характер, и понять ее было невозможно.

— Дети, не деритесь, — машинально сказала пани Марта и отправилась в кухню с тяжестью на сердце и паникой в душе.

Дело казалось ей весьма деликатным, и она ломала голову, как поступить. Тереска была почти неуловима, она отказывалась давать объяснения, отговариваясь отсутствием времени. Она вообще-то всегда была правдивой, и было известно, что ни от чего она не станет отпираться и не соврет. Однако, если ее прижать, она могла бы замкнуться и ничего не отвечать. В последнее время она казалась какой- то странно рассеянной… Пожалуй, единственный шанс — дознаться от Янушека, что происходит.

Янушек уже лежал в постели, когда пани Марта отправилась в бывшую комнату для прислуги под предлогом проверки количества чистых носков.

— И зачем вам рикша? — спросила она с показным равнодушием, просматривая содержимое полки.

Опираясь на локоть, Янушек с беспокойством следил за действиями матери, опасаясь, не найдет ли она случайно жестяную банку из-под мазута. Отчистить ее он еще не успел, а она была очень нужна ему для изготовления бомбы. Соседство банки с одеждой могло бы вызвать серьезное мамино недовольство.

— Что? — удивился он. — Что за рикша?

— Мне кажется, я слышала, как вы разговаривали про какую-то повозку рикши и велосипед. Ты и Тереска. Зачем она вам?

— А-а-а! Так это не мне, это Тереске. Мне-то она до лампочки.

— А ей зачем?

— Для перевозки.

— Для какой еще перевозки?

Янушек плюхнулся на подушку и подложил руки под голову, на миг забыв о замасленной жести…

— Они сдурели, — презрительно сказал он. — По всей округе возят саженцы.

Пани Марта как раз добралась до жутко грязной, промасленной жести, спрятанной под свитерами и рубашками, но даже не обратила на нее внимания.

— Какие еще саженцы?

— Фруктовые. У них в школе с ума посходили. Велели им из-под земли достать миллионы фруктовых деревьев и посадить сад. Где-то там. И они носятся как ненормальные по разным людям, отрывают у них от сердца эти саженцы и возят в школу, как идиотки, пешком по всему городу. Даже рикшей было бы лучше.

Пани Марта почувствовала, что от невообразимого облегчения на нее накатила волна слабости. Она перестала просматривать одежду на полке и механически принялась снова складывать носки.

— А какое отношение к этому имеют несчастные дети? — спросила она осторожно.

— Этот сад должен быть для детей. Тереска думает, что ко мне на буланой козе подъедет. Размахивает у меня перед носом этими детьми и хочет, чтобы я одолжил ей велосипед. Фигушки, я его сам починил, а они мне его снова испортят. Я ей велосипеда не дам, и говорить не о чем! Пусть грузовик нанимают!

— А ты, случайно, не знаешь, почему они этим занимаются в такую поздноту?

— А когда? Я бы и сам это делал под покровом темноты! Им и нужно, чтобы было темно, потому что с этим столом на колесах они похожи на кретинок. Я прямо дивлюсь, что их пока кинохроника не засняла! Цирк, да и только!

Пани Марта решила, что узнала вполне достаточно. На всякий случай она, конечно, поговорит с Тереской, но теперь ей, по крайней мере, известно, о чем говорить. Она оставила сына в покое и пошла подкарауливать дочь.

Тереска вернулась в четверть двенадцатого, изможденная и страшно сонная. Вид матери, которая ее явно поджидала, ни в малейшей степени девочку не обрадовал. Она с неохотой остановилась в дверях, прежде чем подняться к себе.

— Тобой интересовалась милиция, — сказала пани Марта, одновременно думая, что для холодного зимнего вечера Тереска одета чересчур легко, и теперь непонятно, о чем с ней говорить сначала. — Что это за история с какими-то преступниками, которых вам нужно опознавать?

— А что, их поймали? — поинтересовалась Тереска и сошла на ступеньку ниже.

— Не знаю. В чем тут вообще дело? Почему ты без свитера? Согласись, что я никогда не преувеличиваю насчет одежды, но ведь ты должна мерзнуть в таком наряде!

— Мерзнуть! — фыркнула Тереска в бешенстве, вспоминая дорогу с Жолибожа с грузом, который грозил соскользнуть с повозки на каждом переходе. Вместе с саженцами повозка весила несколько добрых десятков килограммов. — Я вся вспотела, а ты говоришь — мерзнуть! Попробуй протащить через весь город пятьдесят кило, а я посмотрю, как ты замерзнешь!

Пани Марта обрадовалась, что Тереска сама начала этот разговор, но тут же она окончательно запуталась во множестве тем, которые следовало обсудить с дочерью. Таинственность, с которой Кшиштоф Цегна, молодой, красивый парень, неоднократно спрашивал про Тереску, тревожила ее мать. Предостережение пани Мендлевской, саженцы, свитер, преступники, перевозка грузов по городу, — все смешалось в кашу.

— Вот именно, — поспешно сказала пани Марта. — Деточка, разве нельзя все это организовать разумнее? Почему с Жолибожа? То есть я хотела сказать, почему нужно возить через целый город? Я знаю, что вы что-то делаете для школы, но ничего не понимаю, и вообще, будь добра объяснить, в чем дело.

— Сейчас? — спросила Тереска, и в голосе ее послышался бурный протест.

— Да, сейчас, пожалуйста, — решительно ответила пани Марта, которая сама придерживалась мнения, что это не лучшее время для воспитательных бесед. — Ты куда-то пропадаешь на целые дни, а возвращаешься скандально поздно. Что все это значит?

Тереска тяжко вздохнула и сдалась, усевшись на ступеньки. Было совершенно очевидно, что добычу и перевозку саженцев, по мнению окружающих, надлежало организовать рациональнее. Для нее самой ныне применяемый метод был единственной возмож¬ностью, потому что речь шла о Богусе. Никоим образом она не могла признаться, почему поступает именно так, а не иначе, поскольку никто не мог этого понять и никто не должен был об этом узнать.

«К черту, — гневно подумала она, — ну почему кто-то все время должен придираться, цепляться и спрашивать? Почему меня не могут оставить в покое?»

— Один доктор на Жолибоже дал нам пятнадцать штук, — сказала она неохотно, не отдавая себе отчета, какую тяжесть она снимает с плеч своей матери и не задумываясь, откуда мама знает о том, что речь идет о саженцах. — Туда нам иногда удается ездить трамваем, но обратно мы должны идти пешком, а людям всегда удобнее встречаться по всяким деловым вопросам вечером. Мы возим весь груз на Шпулькиных санях, ты знаешь каких. У них есть колеса. Всем удобнее это делать вечером, потому что тогда мы никому не мешаем работать.

— А не разумней было бы заказать какой-нибудь грузовик и перевезти все чохом?

— Как это чохом, если мы достаем каждый день понемножку? В разных местах. Если бы этот идиот, мой братец, одолжил бы нам велосипед, было бы куда лучше, но ведь он же свинья неотесанная. Ты должна им заняться. Не знаю, что из него вырастет…

— А чего хочет милиция?

— Ничего особенного, — буркнула Тереска, обрадованная тем, что ее никто не спрашивает насчет необходимости уходить из дому поздно вечером. Она с кряхтеньем встала со ступеньки. — Мы должны опознать каких-то типов, которые шатаются по садовым участкам. Я иду спать, устала, как вол на пахоте.

— Погоди, — неуверенно сказала пани Марта и рискнула: — А что это за история с каким-то ребенком?

— Что? — удивилась Тереска. — С каким ребенком?

— Судьбой которого мучается Шпулька. Какой-то ребенок, которого не то бьют, не то бросили…

Тереска удивилась еще больше, не выказывая, однако, никакого интереса к теме.

— Не знаю. Она жалеет всех детей коллективно. Мы вообще только потому этим всем и занимаемся, что саженцы пойдут для детдома. Там, где она живет, в этом их бараке, есть какой-то ребенок, у которого мать — алкоголичка или что-то в этом роде. Если тебя это интересует, спроси Шпульку, я ей скажу, чтобы она завтра зашла. А мне можно наконец пойти спать?

— Конечно, разумеется, можно…

Сокрушенная укорами совести, что позволила себе заподозрить собственную дочь, пани Марта, в рамках искупления своей вины, решила как-то помочь Тереске. Она обсудила с мужем этот вопрос, и пан Кемпиньский устроил так, что им разрешили одолжить грузовой фургончик, который за один раз привез триста саженцев, предложенных довоенными знакомыми пана Кемпиньского из Блендова. Кроме того, два раза в неделю фургон обещал помогать перевозить саженцы из других предместий Варшавы.

Триста саженцев несказанно осчастливили Тереску. Однако ее страшный протест против систематического решения вопроса грузоперевозок смертельно удивил обоих родителей. Упрямство, с которым она настаивала на праве заниматься тяжелым физи¬ческим трудом поздними вечерами, казалось совершенно необъяснимым. Когда к разговору привлекли Шпульку, которая во всю эту кутерьму предусмотрительно не вмешивалась, она произвела на Кемпиньских впечатление существа по меньшей мере недоразвитого и совершенно лишенного собственного мнения.

— Ты, наверное, преувеличиваешь, — сказала она осторожно, когда, освободившись от назойливого старшего поколения, они волокли свою повозку в деревню под Вилановом. — Ведь таким способом мы будем возить проклятые саженцы еще долго после Страшного суда. В конце концов, ничего не случится, если он придет и узнает, что тебя нет. Может прийти на следующий день.

Тереска мрачно на нее посмотрела и ничего не ответила, с горечью думая, что даже Шпульке она не в состоянии объяснить такую простую вещь. Богусь вовсе не придет на следующий день. Он вообще не скажет, когда придет, снова пропадет неведомо на сколько времени, а она снова должна будет безнадежно его ждать. Она не изменит ситуацию, не окажет на него никакого влияния, пока его не увидит. А увидеть его наконец она просто обязана, иначе у нее что-нибудь лопнет: сердце, печенка или что там еще. Он не станет стараться, ему это не нужно, это она должна сделать усилие… Она должна что-нибудь выдумать, и все тут!

Одновременно Тереска понимала, что такая позиция выставляет ее не в самом лучшем свете, что для нее это невыгодно и плохо, попросту сказать, позорно, и она абсолютно не должна соглашаться на подобное положение вещей. Она должна этого Богуся выкинуть из головы раз и навсегда и забыть о его существовании, но ведь известно, что этого она не может. А также не хочет. Сладость отчаяния, наслаждение самой муки ожидания, очарование надежды — от этого всего невозможно отказаться, да ей этого и не хочется. Может быть, для других в этом нет никакого смысла, а для неё — есть, и Шпулька, хоть она и относится ко всему этому нечеловечески рационально и не может ничего понять, должна с этим смириться.

— Я тебе вообще удивляюсь, — продолжала Шпулька, поскольку не дождалась ответа. — Я не спрашиваю, что ты в нем видишь, потому что он действительно очень привлекательный, но ведь понятно, что ты, в конце концов, можешь найти себе кого угодно другого. — Она столкнула на обочину свой стол, остановилась и села на него. — Если он так глупо себя ведет, так я на твоем месте давно бы на него плюнула. Где это видано!

Тереска села с ней рядом.

— Нигде не видано. Но он мне нужен, и все тут.

— Так это ты должна быть ему нужна, а не он тебе. Стефан давным-давно на тебя так смотрит, что у него глаза размером с блюдце стали!

— Вот я и жду, чтобы они стали размером с тарелку, да так и остались. Ты же сама говорила, что Стефан похож на голодную козу довоенной поры!

— Ну и что? А если бы ты захотела, он бы тебе ноги целовал! А Данкин брат, по-твоему, почему вокруг школы так носится?

— Не знаю почему, и меня это не касается.

— А этот чернявый Анджей, который на голову готов встать, лишь бы ты пошла на вечеринку к Магде…

— Отстань. Анджей — самый обыкновенный хам, да к тому же еще и косоглазый…

— Неправда, и вовсе он не косоглазый! У него просто глаза так поставлены, близко очень…

— Так пусть они разойдутся пошире. Я это называю косоглазием. Про Данку слова плохого не скажу, но ее брат — весьма малоинтеллигентное существо, с ним вообще нельзя ни о чем разговаривать. И все они могут катиться колбаской и даже сосиской. Ни один из них мне не нравится.

— Ну а Богусь?

Тереска с минуту молчала, потом тяжело вздохнула.

— Я тебе уже говорила, — сказала она измученным голосом. — Я всю жизнь мечтала о парне, который обладал бы тремя достоинствами: был бы ужасно красивым, немыслимо интеллектуальным и очень хорошо воспитанным. Богусь — первый такой, который мне встретился.

— И тебе кажется, что этого достаточно? — спросила с сомнением Шпулька, критически посмотрев на подругу.

Тереска положила подбородок на руки, а локтями уперлась в колени.

— Оказывается, что мало, — сказала она мрачно. — Нужно еще и четвертое достоинство: чтобы я была ему нужна…

Шпулька осуждающе покачала головой.

— Красивый, интеллектуальный и хорошо воспитанный. И чтобы ты была ему нужна. И все? А остальное тебя уже не волнует? Тебе все равно, какой у него будет характер, какая профессия, образование?

Тереска закивала головой так энергично, что стол на колесиках зашатался и частично съехал в канаву.

— И все. Чтобы я была ему нужна. И он мне тоже. Если он будет интеллектуалом, то сумеет получить образование, сумеет и работать, и устроиться в жизни, и вообще будет понимать, что нужно. Если будет хорошо воспитан, будет обращаться со мной как следует и относиться ко мне соответствующим образом. С таким легко обо всем договориться, жить бок о бок и все, что угодно. Так чего еще нужно?

Объединенными усилиями девочки вытащили стол из канавы и тронулись в путь.

Способ использования повозки они рационализировали с первых дней. Повернув это средство передвижения задом наперед и держась за железную дугу, они ехали на нем, отталкиваясь ногой каждая со своей стороны, как на самокате. Метод был просто замечательным, он поразительно ускорял путешествие, но применять его можно было только на ровной дороге и при ограниченном автомобильном движении.

— Красивая женщина может себе позволить быть абсолютно глупой, — ни с того ни с сего сказала Тереска после долгого молчания. — Некрасивая должна быть умной и образованной.

Шпулька минуты две то качала головой, то кивала, полная сомнений и неуверенности.

— Мне сейчас столько разом пришло в голову, что не знаю даже, что говорить в первую очередь, — сказала она недовольно. — Я совсем не представляю, понравился бы мне человек, которому нужно только, чтобы ОНА была красива, и совсем неважно, глупа ли она.

— Много разных типов интересуется женщинами именно так.

— Так это какая-то особенная категория парней. Мне это не нужно.

— Перестань выписывать кренделя, поворот близко… Я говорила не о парнях, а просто о женщинах как таковых. Одни красивы, а другие — нет, и тут ничего не попишешь…

— Тоже мне Америку открыла… Во всяком случае, мне бы такое не понравилось: если бы кто-то предпочел видеть меня дурочкой, — стояла на своем Шпулька, когда за смертельно крутым поворотом они снова стронули с места повозку.

Тереска потеряла терпение.

— Мне тоже не понравилось бы, но, может быть, потому, что мы с тобой недостаточно красивые. У нас другой подход к жизни. По-моему, мы должны быть красивыми интеллектуалками. На поразительную красоту у нас шансов нет, значит, остается развивать мозги и получать образование. Некий шанс у нас есть.

— Ага, — ехидно подтвердила Шпулька, — особенно на примере Богуся это очень даже бросается в глаза…

— Ну вот именно, — вежливо ответила Тереска, — как раз потому мне все это вообще пришло в голову. Не знаю, как сделать, но я обязательно должна быть умной, искушенной и образованной.

Отталкиваясь ногами, одна — правой, вторая — левой, они все больше удалялись в направлении Виланова. Столешница на колесиках трещала, скрипела и визжала.

В машине, которая стояла в зарослях на обочине дороги, скрытая сумраком, надолго воцарилось молчание. Трое мужчин изумленным взглядом следили за тающим во тьме объектом.

— Чтоб я сдох, — сказал один. — Вы, часом, не знаете, что это такое было?

— Гоу-карт с ножным приводом? — неуверенно сказал второй.

— В оккупацию я видывал такие штуки, — сказал задумчиво третий. — Но в наши дни?..

— Это ведь были две девушки, правда? Что у них, черт побери, такое было? На чем они ехали?

— Корыто на колесиках. Какое тебе дело, давай отсюда убираться, и выбрось это, к черту, из головы. У нас есть дела и поважнее…

Не отдавая себе отчета в том, какой интерес они вызвали, Тереска и Шпулька относительно быстро устроили все дела и, прикрепив веревками двадцать два саженца, двинулись в обратный путь. Посапывая от усилий, они волокли стол по неровной дороге, пока не выбрались на шоссе, где снова могли применить свой улучшенный способ передвижения. Теперь они выглядели страннее некуда, потому что двадцать два саженца, корни которых были профессионально замотаны для защиты от вредных воздействий, образовали здоровенный, торчащий во все стороны воз, а они обе, оставив по бокам место только для одной ноги, с огромным трудом удерживали равновесие. На самом верху благодетели положили по доброте душевной еще и смородину с малиной, только закрепили их плоховато.

— За мной, там, сзади, вот-вот упадет, — предупредила Шпулька. — Надо привязать, давай остановимся.

— Так мы уже на повороте, — заволновалась Тереска, — Это наше чудище что-то уж очень разогналось… Тормози!

— Как?

— Не знаю!! Ногой! Господи, что-то едет!!

— Нас сейчас задавят! — отчаянно завопила Шпулька, — Ноги нам переломают! Бежим!

Со стороны Варшавы показалась машина. Тереска и Шпулька со своим грузом находились как раз посреди дороги. Однако минимального уклона шоссе в самом начале поворота оказалось вполне достаточно, чтобы солидно нагруженная повозка замедлила ход, позволяя им соскочить без боязни переломать ноги. Они еще несколько секунд воевали с повозкой, причем в свете фар казалось, что огромный высохший куст сам собой пляшет на дороге, пока им, наконец, не удалось столкнуть ее на обочину.

Мимо проехал «фольксваген», чуть замедлив ход перед поворотом, замел лучами фар окрестности и быстро поехал в сторону Виланова.

— Получилось! — сказала Тереска, еще подрагивая от волнения. — Вот тебе шнурок, а вообще-то мы потеряли смородину.

— Я удивлюсь, если вся эта общественная работа позволит нам остаться в живых, — горестно заметила Шпулька и поплелась на двадцать метров назад — подобрать два куста смородины. — Привяжи ты это по крайней мере как-нибудь поприличнее!

Из машины, которая продолжала стоять в зарослях, за девочками напряженно следили три пары глаз.

— Мусора, — тревожно буркнул один из типов. — Они нас выследили.

— Ты почем знаешь?

— Они ездят на «фольксвагенах». Ты себе можешь представить водителя, который увидел на дороге такое зрелище и не притормозил? Не устроил скандала? Это менты, а те с ними в сговоре…

— Кто знает, может, ты и прав…

— Она специально повернула на середину, чтобы показать, что это здесь. Не нравится мне что-то вся эта вонючая история.

Третий вдруг рассердился.

— А ну-ка попрошу не впадать в панику, — сказал он холодно. — Что значит «здесь», какое там «здесь», мы здесь первый раз договорились встретиться! Никто про нас не знает, так что попрошу без преувеличений!

Двое остальных замолчали.

— А все-таки хорошо было бы понять, что это за штука, — сказал осторожно один, помолчав минутку. — Эти девки и эта… платформа. Куда они с этой штукой едут и что с ней делают.

— Это всегда можно, только не нахально. У нас есть два часа времени.

Машина медленно выехала из кустов и поехала к Варшаве.

— Я боюсь разгоняться, — сказала Шпулька обеспокоенно. — А то этот монстр потом снова не захочет тормозить.

— Толкай, потому что иначе остаток жизни мы проведем на этом шоссе! Нам нужны тормоза, по-моему, Зигмунт должен нам их поставить!

— Зигмунт говорит то же самое, что и все остальные: что у нас в голове не хватает пятой клепки, что надо было сперва уговориться с людьми, а потом взять грузовой фургончик и перевозить все сразу, как полагается, раз в две недели…

Тереска вдруг соскользнула со столешницы, попыталась остановиться как вкопанная, но ремень, за который она держалась, потянул ее за собой, так что ей пришлось пробежать несколько шагов с тележкой вместе. Шпулька тоже соскочила, и обе они наконец остановились.

— Что?

— Раз в две недели! Из-за этого Богуся мы превратились в таких идиоток, каких свет не видел, просто мировой рекорд глупости! Что случилось?

Тереску словно посетило видение.

— Раз в две недели! Ну, знаешь! Почему ты этого раньше не сказала? Ведь это же гениальная мысль! Не каждый день, а раз в две недели!

Шпулька пожала плечами.

— Это Зигмунт так говорит, и очень может быть, что он прав. Но если речь идет о Богусе, — добавила она трезво и немилосердно, — то он придет как раз тогда, в этот единственный день. Он специально так выберет. Всегда так получается, независимо от того, о чем идет речь. Можно год сидеть возле телефона и ждать, а отойдешь на две минуты — он как раз и позвонит, но ты не услышишь.

Тереска смотрела на нее с негодованием.

— А вообще-то и так уже поздно, — сказала она сердито. — Завтра мы поедем в последний раз к тому мужику в деревню. Потом остаются Тарчин и Груец. Вовремя Зитунт выдумал, ничего не скажешь, ложка ведь к обеду дорога…

— Он-то давно уже выдумал, — вступилась за брата Шпулька. — Только ты не хотела слушать. Кроме того, у меня такое впечатление, что и Каракатица говорила что-то в этом роде. Поехали, потому что действительно, того и гляди, заночуем на шоссе.

Через десять минут они поменялись местами, чтобы сменить ноги. Потом Тереска оглянулась несколько раз, а потом наклонилась к Шпульке.

— Послушай, — сказала она зловещим пронзительным шепотом. — Не хочу тебя пугать, но за нами едет какая-то машина.

— Ну и что? — удивилась Шпулька. — Она нас объедет, мы же едем по краю шоссе.

— Но эта машина совсем не приближается. Она все время едет за нами на одном и том же расстоянии.

С минуту казалось, что Шпулька вот-вот задохнется. Глаза у нее вышли из орбит, она посмотрела на Тереску, открыла рот, закрыла его, а потом, не говоря ни слова, стала резко отталкиваться ногой. Тереска, хотя и протестуя, невольно была вынуждена приспособиться к новому темпу.

— Опомнись, ты что, с ума сошла? Что нам это даст, ведь мы не разгоним наше пугало до ста километров в час! Если кто-то захочет, он нас и так догонит! Мы в канаву упадем!

— До Хелмской уже недалеко… — пропыхтела Шпулька.

— До какой Хелмской? На кой тебе Хелмская? К школе!

— Я по насыпи не поеду…

— Дурочка, только по насыпи! На насыпь машина не въедет!

— Они выйдут и догонят нас пешком. Это наверняка они! Убийцы! По Идзиковского я тоже не поеду! Там совершенно темно! Только через город! Лучше всего через площадь Унии!

— Может, еще через Беляны и Ломянки? На Бельведерской тоже темно!

— О Господи! Ну тогда через Дольную, там есть фонари, вчера, по крайней мере, были! Мы, наверное, совсем с ума сошли, в такой ситуации шляться ночами! О чем эта милиция думает!.. Они все еще едут?

— Едут.

— Не буду оглядываться ни за что на свете!

— Милиция нас уже искала, — вдруг вспомнила Тереска. — Они кого-то обнаружили и хотели, чтобы мы на него посмотрели. Но нас не застали.

— Матерь Божия, бандиты сообразили, что милиция за ними ходит, и — все из-за нас! Теперь они нас прикончат! Быстрее!

— В ускоренном темпе, по страшно извилистой дорогой они наконец добрались до школы и сбросили на школьном дворе свой груз. Таинственная машина все время ехала за ними. Возле самой школы она пропала из поля зрения.

— Сидят теперь, притаившись за углом, — сказала Шпулька нервно. — Я не пойду домой. Влезу через окно подвала и переночую в школе. И уж будь уверена, что домой с этим нашим противнем не пойду!

— Повозку-то можно и оставить, заберем ее завтра, — согласилась Тереска. — А домой вернуться мы просто обязаны, иначе семья поднимет скандал. Нужно найти что-то такое, чем можно защититься: палку или что-нибудь в этом роде.

— Можно было бы позвонить из канцелярии, чтобы прислали кого-нибудь нам на помощь.

— Ничего не получится, канцелярия закрыта, мы же не станем вламываться! Пошли, не глупи, еще не так поздно, и фонари горят.

— Возле моего дома не горят!

— Тогда сперва пойдем ко мне и позвоним в милицию. А завтра, когда будешь возвращаться, возьмешь по дороге наше чучело и встретимся у насыпи…

— Если ты думаешь, что тебе удастся меня уговорить, чтобы я еще и завтра по ночам шлялась, то тут ты крепко ошибаешься, — горячо перебила ее Шпулька. — Я могу поехать с тобой после уроков, а иначе вовсе не поеду! Даже Богусь не стоит моей жизни!

Тереска поколебалась, но потом признала, что подруга права. Лучше всего было бы ехать сразу после школы, но у нее с учениками занятия, на которые она в таком случае не успеет. Так что они поедут в половине пятого и все удастся устроить еще при дневном свете.

Пани Марта уже не караулила дочь, и в доме царили тишина и покой. Машина им по дороге не встретилась, но зато за ними явно шел какой-то тип. Шпулька начала со страху стучать зубами.

— Хорошо бы Зигмунт догадался и вышел встретить. Свинья, а не брат!

— Так ведь он не знает, где ты есть, — рассудительно заметила Тереска. — Мы позвоним в отделение, раз участковый хотел с нами поговорить, он, стало быть, что-то знает…

Участкового, правда, в отделении уже не было, но дежурный милиционер знал его домашний телефон, и ему разрешили дать Тереске номер. У себя дома участковый выслушал весьма сбивчивый и запутанный рассказ и велел подождать.

Он появился возле калитки через полчаса в обществе не отходящего от него ни на шаг Кшиштофа Цегны. Оба они были одеты в штатское, подошли пешком, а милицейскую машину оставили на две улицы дальше. Звонить у калитки не понадобилось, потому что Тереска и Шпулька ждали, сидя на ступеньках у дверей, постукивая зубами от холода и волнения. Никогда еще вид представителей власти не доставлял им такого удовольствия!

— …и мне кажется, что в машине были трое, — закончила взволнованная Тереска свой подробный рассказ.

— А один шел за нами до самого дома, — добавила Шпулька.

— Мы проверили эти огороды, — задумчиво сказал участковый. — Один принадлежит медсестре из больницы на Мадальинского, а второй — бывшему главному бухгалтеру конструкторского бюро. Он теперь вышел на пенсию. Ни эта медсестра, ни пенсионер не подходят под ваше описание. Но иногда там копают и родственники хозяев, так что двух человек вы должны увидеть и опознать. Может быть, вам придется отпроситься с уроков на полчасика.

— Зачем же на полчасика? — решительно поправила Шпулька — Лучше на часик. — А еще лучше — на историю.

— Ну, я уж не знаю, как вам удобнее…

— Ну хорошо, а теперь что? — перебила с ноткой обиды Тереска, не решив, обижаться ли ей на Шпульку за преувеличенный страх или на милицию за преувеличенное спокойствие. Участковый и Кшиштоф Цегна вели себя так, словно пришли в гости поболтать. — Те, которые за нами ехали, вас вообще не интересуют?

— Ну как же, очень даже интересуют. Кажется, по дороге мы прошли мимо одного такого. Наши коллеги проверяют, кто он.

— Когда? Ведь они убегут!

— Не убегут, не бойтесь. Этот вот гражданин обо всем наших предупредил.

Кивком подбородка он показал на Кшиштофа Цегну, который все это время спокойно стоял в сторонке и внимательно слушал. Тереска и Шпулька подозрительно посмотрели на него.

— Как это предупредил? — недоверчиво спросила Шпулька. — Ведь он тут стоит. Не кричал, руками не махал…. Вообще ничего не делал.

Что-то в атмосфере заставило участкового от души развеселиться. Афера могла быть очень серьезной, профилактика преступлений оказывалась делом трудным и сложным, отрываться от позднего ужина было очень неприятно, но действия Терески и Шпульки вносили во всю безнадегу элемент радостной и веселой беззаботности.

— У нас есть свои способы, — ответил он смертельно серьезным тоном. — Такой особый вид профессиональной телепатии…

— Коротковолновая рация, — буркнула Тереска, внимательно посмотрев на Скшетуского в штатском. — Не знаю, где он ее держит, потому что не видать. Наверное, миниатюрная. Так что теперь?

— Ничего. Вы и так дома, а барышню мы сейчас подвезем, и все будет в порядке. А уж этих бандитов мы проверим…

* * *

Ни о чем не думая, без малейших предчувствий, в страшной спешке Тереска одевалась во все самое худшее, что у нее было. Она надела прошлогоднюю юбку, вздувшуюся сзади пузырем, очень старые нечищеные ботинки и старый жакет, где все пуговицы были разные. Они со Шпулькой пользовались весьма дипломатическими методами решения вопросов, основанными на очень тщательном подборе гардероба. Заключая сделку, они надевали самые изысканные и элегантные вещи, чтобы произвести самое лучшее впечатление, а за добытыми саженцами отправлялись, одевшись как можно хуже. Они поступали так не только потому, что элегантные одежды могли бы испортиться во время перевозки деревьев, но и потому, что две элегантные молодые дамы, волочащие груженый палками стол на колесиках или катающиеся на нем с горки, несомненно, обратили бы на себя внимание всех встречных. А две оборванные молоденькие девушки, тянущие на лямке черт-те что, не вызывали ничьего интереса, поскольку их принимали за работников коммунального хозяйства.

Тереска как раз торопливо завязывала перед зеркалом старый платок, поскольку близилась половина пятого, а на это время она договорилась со Шпулькой, которая должна была ждать ее вместе со столом у насыпи. Как раз в этот момент прозвенел звонок у входа. Дверь в Терескину комнату была приоткрыта. До нее доходили голоса, которые затем раздались из прихожей, и Тереска замерла перед зеркалом.

Богусь!!!

Она окаменела, на нее накатила слабость, а лицо запылало румянцем. Она неподвижно стояла, зажав в кулаке концы платка, а сердце плясало гопак, гуляя от горла до колен. Все мысли сперва куда-то разбежались, а потом устроили свистопляску. Боже мой, этот пузырь на заднице… Лицо… Всего лишь чуточка пудры, а где изысканный макияж? Ей надо выходить, черт побери, ведь Шпулька там ждет! Она была права, ну конечно, именно сегодня!! Езус-Мария, что делать-то?!!!

Но все мысли затопило чувство блаженного, безграничного, парализующего счастья. Богусь… Богусь пришел… Он тут… Через минуту она его увидит!..

— Тереска! — окликнула снизу пани Марта. — К тебе гость!

Решительным жестом Тереска сорвала с головы платок. Проехалась расческой по волосам. Потоптавшись на месте, рванула молнию на юбке, потом снова застегнула ее, сняла с ноги один ботинок, снова его надела, и, не отдавая себе отчета, что делает, косо застегнула пуговицы жакета. Неизвестно для чего она схватила платок, похожий больше на грязную тряпку, чем на головной убор, и выскочила из комнаты.

Богусь стоял внизу, облокотившись на перила лестницы и насмешливо смотрел вверх. Долгожданное зрелище оказало на Тереску такое сильное впечатление, что ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть, и медленно сойти вниз на подкашивающихся ногах.

— Ну и везет же мне на тебя, — сказала она расстроенно, но в голосе звучала пылкая радость. — Ты что, не мог раньше позвонить и предупредить, что придешь?

Богусь с интересом смотрел на платок.

— А что, я снова не вовремя? — спросил он с вежливой иронией. — Эта штука кажется мне не такой опасной, как топор… Позвонить я не мог, потому что совершенно не знал, что приду. Просто был тут поблизости и мне пришло в голову, что я мог бы использовать момент и на секундочку заскочить. А ты что, куда-то отправляешься? Не стесняйся, я зайду в другой раз.

Тереска почувствовала, что ей делается холодно изнутри, а душа как-то странно каменеет. Она мгновенно приняла решение.

— Ну что ты, — уверенно ответила она. — Никуда я не собираюсь. Пошли наверх, поговорим спокойно.

Комната выглядела довольно прилично, туда можно было привести гостя. Наученная страшным опытом, Тереска категорически отреклась от всяких генеральных уборок, пока наконец не установятся вымечтанные контакты. Она быстро кинула в шкаф разбросанные кое-где на стульях детали туалета и положила платок на письменный стол. Богусь с любопытством огляделся вокруг и уселся на тахту.

— Как вижу, тут у тебя вполне сносное жизненное пространство, — заметил он снисходительно. — Ты тут что-нибудь устраиваешь, а?

Комнату родственников Тереска заняла всего лишь несколько месяцев назад, поэтому ничего до сих пор не устраивала, но смысл вопроса, который прозвучал неоднозначно, она поняла правильно.

— Ах, в последнее время почти ничего, — небрежно ответила она — Некогда мне этим заниматься, что-то хлопот прибавилось.

Богусь внимательно посмотрел на этажерку, письменный стол и шкаф.

— А музыка какая-нибудь у тебя есть? Поставила бы что-нибудь…

— Что? Ничего у меня нет. Радио внизу.

— Как это? У тебя нет магнитофона? Или хотя бы проигрывателя?

В голосе у него прозвучало изумление, смешанное с презрением и недовольством. В глубине сердца Тереска почувствовала страшное унижение. У нее не было ни магнитофона, ни проигрывателя, ни даже транзисторного приемника. И до сих пор ей не приходило в голову, что у нее должны быть такие вещи. Семья Кемпиньских не могла вкладывать в детей сказочных сумм, а атмосфера в семье вынуждала мириться с существующим уровнем жизни. Только в этот момент Тереска почувствовала себя хуже, беднее, зауряднее остальных. Богусь привык к определенному уровню жизни, а она что?..

— Я вот как раз и думала что-то купить, — сказала она, пытаясь говорить небрежным тоном и создать впечатление, что отсутствие элементарных предметов культурного быта — всего лишь результат ее рассеянности, а не отсутствия денег.

— Я вижу, что к тебе надо приходить не только готовым к сюрпризам, но и с собственным транзистором, — издевательски сказал Богусь и вынул сигареты. — Закуришь?

Тереска подскочила на стуле.

— Как это, ты куришь?!

— Конечно. А ты нет?

На миг характер Терески взял верх над чувствами.

— То, что все курят и что это модно, на меня не производит впечатления, — презрительно сказала она, — я не курю, потому что мне не хочется, а мода в данной области меня не интересует. Действия стада баранов для меня не аргумент. На турбазе ты не курил…

Богусь пожал плечами.

— Турбаза для меня была последними минутами детства, — снисходительно объяснил он. — В детстве я действительно не курил. Я решил, что не стану начинать ничего, пока из детства не выкарабкаюсь. Теперь я не вижу поводов для ограничений. Пока я был школьником… сама знаешь, как это бывает. Не люблю прятаться по сортирам.

Тереска кивнула головой. Чувства вернулись на свое место. Богусь казался ей невероятно гордым, невероятно мужественным, страшно взрослым и еще более желанным, чем раньше. Что бы он там ни делал, что бы ни говорил, он вызывал только восхищение и уважение.

— Естественно, теперь у тебя нет оснований ограничивать себя, — поддакнула она.

Богусь довольно критически на нее посмотрел.

— Слушай, а ты точно никуда не собиралась? У меня такое впечатление, что я тебе помешал и теперь ты сидишь как на иголках.

— Ну что ты! Почему?

— Ну, разве только, то, что на тебе, — это твоя домашняя одежда. Признаюсь, что в качестве пеньюара она очень оригинальна.

Счастливое чувство, что он рядом, под рукой, что она с ним вместе, что на него можно сколько угодно смотреть, слушать его слова, было так сильно, что все остальные дела отошли на второй и третий планы. Теперь, как гром с ясного неба, на нее свалилась выкинутая из головы противная действительность в виде Шпульки, которая ждала на насыпи со столешницей на колесиках. А также ее собственный внешний вид. Переодеться, снять жакет, сменить эту трижды проклятую юбку, омерзительные чоботы, показаться ему как-нибудь по-человечески… Потом станет страшно поздно, Шпулька по темноте не поедет, а это уже последняя поездка.

Тереска заколебалась.

— Честно говоря… — сказала она мужественно.

Богусь немедленно вскочил на ноги.

— Ну и почему ты сразу не сказала?

Тереска медленно и неохотно встала со стула.

На свете было очень немного дел, которые могли бы оставаться важными в присутствии Богуся. Надо же такому случиться, что он пришел, как раз когда ей надо ехать за саженцами… Надо ему как-то объяснить, рассказать, а то ведь он может обидеться, подумает, что его считают тут назойливым, в конце концов, сколько можно наносить неудачных визитов?! Надо показать ему, что помимо ее воли обстоятельства гнетут и велят свое… Почему-то в глубине души она смутно понимала, что общественная работа и сад для несчастных детей, — не такие вещи, чтобы Богусь мог это понять, наоборот, он скорее высмеет, отнесется к этому издевательски… Да ведь дело даже и не в саженцах, тут другие моменты играют роль…

— Искренне говоря, — сказала она в приливе внезапного вдохновения, — мне действительно нужно выходить, потому что я еду за город, а по темноте мне нельзя возвращаться.

— Тебе предки запрещают?

— Нет, милиция.

Богусь, уже в дверях, изумленно обернулся.

— А что случилось? Ты что-нибудь натворила?

— Дурацкая история, — ответила Тереска, счастливая, что в ее неинтересную серую жизнь впуталась такая восхитительно интригующая история. — Я же тебе говорила, что у меня идиотские проблемы. Пара подозрительных личностей пытается нас укокошить, Шпульку и меня. Помнишь Шпульку? Это бандиты, они замышляют преступление, и так получилось, что только мы можем их опознать. Вчера вечером они следили за нами…

Богусь недоверчиво и с легким любопытством пристально на нее смотрел.

— Вы, случайно, не страдаете манией преследования?

— Если даже и так, то в хорошей компании. Вместе с нами ею страдает все местное отделение милиции. Нам запретили шляться по темным местам. Я не так уж особенно и боюсь, но Шпулька дико перепугана, и мне приходится с этим считаться. Она как раз меня ждет.

— Интересно, — сказал Богусь, спускаясь по лестнице. — Ясное дело, не стану создавать дополнительных проблем. А что это за афера такая?

— Понятия не имею. Мы знаем, что речь идет об убийстве, но точно не знаем о каком. Этим занимается милиция, мы не вмешиваемся.

— И правильно, это их дело. Значит, теперь с наступлением темноты ты под домашним арестом?

— Да нет, конечно, это было бы глупо. По городу мне ходить можно, лишь бы не там, где пусто и темно. Можно, например, пойти в кино, я страшно давно в кино не была.

У нее в горле словно застряла огромная жесткая сырая картофелина. Если он не захочет сейчас условиться пойти с ней в кино… Уйдет, пропадет снова, появится в какой-нибудь дурацкий момент… Нет, это что-то невозможное, ужасное, она этого не вынесет…

— В кино? — сказал Богусь. — А знаешь, неплохая мысль. На какой фильм ты хотела бы пойти?

— Да мне все равно, я никуда сто лет не ходила.

— Похоже, в «Палладиуме» идет что-то интересное. Можно было бы и пойти как-нибудь.

— Может, завтра? — неуверенно предложила Тереска с робкой надеждой. Она затаила дыхание.

— Завтра? Нет, завтра не могу, только послезавтра. На шестичасовой сеанс.

Он умолк, думая, что поход в кино с потенциальной жертвой убийства может оказаться даже очень оригинальным развлечением. При этом его разбирало любопытство, как будет одета Тереска.

— Отлично, пусть будет послезавтра, — согласилась Тереска, пытаясь подавить взрыв счастья. — Так где и как встретимся?

— Где-нибудь в центре. Лучше всего перед «Орбисом» на Братской. В половине шестого. Что ты на это скажешь?

Тереска выразила бы радостное согласие даже на предложение встретиться в полночь в трамвайном депо, не вникая в причины выбора места и времени. Разумеется, она не знала, что Богусь просто должен был улаживать кое-какие свои дела в «Орбисе» и выбрал филиал «Орбиса» поблизости от кино, боясь, что Тереска опозорит его своим внешним видом, если он должен будет ехать с ней через весь город. Однако, если бы она и знала причину, счастье ее от этого меньше бы не стало. Наконец все складывается так, как надо!

Они стояли на улице перед калиткой, и оба были как на угольях. Только сейчас Богусь внимательно осмотрел Тереску и убедился, что эту грязную тряпку она взяла с собой. Ему стало жарко при мысли, что кто-нибудь мог бы увидеть их вместе. Он лихорадочно попытался найти какой-нибудь предлог, чтобы ее не провожать. Тереска, понимая, что сильно опаздывает, больше всего на свете хотела бы, чтобы он ее проводил, но в то же время ни за что на свете не согласилась бы, чтобы он увидел, каким транспортом они пользуются, и понял, чем они занимаются. Шпулька наверняка держит это страшилище на самом виду, может, даже сидит на нем…

Мысль о том, что послезавтра у нее с Богусем свидание, придала ей сил.

— Не провожай меня, — героически сказала она. — И так мне придется мчаться галопом, я и без того довольно глупо выгляжу.

— Действительно, если мы оба помчимся галопом, это будет выглядеть еще глупее, — согласился Богусь, испытывая к ней благодарность за такое решение вопроса. — Ну, чао, держись. Не дай себя удушить по крайней мере до послезавтра. По слухам, фильм хороший…

Взбешенной получасовым ожиданием Шпульке достаточно было одного взгляда. От Терески исходило сияние. Казалось, у нее выросли крылья. Она стала просто другим человеком.

— Я глубоко убеждена, что сижу тут, как корова на лугу, только потому, что ты виделась с Богусем, — с омерзением сказала Шпулька. — Он у меня уже в печенках сидит, все трудности из-за него, ведь темнеет уже!

Тереске сейчас было бы светло даже посреди глубокой ночи.

— Ты что, даже солнце еще не зашло. Конечно, я встретилась с Богусем, он пришел как раз в тот момент, когда я выходила. А ты откуда знаешь?

— Солнце-то как раз уже закатилось. А по тебе издалека видно. Намотай себе на ус, что я не собираюсь быть жертвой твоих любовных проблем. Одно из двух: или Богусь, или преступники!

— Я-то, конечно, предпочитаю Богуся, — сказала радостно Тереска. — Перестань придираться, мы же последний раз едем! Завтра двинемся в Тарчин.

— Это плохо кончится, — мрачно сказала Шпулька, поворачивая повозку задом наперед. — Ты на этом Богусе помешалась так, как никто и никогда в жизни. Я, по крайней мере, такого не видела. А что, он завтра не может прийти?

— Не придет. Но послезавтра мы идем с ним в кино. Жизнь прекрасна!

— Для кого как, — буркнула Шпулька и левой ногой оттолкнулась от тротуара. — Мне она не больно нравится.

Тереска оттолкнулась правой ногой и с трудом отвлеклась от Богуся. Она с тревогой посмотрела на подругу.

— А что случилось?

— Ликвидировали тот буфет, где мама работала через день, — сказала печально Шпулька. — Теперь снова денег не будет. Я уж и сама не знаю, что делать.

— О Господи, не говори ничего на эту тему! — застонала Тереска, тут же помрачнев настолько, насколько это было возможно при ее теперешнем состоянии духа. — Мне от всего этого плохо делается! Пока я не думаю об этом, до тех пор все в порядке, но стоит начать… Радио нет, проигрывателя нет, фотоаппарата, приличных шмоток, модных сапог и зимнего пальто — ничего нет. А мой отец упрямо твердит, что воровать не будет.

— И мой тоже, — вздохнула Шпулька. — Понятия не имею, откуда люди берут деньги для своих детей. У Кристины есть все, и у этого ее… жениха… тоже. Они получают все от родителей.

— Наверное, этим родителям лучше живется. Мне вот пальто купят, может быть, и сапоги тоже, но остальное лучше сразу выбить из головы, потому что растет еще и этот идиот, мой брат. Разве что сама заработаю. Только вот придется давать эти паскудные уроки двадцать четыре часа в сутки…

Мрачные рассуждения на финансовые темы заполнили им по меньшей мере полдороги. Обе они с младых ногтей отдавали себе отчет, что требовать от родителей удовлетворения своих потребностей не имеет ни малейшего смысла. С тем же успехом они могли бы потребовать пятого времени года. У родителей просто не хватало денег — и все тут. При таком положении вещей обе уже очень давно привыкли рассчитывать на собственные силы и приспосабливать свои потребности к возможностям. Мрачная проза жизни врывалась в поэзию чувств с противным нахальством. Финансовые темы неизменно вызывали нервное расстройство и давили гнетом житейских неприятностей.

Ближе к месту назначения чувства взяли верх.

— Условлюсь с ним на воскресенье, — сказала мечтательно Тереска. — Может быть, вытащу его куда-нибудь за город.

— В воскресенье мы должны сажать деревья в Пырах, — напомнила ей Шпулька.

— Еще чего! У меня нет ни малейшего намерения вообще этим интересоваться! Да и тебе не советую. Если ты будешь в этом участвовать, значит, ты глупее табуретки. Хватит, мы так наработались, что теперь пусть другие мучаются.

— Да мне даже нравится сажать деревья… Я бы предпочла в одиночку посадить весь сад, чем стараться насчет этих саженцев. Рискуя к тому же потерять жизнь, когда меня бандиты укокошат!.. Не знаешь, почему сегодня нас не потащили их разглядывать?

— Не знаю. Может быть, их у милиции под рукой не было. Да какое тебе дело…

— Как это, какое мне дело! — возмутилась Шпулька. — Ты что думаешь, я буду стоять и смотреть, как они мне башку откручивают?! Тебя тоже должно интересовать, когда их наконец обезвредят!

— Не знаю, — ответила рассеянно Тереска, явно занятая какой-то страшно интересной мыслью. — Даже не знаю. Может быть, было бы хорошо, если бы они напали на меня, когда Богусь будет рядом, а он должен был бы меня защищать? Говорят, это очень сближает людей.

— Я знаю и другие способы подружиться. Ради Бога, пусть на тебя нападают, раз тебе это так нравится, но меня из этого можешь исключить. Мне не обязательно становиться ближе к Богусю такой ценой.

— Не разгоняйся, тут где-то нам нужно сворачивать…

Последний владелец сада, который обещал им под расписку вручить для благородных целей пятнадцать саженцев, сидел в своей кухне за столом в обществе двух гостей. Эго был здоровенный, похожий на быка жирный мужик, который производил такое впечатление, словно умственная работа не относилась к его любимым занятиям. Его сотоварищи составляли живейший контраст: старший был очень высокий, страшно тощий, такой светлый, словно его дочиста отполоскали, а младший — низенький, надутый и просто неестественно черный. Старший был флегматично сдержан, спокоен, одет изысканно и элегантно, а младший — живой, темпераментный, нервический, одетый в попугайно-пестрые шмотки. Всех троих объединяла тема, которую они с неослабевающим интересом обсуждали.

— Здесь безопасно, — говорил хозяин, хмуря лоб. — Лучшего места не найдешь. Никто нас тут вместе ни разу не видел… Вот черт их принес!

Последние слова он сказал весьма недовольным тоном, случайно посмотрев в окно. Оба гостя последовали его примеру.

— Падла! — сдавленным голосом возопил младший, сорвавшись со стула.

— Спокойно, — сказал холодно старший. — Без паники. Кажется, ты прав. Выходим через черный ход, прямо сейчас. Они не должны нас тут увидеть.

— Говорил я, что это мусора! Говорил?!

Хозяин, который все это время тупо сидел у стола, таращась в окно, с удивлением обернулся.

— Какие мусора? Вы чего, ребята?

— Эти две девки во дворе! Это мусора! Они нас выследили! «Безопасное место»! Нашел себе безопасное место!

— Чего это он?.. Девчонки из какой-то школы, за саженцами приехали, я им вчера обещал. Я совсем про них забыл, хотя, кажется, мы с ними на попозже уговаривались…

— Самое лучшее доказательство! — кипятился тот, что помоложе, лихорадочно бросаясь то к столу, то к двери. — Они нас высмотрели уже вчера! Специально приехали, чтобы проверить!

— Прекрати истерику, — спокойно сказал старший. — Из какой они школы, какие саженцы, откуда они тут взялись, когда и как попали сюда?

Хозяин объяснил, кто и зачем прислал вчера к нему двух учениц средней школы, имеющих общественное поручение. Выполосканный блондин сухо объяснил, что этих двух они вчера встретили на дороге и девчонки показались им подозрительными. Хозяин поддакнул, что вчера они, действительно, были тут у кого-то другого тоже по поводу саженцев, а раньше он их здесь никогда не видел.

— Одна из них идет сюда! — дико просипел нервный брюнет.

Худой блондин посмотрел в окно и неспешно поднялся.

— Мы удаляемся, — решил он. — Прекрати свой спектакль, пока нет никакой ясности. Выпустите-ка нас через черный ход, пан Шимон, а потом проведите их по всему дому, чтобы они ясно увидели, что тут никого нет. На всякий случай. Потом сплавьте их, а там посмотрим, что они сделают. Уберите-ка приборы…

— Закрыто и никого нет, — доложила Тереска, возвратясь к Шпульке, которая поджидала ее, держа повозку за ремень.

— Так куда же делся этот мужик? — расстроилась Шпулька. — Он же должен быть около дома. Вообще кто-то же должен дома быть!

— Может быть, он в саду. Я же говорила, что мы приедем слишком рано. Подождем, может быть, он где-нибудь покажется, а если нет, пойдем его искать.

— Мы даже не знаем, какой сад его…

Они оставили стол посреди двора и заглянули за дом. Там они убедились, что единственные открытые двери находятся под крыльцом и ведут в какую-то каморку в подвале. Тереска присела на корточки и заглянула туда без всякой надежды, потому что в темноте ничего не было видно. Делать им больше было нечего, вокруг не видно было ни одной живой души, и они разочарованно уселись на козлы для пилки дров. В сгущающихся сумерках пустой двор выглядел удивительно мертво и мрачно.

— Даже кур нет, — с претензией в голосе сказала Шпулька.

— Они спать пошли, — буркнула Тереска.

— Так ведь в этом окне горит свет!

— И ты поэтому считаешь, что там должны быть куры?

— Нет, кто-то из людей.

— Не видать, чтобы там кто-то был, а халупа заперта.

Позади них раздался шорох, они обернулись и увидели редкостной красоты черного кота с белой манишкой на груди.

— Ты посмотри, какой красавец! — восхитилась Тереска. — Иди сюда, кис-кис-кис…

Кот остановился, посмотрел на нее, потом отскочил и присел на краю лужайки. Тереска слезла с козел и направилась в его сторону.

— Кис-кис-кис… Иди сюда, хорошая киса, иди сюда… Ну куда же ты, балда!

Кот минутку подождал, потом снова недоверчиво отскочил подальше, подозрительно оглядываясь. Тереска приближалась к нему плавными, незаметными движениями. Наклонившись вперед и вытянув руку, она приманивала его нежно и ласково. Шпулька с интересом смотрела на них.

— Пошурши ему чем-нибудь, — посоветовала она.

— Чем? Кис-кис-кис… Иди сюда, киса, какой ты хорошенький, я же тебя не съем. Кис-кис-кис…

Тереска подняла с земли палочку и поцарапала палочкой по гальке. Кот заинтересовался. Тереска стала водить палочкой по гальке все ближе и ближе к коту. Не отрывая глаз от палочки, кот приготовился прыгнуть, но потом вдруг раздумал, развернулся, скользнул за куст и уселся в двух метрах от девочек.

— Он настолько же глуп, насколько хорош, — разочарованно сказала Тереска и подползла к нему на корточках, царапая палочкой по галечной дорожке. Кот застыл на месте.

Шпулька соскочила с козел и пошла следом, с любопытством наблюдая за ними. Во дворике совершенно ничего не происходило, и Тереска с котом были единственным развлечением. Кот был недоверчивый и совершенно необщительный, шуршанье палочки его очень интересовало, но держаться он предпочитал поодаль. Он снова отпрыгнул на метр и сел.

За котом следом Тереска и Шпулька переместились на другой конец двора. Кот удрал под какой-то сарай, остался там и принялся играть концом веревки, которая свисала между деревьями. Тереска на него не обиделась.

— Обожаю кошек! — сказала она в восторге. — Посмотри, какой он восхитительный.

— Ага, — поддакнула Шпулька. — А ты посмотри, какой идиотский номер. Все цифры разные, невозможно запомнить.

— Где номер?

— А вон там.

В сарае багажником к ним стоял автомобиль, который немного выдавался наружу. Номерной знак был замечательно хорошо вымыт и просто сверкал, напрашиваясь, чтобы его прочитали.

— Действительно, — признала Тереска. — Совершенно дурацкий. «ВГ 5789». Если бы в начале была единица, то была бы Великая французская революция. А эта пятерка только мешает.

— Да уж, двойка была бы уместнее, — со вздохом заметила Шпулька. — За Великую французскую революцию очень легко получить двойку. Пятерку гораздо сложнее.

Кот пропал во мраке, в глубине сада. Обе девочки вернулись к своей повозке, ожидание начинало потихоньку действовать им на нервы. Они уже собирались пойти на поиски хозяина, который не мог уйти далеко, поскольку оставил в окне свет. Они как раз обсуждали, не покричать ли им, когда двери дома вдруг открылись и на пороге появился дружелюбно улыбающийся хозяин.

— Барышни за саженцами, а? Пожалуйста, пожалуйста. А что ж вы так рано приехали?

— Мы уж думали, что вы куда-то ушли и мы вас не дождемся до конца жизни, — с облегчением ответила Тереска. — Вот именно, нам удалось поехать пораньше…

— Пусть скорее дает саженцы — и домой! — сердито зашипела Шпулька. — Совсем темно сделалось!

— Пожалуйста, пожалуйста, — приглашал в дом хозяин. — Я вот мебель наверху переставлял, хотите посмотреть?

Они совершенно не собирались что-либо тут смотреть, но предложение садовника было настолько неожиданным и дурацким, что они даже немного обалдели и не успели отказаться. Невольно они вошли в дом.

Хозяин широким жестом открыл двери соседней комнаты, зажег огонь и оглядел комнату так, словно видел ее в первый раз в жизни. Тереска и Шпулька машинально тоже огляделись. Хозяин попятился и вошел в кухню. Окончательно замороченные девочки вошли туда следом за ним. Их провели через следующую комнату за кухней, потом вывели в коридор, а затем загнали по узким крутым ступенькам наверх.

— Слушай, для чего это мы туда идем, скажи ты мне на милость? — тревожно прошептала Шпулька. — Почему он так носится по всему дому, с ума сошел, что ли?

— Тихо! — прошипела в ответ Тереска. — Давай повежливее, может, тогда нам удастся выцыганить у него еще пару саженцев…

Хозяин носился как угорелый по мансарде с покатой крышей, открывая двери во все комнаты и каморки и показывая ветхую и устаревшую мебель.

— Места тут маловато было, я и переставил шкаф, — оживленно говорил он, с трудом пролезая мимо старинного пузатого комода и настежь распахивая дверцы огромного допотопного шкафа, который занимал всю стену в маленькой комнатенке. — Так-то лучше будет, а? Козетку я в другую комнату выкинул…

Тереска и Шпулька, совершенно не понимая, по какой причине он с восторгом показывает им все помещения и утробу шкафов, неуверенно поддакивали, что так действительно лучше. На всякий случай они предпочитали ничего не критиковать, боясь, что, если им что-то не понравится, он примется переставлять мебель заново.

— Ты, слушай, откуда он переставил этот шкаф? — обалдело шепнула Шпулька. — Где он у него помещался раньше?

— Если сейчас он освободил тут место, я вообще не могу себе представить, как он раньше входил и выходил, — шепнула в ответ столь же ошеломленная Тереска. — И вообще каким чудом…

Она осеклась, потому что хозяин неожиданно решил, что экскурсия по дому окончена. Оставив открытые двери и зажженный всюду свет, он начал спускаться со ступенек.

— Жена в город поехала, так я хочу ей приятное сделать. Вот удивится, когда вернется, а?

— Наверняка. Ужасно удивится, — убежденно поддакнула Шпулька.

— А ванная у вас есть? — спросила Тереска, желая сделать приятное хозяину и выказать хоть какой- то интерес.

Хозяин вдруг остановился как вкопанный и подозрительно на нее посмотрел.

— Ванная? — переспросил он. — А у меня второго выхода в доме нет, — добавил он без всякой связи с предыдущим. — Пожалуйста, барышня, можете посмотреть.

Тереска невольно подумала, что понимает этот странный тип под словом «ванная» и какого рода помещение может называть этим словом? Может быть, веранду? Она не успела больше ничего предположить, потому что колоритный хозяин дома подошел к двери в другом конце сеней.

— Вот, барышня, пожалуйста, если хотите, можете посмотреть ванную, — рявкнул он таким страшным голосом, что в окне задребезжало стекло.

У Шпульки от испуга по спине побежали мурашки. Несомненно, перед ними стоял сумасшедший, у которого внезапно обострилась болезнь. Удастся ли им живыми и невредимыми выйти из этой истории?

Онемев от неожиданности, Тереска, ничего не понимая, смотрела, как хозяин сражается с дверной ручкой, которая явно не оказывала ни малейшего сопротивления. Он несколько раз ее нажал, приоткрыл дверь, снова захлопнул ее, снова приоткрыл и снова захлопнул, и, повторив эту операцию раз десять, наконец широко распахнул дверь.

За дверью находилась обычная, только очень грязная и обшарпанная ванная комната, заставленная всякой дрянью. В противоположной стене было окно, высокое и узкое. Под ним стояли какие-то ящики, доходящие до самого стекла. Замороченная Тереска невольно удивилась, куда это окно выходит, поскольку возникало такое впечатление, что за ним находится еще одно помещение, а не двор. Еще не успев сообразить, что ее ведь это, собственно, не касается, Тереска подошла к окну и выглянула во двор, прижавшись лицом к стеклу.

На черном фоне она увидела светлый прямоугольник, в котором виднелось небо, и немедленно где-то близко, сразу же за стеной, снаружи, раздался страшный грохот, словно обрушилось полдома. И она, и Шпулька резко вздрогнули и отскочили внутрь.

— А, чертов котище, шкодливый такой, что прям не знаю как! — громко рявкнул хозяин дома. — Снова что-то с крыши сбросил!

— Судя по шуму, дымовую трубу, — буркнула Шпулька, с трудом подавляя панику.

— Скорее уж тот шкаф выбросил, — ответила ей вполголоса Тереска, пытаясь прийти в себя. — Или комод…

— Так что, все уже барышни посмотрели? — выкрикнул хозяин с каким-то странным раздражением.

— Абсолютно все, — заверила его Тереска, а Шпулька энергично закивала головой. — Вы очень красиво переставили всю мебель. Жена наверняка очень обрадуется. Так что, может, насчет саженцев?..

— Что? А-а-а, точно, саженцы… Пожалуйста, пожалуйста, пошли за деревцами. Идите, барышни, во двор, я сейчас приду…

Он подождал, пока они не отдалились на безопасное расстояние, приоткрыл заставленные ящиками двери из ванной на веранду и выслушал указания, которые ему лихорадочно шептали из темноты:

— Держи их тут, пока не выйдем. Пошуми чем-нибудь, что ли, чтобы они не слышали машину, машину они просто не имеют права увидеть! Может быть, тогда не сориентируются, откуда мы!

— Да что же вы там делали, мать вашу?! Надо было раньше смываться!

— Мы ждали, чтобы тебе сказать, а эта соплячка башку в окно — выставила, вот Метя и отскочил… Что за дрянь ты тут держишь?!

— Бочки для капусты…

Тереска и Шпулька молчали, пока не оказались во дворе возле своего стола на колесиках.

— Иисусе-Христе! Бежим! — простонала отчаянным шепотом Шпулька, оглянувшись, чтобы на всякий случай проверить, не крадется ли за ними этот чокнутый. — Это какой-то шизик, сейчас начнет показывать нам сад! Плевала я на саженцы, я жить хочу!

— И речи быть не может! — твердо шепнула в ответ Тереска. — Без саженцев я отсюда не тронусь!! Не для того я, как дура, шлялась по этой лавке вторсырья, чтобы отсюда уйти несолоно хлебавши! Не понимаю, каким чудом…

В этот момент в дверях появился хозяин.

— За саженцами, прошу за саженцами! — сделал он приглашающий жест. — Тачечку вашу с собой прихватите! Подъедем поближе, да и погрузим, чего с ними бегать туды-сюды… Вон туда, идите-идите…

Тереска и Шпулька на всякий случай не протестовали и с невероятными усилиями пропихивали повозку сквозь кусты и заросли, понятия не имея, что они в темноте топчут и какую потраву учиняют. Они добрались до питомника, возле которого уже лежала куча приготовленных саженцев.

Хозяин все это время нес что-то в руке — оказалось, транзистор. Вместо того чтобы приступить к погрузке деревьев, он стал ловить какие-то станции.

— Музычку себе заведем — оно, глядишь, веселее будет, — говорил он оживленно. — О, вот это хорошо!

— Господи Иисусе! — тихонько простонала в ужасе Тереска.

Дикий скрежет, вой, писк и визг, которые неслись из приемника, заглушили все вокруг. Вопя полной грудью, чтобы перекричать радио, хозяин стал предлагать различные способы размещения саженцев на повозке. Погрузив на нее обещанные пятнадцать, он впал в неукротимую филантропию и стал выдирать из земли дополнительные деревца. Радио чудовищно орало, куча деревьев на повозке угрожающе росла. Тереска и Шпулька ясно поняли, что сойдут с ума, если не выберутся вовремя из этого необъяснимого кошмара.

— Спасибо, уважаемый пан, уже хватит! — вопила в отчаянии Тереска. — Большое вам спасибо! Мы больше не свезем!

— Что?

— Спасибо, достаточно!!

— Что?!

— Спасибо, нам хватит!!!

— Что?!

— Дово-о-льно! — дико заревела Шпулька. — Веревки не хватает.

Не приглушая невыносимого радио, хозяин двинулся в обратный путь. Сопя и постанывая от усилий, Тереска и Шпулька в поте лица пропихнули нагруженную столешницу на колесиках из сада во двор. Тереска поспешно вытащила из кармана расписку.

— Там было написано, что пятнадцать, а он нам дал гораздо больше, — сказала она уже на шоссе, когда страшная усадьба наконец скрылась из виду, а дикий вой транзистора стих в отдалении. — Понятия не имею, сколько их, и исправлять не стала. Не говоря о том, что ни за какие коврижки я не согласилась бы их пересчитывать там!

— Что это вообще было, просто кошмар какой- то! — простонала Шпулька, глубоко дыша и стараясь более или менее прийти в себя. — Это же сумасшедший, точно, потому что пьян-то он не был! Почему он вытворял эти штуки?!

— А тебе какое дело? Главное, что он нам дал в два раза больше этого добра, чем обещал. Я только не понимаю…

— Погоди. У меня такое впечатление, что ты все время пытаешься что-то сказать. Что такое «каким чудом»?

— Я как раз и собиралась тебе именно это сказать, а ты меня снова перебиваешь. Я уже пару часов не могу закончить начатую фразу! Я не понимаю, каким чудом он мог переставлять мебель в темноте без малейшего шума. Ведь мы стояли во дворе и ничего не слышали.

Шпулька, которой наконец удалось как-то поставить одну ногу на столешницу посреди палок и веток, замерла на месте, готовая оттолкнуться другой ногой.

— А знаешь, действительно… Мне просто в голову не пришло. Ведь это невозможно! Он что, силой воли перемещал тот шкаф?

— Я подозреваю, что он вовсе не переставлял мебель. И вообще, ты веришь, что есть на свете такой кот, который может сбросить чуть ли не полкрыши?

— Ни во что я не верю. Вот именно, что мне все это не нравится. Слава Богу, что это все в последний раз и больше мы туда не поедем! Темно, как у негра во всех местах, поехали! Я до завтра в себя прийти не смогу…

Таинственная машина появилась за ними только за углом. Она ехала точно так же, как в прошлый раз, на том же расстоянии. Полуживая от страха Шпулька толкала повозку в нечеловеческом темпе, среди многочисленных отчаянных клятв никогда не выходить из дома с наступлением темноты и разнообразных ругательств в адрес тех, кто выдумывает такую идиотскую общественную работу. Они точно тем же путем, что и вчера, доехали домой и уже в половине девятого вечера добрались со столом на колесиках до дома Шпульки.

— Завтра мы едем в Тарчин, — твердо сказала Тереска.

— Не завтра! Ради всего святого, только не завтра! — умоляла Шпулька с безумными глазами. — Позволь мне передохнуть! Послезавтра!

— Послезавтра исключено, потому что я иду с Богусем в кино. Снова отложится, а ведь надо свалить всю эту гадость с плеч долой — и конец делу. И нас в покое оставят. Так что завтра, сразу после уроков.

— Я от этого с ума сойду!

— Не сойдешь, ничего не будет. В Тарчине живут нормальные люди, а одного садовника я сама знаю. И вообще до сих пор все были нормальные, за исключением одного этого. И даже хорошо, если в Тарчин они тоже поедут за нами, мы сделаем перерыв и переждем их.

— Давай переждем сейчас!

Тереска была неумолима. Собирание саженцев для будущего сада было необыкновенно тяжелым и занудным занятием, оно отравляло ей жизнь, отнимало время и занимало мысли, которые надо было посвятить более важным и неотложным делам. Она мечтала любой ценой покончить с этим как можно скорее. Особенно потому, что такая внушительная общественная работа давала возможность заслужить в школе право ничем больше не заниматься до конца года. А в школе всегда лучше отличиться в хорошую сторону, чем в плохую. Она не видела другого выхода, кроме как дотянуть количество собранных саженцев до тысячи и вздохнуть с облегчением.

Она уступила мольбам Шпульки только в одном отношении — чтобы они возвращались домой под защитой твердой мужской руки. Зигмунт даже обрадовался возможности проверить, не пригодится ли ему курс дзюдо, который он посещал весь прошлый год. Поотстав от Шпульки, он договорился с Тереской, что пойдет в отдалении, чтобы не отбить у возможных хулиганов охоты нападать, а в нужный момент появится. Домой он вернулся страшно разочарованный, поскольку никто на Тереску не нападал. Шпулька вздохнула с облегчением.

Участковый позвонил в школу перед предпоследним уроком, в результате чего с последнего урока девочек отпустили. После краткого совещания подруги решили не открывать настоящей причины своего ухода, сваливая все на саженцы. Добыча, выпрошенная до сих пор, лежала в углу за старым сараем, прикрытая от глаз возможных похитителей кучей веток.

— Начнут расспрашивать, что да как, какие там преступники, и только голову нам заморочат, — раздраженно говорила Тереска. — Или мы туда опоздаем, или тут придется быть невежливыми. Лучше не нарываться. Мы скажем, что кто-то на огородах нам обещал пару штук и в другое время дать не может. Это же правда, потому что мы и так идем на огороды.

— Но ведь тогда придется что-нибудь принести! — запротестовала Шпулька.

— Да ведь пока никто не видел, как мы носим, не знает, где мы это держим, так что никому и не сообразить, которые саженцы мы вчера принесли, а которые сегодня. В конце концов, что-нибудь там выцыганим…

Участковому неведомо почему не понравилось перелезать через закрытые ворота, и он предпочел открытую калитку. Обе, Тереска и Шпулька, в один голос запротестовали, утверждая, что от калитки они дороги к подозрительному месту не найдут. Однако их уверили, что на нужное место их приведут.

На нужном месте молодой человек мощного сложения с мрачной мордой прибивал какие-то реечки к беседке. Тереска и Шпулька, затаившись в зарослях, смотрели на него с большим интересом.

— Морда у него довольно бандитская, но я его в жизни в глаза не видела, — заявила Тереска, завершив осмотр. — А ты?

— И я тоже нет. Он вообще ни на что не похож.

Участковый явно огорчился. Юноша, судя по внешнему виду, весьма недурно подходил на роль потенциального бандита. Судя по полученным сведениям, он был сыном медсестры, у него имелись дружки-приятели, которых он зачастую приглашал на участок мамуси. Надежда, что именно их и подслушали девочки, оказалась обманчива.

— А вообще-то я даже и не знаю, тот ли это участок, — с упреком сказала Шпулька.

— По-моему, участок тот самый, и я не знаю, откуда этот парень тут взялся, — недовольно откликнулась Тереска. — Хозяйка этого участка тут небось полгорода пахать заставляет. Те были постарше.

— Ну ладно, ничего не поделаешь, — сказал с сожалением участковый. — Раз не тот, надо искать дальше. Пошли!

Они прошли по аллейке несколько метров, и вдруг Тереска остановилась как вкопанная. Идущий следом Кшиштоф Цегна едва не налетел на нее.

— Ой, мамочки мои… — прошептала она в испуге. — Пан сержант!

На участке прямо перед ними какой-то тип в клетчатой рубашке и шортах наводил порядок на грядке. Он был один. Шпулька оглянулась и сдавленно пискнула. Участковый и Кшиштоф Цегна таинственным образом пропали с глаз долой. Тип обернулся, увидел их обеих, и лицо его осветилось дружелюбной улыбкой.

— Приветствую вас, — сказал он вежливо. — Вы, девушки, за саженцами пришли? Они приготовлены.

Как Тереска, так и Шпулька, не сговариваясь, сочли, что нужно вести себя спокойно, сказать «здравствуйте» и ни за что на свете не выказывать своих подозрений. Но в горле встал какой-то ком, а конечности отказывались слушаться.

— Ради Бога! — воскликнул коварный тип и сделал приглашающий жест.

— Если он начнет нас водить по участку… — вдруг оскорбленно шепнула Шпулька зловещим тоном.

Тереска сделала над собой усилие.

— Добрый день, — сказала она мужественно и направилась на грядку. — Если вы так любезны… Мы их возьмем…

— Ну и сколько вам удалось уже набрать? Далеко до тысячи?

— Нет, у нас почти что семьсот штук. Очень красивый у вас участок. Вот ваша жена удивится…

Шпулька за ее спиной тихо пискнула. Тереска опомнилась и прикусила язык. Коварный тип поднял на нее глаза и весело улыбнулся.

— Не женат я. Подожду с этим, пока подрастут такие хорошенькие и обаятельные существа, как вы. Вот, пожалуйста, я приготовил вам четыре саженца. Вы что же, все в руках таскаете? Тяжело ведь…

— Нет, вообще-то на санках возим, — ответила Тереска, не очень понимая, что говорит. — Но теперь унесем так, ничего страшного. Большое вам спасибо. Хотите расписку?

Коварный тип вроде как растерялся.

— Что, простите? Нет, спасибо, зачем мне расписка? Я куда охотнее посмотрел бы на ваши санки…

— Так ведь… — возмущенно сказала Шпулька, но примолкла, почувствовав ощутимый толчок под ребра.

— Большое вам спасибо, до свидания.

— К вашим услугам на будущее, в случае чего…

Участковый и Кшиштоф Цегна материализовались ниоткуда на полдороге к калитке.

— Это тот самый! — закричали обе одновременно. — Тех двоих нет, но там тот самый, который тогда был голый и копал!

На лице у Кшиштофа Цегны застыло странное выражение. Участковый с укоризной поглядел на девочек.

— Это режиссер с телевидения, — задумчиво сказал он. — Ну что ж, все возможно, и не такие вещи случаются в жизни. Вроде как он встречается иногда с такими двумя…

— Если меня спросить, так пусть ждет до морковкина заговенья! — вдруг перебила его Шпулька с омерзением в голосе. — Я за него не выйду, хоть бы он меня озолотил!

— Я тоже, — поддержала ее Тереска. — С ума он спятил… Вообще, — какой-то урожай на сумасшедших в последнее время!

— Уважаемые паненки считают, что у него не все в порядке с головой? — поинтересовался участковый.

— С головой! — возмущенно фыркнула Шпулька. — Он совершенно нормальный! Мерзкий развратник, лицемер, ведь он прекрасно знает, на чем мы возим саженцы, ведь он каждый вечер за нами ездит! Вчера один псих, сегодня другой… Ты же говорила, что больше сумасшедших не будет!

— А что, вчера вы тоже наткнулись на что-то в этом роде? — допытывался участковый, явно заинтересованный разговором.

Тереска и Шпулька, взволнованные последними своими приключениями, довольно сумбурно описали визит к удивительно гостеприимному селянину. Участковый и Кшиштоф Цегна обменялись понимающим взглядом.

— И к тому же машина у него была с дебильным регистрационным номером! — гневно закончила Шпулька, словно пользование автомобилем со сложными номерами относилось к самым извращенным преступлениям.

— Каким?

— Не помню. Никогда не помню даты этой идиотской революции. Но первая цифра — прямая противоположность моей отметки по истории. Вот она знает.

— Пять-семь-восемь-девять, — сказала Тереска. — Даже странно, что ты не помнишь, ведь цифры идут по порядку.

Участковому как-то не поверилось, что пять и семь идут по порядку, но в математические подробности он не вникал.

— А буквы какие? — спросил он. — Букв не помните?

— «В» и что-то там, — ответила Тереска.

— «ВГ», — торжествующе сказала Шпулька. — Я запомнила, потому что это инициалы моей тетки, которая живет в деревне. Она как-то нашла мертвого младенца, и про нее в газете написали сокращенно, одними инициалами.

Участковый подумал, что вдвоем Тереска и Шпулька вполне смогли бы доставить ему работы до конца жизни, но решил сосредоточиться как следует. Младенец из деревни — неважно, живой или мертвый, — наверняка не относился к его участку. У него под носом творится столько, что в ближайшее время не приходится бояться скуки.

Кшиштоф Цегна был очень взволнован.

— Это Черный Метя, — буркнул он. — Что он там делал?

— Никаких связей мы пока не обнаружили, — буркнул в ответ участковый. — А уважаемые паненки теперь куда? Обратно в школу?

— В Тарчин, — отрезала с досадой в голосе Шпулька.

— Сперва в школу, надо же отнести все это, — поправила ее Тереска, — потряхивая пучком саженцев. — А потом действительно в Тарчин. На автобусе.

— Ну и хорошо, мы вас подбросим на автовокзал…

* * *

— Уже и так весь город видел, как эта милиция возит нас на машине, — недовольно заметила Шпулька в автобусе. — Еще немного, и мы для всех станем подозрительными личностями. По-моему, самая пора с этим всем покончить.

— Может быть, мы и живы до сих пор только благодаря милиции, — утешила ее Тереска. — Бандиты тоже это видят и не могут на нас напасть.

— Знаешь, случаев мы им сами предоставляем столько, что хватит выше крыши.

— Но они не уверены, что поблизости нет милиции, и наверняка боятся. Хотя ты права, я тоже считаю, что со всем этим самое время покончить. Посмотрим, что будет в Тарчине, а в случае чего у нас есть еще садовник под Груйцем. Через две недели мы уже от всего этого отделаемся.

— Эх, уговорить бы нам кого-нибудь с машиной! — вздохнула Шпулька. — Пешком под Груец — я себе этого вообще представить не могу!

— У тебя есть знакомые с автомобилем?

— Весек… — сказала Шпулька неуверенно. — Ты же нравишься ему.

Тереска недовольно сморщилась.

— Будет ко мне приставать. Я этого не выношу. Вся их компания мне страшно не нравится, уж очень они зациклены на ухаживании за девочками. Весек считает, что если я с ним заговорила, то уже, значит, влюбилась, потому что с другой целью с ним вообще никто не разговаривает.

Шпулька снисходительно пожала плечами.

— Он уже привык. Эти глупые девчонки то же самое думают, так что на его месте и я привыкла бы. Все они такие: Йолька, Баська, Агнешка, Магда… полкласса! Только ты одна ты такая странная.

— Ага. И ты тоже. И еще пара-тройка девочек.

— Это не считается. Нас вообще не замечают. Мы старомодные и с предрассудками, как до войны. Большинство девчонок нахальные и всеми силами стараются иметь своего мальчика, все равно какого. Ничего другого у них в мыслях нет.

Тереска подумала, что ей тоже хотелось бы иметь своего мальчика, только чтобы им обязательно был не кто иной, как Богусь. Она не хочет никаких суррогатов, никого вместо него. Странная… Разумеется, она странная. Она не желала ходить в джинсах, демонстрируя к ним не просто презрение, а самую настоящую ненависть. Она довольно редко участвовала в домашних вечеринках, а уж если приходила, то к представителям противоположного пола относилась с такой сдержанностью, что на фоне окружения выделялась очень резко. Ее невозможно было «укротить». Ее волновали вопросы, которые не волновали никого больше. Все считали, что Тереска странная.

В глубине сердца и потаенных уголках души она пестовала свой идеал великой любви. Демонстрируя окружающим только скептицизм и некоторый житейский реализм, в самых дальних закоулках своего существа Тереска прятала веру в это сверхчеловеческое чувство. Чувство это должно было быть святым, уникальным, чтобы зиждилось оно на взаимопонимании и родстве душ, но обязательно оставалось при этом земным. Однако сперва духовные материи, потом уже все остальное.

Пока что ей очень и очень не везло. Сколько раз ей уже казалось, что она нашла подходящий объект, достойный того, чтобы одарить его потрясающими чувствами, но оставалась с этими чувствами одна. Объект не обращал на нее ни малейшего внимания. А если чьи-то чувства обращались на нее, неизменно оказывалось, что исходят они от личности очень даже среднего уровня.

Богусь пробудил в ней немыслимую надежду. С первого взгляда видно было, что он подходит по всем статьям, к тому же в самом начале знакомства он явно начинал ухаживать за ней совершенно как полагается. Первое в жизни, настоящее, неописуемо романтическое свидание под луной Тереска постановила запомнить навсегда, не сомневаясь, что таких очаровательных минут будет все больше, а вымечтанный роман из скромного бутона расцветет пышным цветом. Но почему-то все выглядит совсем иначе…

— А ведь сначала он за мной бегал, — сказала она ни с того ни с сего с глубокой обидой, уставясь в окно автобуса.

— А за кем же ему было еще бегать? — трезво ответила Шпулька, без колебаний поняв, о чем Тереска говорит. — Между нами, девочками, на той турбазе ты была самая красивая. Он правильно выбрал.

— Может быть, надо было притвориться, что он мне не нужен?

— Может быть, и так. Откуда мне знать? Ничего страшного, можешь притвориться теперь.

— Теперь у меня меньше возможностей.

— Так ты постарайся, чтобы их было больше.

— Кретинизм, — сказала Тереска, помолчав. — Я должна прилагать все усилия, чтобы с ним встречаться, чтобы притвориться, что он мне не нужен. Глупость какая-то получается.

— Что глупость — это верно, — немилосердно согласилась Шпулька, чувствуя с одной стороны легкую зависть и грусть, что Тереска переживает такие чувства, a c другой — великое облегчение, что у нее пока на этом фронте все спокойно. — Не хочется тебя огорчать, но что-то мне кажется, ничего с этим Богусем у тебя не получится.

— Глупая ты… лучше не серди меня сейчас! А то я ни слова не скажу ни одному садовнику, и тебе придется все самой устраивать!

— О Боже! — простонала Шпулька. — И зачем я дала себя втянуть в эту гадость! Я просто оживу, когда это сумасшествие с саженцами кончится! Пусть милиция… наконец… переловит этих бандитов! Не могу я существовать в таких условиях! Господи, давай кого-нибудь обворуем, убьем, но сделаем так, чтобы получить все остальные саженцы!

Два садовника в Тарчине проявили довольно умеренную благотворительность, отдав для нужд общества весьма ничтожную часть своего сада. Третий жил в отдалении, примерно километрах в двух от областного центра. С определенным трудом, уже в темноте, они нашли его владения. К счастью, владения были освещены, над входом в прекрасную современную виллу горела лампочка, внутри, несомненно, кто-то был.

— Посмотри, — легкомысленно сказала Тереска, остановившись перед калиткой. — Машина этого чокнутого.

— Какого чокнутого?

— Того типа, который вчера гонял нас по всему своему дому. Тот, с датой французской революции. И что он тут делает?

Шпулька, которая уже собиралась войти, попятилась от калитки.

— Если тут этот чокнутый, я сюда не войду, — сказала она твердо. — Лучше я школу брошу!

— Дурочка, не глупи, он же не станет гонять тебя по чужому дому! Тут ведь есть какие-то люди…

— Не хочу и не пойду. Я страшно боюсь сумасшедших, а он может взбеситься, как только нас увидит. Лучше уж в Груец ехать.

— Ты сама спятила, не серди меня! Можно убежать, если его увидим. В такой темноте легко спрятаться. Если у него случится приступ, его легко скрутят. Я пойду первая, и перестань сама себе придумывать трудности!

Все время упираясь и пытаясь вырваться от Терески, Шпулька позволила протащить себя через двор к входу. Эту сцену наблюдали из дома три пары глаз.

— Невозможно, чтобы это было стечение обстоятельств! — прохрипел в бешенстве низенький, очень чернявый тип. — Они ездят специально за нами!

— Я начинаю предполагать, что ты, возможно, прав, — задумчиво ответил высокий, худой, словно выполосканный блондин. — Уж очень много совпадений. Не понимаю только, почему они все это делают так открыто. Они вообще не прячутся. Что это значит? Предупреждение? Камуфляж?

Третья пара глаз принадлежала хозяину дома, который с интересом поглядывал то на своих гостей, то на две фигуры, которые метались по двору.

— Да что такое? — спросил он раздраженно. — О чем вы тут говорите? Кто это такие?

— Две мерзкие девки из милиции, которые за нами следом волочатся, как вонь за армией! — дико заревел чернявый. — Куда мы, туда и они! А за ними мусора! Ну как это получается?

— Мы встречаемся уже третий раз, — спокойно перебил блондин. — Они ездили по Вилановской аллее и остановились как раз там, где у нас было назначено свидание. Они были у Шимона. Они ездят под предлогом, будто собирают саженцы для какой-то школы и поэтому ходят по садовникам. Шимон им дал сколько-то штук и даже получил расписку. Неизвестно, сколько во всем этом правды, с милицией они разговаривали, это факт, но, может быть, они просто испугались Мети, который пытался выследить, где они живут. Может быть, действительно ездят за нами. Мне не нравится, что они добрались и сюда.

— Я садовник, — заметил хозяин. — Надо как-нибудь решить этот вопрос, а то вся наша работа пойдет коту под хвост.

— А с ней и мы! — заскрипел зубами чернявый.

— Только спокойно, — сказал блондин. — У меня есть идея. Эти идиотские саженцы — прекрасный предлог. Если бы его устранить, можно было бы выяснить, предлог это или действительно правда. Если перед нами дурацкое стечение обстоятельств, мы можем выбросить их из головы. Шимон говорил, что им сколько-то штук еще не хватает. У тебя саженцы есть?

— Саженцы чего?

— Вроде бы фруктовых деревьев.

— Разумеется, есть…

— Попробуй дать им столько, чтобы им хватило для выполнения плана. Посмотрим, как они отреагируют и что сделают завтра. Если они снова где-нибудь покажутся, по крайней мере, мы будем знать, о чем это говорит.

— То есть что, дать им эти саженцы?

— Ну да. Столько, сколько им надо. Чтобы им не за чем было ездить.

Хозяин дома выразительно сморщился и недоверчиво посмотрел на гостей.

— Ты что, считаешь, что я их тут выращиваю, чтобы раздавать? Я что, Благодетель, Рука Подающая? Если потом впишете в счет и оплатите, то пожалуйста.

— Впишем. Оплатим.

Шпулька позволила доволочь себя до ступенек крыльца и тут уперлась руками и ногами.

— Дальше не пойду! Внутрь не войду ни за что на свете! Мне от него не паркетины из гостиной нужны, а саженцы! Пусть он выходит во двор!

— Не глупи, что мне ему, письмо написать, чтобы он с нами встретился на свежем воздухе? — убеждала ее разгневанная Тереска. — Надо его найти и объяснить, в чем дело! Ты можешь стоять в дверях!

— Он нас втянет силой!

— Да его, может быть, и вовсе тут нет!

— Как это? Автомобиль сам приехал?

— Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Какое тебе дело до машины? Он ведь машину нам насильно не показывал!

— Вот именно.

Неизвестно, сколько времени продолжался бы этот обмен противоположными мнениями на первой ступеньке крыльца, если бы двери вдруг не открылись и не появился бы довольно молодой весьма антипатичного вида тип. Лампа под крышей освещала его недоброжелательную рожу, обезьяньи, выдвинутые вперед челюсти, сморщенный, низкий лоб и маленькие блестящие поросячьи глазки.

— Барышни, вы к кому? — спросил он недоверчиво. — В чем дело?

Тереска вздохнула с неописуемым облегчением, хотя вид типа вызвал у нее ощущение, что тут им не повезет. Уж кто-кто, а эта мрачная горилла точно не даст…

— Простите, это вы хозяин? Добрый вечер, извините, что оторвали вас от дел, но нам поручили такую общественную работу…

Освобожденная от необходимости входить в дом и не видя поблизости сумасшедшего селянина, Шпулька пришла в себя и помогла объяснить вопрос. Тип ей не понравился, и она тоже испугалась, что доводы Терески не принесут желаемого результата. Кошмарные усилия никогда не кончатся…

Тип слушал внимательно и молча, странно двигая челюстями. Тереска и Шпулька исчерпали весь запас аргументов, перевели дух и начали по новой. В их тоне ясно слышалось отчаяние.

— Минутку, — невежливо перебил он их. — Ладно, саженцы. Сколько вам еще нужно?

Обе девочки умолкли на полуслове. Тереска лихорадочно выхватила из кармана блокнот.

— Нам не хватает еще двухсот восьмидесяти шести штук, — сказала она неуверенно.

— И столько визгу из-за каких-то там двухсот штук, — презрительно сказал садовник. Девочки несказанно удивились. — Я-то думал, что две тысячи. Ладно, пусть будет двести. Пошли!

Не протестуя, не задавая вопросов, с одной стороны, от неожиданности онемев, с другой — боясь спугнуть появившуюся внезапно надежду, Тереска и Шпулька в изумлении смотрели, как странный тип открывает один из сарайчиков за домом, как оттуда выезжает фургон, подъезжает к саду и паркуется возле питомника, такого огромного, что границы его терялись в темноте. Они шли за ним и не верили собственным глазам.

Тип вышел из кабины.

— Таскать будете сами, — приказал он. — Пусть одна таскает, а вторая складывает в машину.

В душе Шпульки зазвучал ангельский хор. Тереске показалась, что вся округа осветилась небесным светом. На их глазах происходило чудо.

Спотыкаясь в темноте о выбоины и канавы, сопя от усилий и царапая кожу о ветки, Тереска бегом носила огромные связки саженцев, невзирая на то, что земля и торф, облепившие корни, сыплются ей за воротник и скрипят на зубах.

— Быстрее, — бешено шипела Шпулька из фургона. — Быстрее, а то раздумает! Он тоже сумасшедший, но мне все равно! Ой, мамочки, не тычь мне палкой в глаз!

— Не обращай внимания, — сопела Тереска. — Быстрее, бери же! Может быть, он пьяный, а от свежего воздуха протрезвеет!

Неожиданное счастье придало им нечеловеческие силы. Корни деревца, облепленные торфом, с размаху шарахнули Шпульку в глаз. В самом ветвистом саженце она запуталась волосами. Однако все это были такие мелочи в сравнении с тем, что близился конец их мучений!

— Все, вот вам, барышни, двести восемьдесят шесть штук, — сказал невероятный тип. — Поехали, садитесь, гражданки!

— Вы… Вы действительно хотите сами нам все это и отвезти?! — спросила Тереска с радостным выражением на вымазанной землей физиономии.

— А чего ж? Пешком, что ли, вы их в Варшаву потащите?

— Нет, но… Вы просто поразительный, вы восхитительный, вы замечательный!!

Мрачный тип еще раз уныло на них посмотрел, наморщив лоб и явно пытаясь прийти к какому-то решению.

— Вы, уважаемые барышни, чегой-то очень грязные, — сказал он. — Ну, да ладно, в дому умоетесь. Сейчас времени нету!

Он сел в кабину и стал прогревать мотор.

— Я искренне полагаю, что гориллы — самые красивые существа на свете, — сказала Тереска, мечтательно глядя в окошко и пытаясь отвести от себя колючие ветки. Она изо всех сил старалась не колотиться позвоночником о борт фургончика.

Не пытаясь вникать в свои переживания и чувства, Шпулька ясно понимала, что ее мнение насчет горилл полностью совпадает с мнением подруги.

— Ага! — горячо поддакнула она. — Мне тоже так кажется… Я чулок порвала!

— И я тоже. Да черт с ними, с чулками! Тут так жестко… у меня теперь синяки точно будут. Тебе не кажется, что тут трясет с нездешней силой?

— Это самая лучшая поездка в моей жизни! — категорически возразила Шпулька. — По-моему, я сижу на какой-то железяке. Не понимаю, как ты можешь настаивать, чтобы парень непременно был красивый, хорошо воспитанный и большой интеллектуал. Зачем тебе это?

— Не знаю. Посмотри, как легко ошибиться в человеке. Внешность ни о чем не говорит.

— Вот именно…

В жутко трясущемся фургончике, посреди веток, палок, сучьев и облепленных торфом корней воцарилось молчание. Варшава и школа были все ближе и ближе, а вместе с ними близился конец мук и терзаний.

Весьма оригинальная наружность человека, который сидел сейчас в кабине и вел машину, пробудила в Тереске множество сомнений. Она теперь осознала, что из-за его необычайного подарка внешность отошла на второй план. Вместе со своей обезьяньей мордой и весьма соответствующим ей туловищем он стал казаться и Тереске, и Шпульке просто красавцем. В то же самое время Аполлон Бельведерский, который категорически отказался бы помочь им в вопросе саженцев и прогнал бы их от ворот своего сада, сделался бы сразу по крайней мере заурядным. Может быть, даже противным. Стало быть, внешний вид — весьма относительная вещь, недостатки характера и ума подавляют внешнюю красоту, особенно тупость, которая всячески затрудняет общение, отнимает у личности все человеческие черты…

В душе Шпульки разливалось блаженство. Кошмарная деятельность, которой она занималась исключительно из солидарности и лояльности, деятельность, которая ее страшила и причиняла столько неприятностей, теперь должна наконец прекратиться. Благодаря этому очаровательному человеку… Ошеломление, вызванное нежданным счастьем, постепенно проходило, уступая место неописуемому облегчению. Она дала себе торжественную клятву больше не участвовать ни в одной общественной работе…

На Окенче Тереска пересела в кабину шофера, потому что водитель остановился и потребовал, чтобы ему показали дорогу. Всю дорогу, до самого школьного двора, он морщил свой обезьяний лоб, шмыгал носом и время от времени сплевывал в открытое окно. Тереска явственно ощущала происходящую в ее душе жестокую борьбу мнений…

— Гориллы гориллами, — сказала она мрачно Шпульке, когда фургончик, выгрузив саженцы, пропал во мраке. — Могу не настаивать, что они прекрасны, но специально я для себя некрасивых ребят выискивать не стану. А ты делай что хочешь.

Шпулька пожала плечами, заботливо заталкивая саженцы в укрытие под ветки.

— Ничего не буду делать, — твердо сказала она. — Прикрой саженцы как следует, потому что, ежели кто-нибудь у нас это украдет, я упаду хладным трупом. И все тут!

* * *

Заходящее осеннее солнце розовым блеском освещало мир и окрашивало теплыми тонами лица, когда радостная сияющая Тереска приближалась к «Орбису» на Братской. Она опаздывала почти на четверть часа, но даже не замечала этого. Прогуливающегося перед «Орбисом» Богуся она увидела издалека и замедлила шаг, потому что от волнения ноги у нее подогнулись и дыхание перехватило. Богусь посмотрел в ее сторону, остановился, и на лице у него появилось выражение живейшего интереса, в котором сквозило еще и восхищение! В этот миг у Терески было ястребиное зрение.

«Я ему нравлюсь, — подумала она в упоении. — Все-таки…»

Богусь уже начинал беситься, потому что ждать девушку, по его мнению, было безграничным позором. Обычно опаздывал он сам, и молодые дамы покорно его ждали. На сей раз он исключительно рано покончил со всеми делами, гораздо раньше, чем сам ожидал, и уже пятнадцать минут прохаживался по улице, не понимая, что, собственно, эта Тереска о себе воображает. Он посмотрел в ту сторону, откуда она должна была показаться, и увидел НЕЧТО.

Впереди Терески шла девушка, какую редко можно встретить в этом мире, полном несовершенства и недостатков. У нее были замечательные длинные черные волосы, светлые глаза, нежное лицо, старательно накрашенное в фиолетовые тона. Одета она была в обтягивающие черные кожаные брюки и такой же жакет, а в руке держала темно-красную розу на километровом стебле. На нее оборачивались все прохожие обоего пола. Богусь одним взглядом окинул девушку и уже не мог от нее оторваться. Идущую за девушкой Тереску он вообще не заметил.

Совсем не сразу радостно улыбающаяся Тереска сообразила, что Богусь смотрит вовсе не на нее, и выражение его лица должно ее не радовать, а настораживать. Только сейчас она заметила девушку, и, хотя видела ее только со спины, странное леденящее чувство мгновенно охватило Тереску. Она замедлила шаг еще больше, и ей стало словно бы нехорошо.

«Холера чертова, — мрачно подумала она, — неужели жизнь должна постоянно ставить мне палки в колеса? Что он такое в ней узрел? Надо бы ее увидеть спереди…»

Превозмогая странный паралич в ногах, Тереска ускорила шаг. Девушка шла медленно, направляясь к «Орбису». Тереска ускорила шаг еще больше, пробежала мимо нее и галопом влетела в «Орбис». Она столкнулась с каким-то мужчиной, который аж крякнул, и немедленно обернулась.

Богусь заметил Тереску только потому, что она побежала. То, что она явно спешила, немного смягчило его гнев. Однако в то же время его рассердило ее появление именно сейчас, потому что, если бы ее не было, он немедленно постарался бы познакомиться с той девушкой. Это была девушка, которую можно встретить раз в тысячу лет, она была его идеалом. Уверенный, что Тереска спешит к нему, Богусь страшно удивился, видя, что она пробежала мимо и направилась в «Орбис». Следом за Тереской туда вошла и та девушка. Не задумываясь, Богусь через вторые двери тоже вошел внутрь.

Тереске девушка показалась искусственной, кукольной, вызывающей и противной, но одновременно она почувствовала укол зависти. Сама себе в сравнении с ней Тереска показалась неухоженной, бесцветной и непривлекательной. В ней заклубились всякие странные чувства, но они сразу же утихли, как только она вспомнила, что Богусь все-таки ждет ее, а не эту вампиршу. Она вышла на улицу.

На улице Богуся не было. Изумленная Тереска стояла перед выходом и оглядывалась по сторонам, не в состоянии понять, как это так получилось, что Богусь минуту назад был тут, ждал ее, а теперь он куда-то пропал. Она неуверенно прошлась туда-сюда несколько шагов и снова остановилась, как громом, пораженная мыслью, что он ее не заметил, не дождался, потерял терпение и пошел прочь. Она застыла на месте и не могла двинуться.

А Богусь в «Орбисе» как раз поверил в Провидение. Девушка покупала в кассе билет именно на тот самый поезд, которым он завтра собирался ехать в Краков. Он поспешно вынул свой билет, который купил полчаса назад.

— Попрошу вас дать этой пани место номер семьдесят три, будьте так добры, — сказал он кассирше, стоя за спиной у девушки. — Надеюсь, оно еще свободно?

У него самого было семьдесят первое место. Покупая билет, он заметил, что семьдесят третье место находится рядышком. От неожиданности девушка воззрилась на него, а в глазах у нее появилась снисходительная насмешка. Однако прежде чем она успела что-то сказать, кассирша подала девушке билет. Богусь поклонился, поблагодарил и ушел.

Тереска все еще стояла на тротуаре, как памятник себе самой. После такого удачного решения вопроса с билетами настроение у Богуся было просто искрометным.

— Куда ты пропала? — воскликнул он за ее спиной. — Сперва ты скандально опаздываешь, а потом пропадаешь с глаз долой! Вхожу внутрь, там тебя тоже нет, как ты это делаешь? У тебя поразительный талант устраивать людям сюрпризы!

Вокруг помертвевшей от огорчения Терески мир снова засиял яркими красками, пропали люди и предметы, остался только Богусь, который смотрел на нее смеющимися глазами. Счастье заполнило ее от пяток до макушки.

— Я вошла только затем, чтобы посмотреть на это фиолетовое привидение. Пропадаешь как раз ты: был тут и вдруг тебя нету.

Богусь как-то странно застыл на месте.

— Какое фиолетовое привидение? — спросил он враждебно.

— Эта девушка в черном костюме…

Такого унижения своего кумира Богусь вынести не мог.

— Очень красивая девушка, — перебил он холодно и безжалостно добавил: — Именно так женщина и должна выглядеть. Я собираюсь за ней поухаживать.

Счастье Терески погасло, как задутая свеча. Остался пепел. «Я помру от этих потрясений», — подумала она с горечью. Потом категорически решила бросить опасную тему.

— Как насчет кино? — спросила она каким-то чужим голосом. — Мы идем?

— Давай быстрее, а то опоздаем на киножурнал. Если бы я знал, что ты такая пунктуальная, условился бы с тобой на полчаса раньше!