Жизнь как жизнь

— Ну и посмотри, — сказала она горестно. Что за проклятие какое-то, эти несчастные деньги. Мир так по-дурацки устроен…

Шпулька положила голову на тыкву.

— Ну хорошо, — зловеще сказала она. — Пусть будет по-твоему, поплывем мы на этой байдарке, жить будем в палатке. Нападут на нас хулиганы. И что? Даже если у тебя будут деньги, что ты сделаешь? Будешь швыряться в них деньгами?

— Ну уж на это они наверняка не обиделись бы, — буркнула Тереска себе под нос. — Глупая ты, перестань сама создавать трудности. Можно пойти на курсы дзюдо. Можно захватить с собой мясницкий тесак. Или пружинный нож. Или старый штопор моего брата… Им очень легко кому-нибудь выбить глаз.

— Или дрессированную ядовитую змею. Или автомат. Или огородиться колючей проволокой и пустить по ней ток…

— Где Рим, а где Крым! Мы говорили о самостоятельности, какое отношение это имеет к самостоятельности?

— А то, что я не собираюсь быть абсолютно самостоятельной и независимой, — твердо сказала Шпулька. — Могу быть самостоятельной в ограниченных пределах, а полностью даже и не подумаю! И тебе тоже не советую!

— Я-то по крайней мере попробую. Посмотрим, сколько мне удастся и что из этого выйдет…

— Дороше мои, вам в самом деле удобно сидеть с тыквой на коленях? — спросила иронически пани Букатова, стоя в двух метрах от девочек. — Я смотрю на вас как минимум полчаса и ясно вижу, что по собственной инициативе вы домой не дойдете. Вы что, в школе никак не наговоритесь?

* * *

Встреча с Басей стала своего рода поворотным пунктом. Замечание насчет амбиций прозвучало вовремя. Перед Тереской забрезжил неясный свет надежды. Надуманные амбиции… Точно, это уж совсем глупо. Если кто-то страшно боится, что у него корона с головы упадет, значит, слабовато эта корона на башке сидит. И упадет от малейшего дуновения ветерка. Значит, и бояться за нее нечего.

Неуверенность насчет Богуся стала невыносимой. Тереска должна была хоть что-нибудь о нем разузнать, получить его адрес, хоть что-нибудь сделать. Иначе ей грозила смерть от удушья, безумие или взрыв изнутри. У нее были снимки, которые она для него делала, и их надо было отослать независимо от того, как будет протекать дальше их роман. Разумеется, она просто обязана передать ему фотографии! И конечно, с этой целью она могла на законных основаниях пытаться достать его адрес. В этом не было ничего унизительного.

«Я сама себя обманываю, — подумала Тереска безжалостно в приступе самокритики. — Разумеется, эти снимки — только предлог. Я так мерзко сама себя обманываю, что руки себе больше не подам…

Однако решение было принято, и возможность как-то действовать принесла ей такое облегчение, что она на время решила примириться с чудовищным самообманом. Ведь пока еще неизвестно, как она поступит, но сам факт, что у нее есть свобода выбора, действовал живительно и волшебно. А любые сведения о Богусе были для нее манной небесной, по которой тосковали ее сердце и душа.

«А, все равно! — думала она с отчаянной решимостью. — Пусть хоть что-то, но узнаю про него!»

Збышека она выбрала по нескольким причинам. Во-первых, он казался ей очень симпатичным человеком, во-вторых, на турбазе он принадлежал к числу самых близких приятелей Богуся, в-третьих, он тоже собирался поступать в медицинский институт. К Тереске он относился с симпатией и снисхождением, не имел к ней претензий за то, что она вырвала Богуся из их компании и заняла его своей персоной. Он жил неподалеку, в сентябре она пару раз встречала его на улице, узнала, что его приняли в институт, теперь ничто не мешало ей зайти к нему. Она даже приготовила для него несколько фотографий.

Вечер был холодный, мрачный и мокрый. Погода наконец вспомнила, что наступил ноябрь, и перестала притворяться солнечным летом. Шел дождь.

Зонтик, с которого лилась вода, Збышек и Тереска под взрывы хохота разместили в ванне. Збышек, худенький голубоглазый блондин с милым, подвижным и веселым лицом, принял Тереску так, словно не представлял себе большей радости, чем ее приход. Он был полон веселья и радости жизни. Тереска с огромной благодарностью подумала, что таким, наверное, и бывает хорошо воспитанный человек… Он угостил ее апельсиновым соком, рассказал о первых впечатлениях о Медицинской Академии, поинтересовался, как у нее дела, с раскатами хохота выслушал рассказ о попытке детоубийства и с радостью поблагодарил за снимки.

— Для Богуся у меня тоже есть, — сказала оживленно и весело Тереска, стараясь заглушить сердцебиение. — Он вроде как во Вроцлаве учится?

— Ну что ты! — ответил Збышек и расхохотался. — С Богусем такой цирк вышел, просто кино! Он перевелся в Варшаву…

— Как это? — перебила его Тереска, вытаращив от изумления глаза. — Ему это удалось? И давно?

— Да почти с самого начала, в первых числах сентября устроил себе перевод. Четырнадцатого пришел первый раз на лекции. Он ушел от родителей, снял однокомнатную квартирку и строит из себя представителя золотой молодежи, только не для всех.

— Почему? — спросила Тереска, с трудом переведя дыхание.

— Да он влюбился! Ей-ей, помереть можно, история как в дамском романе! Он встретил в «Орбисе» девушку и стал за ней ухаживать. Пришлось ему ездить за ней чуть ли не по всей Польше. Он купил ей в «Орбисе» билет до Кракова на тот поезд, на котором должен был ехать сам, и думал, что они поедут вместе, а потом выяснилось, что в поезде ехала ее бабушка. Он наладил с этой бабушкой дипломатические контакты, узнал, что внучка едет в Познань, и прямо из Кракова помчался в Познань. Оказалось, что к тому времени девица вернулась в Варшаву. Он закатывал спектакли, ну просто как Ромео! Приходил с цветами и конфетами к девушкиной бабушке, чтобы у нее узнать адрес внучки в Варшаве, врал как по нотам, притворялся асом контрразведки, пока в конце концов своего не добился. Добился и влюбился, прямо в рифму получается… В нечеловеческом порыве любви — или, если угодно, бараньей глупости, это пока неизвестно — устроил себе перевод в Варшаву неизвестно каким чудом. На лекциях бывает, но видно, что телом он туг, а душой — совсем наоборот… Тебе не холодно?

Тереске приходилось подавлять страшный ком в горле и тяжесть в животе и в то же время пытаться дышать и следить, чтобы выражение ее лица не менялось. Из-за этого ее начало трясти как в лихорадке. Она изо всех сил сжала зубы, чтобы они не клацали. Смысл веселого рассказа Збышека пока не доходил до нее полностью, но она уже поняла, что случилось нечто страшное, произошел катаклизм, землетрясение, катастрофа, взрыв галактики. Пока надо было все выслушать, все выдержать и только потом начинать думать.

— Нет, что ты, — сказала она через силу. — То есть да, чуть-чуть замерзла. Очень уж мокро. Интересно, как она выглядит.

— Может, дать тебе горячего чайку?

— Нет, спасибо, не стоит, мне и так пора идти. Интересно, какая она…

— Худая, черная, должен признать, довольно эффектная, только уж очень сильно красится. Я сам этого терпеть не могу, но Богусь это любит. Я их раз видел вместе, Богусь от нее не отрывает обалделых глаз. И сразу видно, что он на ее почве совсем одурел. Влюбился, как в довоенном кино!

Збышек беззаботно рассмеялся. Тереска издала какой-то скрип, как заржавленная калитка, что должно было изобразить радостный смех. До сих пор она надеялась, что, может быть, это какая-то другая, а не та, но именно та самая…

Она почувствовала, что больше не вынесет.

— Мне нужно идти, — сказала она нервно и вскочила со стула. — Я забежала только на секундочку, мне еще нужно сделать кучу дел. Позвони, когда будет время.

— С большим удовольствием. И ты звони. Погоди, вот твой зонтик!

Дождь лил равномерно и монотонно. Мокрые дороги и тротуары сверкали в свете фонарей. Молодой человек, который вышел из-за угла улицы, увидел на противоположной стороне медленно идущую девушку, ссутулившуюся, с опущенной головой. Зонтик ее запрокинулся назад, на спину, вода с мокрых волос стекала на лицо. Все в ее осанке выдавало безнадежное отчаяние. Молодой человек узнал девушку и вспомнил, что однажды уже встречался с ней в ясный солнечный день. А-а-а, нет, ничего подобного, тогда тоже шел дождь, а солнце светилось в ее глазах. А теперь, наверное, на ее долю выпало какое-то страшное несчастье или обида. Он с досадой подумал о своих делах, которые не позволяли ему подойти и просто спросить, не может ли он ей чем-нибудь помочь…

Тереска только тогда поняла, что зонтик запрокинулся ей на спину, когда вода с мокрых волос потекла за воротник. Она подняла зонт над головой, но потом снова наклонила назад.

«И очень хорошо, — подумала она самоуничижительно, — по крайней мере не будет видно, что у меня на лице…»

Слезы текли у нее из глаз столь же обильно и непрерывно, как дождь. Ноги шаркали по лужам, но она шла, не обходя мокрых мест, тяжело и медленно ступая. Погода идеально соответствовала ее чувствам.

Все кончилось безапелляционно и безвозвратно. Угасли всякие надежды, к чертям отправились глупые мечты и иллюзии. Пятнадцатого ноября Богусь был в Варшаве… Он все время был в Варшаве… Девушка из «Орбиса»… Нет, это уж слишком много!

Плакал весь свет, и плакало разбитое сердце Терески.

* * *

Невозможность запереться в уединении в какой-нибудь клетушке, в подвале, спрятаться так, как прячутся больные звери, необходимость постоянно контактировать с людьми стали последними каплями яда. Не было ни времени, ни места, чтобы спокойно предаться отчаянию. Тереска считала, что после такой трагедии, после такого удара она никогда не оправится, до конца жизни. Самоубийство почему-то не приходило ей в голову, но она была совершенно уверена, что остаток дней своих проведет в воспоминаниях о погубленных надеждах и о том потрясении, которое их разрушило.

Сразу же после возвращения домой она попыталась биться головой об стенку, но быстро прекратила эти успокоительные действия, потому что шершавая штукатурка больно обдирала кожу на лбу, а удары вызывали глухое гудение и дрожь во всем здании. Общепринятое выражение отчаяния дало только тот результат, что Тереска набила себе шишку на лбу.

Ни школы, ни уроков бросить было нельзя. Обязанности надлежало выполнять. Каменное, немое отчаяние не соответствовало веянию времени, как и ношение черной вуали. Неблагоприятные обстоятельства привели к тому, что Тереску в поразительно скором времени охватила ярость.

Результаты этой ярости были весьма разнообразны и сильнее всего проявлялись на уроках, которые она давала. Содержание задач, невероятно оригинальных, привело к тому, что в мозгах ее подопечных навсегда закрепились тайны математической науки. Неожиданное улучшение отметок у Мариольки и Тадека было таким удивительным, что через неделю новые ученики просто сами шли в руки. Тереска могла теперь выбирать учеников, словно груши на прилавке.

К счастью, все эти предложения делались в школе. На территории школы настроение у Терески непонятным образом менялось, и она не протестовала против дополнительных нагрузок. А потом уже обязана была держать данное слово и выполнять обещания. Вообще в школе, среди людей и разнообразных дел, отчаяние почему-то теряло силу, его удавалось спихнуть куда-то на самое дно души. Оно вылезало наверх только в одиночестве, когда ничто не мешало ей думать и переживать. В тишине своей комнаты, сидя за столом и глядя в окно на голые деревья и холодный, заплаканный мир, Тереска чувствовала себя смертельно, безнадежно, безгранично несчастной.

«Что-то в этом есть, — думала она, оторвавшись от недоделанного обабившегося недоумка Анри де Валуа, и глядя на черную ветку, качающуюся за окном. — В школе мне почему-то лучше… Что-то должно меня заставлять действовать и толкать к другим делам. Если у меня нет времени думать, тогда мне лучше. Надо чем-нибудь заняться. Ничего мне не хочется… Надо чем-нибудь заняться. Господи помоги, чем же мне заняться?»

На сей раз колка дров не годилась. Эта работа не занимала ум, мысль двигалась в другом направлении, и руки сами опускались. Школа? Трудно считать школу заманчивым развлечением. Унылая обязанность, причем на ограниченное время. Ученики — тоже самая обычная мука. Зарабатывать деньги… Нет, не зарабатывать, а тратить! Тряпки, косметика… Ни к чему! Для кого?..

Мысль о том, что ей не для кого одеваться и не для кого выглядеть красивой, угнетала так сильно, что Тереска изо всех сил постаралась ее прогнать. Тут она вспомнила про милицию. Может быть, бандиты? Правда, бандитов тоже черти побрали, черти побрали все на свете, ей просто незачем жить… Минутку, ведь она должна была найти себе что-то, чтобы не быть несчастной!

«Не буду несчастной, — думала она упрямо и с отчаянием. — Я не хочу быть так по-идиотски несчастной! К дьяволу все, я не желаю быть несчастной!..»

Участковый встретил ее совершенно случайно, когда она возвращалась из школы, шаркая ногами и таща за собой сложенный зонтик. Дождь перестал какой-нибудь час назад. Идя навстречу Тереске, участковый долго на нее смотрел, и у него сложилось впечатление, что Тереска время от времени собирается погрозить кому-то кулаком и топнуть ногой. Она заметила участкового, когда он был уже в двух шагах от нее.

— Добрый вам день, — сказал он ласково.

— А знаете, — ответила Тереска рассеянно, глядя сквозь него. — Там в окно вылетел такой огромный горшок… С фикусом. А мой брат как раз там видел ту самую машину. А со стороны Пулавской шел тот самый очаровательный человек. Ну, похожий на гориллу… И может быть, все это из-за меня, потому что та коробка, которую я пну… о которую я споткнулась, обо что-то зацепилась, но я не уверена. Только не понимаю, как могла эта коробка зацепиться за фикус тремя этажами выше, но слышно было…

Бессвязный лепет участковый выслушал молча. По счастливому стечению обстоятельств ассоциации, навеянные словами Терески, показались ему совершенно понятными и логичными. Не далее как сегодня утром его молодой подчиненный впал в отчаяние из-за полной невозможности найти какие-нибудь следы, которые позволили бы раскрыть терзающую его сердце аферу. Участковый долго и терпеливо ему объяснял, что не он один такой, что его коллеги тоже мучаются и не могут никоим образом доказать вину конкретных лиц, что нельзя неожиданно врываться во все квартиры в подозрительном здании и проводить в них обыски. Кшиштоф Цегна понимал, что ему говорят, но глубоко страдал.

Путаные слова Терески открыли вдруг перед участковым новые перспективы.

— Минуточку, проше пани, — сказал он, — вы уж расскажите все еще раз и по порядку. А лучше всего будет, если мы пойдем в отделение и там вы мне расскажете. Мы тут как раз рядышком.

Тереска очнулась от своей задумчивости, сделала несколько шагов, мрачно посмотрела на участкового и вдруг остановилась.

— Фигушки, — сказала она сердито. — Я вам ничего не скажу, если вы мне не скажете, в чем тут собака зарыта. Меня это страшно интересует, и я хочу все узнать.

Участковый тоже остановился.

— Простите? — спросил он удивленно.

— Я вам ничегошеньки не скажу, если вы мне всего не расскажете. Заявлю, что не помню своих слов, и вообще отменю любые показания. Я хочу хоть что-нибудь узнать, потому что вообще не понимаю, это были бандиты или нет? Если нет, то вам нечем интересоваться, а если бандиты, то мне надо про них знать, потому что они ведь не за вами охотятся, а за мной, правильно?

Участковый внимательно посмотрел на нее. Опыт подсказывал ему, что в Тереске кипит стихийный бунт и странное, просто-таки агрессивное желание действовать. Он не знал причин такого странного состояния, но счел, что на всякий случай не надо ей противоречить. А сведения, которыми она располагала, показались ему ценными.

— Хорошо, — сказал он. — Разумеется, я вам все скажу. Бандиты они, бандиты. И на наш взгляд, их даже многовато. Ну пошли, пошли, потом поговорим.

В отделении, не желая пугать Тереску, он не сел за свой письменный стол, а выдвинул стул на середину комнаты. Стул Терески он поставил напротив себя. Вызванный на разговор Кшиштоф Цегна, видя, как оригинально устроился шеф, взял себе третий стул и поставил его напротив тех двух. Таким образом, все трое уселись посреди комнаты в кружок, словно собирались во что-то играть.

Тереска упрямо стояла на своем.

— Ни слова не скажу, пока не узнаю, в чем дело, — заявила она. — Я не проштрафилась, не судима, и ничего вы мне не докажете. Если даже вы меня арестуете, вам от этого никакой корысти не будет.

Участковый решил пойти на уступки.

— Ну хорошо, мы вам все расскажем. Суть в том, что милиция уже долгое время ищет кое-каких людей. Преступников. У нас есть различные подозрения, но мы ничего не можем доказать. Неизвестно, где они прячут… всякие незаконные вещи. Благодаря вам мы обратили внимание на автомобиль, который принадлежит одному из этих подозреваемых. Так вот, этот подозреваемый… в общем, благодаря вам мы знаем, что у него есть различные знакомые. И нас эти знакомые очень интересуют. Мне кажется, что некоторые его знакомые живут на Бельгийской. То, что вы видели, может оказаться очень важным, а может и нет. Нужно проверить.

Тереска слушала его недоверчиво и подозрительно.

— В жизни не слышала такого туманного объяснения, — заметила она недовольно. — Ничего не поняла. В чем их подозревают? В убийствах?

Участковому тоже показалось, что он никогда раньше не давал таких путаных объяснений, но не мог же он разглашать служебные тайны!

— Нет, в убийствах пока нет. В других вещах. Речь идет о том, чтобы поймать их на месте преступления.

— Какого преступления? Если вы не знаете, что они делают…

— Ну ладно, ладно уж. Это контрабандисты. И валютчики. Черный рынок, вы слышали, что существует черный рынок? Наверняка неизвестно, те это люди или какие-то другие, у них есть притоны… со всякими азартными играми. А пока… пока надо проверить.

— Если вы знаете, кто это, и знаете, что они делают, почему же вы их не арестуете?

— Во-первых, не я, а другое подразделение над этим работает. Во-вторых, мало знать, надо еще и доказать. В-третьих, мы знаем только некоторых, а хотим знать всех.

Тереска еще минуту смотрела на них, после чего уставилась в окно и впала в глубокую задумчивость. Она по-прежнему ничего не понимала, только знала, что существует какая-то афера, к которой она смогла бы прицепиться и начать действовать. Самостоятельное раскрытие преступных деталей в ходе контактов с милицией может оказаться даже очень интересным.

Она очнулась от своих мыслей и несколько раз кивнула головой сама себе.

— Ну ладно, — сказала она к вящему облегчению участкового, — ладно, расскажу я вам. Там все произошло так….

Она пересказала происшествие на Бельгийской, точно воспроизведя странный подслушанный разговор. Как участковый, так и Кшиштоф Цегна не скрывали своего интереса.

— А вы помните, которое окно это было? Можете его показать? — спросил Кшиштоф Цегна, не дожидаясь комментариев участкового.

— Ну конечно, могу.

— Тогда поехали прямо туда!

— Минутку, — сказал участковый, и Кшиштоф Цегна, который уже сорвался с места, снова сел. Участковый задумался.

— Опомнись, сынок, — сказал он ласково. — Не лети как на пожар. Если там у них малина, так они туда приходят очень осторожно, чтобы в глаза не бросаться, И нам туда надо идти осторожно, чтобы их не спугнуть. Во-первых, в штатском. Во-вторых, лучше, когда стемнеет. В-третьих, надо проверить, нет ли в этом доме второго выхода.

— Так можно прямо сейчас…

— Там есть двор, — сказала Тереска. — А что за тем двором — не знаю.

— Кроме того, ты же не знаешь, что за дом. Из того, что барышня тут рассказала, похоже, что это рядом, но не тот самый, куда заносили свертки. Мы с барышней условимся… Вы хотите нам помочь?

Тереска, которая слушала с величайшим вниманием, кивнула головой так энергично, что у нее что-то хрустнуло в шее. Приняв решение действовать, она была готова на все. Правда, ей казалось не слишком интересным все, кроме убийства, но нескрываемый энтузиазм, которым сияло лицо Кшиштофа Цегны, уверил ее, что поимка преступников — дело трудное и сложное. Если ей повезет, она сможет принять участие в раскрытии крупной аферы. И тогда уж она станет участвовать во всем, понравится это участковому или нет. Она должна поклясться, что поможет им во всем, чтобы они от нее уже так просто не отделались.

— Можете на меня рассчитывать, — сказала она твердо.

Участковый про себя отметил, что Тереска сейчас выглядит совершенно иначе, чем когда он заметил ее на улице, но не стал размышлять над причинами этих перемен. Он решил, что Кшиштоф Цегна должен переодеться и встретиться с девушкой попозже. Тереска посмотрела на часы.

— Сейчас у меня занятия, — сказала она. — То есть в четыре. В шесть я освобожусь.

— Отлично. В таком случае встретитесь в четверть седьмого в том табачном павильоне на углу. Будешь там ждать барышню, и вы с ней пойдете гуляючи к тому окошку, только пальцами на него не показывайте…

На сей раз Тереске удивительно легко удалось показаться семье с улыбкой. Ей не пришлось повторять себе, что по лестнице надо идти бодро. Оживление как-то автоматически придало ей сил. Она даже почувствовала, что проголодалась. Она уже забыла, когда в последний раз чувствовала голод. Времени у нее оставалось едва-едва пятнадцать минут. Вбежав в кухню, она наткнулась на Янушека, который жарил себе яичницу.

— Слушай, ты! — поспешно окликнула она его. — Сделай и для меня, подкинь туда еще два яйца! А почему жаришь ты, а не бабушка?

— Тихо! — сердито цыкнул Янушек. — Не нужна мне тут бабушка, она мне перца не дает. Ладно, вылью два яйца и для тебя, а ты хлеба отрежь. Я спешу.

— И я тоже. Голодная — ужас! Обязательно куплю себе машину.

— Сегодня? — поинтересовался Янушек.

— Балда! Через пять лет. Если бы сейчас у меня была машина, не надо было бы спешить. Через пять лет, может, удастся купить.

— А на кой тебе машина на старости лет?

— Тем более мне трудно будет всюду успевать. Не доводи яичницу до подошвенного состояния, она и так хороша!

— Она сопливая! Мне от этого плохо делается. Бабушка всегда жарит какую-то сопливую яичницу. А насчет машины, так я ее снова видел. Знаю, где она стоит.

— Что?

— Машина. Эта твоя, с революцией.

Тереска чуть не отрезала себе палец.

— Что ты говоришь?! Где стоит?!

— Не утром, а ближе к вечеру. На стоянке возле киностудии «Фильм Польский». Знаешь, там, за воротами парка.

— Ты уверен?

— Дурацкий вопрос! Я тоже себе куплю машину, но не в таком старом возрасте. А что такое вообще случилось, что ты проголодалась? Ты говорила, что худеть решила, и вся семья решила, что ты потеряла остатки разума и теперь помрешь. Я им говорил, что каждый когда-нибудь умрет, а раньше там или позже — все равно, но они мне закатили такой скандал… неведомо почему. Теперь я им скажу, что ты лопаешь, как Робин-Бобин Барабек, когда никто не видит, а диета — это так, напоказ.

Тереска не слушала монолога брата, потому что размышления над следствием поглотили ее без остатка. Если подозрительная машина паркуется возле «Фильма Польского», так близко от Бельгийской, значит, в этом что-то есть. Это чему-то служит. Может быть, на этой машине вывозят выручку из притона?

Кшиштоф Цегна в изящном костюме и легкой куртке с воротником из искусственной выдры выглядел весьма элегантно. Не уверенный в том, что Тереска придет вовремя, он пришел чуть раньше и теперь стоял в табачном павильончике, изображая намерение купить что-нибудь почитать. Он уже купил, папиросы, спички, крем для бритья, зубную пасту, красивый конверт с листком бумаги, две открытки, стержень для шариковой ручки и таблетки от головной боли, причем каждый предмет он покупал отдельно, капризничая насчет пасты, крема и открыток, словно оперная примадонна при подписании контракта. Продавщица проявляла к нему все больший интерес. Когда наконец опоздавшая на четыре минуты Тереска вбежала в павильончик и красивый молодой человек бросил брошюру, где подробно излагались секреты успешного свиноводства, продавщица посмотрела на Тереску с явной неприязнью. Она подумала, что молодежь пошла совсем скверная: такая соплячка, а уже свидания, да еще со взрослым парнем, куда старше ее самой. И что только парни видят в таких желторотых?

— Машина тоже тут, — сказала Тереска поспешно без всяких предисловий. — Мой брат ее видел, она стоит тут, возле «Фильма Польского». Потом можем пойти и посмотреть.

Кшиштоф Цегна ясно почувствовал, как возросла ею симпатия к веснушчатому лопоухому пареньку. Он решил, что в случае чего простит ему пару хулиганских выходок. Он был взволнован и полон желания начать следственную работу, поэтому они с Тереской медленно пошли вглубь улицы.

— Ну и которое окно? — спросил он тихо, пытаясь смотреть на противоположную сторону улицы, не поворачивая головы.

— Вот это, — ответила Тереска. — На четвертом этаже, минутку… один, два, три… четвертое от левой водосточной трубы. Там сейчас свет горит.

— Там, где цветастая занавеска?

— Ага. А здесь, внизу, по-моему, что-то такое было, из-за чего упал фикус.

— Этот дом проходной, у него есть выход во двор, и дальше можно пройти на Пулавскую. Если эти типы туда приходят, то только таким путем. Или через тот дом, поближе, там есть проход во двор. Надо бы кого-нибудь поставить с той стороны, по крайней мере несколько вечеров последить.

Кшиштоф Цегна не собирался обсуждать с Тереской следственную деятельность, но ему очень нужно было с кем-нибудь поговорить. Собственно, он разговаривал почти что сам с собой. Тот факт, что его слушала Тереска, причем очень внимательно, каким-то образом помогал ему думать.

— Они что-то придумали с сигнализацией, только я не знаю что, — сказала Тереска. — Вечером я могу тут постоять.

— Что, вы? Исключено! Тут специальные люди постоят, не дай вам Бог вмешиваться! Это может быть опасно, и вообще вы в этом не разбираетесь.

— Но я видела того чернявого и знаю, как он выглядит.

— Мы тоже знаем, — вырвалось у Кшиштофа. — Это хозяин той машины. Мы его знаем. Я уверен, что это они, и наконец можно будет до них добраться…

Он осекся, поскольку осознал, что теперь придется сообщать о последних своих открытиях высшему начальству, соответствующий отдел займется следствием, а он сам потеряет шанс отличиться. Он погрустнел и спешно стал ломать голову, как бы ему разведать что-нибудь еще, прежде чем у него отберут возможность действовать.

— Пошли, — сказал он решительно и потянул Тереску за руку на другую сторону улицы. — Посмотрим поближе.

Вдоль окон сверху спускалась тоненькая нейлоновая леска, которая внизу была привязана к подвальному окошку. Кшиштоф Цегна посмотрел вверх и взял леску в руки.

— Осторожно, — предупредила его Тереска. — Не тяните, а не то снова что-нибудь свалится.

— Вот какая у них система сигнализации, — ответил он задумчиво. — Но кто-то должен стоять на стреме… А-а-а, тот дворник, который убирал. Наверное, он в подъезде. Давайте войдем. Вот если бы вы…

Он взглянул на Тереску и вспомнил, сколько ей лет. Предложение притвориться влюбленной парой замерло у него на устах. Тереска мгновенно поняла, о чем он думает.

— Если хотите, я могу с вами кокетничать, — сказала она великодушно. — Терпеть не могу всего этого, но в интересах дела… Только не слишком.

Кшиштоф Цегна страшно покраснел, ничего не сказал и с достоинством обнял ее за талию. Тереска неумело прижалась к нему, чувствуя себя весьма неловко, хотя сходство Цегны с одним из ее любимых литературных героев облегчало симуляцию горячей любви. В подъезде, к счастью, было довольно темно и нельзя было заметить выражения их лиц, явно не соответствующего состоянию влюбленности.

— Я никого там не видела, — сказала Тереска недовольно, перелезая через кучи мусора во дворе. — Там никого не было.

— Вот именно, что был. На первой лестничной клетке сидел какой-то тип. Он нас видел. Наверное, он следит только за теми, кто входит наверх. Тихо!

Из ворот со стороны Пулавской улицы вышли двое. Они уверенным шагом направились прямо к загадочному дому. Кшиштоф Цегна резко схватил Тереску в объятия, причем это производило впечатление скорее нанайской борьбы, чем взрыва нежных чувств, потому что в первую секунду Тереска машинально попыталась вырваться.

— Вы уж меня так не пугайте! — сердито зашипела она. — Предупреждать надо!..

Кшиштоф Цегна несколько минут силой удерживал ее на месте, после чего отпустил.

— Подождите меня тут, — шепнул он. — Не двигайтесь с места!!

Тереска послушно застыла. Кшиштоф Цегна тихо пошел за двумя мужчинами. Тереска сперва долго стояла, потом, когда ничего страшного не произошло, осмелилась сделать шаг назад и уселась на какой-то ящик. В полном мраке никто не мог ее увидеть.

Из ворот на Пулавскую вышли еще двое. Из окон на них падал свет, и Тереска затаила дыхание. Один был ей совершенно незнаком, но другим оказался гостеприимный сумасшедший, на веки вечные врезавшийся в ее память. В голове у нее мелькнула дурацкая мысль, что если только он ее увидит, то силой затащит в это здание. «Только Шпульки тут не хватало!» — подумала она и попыталась не дышать. Странные типы вполголоса разговаривали.

— Вы сами видите, что место здесь идеально безопасное, — говорил незнакомец. — С того самого случая ничего не происходило…

— Тихо! — тревожно перебил его сумасшедший. — Сюда кто-то идет…

«Кто-то» оказался вернувшимся Кшиштофом Цегной. Он прошел мимо мужчин и оглянулся по сторонам, не видя Терески, которая выступила из темноты только тогда, когда те двое пропали с глаз.

— Одна шайка-лейка, — твердо заявила она, когда они с Цегной вышли на Пулавскую. — Не знаю, почему тут шляются одни садоводы. Наверное, потому, что они богатые. Тогда я видела одного из них, а теперь — второго.

— Пошли, посмотрим еще, где стоит эта машина. А кого вы видели?

— Того сумасшедшего типа с каким-то другим человеком. Они говорили, что тут безопасно.

Она процитировала услышанный разговор, и Кшиштоф Цегна почувствовал, что непременно должен обговорить этот вопрос с кем-нибудь и старательно продумать дальнейшие действия. Что-то тут было у него не так, но он сам не знал, что именно.

На стоянке возле храма польского кино действительно находился подозрительный «фиат». Внутри никого не было. В тот момент, когда Тереска и Кшиштоф Цегна осматривали его, сами не зная, что собираются найти, через узкие ворота с трудом проехал фургончик.

— Там ничего нет, — сказала разочарованно Тереска, заглядывая в салон.

— А что вы ожидали там найти? Открытый чемодан с долларами?

— Не знаю… Может, труп.

— Такие мокрой работы не любят.

Фургончик проехал в ворота, и водитель заметил Тереску. В этот же миг Тереска обернулась и увидела лицо водителя. Кшиштоф Цегна заметил ее радостную улыбку.

— Добрый вечер! — воскликнула она приветливо.

Водитель неохотно кивнул головой и буркнул что-то под нос. Он притормозил, потом снова прибавил скорость, включил правый подфарник, потом левый, потом снова притормозил, потом снова прибавил скорость, сразу же свернув направо, на небольшую площадь. То, как ехала машина, свидетельствовало о крайней нерешительности водителя. Лицо же сидящего за рулем выражало испуг и изумление. Он сдал назад, потом рванул вперед, снова сдал назад, явно намереваясь развернуться и выехать на Пулавскую. На маленькой, но совершенно пустой площади ему вполне хватало места, однако он маневрировал как-то уж очень странно и дико. Он, наверное, не заметил пустой бочки из-под дегтя, которая стояла на краю площади, потому что ударил по ней бампером. Бочка подскочила, упала и с веселым звоном покатилась вниз по площади.

— Я за ней не побегу, — буркнула Тереска. — Я уже бегала за мусорными ведрами, а меня за это чуть не линчевали…

Кшиштоф Цегна не обращал ни малейшего внимания на бочку, заинтересовавшись водителем фургона. Он узнал в нем человека с обезьяньей внешностью, которого он мимолетно видел на Жолибоже. О нем Цегна столько слышал, что дальнейшие планы этого садовника очень его интересовали. Орангутанг, услышав грохот бочки, нервно вздрогнул и резко дал газ. Фургон бросился вперед, чуть не врезался в фонарь и вылетел на Пулавскую.

Тут Кшиштоф Цегна словно очнулся, и его осенило.

Тереску, невзирая на громкие протесты, насильно отвели домой. Участковый, заинтересованный загадочным и весьма сбивчивым отчетом, понимая, что разговор не телефонный, вышел из дома и встретился со своим подчиненным в отделении. Сперва он упрекнул Цегну за то, что он слишком посвящает в дела следствия постороннего человека, потом загорелся его энтузиазмом.

— Я все понял, — горячо говорил Кшиштоф Цегна, расстегивая куртку, пиджак, сдергивая галстук и ероша волосы. — Это одна шайка. Черный Метя принимает в этом участие, то есть тут обязательно есть контрабанда. В этом притоне они устраивают свои дела и рассчитывают, что нам в голову не придет искать их здесь. А контрабандный товар хранят у всяких садовников. Они испугались девушек, потому что до сих пор все было шито-крыто, никто из них с черным рынком ничего общего не имеет. То есть у садовников они просто обязательно должны хранить товар, тут все сходится! Нужен ордер на обыск…

— Погоди, сынок, погоди, — перебил его участковый. — Это садоводы. Ну пусть хранят у них, так ведь где? Ты что, перекопаешь весь сад? А откуда известно, что оба садовника в это замешаны? А если только один? А если один, то который?

— Тот, у кого они были раньше. Точно. У невиновного в гостях они бы так не перепугались. Я подслушал их пароль. Они спрашивают про медсестру, которая умеет делать уколы в вену. Садовник с ними тут встречается, они забирают у Мети товар, официально Метя у них не бывает. Если бы не эта две девчонки, мы бы ничего не узнали…

— Ну да, конечно, ты прав, если логически рассуждать, так оно и должно быть. Но во-первых, за Метей ездили — и никакого результата, во-вторых, сейчас они могут испугаться и куда-то перебазироваться, а в-третьих, надо сообщить майору. Пусть он решает.

— Но тогда тем более надо их посторожить! — решительно запротестовал Кшиштоф Цегна. — Если они собираются перебазироваться…

* * *

Тереска, страшно обиженная на то, что ее без всяких объяснений отстранили от дела, подождала несколько минут, пока Кшиштоф Цегна отошел подальше, а потом, даже не заходя домой, помчалась к Шпульке.

— Ну почему у тебя нет телефона?! — выпалила она с порога, запыхавшись. — Приходится бежать к тебе, вместо того чтобы спокойно позвонить!

Для Шпульки идиотская влюбленность Богуся оказалась почти таким же ударом, что и для Терески. Она еще надеялась, что занятая предметом своих чувств подруга оставит ее в покое и откажется от кошмарною плана провести каникулы подобно двум авантюристкам. Узнав о трагедии, Шпулька пыталась заинтересовать Тереску возможностью поехать на зимние каникулы кататься на лыжах, что заняло бы подругу как следует, но Тереска и слышать не хотела про лыжи. Ей слишком дорого стоил крах мечтаний о совместной поездке с Богусем, который каждый год ездил на лыжах. С Тереской не было никакого сладу, и Шпульке пришлось смириться с мыслью, что скучно ей не будет.

— Одевайся, — потребовала Тереска. — Мы пойдем в одно такое место, где ты увидишь кое-что интересное.

Она предусмотрительно не говорила всего, опасаясь, что Шпулька категорически запротестует. А если ее вытащить из дому, она уже кротко поплывет по течению событий.

— Сейчас половина восьмого! — запротестовала Шпулька.

— Ну и что? Мы же скоро вернемся. Погода прекрасная, дождь перестал, и вообще подышишь свежим воздухом. Одевайся скорее!

Шпулька начала одеваться, не столько озадаченная предложением прогуляться в такое время года и суток, сколько переменой, которая произошла с подругой. Тереска стала другим человеком. В школе она вела себя более или менее нормально, но в ней видно было отчаяние, угнетенность и нежелание жить дальше. Теперь из нее ключом била энергия.

— И это, по-твоему, хорошая погода? — укоризненно спросила Шпулька, чувствуя на лице что-то вроде моросящего снега.

— Очень освежает, — не задумываясь ответила Тереска. — Влага очень полезна для кожи. Наш автобус, скорее!

Только выйдя из автобуса на Пулавской, Тереска начала объяснять, что к чему.

— Нашлись наши бандиты, — сказала она таинственно. — Оказывается, на Бельгийской у них притон азартных игр. Они сбросили мне оттуда на голову кадку с фикусом. Мы будем за ними следить.

Шпулька остановилась как вкопанная.

— Ни за что на свете! — сказала она энергично. — Я их боюсь!

— Дурочка, это они тебя боятся. Ничего они тебе не сделают. И вообще они права не имеют тебя даже увидеть! Ты же будешь следить тайно! Та самая машина стоит на стоянке за «Фильмом Польским». Сейчас проверим, она еще тут или уехала.

— В таком случае тут и это чудовище из Виланова!

Тереска смешалась. Чудовище из Виланова она собственными глазами видела всего лишь час назад, но Шпульке не следовало этого говорить. Врать лучшей подруге нельзя, надо ответить как-нибудь дипломатично…

— Эта машина вовсе не принадлежит тому чокнутому из Виланова, у нее совсем другой хозяин. Ты напрасно такой спектакль устроила в Тарчине. А там, наверху, разные преступники. У этого дома два выхода, ты встанешь возле одного, я возле другого, и мы запишем всех, кто будет входить и выходить.

— Мы что, фамилии у них спрашивать будем? — спросила слабым голосом Шпулька, которую объяснения Терески совершенно доконали. Дом с двумя входами и с преступниками наверху показался ей по меньшей мере гнездом упырей.

— Ты с ума сошла! Мы просто опишем их внешний вид. Это здесь, пойдем!

Тесно связанный с Французской революцией автомобиль стоял там же, где и раньше, на пустой стоянке. В нем по-прежнему никого не было. Тереска и Шпулька, неведомо зачем, обошли его вокруг.

— Сперва он сюда приехал… — оживленно начала Тереска и тут же осеклась. На аллейку упал свет фар. Через узкие ворота протискивался серый «опель».

— Давай спрячемся, — сказала она быстро. — Отсюда один уже удрал, едва завидев меня. Да еще и столкнул дегтярную бочку.

«Опель» въехал в аллейку, остановился, потом выехал задним ходом на площадь и встал рядом с «фиатом». Под стеной здания, где притаились Тереска и Шпулька, было совершенно темно. Водитель «опеля» вышел из машины, огляделся по сторонам, не заметил девочек, подошел к капоту своей машины и поднял его. Он был в одном костюме, без пальто, но в перчатках, смотрелся он необыкновенно элегантно и аристократически. Он с минуту покопался в моторе, вернулся в салон машины, вынул оттуда какой-то сверточек, снова подошел к капоту, который стоял встык с багажником «фиата», быстрым движением открыл этот багажник, сунул туда сверток и замер. Из глубины улицы послышался какой-то шум. Аристократ поспешно захлопнул багажник, закрыл капот своей машины, сел в нее и уехал. Тереска и Шпулька не отрывали от него глаз.

— Мне кажется, мы были свидетелями чего-то подозрительного, — сказала Тереска задумчиво.

— Надо запомнить его номер.

— Битва под Грюнвальдом.

— И разумеется, снова дурацкая пятерка по истории! — буркнула Шпулька.

— «ВИ 5410». Жолибож.

— Ты откуда знаешь?

— Все номера на «ВИ» — из Жолибожа. Мой брат на этом помешался, он уже всю семью заставил наизусть выучить, в каком районе какие буквы. Оказывается, любые знания — благо.

— Мы что, до утра будем так стоять?

— Не знаю, может, и надо бы. В любом случае это было бы любопытно и поучительно. Может, еще кто приедет… Мы бы всю историю таким манером вспомнили.

— А физику нельзя так выучить. Потому что я сегодня, кажется, двойку получила.

— Ничего тебе не кажется, ты ее получила. Жаль, нельзя украсть этот сверток и посмотреть, что там.

— Почему нельзя?

— Потому что он запер багажник.

— Ничего подобного. Вовсе он его не запирал. Разве что багажник сам блокируется. Он его открывал ключиком, а закрывая, просто захлопнул.

Обе они, покинув свой пост у стены, подбежали к багажнику «фиата». Тереска посмотрела на Шпульку с удивлением. Действительно, вспомнила она, этот тип просто захлопнул багажник. Те голоса на улице, которые его перепугали, теперь утихли. Не думая о том, что делает, не думая вообще ни о чем, она протянула руку, нажала кнопку и подняла крышку багажника. Багажник раскрылся. Сверток лежал посередине.

Девочки были так удивлены, что мыслительный процесс у обеих разом прекратился. Тереска наклонилась и взяла в руки сверток. Он оказался неожиданно увесистым. Она выпрямилась, прижимая его к груди, и в этот самый миг снова раздались сердитые голоса и звяканье металла. В узкой аллейке, которая отходила от площади вниз, явно происходило что-то нехорошее. Шпулька резко вздрогнула.

— Господи Иисусе, скорее! — взвыла она пронзительным шепотом.

Тереска на миг потеряла голову. Вместо того чтобы положить сверток обратно в багажник, она сунула его в руки Шпульке и захлопнула багажник снова. Потом, с силой таща подругу за собой, выскочила на улицу. Шпулька всеми силами сопротивлялась.

— Что ты вытворяешь, ты рехнулась? Мы же украли сверток! Пусти меня! Давай вернемся, его же надо отдать! — умоляла она, чуть не плача от страха.

До Терески вдруг дошел смысл Шпулькиных воплей. Она остановилась так резко, что Шпулька налетела на нее.

— Надо было меня предупредить, что мы идем воровать! И к тому же он такой тяжелый! Забери его у меня! Сделай же что-нибудь!

Тереска не имела ни малейшего понятия, что ей сделать. Она сообразила, что в соответствии с ее неосторожно высказанным пожеланием они действительно украли сверток, и ей стало нехорошо. До сих пор ни одна из них ничего в жизни не украла. Как поступить в таком случае? Наверное, надо как можно скорее вернуть украденное!

Она перехватила трофей, от которого Шпулька всеми силами старалась избавиться, и пошла назад.

— Надо незаметно подбросить обратно, — решила она. — Перестань закатывать истерику, откуда мне самой было знать, что мы идем воровать! Я же с этим типом не договаривалась, просто так получилось! Ну, я сделала ошибку, что поделаешь. Каждый может ошибиться.

Они дошли до площади и замерли на месте. Какие-то люди по противоположной стороне улицы вкатывали на площадь дегтярную бочку, громко и недвусмысленно выражая свое мнение о том хулигане, который повалил ее и скатил вниз. Они поставили бочку как следует, потом достали сигареты и закурили, не собираясь уходить. Один из них вытащил из кармана бутылку и ловким движением отбил у нее горлышко.

— Ну все, конец, — замогильным голосом сказала Тереска, глядя на них так, словно готова была убить их на месте. — Разве что подождать, пока они в стельку упьются и уснут?

— Никогда в жизни никто еще не упился в стельку поллитровкой на троих, — убежденно ответила Шпулька.

— Так что будет?

— Не знаю.

Следя за теплой компанией возле бочки, девочки по-прежнему стояли в темноте, где их никто не мог увидеть. Сверток не только оттягивал руки, но прямо-таки жег ладони. Трое мужиков прикончили жидкость в бутылке, красиво поставили ее возле бочки и затоптали окурки. Потом они еще постояли, поболтали, после чего не спеша вышли на Пулавскую. Тереска шевельнулась.

— Ну, наконец-то! — сказала она с облегчением.

В этот момент в аллейке появился кто-то новый. Молодой человек медленно шел в гору, глядя на потеки дегтя под ногами. Он посмотрел на бочку, оглядел площадь, подошел к «фиату» и стал его задумчиво рассматривать.

— Здесь что, вернисаж? — в бешенстве спросила Шпулька. — Неужели весь город должен подходить и пялиться на эту машину? Это что, священная дорога пилигримов?

— Я его знаю, — ответила Тереска радостно. — У него самые красивые глаза на свете. То есть я его не знаю, просто я с ним один раз разговаривала. Он очень симпатичный.

— Если он действительно симпатичный, он должен немедленно отсюда уйти!

В аллейке появилась еще одна фигура. Молодая дама, жутко элегантная, с прической в виде необыкновенно оригинальной башни, в чудесной красоты туфельках вышла на площадь и при виде молодого человека издала радостный возглас. Стуча каблучками по асфальту, она подошла поближе. Молодой человек оторвался от «фиата» и приветствовал красавицу с умеренной радостью.

Машины, которые проезжали по Пулавской, заглушали содержание их разговора, однако разыгрывающаяся на площади сцена была столь выразительна, что Тереска и Шпулька едва не забыли, зачем они тут стоят. Молодая дама, очаровательно улыбаясь, положила руку на рукав молодого человека. Молодой человек тактично убрал руку. Дама сделала жест рукой по направлению к скверу, но молодой человек покачал головой и жестом извинился. Молодая дама скроила разочарованную гримаску, топнула каблучком и, взяв молодого человека за руку, потянула его за собой. Молодой человек с поклоном поцеловал ей руку и высвободил свою ладонь, остановившись возле бампера «фиата». Дама придвинулась к нему поближе, что-то оживленно говоря и показывая в направлении Пулавской. Молодой человек снова покачал головой и посмотрел на часы.

— Вот нахальная баба, — шепнула потрясенная Шпулька. — Она за ним бегает, аж плохо делается!

— Старая гиена, — шепнула в ответ Тереска, — она же старше его. Ей, наверное, лет двадцать пять. А ведь присосалась к нему как пиявка…

— Тоже мне, нашла место романы крутить! Не может найти себе другого?

— Да она же специально притащилась сюда за ним, видно ведь! И они отсюда не уйдут, пока она от него не отцепится. Он ни за какие коврижки никуда с ней не пойдет.

— Интересно, почему она ему не нравится?

— А у мужчин странные вкусы. Может, потому, что она старая? Господи, сделай так, чтобы она ушла! Что за упрямая кретинка! Неужели у нее вообще нет самолюбия?

— А какое отношение имеет к этому самолюбие? — философски спросила Шпулька.

Молодой человек, очевидно, использовал аргументы убойной силы, потому что на лице молодой дамы прочно поселилась гримаса разочарования и досады. Она позволила вывести себя на улицу и протянула ему на прощание руку. Тереска и Шпулька отступили подальше в темноту.

— Ну иди же, иди прочь, гарпия! А ты оставь ее, чего с ней болтаешь! — шипела Тереска в бешенстве.

Молодой человек словно бы услышал, поклонился, повернулся и быстрым шагом пошел в южном направлении. Дама с минуту смотрела ему вслед, потом вздохнула и зашагала на север. Шпулька схватила Тереску за плечо.

— Давай! — крикнула она сдавленным шепотом.

Тереска шагнула было к «фиату», но тут же остановилась так резко, что едва не выпустила из объятий сверток. В ворота с трудом протиснулась очередная машина, светя фарами и рыча мотором. Водитель поставил машину возле «фиата» и заглушил мотор. В тишине, которая на миг воцарилась, Шпулька услышала рядом с собой зубовный скрежет.

— В жизни не могла бы подумать, что тут такое бойкое место, — прорычала Тереска. — Что этот кабан безрогий теперь сделает?!

Безрогий кабан вышел из машины, посвистывая, открыл капот и стал вывинчивать и рассматривать свечи. Одна свеча вызвала у него громкий протяжный свист, он открыл еще и багажник, вытащил оттуда какую-то коробочку и стал в ней копаться.

— Неужели остаток жизни мы проведем в этом месте? — зловеще спросила Шпулька. — Неужели нельзя куда-нибудь пойти?

— Как?! С этим вот в руках?! — испугалась Тереска. — И что мы сделаем, а? Мы же совершили кражу, любой милиционер имеет право нас арестовать! Мы должны подкинуть это обратно!

— Да ведь ты сама хотела украсть, чтобы посмотреть, что там!

— Больше не желаю даже заглядывать туда, мне все равно, что там есть, негде его даже развернуть… а уж тяжелый! Там, наверное, камни… Надо подкинуть, а то потом будет поздно.

Возле «фиата» вдруг появился неведомо откуда приземистый коренастый брюнет. Он посмотрел на водителя соседней машины, который рассматривал вынутые из коробочки свечи, открыл «фиат» и уселся за руль. Он не включил мотор, просто опустил окно и закурил сигарету. Похоже было, что он собирается славно провести вечерок в автомобиле.

При виде чернявого типа Тереска нервно вздрогнула.

— Я его знаю, — взволнованно шепнула она.

Шпулька неприязненно на нее посмотрела.

— Ты что, всех знаешь? Тут бывают только твои знакомые? Сверток этот мы свистнули тоже у твоего знакомого?

— Глупая, конечно, у него! Это же бандит! Это его автомобиль! Он уже из него не вылезет, не дай Бог, он нас тут увидит! Давай драпать отсюда немедленно! Ой, мамочки, надо бы хуже, да некуда!

В голосе Терески звучали паника и отчаяние. Шпулька ужасно перепугалась. Она окончательно перестала понимать ситуацию, в которую ее впутали, и мысль о том, что теперь она ни в коем случае не сможет выбраться из всего этого, чуть не лишила Шпульку сил. С отчаянным визгом она вырвала у Терески сверток из рук и выскочила на улицу.

Тереска, которую крик и рывок застигли врасплох, ничего не успела подумать и просто помчалась за Шпулькой. Они галопом пронеслись метров сто и остановились только на углу Бельгийской. Тяжело дыша, девочки переглянулись.

— Что… случилось?… — спросила Тереска, переводя дыхание.

— Как это? Ты же сама… велела убегать… — встревоженно ответила Шпулька.

— Но ведь не так внезапно!

— А как еще? Убегать постепенно? Что, надо было дать ему нас поймать? Возьми это!

— Сперва подкинуть, а потом уж убегать!

— Так ведь он сидел в машине! Господи, я уже совсем ничего не понимаю!

Через несколько минут им все же удалось достигнуть взаимопонимания и обсудить положение. Оно представлялось не в розовом свете. Украденный трофей все еще оставался у. них на руках, и о том, чтобы его подкинуть, вообще не могло идти речи. Разумнее всего было бы уйти отсюда как можно скорее и никому не показываться на глаза в этом районе. Но поступить в данный момент согласно голосу разума было не в натуре Терески.

— Ничего не поделаешь, раз эта дрянь у нас, она у нас и останется, — решительно сказала она. — Отдадим в милицию. К счастью, мы знаем, у кого украли. А раз уж мы на месте, можно пойти и посмотреть на этот дом. Посмотрим на него немножко, ты с одной стороны, а я с другой.

— И где эта другая сторона? — недоверчиво спросила Шпулька.

— Со двора. Там есть проход через всякие подворотни.

— Ни по каким подворотням я шляться не буду! Исключено! В конце концов, я могу постоять на улице, но эту гадость я с собой тоже не возьму! Если я обязана записывать, кто входит, у меня руки должны быть свободными!

— А ты как считаешь, я буду ногами записывать? А, ладно, будь по-твоему.

В подозрительном окне произошли кое-какие перемены. Цветастая занавеска, до сих пор задернутая, теперь была наполовину отодвинута, и на фоне окна вырисовывался чей-то силуэт.

— Это здесь, — шепотом сказала Тереска. — Там окно, а тут двери. Я пошла!

— Погоди! — нервно шепнула Шпулька. — Как мне тебя там найти?

— Я вернусь сюда. А если что, войди в дом, пройди его насквозь, выйдешь во двор и позовешь меня. И не ори во весь голос, я тебя услышу, здесь дворики маленькие…

Навьюченная воровской добычей Тереска исчезла в темном проходе, а Шпулька, стуча зубами от волнения, осталась на улице, словно загипнотизированная вглядываясь в таинственное окно, принося в душе торжественную клятву, что больше никогда в жизни не соблазнится увидеть «кое-что интересненькое».

Чуть погодя она оторвала взгляд от цветастой занавески и осмотрелась вокруг. Она вспомнила, что должна обращать внимание на всех, кто входит в дом и выходит оттуда. Еще Шпулька вспомнила, что среди входящих-выходящих будут и бандиты. Она стоит как раз напротив, и взгляд выходящего бандита обязательно упадет на нее…

Бежать из этого страшного места, не договорившись предварительно с Тереской, было невозможно. Однако имело смысл хотя бы немного отойти в сторону. Из глубины улицы медленным шагом приближался какой-то человек. Он, правда, шел по другой стороне, но он очень внимательно смотрел на Шпульку.

Шпулька пыталась притвориться, что он ее вообще не интересует. Она таким же медленным шагом пошла в сторону Пулавской, а сердце у нее давно ушло в пятки. Потом она повернулась и направилась в противоположную сторону. Человек остановился перед подозрительными дверями, заглянул внутрь и пошел дальше. Шпулька снова повернула. Она увидела, как прогуливающийся бандит перешел на ее сторону, подошел к ней поближе и спрятался за колонной во мраке. Она еще долго стояла, окаменев от испуга, потом дрожащими от страха руками вытащила из сумочки блокнот и стала записывать в нем приметы злодея.

«Без шляпы, — написала она. — Высокий. В какой-то одежде. В штанах».

* * *

Кшиштоф Цегна, расставшись с участковым, решил действовать самостоятельно и использовать шанс, который позволял ему самому сделать как можно больше следственных открытий. Он зашел домой, снял куртку и надел летний плащ. Правда, он понимал, что в летнем пыльнике будет холодно, но на всякий случай решил немного изменить внешность. Затем молодой человек отправился на Пулавскую.

Он внимательно исследовал двор, оглядел трех прохожих, двух мужчин и одну женщину, вышел на Пулавскую, а потом на Бельгийскую. Такой кружной путь он выбрал для того, чтобы не слишком часто проходить по подозрительным местам. Он прошелся до конца улицы, постоял там и медленно пошел к Пулавской.

Напротив интересующего его подъезда он внезапно увидел Шпульку, которую узнал с первого взгляда. Она стояла и всматривалась в окно с цветастой занавеской взглядом, полным испуга и отчаяния. Он не мог понять, что она тут делает и откуда взялся такой невероятный испуг. Он сразу заметил, что занавеска наполовину отодвинута, подумал, что это, наверное, знак для кого-то снаружи, но не мог поверить, что это знак для Шпульки. На всякий случай он решил присмотреться, перешел на другую сторону улицы и замер в тени.

Шпулька направилась вдоль по Бельгийской. Сознавая, что неподалеку притаился бандит, она чувствовала, что состоит из одной спины. Еще из затылка. Спина и затылок — единственные анатомические детали, которые у нее остались, но они разрослись на полгорода и стали очень чувствительны и ранимы. Она почувствовала, что у нее болит кожа на лопатках. Тут она не выдержала и через несколько шагов повернулась, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу.

Злодей без шляпы и в штанах, вопреки ее уверенности, не затаился прямо у нее за спиной. Он по-прежнему стоял там же, где и раньше, спрятавшись в тень. По другой стороне улицы шел очередной бандит, который подошел к подозрительному подъезду, огляделся и вошел внутрь. Шпулька дрожащей рукой перевернула страничку в блокноте, уронила карандаш, подняла его и стала описывать разбойника: «Низенький. Толстый, весьма. Брюнет. Кудлатая голова…» В этот момент она сообразила, что знает того, кого описывает. Это его она видела сто лет назад, когда они с Тереской стояли на небольшой площади за «Фильмом Польским», наверное, это было тысячу лет назад… или минут пятнадцать. Он как раз садился в тот навеки проклятый «фиат». Поэтому она поспешно приписала, не вдаваясь в подробности: «Это тот самый!»

Низенький брюнет не вошел в дом. Он снова появился в дверях, однако не целиком, только высунул голову, внимательно оглядывая улицу. Шпулька отпрянула в темноту. Она подумала, что больше этого не вынесет: двое бандитов, один притаился сзади, другой подкарауливает спереди… Это уж слишком, нужно обязательно связаться с Тереской, но как пройти через дом, если тот страшный кудлатый бычище стоит у входа! Господи, за что на нее свалилось такое, зачем ей все эти приключения, зачем миллион лет назад она позволила вытащить себя из тихого, безопасного, спокойного дома? Она блуждает в мокрых потемках уже целые тысячелетия, участвует в кражах, подкарауливает бандитов, чужих и знакомых, которые, в свою очередь, несомненно, подкарауливают ее…

Кшиштоф Цегна увидел зрелище, которое его очень обеспокоило. Шпулька стояла в темноте, словно вросла в тротуар. У подъезда подозрительного дома стоял брюнет и переговаривался с кем-то, кто находился в глубине подъезда. Инстинкт подсказал Цегне, что брюнет вот-вот подойдет к Шпульке и тогда случится нечто непоправимое, невероятно губительное. Он не имел ни малейшего понятия, что может сделать или сказать Шпулька, но совершенно точно знал, что любые ее высказывания окончательно испортят ему всю работу. Не долго думая он вышел из-за колонны и быстрым шагом тихонько подошел к Шпульке.

Занятая бандитом в дверях, Шпулька потеряла из виду бандита за колонной и совершенно о нем забыла. Ее паника достигла своей высшей точки. Когда Кшиштоф Цегна бросился к ней с воплем: «Ну, наконец-то! Добрый вечер, дорогая!», она не завопила изо всех сил только потому, что у нее перехватило дыхание. Она ахнула, ей стало нехорошо, она закрыла глаза и всей тяжестью повисла на руке Кшиштофа Цепш. У него еще успела мелькнуть мысль, что сегодня вечером он обречен на роль героя-любовника и что его обвинят в совращении малолетних.

— Здоровайтесь же со мной! — потребовал он взбешенным шепотом. — Ну, живее!

Шпулька открыла один глаз. С некоторым трудом она наконец узнала Кшиштофа Цегну, которого обычно видела в милицейской форме, поэтому открыла и другой глаз. Силы постепенно возвращались к ней, а неописуемое облегчение от того, что это оказался друг и соратник, заставило ее броситься Кшиштофу Цегне на шею. Более нежного приветствия Кшиштоф Цегна не мог себе даже представить. Он обнял Шпульку за плечи и, не медля ни секунды, потащил ее в направлении Пулавской.

Возле пересечения Бельгийской и Пулавской Шпулька вырвалась у него из рук и остановилась.

— Там был бандит, — сказала она испуганно. — Он прятался за колонной. Куда он делся? Мы не можем уйти, там Тереска!

Кшиштоф Цегна застонал.

— Где Тереска? Какой бандит?

Шпулька не знала, о чем говорить раньше.

— Он здесь был, сперва шлялся туда-сюда. Потом затаился в темноте. А она там, где-то во дворе, но я не знаю, где именно! Сделайте же что-нибудь!

Кшиштоф Цегна все время пытался что-нибудь сделать. Он махнул рукой на невыясненный вопрос с бандитом за колонной, потому что пребывание Терески во дворе показалось ему куда опаснее бандита. Он подумал, что с этими девицами быстро окажется в сумасшедшем доме. Ведь он лично проводил Тереску до самого дома! Откуда, черт побери, она снова тут взялась?!

— Пошли, — сказал он и побежал к Пулавской, таща Шпульку за руку.

Шпулька позволила себя тащить, пока не вспомнила, что ведь Тереска нянчит в руках украденный сверток. Тут она стала упираться. Минутой позже она вспомнила, что они ведь собирались отдать сверток в милицию, поэтому помчалась вперед еще быстрее, чем раньше, как раз в тот момент, когда Кшиштоф Цегна притормозил, желая спросить, что происходит. Шпулька налетела на Кшиштофа, наступила ему на ногу и врезала ему изо всей силы лбом по носу. У Цегны потемнело в глазах, и путь к профессиональным высотам показался ему вдруг невероятно трудным и мучительным.

Тереску они встретили через несколько шагов.

— Что там творилось, Господи помилуй? — спросила она сердито. — А, это вы… Я как раз собиралась отсюда выйти, но через дом не могла, потому что там стоят эти… Ты что там делала, кто там разговаривал?! Я слышала, о чем они говорили, но не понимаю, в чем дело!

— А что они говорили? — немедленно спросил Кшиштоф Цегна, отложив все прочие объяснения на потом.

— Они говорили: «Да нет, условилась на свиданку… соплячка, школьница желторотая, а туда же, по ночам шляется», говорили: «А этого я совсем не знаю, никогда его не видел». Еще говорили: «Он тут шлялся минут пять, наверное, ее ждал», потом говорили: «Ну и любовь до гроба», а остального повторять не стану, потому что не хочу выражаться. Какое свидание, о чем речь?

Кшиштоф Цегна почувствовал вполне понятную гордость и удовлетворение. Он поступил совершенно правильно, отреагировал как следует, не совершил никаких ошибок. Его злость на Тереску и Шпульку решительно уменьшилась.

— Пошли! — приказал он твердо.

— Минутку! — не менее твердо сказала Тереска. — Мы должны сделать признание. Ты уже ему говорила?.. Мы совершили кражу. Ничего не поделаешь, теперь уж вы делайте что положено…

Во второй раз за этот вечер участкового вытащили телефонным звонком из дому. В отделении его ждали трое необыкновенно взволнованных молодых людей. С ангельским терпением он выслушал невероятно сложный тройной рапорт, покачал головой и вздохнул.

— Вы, видать, постановили, чтобы старого человека покоя-отдыха лишить, — сказал он меланхолически. — Я совершенно не могу понять, зачем я делаю то, что к моим обязанностям не относится… Ладно, приведем наши впечатления в порядок, потому что пока я понял только две вещи. Что ты, сынок, вышел за пределы отведенного тебе участка и что ты ходишь в штанах. Ведь бандюга за колонной — это ты, правильно? Так нельзя. Бельгийской занимается Кватковский, с ним завтра надо посовещаться. Черному Мете кто-то подкинул в машину сверток, который уважаемые барышни слямзили. А я должен их за это по головке погладить и пряника дать… Какой-то тип в сером «опеле». А номер этого «опеля»?

— Битва под Грюнвалъдом, — быстро сказала Тереска.

— Вы что, действительно считаете, что по городу ездят только исторические даты?

— Нет, конечно, но практически… Спереди там пятерка… «Пятьдесят четыре — десять». Жолибож. То есть я хотела сказать «ВИ».

— Ну ладно, давайте посмотрим, что там такое в этом свертке. Может быть, придется его отдать хозяину. Даю вам слово, что не знаю, как мне выкручиваться из этой ерунды.

— Может, и выкручиваться не придется, — сказал Кшиштоф Цегна, который в вопросе кражи свертка был целиком на стороне Терески и Шпульки. В душе он благословлял их за осуществление идеи, которую он сам никогда не осмелился бы воплотить в жизнь.

Участковый перерезал веревку.

— Независимо от того, вернем мы этот сверток или нет, можем признаться в том, что внутрь заглянули, — сказал он и решительно снял бумагу.

Под бумагой была еще одна веревка и еще слой бумаги. Потом появилась большая плоская коробка без замка. Участковый поднял крышку и аккуратно приподнял толстую прокладку.

Кшиштоф Цегна уже не успел удержаться от громкого свиста. Тереска и Шпулька замерли, вытаращив глаза. Участковый философски смотрел на устрашающее количество великолепно упакованных швейцарских часов.

— Нуда, — сказал он задумчиво. — Сомневаюсь, что мы сможем найти хозяина, который признается, что у него пропало столько часов. Плохо получилось…

— Кто же мог предполагать? — буркнул смущенно Кшиштоф Цегна.

— А надо было предполагать. Раз уж ты, сынок, решил такими вещами заниматься сверх своих обязанностей, надо было считаться с такой возможностью. Где теперь у тебя вещественное доказательство? Надо было оставить сверток у него, проследить, что он с ним будет делать, куда поедет…

— Да уж столько раз следили за ним — и ничего…

— А неизвестно, было у него что-нибудь в те разы или нет. А теперь было. Сфотографировать… Этого типа из «опеля» вы сможете узнать?

Тереска и Шпулька, испуганно и завороженно глядевшие на часики, обе вздрогнули.

— Мы ничего такого… Мы не хотели… Не так… — простонала Шпулька.

— Мы-то думали, что у него в свертке что-то нелегальное… — взвыла напуганная Тереска. — Даем вам честное слово! Мы не хотели воровать часы!

Участковый слегка удивился.

— А вы что, на самом деле думаете, что эти часики — законное приобретение? Вы свистнули у этих типов здоровую порцию контрабанды, теперь это уже не скроешь. Будете свидетелями, иначе не получится. Если вас там никто не видел, то мне кажется, сейчас у них там страшная суматоха. Кшись, сынок, надо бы это использовать. Пиши рапорт. И сразу протокол, уважаемые барышни его подпишут. Вы того типа из «опеля» узнаете?

Тереска стала соображать, что к их краже отнеслись весьма оригинально и что есть еще шанс пойти завтра в школу, а не в камеру предварительного заключения.

— Да, разумеется, — сказала она поспешно. — Мы можем его сразу описать, пока помним.

— Я не помню, — сказала в отчаянии Шпулька. — У меня он перемешался в голове с тем, который прогонял наглую диву.

— Ты обязана вспомнить! Сосредоточься и напряги мысли! Он был старый.

— Ага, точно, — согласилась Шпулька. — Ему минимум лет сорок. И перчатки.

— Ага. И серый костюм…

— И наверное, штаны… — буркнул участковый, записывая их слова.

— Что? А, да, штаны. И волосы. В смысле, что он не лысый. Прическа такая… ежиком. И лицо такое… лепешкой. То есть не совсем как блин, нос у него выдавался вперед, но плоское какое-то лицо. И нос такой широкий… Правильно, Шпулька?

— Широкий, — поддакнула Шпулька, задумчиво хмуря лоб. — И еще у него было ухо…

Участковый прекратил писать.

— Одно? — подозрительно спросил он.

Шпулька кивнула головой.

— Одно. То есть нет, всего, конечно, два! Но одно ухо было какое-то такое…

— Какое?

— Ну, не знаю. Трудно описать. Какое-то такое…

— Не знаю, я ничего такого не заметила, — недовольно сказала Тереска словно бы с недоверием.

— Но я заметила. И ты наверняка тоже! Вспомни! Это ухо, ну, с нашей стороны, было у него такое… красное и как бы немного бесформенное. Тоже словно плоское.

— А ведь верно, ты права! — оживилась Тереска. — Расшлепанное! И только одно!

— Которое?

— То, что с нашей стороны. Минутку. Когда он заглядывал в мотор… С этой стороны… Правое!

— Да, именно правое. А левое было самое обыкновенное, — подтвердила Тереска.

— А эта прическа ежиком у него какого цвета? Брюнет, блондин?

— Точно под цвет костюма. И волосы серые…

— Наверное, с проседью, — сообразила Шпулька, — черные волосы с проседью как раз и покажутся серыми. Иначе просто невозможно иметь такие волосы.

— А еще что? Глаза, зубы?

Тереска покачала головой.

— Не требуйте от нас слишком многого. Мы на него смотрели, когда освещения почти не было. Глаз видно не было, а зубы… так ведь он не скалился! Высокий был, почти как Скшету… как вот этот пан, среднетолстый.

— Это что такое: «Среднетолстый»?

Тереска еще раз посмотрела на Кшиштофа Цегну.

— Преступник толще этого пана на одну треть, — решительно заявила она.

— На четверть, — критически поправила Шпулька.

— Ты думаешь?

— Ну посмотри. Если возьмешь от него четверть… вот столечко… и приложишь вокруг… Нет, ты права, на одну треть!

Кшиштоф Цегна стоял неподвижно, позволяя отделять от себя трети и четверти. Шпулька отказалась от мысли оторвать ему одну руку и сделала жестом что-то вроде разреза вдоль борта пиджака. Участковый с любопытством на них смотрел.

— Больше ничего интересного вам не удалось заметить?

— Больше ничего, — с сожалением ответила Тереска, а Шпулька печально покачала головой.

Участковый, начав протокол с описания типа из «опеля», теперь писал его без всякого плана. Кшиштоф Цегна приступил к написанию рапорта. В комнате царила тишина, которую прерывали только краткие уточняющие вопросы. Тереска и Шпулька, ненадолго успокоившись, снова почувствовали себя не в своей тарелке, особенно потому, что воровской трофей лежал у них прямо перед глазами.

— Надо это все пересчитать, — сказал вдруг участковый. — Кшись, иди-ка, сынок, сюда. Чтоб хоть какая комиссия была.

Часов было пятьсот штук. Тереска быстро подсчитала. По две тысячи штука, вместе получится миллион…

— Исусе Христе! — шепнула она сдавленным от ужаса голосом. — Мы украли миллион злотых!

Шпулька посмотрела на нее взглядом смертельно раненного василиска. Участковый дописал последнюю фразу.

— Больше, — сказал он. — Часть часов — золотые. А за них дают десять тыщ за штуку. Уважаемые барышни, прочитайте этот протокол и подпишите. Тут очень кратко написано, потому что мне не хочется вас здесь задерживать… Только самые важные вещи. Вас еще будут допрашивать.

Тереска протянула руку за протоколом, а Шпулька сидела как приклеенная к стулу.

— А когда, — спросила она тихим и робким сдавленным голосом, — а когда вы нас… арестуете?

Участковый как-то странно на нее посмотрел и сделал приглашающий жест в сторону протокола. Тереска подняла голову от официального документа.

— Но ведь тут нет ни слова о том… что мы украли… — неуверенно вякнула она.

— Но все остальное написано правильно?

— Правильно…

— Тогда подпишите. Никакое там не «украли», ничего вы не украли, вы принесли вещественное доказательство.

Он подождал, пока обе девочки поставили свои подписи, поднялся, одернул китель и откашлялся. Кшиштоф Цегна посмотрел на него и тоже поднялся. Тереска и Шпулька немедленно последовали их примеру.

— Благодарю вас от имени милиции! — басом гаркнул участковый необычайно торжественно.

Кшиштоф Цегна машинально вытянулся по стойке «смирно» и щелкнул каблуками. Тереска и Шпулька совершенно остолбенели. Участковый вышел из-за стола и с достоинством подал руку каждой из них по очереди. То же самое сделал и Кшиштоф Цегна.

— Большое спасибо, — сказала беспомощно Тереска, ничего не понимая.

Участковый стряхнул с себя торжественный вид и вернулся в обычное состояние.

— Вы оказали нам невероятно важную услугу, а теперь, ради Бога, идите домой как люди и оставьте бандитов в покое. И не крадите больше ничего, очень вас прошу. Вы сами-то домой доберетесь, а? Мы вас проводить не сможем, потому как сейчас наше начальство приедет, а свободной машины нет…

Только возле дома Шпульки подругам удалось немного прийти в себя.

События вечера были просто потрясающие, а удивительное поведение участкового произвело на них необыкновенное впечатление. Они чувствовали одновременно гордость за себя и полный хаос в мыслях.

— А выглядел-то как прилично, — сказала задумчиво Тереска. — Тот, который подбрасывал часы. Он, наверное, знал, что подбрасывает?

— Я уже никому не верю, — мрачно сказала Шпулька. — И вообще, больше я не дам вытащить себя из дому ради таких штук. Нас могли убить!

— Ну что ты, дурочка! Это же торгаши, а не убийцы! Милиция говорит, что такие специально избегают мокрых дел. Могли нас в крайнем случае побить, но больше ничего!

— Большое спасибо, я почему-то не горю желанием быть побитой. Что нам вообще за дело до них, почему ты влезаешь в такие вещи? Разве это тебя касается?! Какое тебе дело до чужих бандитов и их часов?!

Тереска остановилась и с возмущением посмотрела на Шпульку. Ответ на последний вопрос был достаточно сложным. Она не хотела даже перед самой собой признать некрасивую правду: что сотрудничество с Кшиштофом Скшетуским должно быть противоядием от истории с Богусем. Она не собиралась забывать про Богуся совсем, ни в коем случае! Благодаря пережитым потрясениям она чувствовала, что окружена ореолом трагического романтизма, который делал ее в собственных глазах возвышенной личностью. В сущности, она любила сильные переживания, и если уж приходится страдать, то, по крайней мере, пусть это будет как следует, а не тяп-ляп! Однако ей очень хотелось на эти свои переживания как-нибудь влиять, регулировать их хоть немножечко, чтобы они не отравляли ей жизнь. Страшное чувство гнетущей тяжести где-то внутри делало невозможным активное участие в жизни и было совершенно невыносимым! Необыкновенные события оказались замечательным лекарством, но очень трудно объяснить все это Шпульке, которая ничего особенного в Богусе не видела и вообще не понимала, как можно переживать такие трагедии на этой почве. Кроме того, преступная афера такого масштаба… мимо нее так просто не пройдешь! Ладно, ее спросили, почему ее это касается…

— А почему тебя касаются чужие дети? — сердито спросила она. — Твои они, что ли? Какое тебе дело, есть у них еда и кров над головой или они валяются под открытым небом без всякой защиты?

Шпулька аж подпрыгнула.

— Так ведь это совершенно другое дело! Дети — живые существа! И вообще, как можно сравнивать?! Из детей вырастут люди!

— Ага. Будущее народа…

— Из брошенных детей вырастет общество дегенератов! — завопила Шпулька.

— А какое тебе дело до общества? — безжалостно спросила Тереска.

Секунду Шпулька не знала, что ответить. Ее это очень даже волновало, но почему?

— Когда эти дети вырастут, мы же еще будем живы, правильно? — сказала она растерянно. — А я не желаю жить в обществе, которое состоит из опустившихся личностей и дегенератов. Особенно под старость.

— А в обществе, которое состоит из мошенников и бандитов, ты жить хочешь?

— Ну хорошо. Но для этого есть милиция…

— А для детей — органы социальной защиты и родители! Кроме того, дети долго растут! А тут — пожалуйста: один вечер, а сколько можно сделать! И мне хочется видеть результаты того, что я делаю, причем сразу, а не через двадцать лет!

Шпулька смутно почувствовала, что в этом есть какой-то смысл.

— Ну ладно, — признала она. — Но это так страшно и жутко!

— А мне нравятся страшные и жуткие вещи!

— Ты, наверное, ненормальная. Никто другой не впутывался бы в подобные вещи. Этот Богусь — просто кретин. Господи, влюбись ты в кого-нибудь другого!

— Отстань! — мрачно буркнула Тереска и пошла в сторону дома Шпульки. — Я никогда в жизни ни в кого больше не влюблюсь. С меня достаточно.

— Богусь не стоит того, чтобы быть последним! — категорически запротестовала Шпулька, и справедливость этого суждения ударила Тереску как молнией. Правда, до сей поры она полагала, что ее любовная жизнь необратимо рухнула и превратилась в руины, что разбитого сердца никто и никогда не склеит, но тут она вдруг засомневалась в справедливости этого решения. Богусь оказался идиотом. Может быть, когда-нибудь… кто-то еще… еще раз попробовать…

Она энергично задушила в сердце робкие надежды. Нет, исключено, из этого ничего не получится! Такие переживания не для нее, она должна заняться чем-нибудь другим. Торжественно объявленная благодарность милиции — это вам не жук начихал, это переполняет всю душу законной гордостью. Хотя совершенно иного характера…

— Если Кристине ее ухажер не сделает задания по физике, мы обе завтра сгорим как швед под Полтавой, — вдруг зловеще сказала Шпулька. — Я не верю, что ты успеешь сделать физику, а про меня и говорить нечего. Слушай, иди скорей домой и хотя бы попробуй что-то решить!

* * *

Вопреки ожиданиям Янушек отнесся к предложению сотрудничать с большой прохладой.

— Ты мне лучше так и скажи, что я должен следить за всеми машинами в Варшаве, — сказал он презрительно. — Этот «опель» из Жолибожа, так, что, по-твоему, из этого следует? Мне вообще не возвращаться домой?

— Так ведь машина не стоит же непрерывно на Жолибоже. Она ездит по городу и где-нибудь останавливается. Ты можешь случайно на нее натолкнуться.

— А эта машина, с революцией, тебя уже не касается?

— И эта касается. Но и «опель» тоже.

— А почему?

— Нипочему. Они милиции нужны.

— Ого! Почему это, елки-метелки, милиция так накинулась на транспортные средства? Ну ладно, буду тебе искать машины, но за это две недели будешь вместо меня посуду мыть.

— Ты с ума спятил? — спросила Тереска с таким безграничным изумлением, что Янушек опомнился. Действительно, в этой области от его сестры требовать было нечего.

— Ну ладно, не мыть, — согласился он. — Делать домашнюю работу по математике.

Тереска изобразила на лице укоризну и осуждение.

— Я хочу обратить твое внимание, что домашними заданиями по математике для всяких там умственно отсталых я занимаюсь за деньги. Это моя профессиональная работа. А ты…

— А я бы тоже мог искать всякие там тачки по городу за деньги!

— Ничего подобного! Помогать милиции в поимке преступников — это общественная работа!

— Тогда считай, что мое домашнее задание по математике — твоя общественная работа! Если я буду тратить время на поиски машин по городу, то не смогу делать математику!

После длительных торгов обе стороны пошли на некоторые уступки. Сошлись на том, что за некоторые задания по математике полкласса Янушека будет обращать внимание на некоторые машины города.

Результатом этого договора был скорый визит Терески к участковому. После своего значительного вклада в дело борьбы с преступностью она чувствовала себя в отделении как дома. Она постучала в дверь, услышала изнутри какое-то восклицание, которое приняла за приглашение, и вошла.

Участковый сидел на стуле за своим столом, а напротив него на стуле сидел какой-то человек весьма симпатичной внешности, тоже очень пожилой, лет сорока. У него было лицо с мелкими острыми чертами и очень живые быстрые глаза. В целом он немного походил на птицу.

— Добрый день, — сказала вежливо Тереска. — Мой брат видел «опель».

Участковый при виде Терески вздрогнул и изменился в лице. Он тревожно посмотрел на своего собеседника, поднялся со стула и сделал такой жест, словно защищался от нечистой силы.

— Не сейчас, — сказал он поспешно. — То есть… Простите, но… А кто вам позволил войти… В общем, и хотел сказать, что… занят я и прошу подождать!

Тереска страшно удивилась. Она недовольно посмотрела на незнакомого человека, который все это время сидел с каменно-вежливым выражением лица.

— Я позже не могу… — начала она.

— Тогда завтра! — быстро перебил ее участковый. — По личным вопросам я принимаю завтра!

Тереску это так удивило, что она уже ничего не могла сказать. Она секунду постояла с открытым ртом и вышла из негостеприимной комнаты. На улице, за дверями участка, она наткнулась на Кшиштофа Цегну, который возвращался с патрулирования своей территории.

— Этот ваш шеф выкинул меня за дверь, — сказала Тереска возмущенно. — Я бы очень хотела знать почему!

— А он один? — поинтересовался Кшиштоф Цегна.

— Нет. Там сидит какой-то тип. С такой птичьей физиономией. Он на вид очень симпатичный, значит, наверняка преступник.

— Господи, помилуй! — застонал Кшиштоф Цегна. — Никакой не преступник, а майор! Вы успели что-нибудь сказать?

— Что вы говорите, неужели майор? Да нет, ничего я не успела. Я хотела сказать, что мой брат видел «опель». А он вообще не пожелал ничего слушать! В чем тут дело? Это вас больше не интересует?

Кшиштоф Цегна с минуту помолчал.

— Все из-за меня, — сконфуженно сказал он наконец. — Это дело ведет именно майор, а я все время ему перебегаю дорогу. Шеф боялся, что вы что-нибудь скажете и начнется катавасия. Теперь уж, елки-палки, точно начнется!

Он отказался от мысли вернуться в отделение и очень огорченный пошел вместе с Тереской по направлению к ее дому. Тереске стало любопытно.

— Я ничего не понимаю. Как это вы ему перебегаете дорогу? Мешаете ему?

— Нет, не это. Но я превышаю границы своих полномочий. Я сам тащу, вместо того чтобы все передавать, да еще и сотрудничаю с посторонними лицами. То есть с вами. Но у меня на это есть свои причины.

Тереске стало еще любопытней. Кшиштофа Цегну беспокойство и неуверенность в будущем угнетали страшно, поэтому ему очень хотелось перед кем-нибудь высказаться. Вот почему он открыл Тереске все свои намерения и мечты о будущем.

У Терески его проблемы в мгновение ока нашли живейший отклик. Желание совершенствоваться и честолюбивые планы она всегда, особенно в последнее время, замечательно понимала. К тому же Кшиштоф Цегна действительно мечтал о многом.

— Потому что я, понимаете, — горячо говорил он, — хотел бы делать что-нибудь великое. Если уж чем-то заниматься, то по-настоящему великим и нужным. И чтобы результаты были. Ради Бога, я готов работать как вол, мучиться, бороться, мне это даже нравится, но чтобы из этого что-нибудь вышло!

Тереска подписалась бы под каждым словом этого монолога. В этот момент Кшиштоф Цегна словно сформулировал все ее жизненные принципы. Она тоже хотела делать что-нибудь великое, ей нравилось видеть результаты своей работы сразу, немедленно и категорически. Ее не устраивало абы что. Она не любила убираться, но любила натирать только что покрытый мастикой пол и смотреть, как под щеткой возникает ослепительный блеск паркетин. Любила чистить очень грязные ботинки, причем всегда сначала чистила один, чтобы потом сравнить вычищенный ботинок с грязным. Она любила мыть окна, но только тогда, когда через стекла уже ничего не было видно. Особенно ей нравились всякие работы, в результате которых возникало что-то постоянное.

Амбиции Кшиштофа Цегны Тереске тоже очень понравились, и в ней немедленно проснулось дружеское желание помочь. Она решительно была на его стороне. Вопроса служебной субординации она, правда, совершенно не понимала, но существование проблем на этой почве сразу приняла на веру. Видимо, в этой милиции так получается, что каждому выделяется его собственный бандит или как-то в этом роде и нельзя отбирать бандитов друг у друга.

— Понятно, — сказала она сочувственно. — Я вам помогу. Я тоже считаю, что вы должны их всех сами выловить. Много их?

В последнем вопросе прозвучала тревожная нотка. Говоря о поимке бандитов, Тереска в воображении увидела ряд ободранных фигур в лохмотьях, с бандитскими мордами, скованных цепью один за другим, с ядрами у ног, а всю цепь вел за собой торжествующий Кшиштоф Цегна. Она только не знала, какой длины должна была быть эта цепь негодяев.

— Не знаю, — осторожно ответил Кшиштоф Цегна. — Пара человек. Достаточно было бы поймать самых главных.

— Те, которых мы видели… Эти, из машин, они самые главные?

— Почти, но еще не совсем. Через них можно добраться до тех, кто стоит на самом верху, но их уже не я буду ловить. Мне бы вполне хватило, если бы я собрал улики против этих, поменьше. Понимаете, если бы вы тогда сфотографировали того типа, который подкинул сверток в «фиат», вместо того чтобы утащить эти часы. Или пусть даже утащить, но сперва сделать фотографии. А лучше всего было бы поймать его на месте преступления. Еще очень важно узнать, с кем он контактирует… За таким надо побегать.

— Это плохо, — сказала огорченно Тереска. — Не могу я за ним бегать, потому что в школу ходить надо. И моему брату тоже.

— Ну нет, только не это! — перепугался Кшиштоф Цегна. — Пусть вам такие мысли даже в голову не смеют приходить! Это опасная работа и вообще в этом надо разбираться. Я уж сам как-нибудь в свободное время за ним похожу. Только надо знать за кем.

Категорические запреты вызвали у Терески разочарование и даже легкий протест, но она не стала открыто проявлять эти чувства. Горячее желание помочь разрасталось в ней, как тесто на дрожжах.'

Сразу же на следующее утро, еще перед первым уроком, Шпулька нарушила данную себе самой клятву, что не станет больше соваться в те страшные вещи, которыми Тереска отравляет ей жизнь.

— У нас все больше и больше машин, — сказала она таинственно. — Я видела еще одну.

Тереска, со вчерашнего дня еще более увлеченная этой темой, немедленно заинтересовалась. Она сразу угадала, о чем речь.

— Какую? Где?

— Темно-зеленую. На сей раз Наполеон под Москвой.

— У тебя крыша поехала? Какой Наполеон?

— Бонапарт. Дата. То есть, я хотела сказать, номер. И снова дурацкая пятерка по истории.

— А-а-а!.. «Пятьдесят восемь — двенадцать»? А буквы какие?

— «ВФ». Я так долго терзалась, чтобы вспомнить, у кого такие инициалы, что в конце концов запомнила и так, потому что таких ни у кого из моих знакомых нет. Из-за тебя у меня появилась мания запоминать автомобильные номера по историческим датам. Но у меня запас знаний недостаточный.

— Средместье, — сказала взволнованная Тереска. — Где он был? И откуда ты знаешь, что этот автомобиль нам подходит?

— А я снова была свидетелем кое-чего интересного. На Кручей, перед «Гранд-отелем». Я стояла себе и ждала автобус, то есть не стояла, а прогуливалась. Этот… с ухом… подъехал на «опеле», из его машины вышел какой-то тип и сел в эту машину… в «Наполеона под Москвой». А «опель» сразу отъехал. Очень быстро. И у того, кто вышел, в руках был точно такой же сверток!

Шпулька была полна радости. Облегчение, которое она испытывала при мысли, что увиденная сцена уже в прошлом, что при этом не было Терески и никто ее не принудил ничего красть или там брать в плен кого-нибудь из бандитов, заставляло ее охотно и радостно рассказывать об увиденном. Тереска раскраснелась.

— Как он выглядел?

— Ну, я же тебе и говорю: темно-зеленый…

— Да не автомобиль, а этот тип!

— Такой какой-то. Невысокий, лысый, в куртке с воротником и в очках.

— И что он сделал?

— Ничего. Сел в этого «Наполеона» и уехал.

— Ты его узнаешь?

— Если увижу его с той же самой стороны и в той же самой одежде, то узнаю.

Ни одна из них не обратила внимания, что урок уже начался и учительница истории долгое время не сводит с них глаз. Учительница истории была толстая, крупная и величественная женщина, отчего ее и окрестили очаровательной кличкой Газель.

— Букатувна, будьте любезны рассказать нам, что тогда происходило в Польше, — вдруг предложила она зловещим тоном.

— Когда? — еще успела отчаянно шепнуть побледневшая Шпулька, поднимаясь с места как можно медленнее.

— В тысяча восемьсот тридцатом году, — сочувственно шепнула Кристина сзади.

У преподавательницы истории была кошмарная привычка по-своему задавать вопросы. Она считала, что ее предмет распространяется не только вглубь веков, но и вширь по всему миру. Невозможно было предвидеть, станет ли она требовать рассказать, что творилось в одном и том же месте в разные эпохи, или начнет проверять, что творилось в одно и то же время в разных уголках земного шара. Панические попытки вспомнить, что вытворяли немецкие маркграфы в тот момент, когда Христофор Колумб плыл в Америку, и который из Владиславов вырезал до последнего младенца семью какого-нибудь Святополка на Руси — или наоборот, — требовали невероятной сосредоточенности всех умственных способностей. Глубочайшая уверенность, что один раз усвоенные исторические сведения должны уже навсегда остаться в нафаршированных ими мозгах, позволяло историчке делать самые невероятные прыжки по странам и эпохам, независимо от того, в каком классе проходили материал. Перескок с Пунических войн на Ноябрьское восстание был мелочью, к каким класс давно привык. И все же каждый раз это вызывало легкое потрясение. Можно сказать, что класс привык к потрясениям.

— С Наполеоном было покончено пятнадцать лет назад, — невольно сказала застигнутая врасплох Шпулька, которую слишком резко оторвали от предыдущей темы.

— Действительно, — подтвердила Газель, критически глядя на Шпульку. — Но я тебя спрашиваю, что происходило, а не о том, что перестало происходить.

— Ноябрьское восстание…

— А в каком месяце, деточка, вспыхнуло Ноябрьское восстание?

— В ноябре… — неуверенно прошептала Шпулька, помолчав с минуту. За эту минуту она пыталась предугадать, какая страшная ловушка может быть скрыта в таком внешне невинном вопросе.

— Правильно. А когда начинается год?

— Первого января…

— Вот именно. И между январем и ноябрем обычно проходит довольно много времени. Стало быть?

Первые секунды Тереска внимательно слушала ответ Шпульки, чтобы в случае чего подсказать, и боясь, что спросят ее саму. Потом, однако, темнозеленый императорский автомобиль без остатка занял ее мысли, потому что она стала раздумывать, как бы снова с этой машиной повстречаться, только уже с фотоаппаратом в руке. Суть в том, что фотоаппарата у нее не было. А у Кшиштофа Цегны должен ведь быть служебный…

— Кемпиньская, — сказала Газель непоколебимо уверенным тоном. — Про это нам расскажешь ты.

«Господи Иисусе, про что?..» — в панике подумала Тереска.

Она принялась очень медленно вставать. Гаснущим взором посмотрела на стоящую рядом Шпульку.

— Эти два делегата в Думу, — шепнула Шпулька, не разжимая губ.

Мысль Терески лихорадочно заработала. Невозможно было ничего больше услышать, в классе царила мертвая тишина. Она сделала вывод, что, видимо, речь идет о том, чего никто не знает, и Газель уже выразила свое неудовольствие по этому поводу. А Тереска должна это знать, проклятая пятерка по истории обязывает ее отвечать абсолютно на все вопросы так, словно у нее в голове электронный мозг. Ноябрьское восстание было в предыдущем классе, но для Газели, для этого чудища, такие мелочи, разумеется, не имеют ни малейшего значения. Кажется, они говорили о Ноябрьском восстании, теперь что-то с этими делегатами, а сейчас, видимо, обсуждают непосредственные причины…

— Одной из непосредственных причин Ноябрьского восстания было то, что двое польских делегатов не были допущены в Думу, — сказала Тереска наугад.

Газель кивнула головой и явно ждала продолжения. Не имея понятия, о чем идет речь, Тереска замолчала и смотрела на преподавательницу как кролик на удава, не в состоянии отвести глаз.

— Фамилии, — снова прошептала Шпулька трагически.

Вот беда! Отвергнутые делегаты, несомненно, носили какие-то фамилии, только Тереска понятия не имела какие. У нее мелькало в голове, что они состояли в каком-то родстве, и она хотела было сказать, что это были отец и сын с фамилией вроде бы на «П», но, к счастью, вовремя спохватилась. Ошибочный ответ для Газели был куда большим преступлением, чем просто молчание, и в данном случае ошибка могла слишком дорого стоить. Кому-нибудь другому Газель и простила бы, Тереске — никогда!

Еще несколько секунд в классе стояла жуткая, замогильная тишина. Тереска собрала всю свою храбрость.

— Я не помню их фамилий, — сказала она решительно, пытаясь изобразить голосом глубокое смущение.

Газель, которая, казалось, навеки обратилась в камень, наконец заговорила.

— Это были братья Немоевские, — сказала она глухим мрачным голосом, полным глубокого осуждения, которое давило не хуже гидравлического пресса. После чего добавила: — Твоя оценка по истории с сегодняшнего дня стоит под вопросом…

«Этого мне еще не хватало!» — подумала Тереска, садясь на место. Она хорошо знала, что означают эти слова. В ближайшие недели ее проэкзаменуют по всему материалу, который они проходили, начиная с самых младших классов по сегодняшний день. И она должна знать все. Помнить все мельчайшие подробности, которые наверняка никогда больше не пригодятся ей в жизни. Если же, не дай Бог, Газель сядет на сынов Болеслава Кривоустого, она Тереску в гроб загонит. Отравит ей жизнь до самых выпускных экзаменов, и Тереска вообще их не сдаст. Неизвестно почему именно этот период в истории Отчизны никак не давался ей на память, и сыновья короля Болеслава, их вотчины и деяния постоянно путались у Терески в голове. По таинственным причинам Газель выбрала именно Тереску в качестве отличницы по истории и год за годом выжимала из нее на проверках все знания.

— Ты меня подвела, — сказала учительница с такой горечью, с такой печалью, что Тереске сделалось не по себе. Она вдруг почувствовала себя так, словно совершила какое-то страшное свинство.

— Что тебе в башку взбрело вытаскивать на свет Божий их паспортные данные! — возмущенно воскликнула она после урока, обращаясь к Шпульке.

— Господи, не знаю! — в сердцах ответила Шпулька. — Она меня пытала, пытала и все смотрит на меня и смотрит, ну как я могла все это вынести?! Я хотела выдумать что-нибудь, чего я не знаю, чтобы хоть на минутку отвлечь ее внимание!

— Ты меня заложила! Ведь заранее известно было, что спросит она как раз меня. И известно, что теперь будет. Ты что, считаешь, что у меня как раз сейчас есть время, чтобы учить историю? Чтоб ты пропала!

— Господи, ну прости уж, прости, ты ведь и так по истории все знаешь! Ладно, буду с тобой ловить бандитов, буду воровать часы, только перестань сердиться. Сперва она, теперь ты!

— Вот именно, — сказала мрачно Тереска. — Пожалуйста, можешь не красть. Меня ты втравила в экзамен по истории, а теперь можешь испортить жизнь одному порядочному человеку. Еще пара таких мелочей — и умрешь как благородная личность!

— Ты что, взбесилась, какая жизнь, какая личность?! — рассердилась Шпулька. — Какому еще человеку?!

— Перестаньте ссориться, — сказала замогильным голосом Кристина. — Сейчас химия, и химичка снова что-то там такое принесла. Опять будем неделю вонять неведомо чем, а я сегодня иду в театр…

Только на обратном пути из школы Тереска смогла рассказать Шпульке о мечтах и планах Кшиштофа Цегны. Она представила их так образно, что Шпулька тоже прониклась уважением и восторгом и решила, что недопустимо отказывать ему в помощи. В первую минуту она, правда, хотела спросить Тереску, какое ей дело до Кшиштофа Цегны и его жизненных планов, но потом раздумала. Кшиштоф Цегна, очень симпатичный и вызывающий самые теплые чувства, стал ей вдруг очень близок. Она вспомнила еще свой кактус, за который хотелось как-нибудь перед ним извиниться. Ясное дело, ему нужно помочь!

— Мы могли бы выследить тот автомобиль, если бы знали, где живет его хозяин, — предложила Тереска в порыве вдохновения. — Он нам этого не скажет, потому что боится, что мы влипнем в какую-нибудь неприятную историю. Но мы знаем номер и можем сами разузнать. Это Средместье, надо пойти в какое-то учреждение, где занимаются машинами, и там узнать, кому она принадлежит.

Шпулька слушала, чувствуя, с одной стороны, благородный энтузиазм, а с другой — растущую панику. Ее в ближайшем будущем явно ждали какие-то страшные впечатления.

— А где такое учреждение? — неуверенно спросила она.

— Не знаю. Там, где регистрируют транспортные средства. Янушек знает, а если нет, тогда — пан Влодек.

— Это кто такой — пан Влодек?

— Шофер директора моего отца. Он меня иногда до школы подвозит.

— И ты считаешь, что в этой регистратуре тебе сразу скажут, чья машина? Не спросят, почему ты ищешь хозяина?

— Я что-нибудь совру, выдумаю какую-нибудь историю. Например, он меня сбил, и теперь я его ищу, чтобы получить страховку.

— После смерти?

— Да нет, он меня не насмерть сбил, а немножко. Оба они меня сбили.

— Ну да, так по очереди по тебе проехали, а ты взяла и выздоровела? Не знаю, хорошо ли получается…

Оказалось, что плохо. Военный совет с Янушеком, который Тереска устроила поздно вечером, заставил ее изменить планы. У ее брата в этих вопросах было больше житейскою опыта.

— То, что тебя сбили — выкинь из головы, — сказал он категорически. — С этим надо идти в милицию, там сразу удивятся, что это ты сама их ищешь, а не менты. Придумай что-нибудь другое.

— Ну хорошо, я с ним ехала, и что-то забыла в машине…

— То есть или ты такая… легкого поведения… или он тебя вез за деньги. Это тоже наказуемо.

— У него что-то выпало, я подобрала и хочу ему это отдать.

— Бюро находок. Или объявление в газете. А кроме того, как это получилось? Он проезжал, у него что-то выпало, а ты сразу так быстро запомнила номер?

— На объявление у меня нет денег, это ведь не преступление? Он не проезжал мимо, он стоял, а что-то у него выпало, когда он трогался с места.

— Тогда ты еще должна иметь это что-то, что выпало. Они тебе предложат, чтобы ты оставила у них, и они сами отдадут. Это вроде бы идея получше, но все равно для нас плохо. Ври дальше.

— О Господи! Ну хорошо, он у меня что-то взял…

— Ага. Эго что-то само вскочило в машину? Так это что, блоха?

— Дурак ты! — рассердилась Тереска. — Это ты ему что-то прицепил. Дурацкая шутка. А он с этим уехал.

Янушек посмотрел на Тереску с огоньком в глазах.

— А знаешь, совсем неплохая мысль! Можно сказать и такое. И как раз ты хочешь узнать, не потерял ли он эту штуковину! Погоди. А что я ему мог прицепить? Ничего такого, что может сразу отлететь, потому что тогда не было бы смысла искать. А, знаю что! Компас на магните!

— Что-что?

— Компас на магните. У моего приятеля такой есть. Это компас для автомобиля, он не на магните, а на такой резиновой присоске, его прицепляют к приборной доске или вообще куда захочешь, а он держит, как клей! Я ему прицепил эту штуку к бамперу.

— Ты с ума сошел — прицепить кому-то компас к бамперу! Ну ладно, может, к заднему?

— Ну, разумеется, к заднему, спереди он мог бы сразу заметить. И вообще не сверху, а внизу. Если уж глупые шутки, то глупые шутки…

В результате беседы с паном Влодеком, который сказал, что транспортный отдел Средместъя находится в исполкоме, Тереска на следующий день после школы двинулась в бой. Сопровождавшая ее Шпулька решительно сказала, что идет просто за компанию и что внутрь не войдет ни в коем случае. Будет ждать на улице.

Тереске тоже было немного не по себе, но ею руководило чувство, с которым она не могла совладать, невзирая на страхи, неуверенность и беспокойство. «Не сожрут же они меня, — подумала она. — Ну, выкинут оттуда…» В сравнении со следующим уроком истории визит в транспортный отдел мог оказаться просто веселым развлечением.

Особа, которая сидела за столом в транспортном отделе, была старше Терескиной матери и производила впечатление грустной и разочарованной. Она посмотрела на Тереску поверх очков не слишком приветливо.

— Слушаю вас, — кисло сказал она, — в чем дело?

Всю ночь, утро и во время уроков в школе Тереска так тщательно отрабатывала рассказ о дурацкой проделке брата, что почти поверила в него сама. Она взволнованно, смущенно и с надеждой приступила к рассказу. Грустная чиновница заинтересовалась этой историей. Тереска была вежливой, воспитанной девочкой, совсем как довоенные дети, а к тому же она была так расстроена и полна доверия и надежды, что нельзя, никак нельзя было отнестись к ней равнодушно. Чиновница сняла очки, протерла их, снова надела и сочувственно посмотрела на Тереску.

— Это ваш младший брат, правда? Надо же, как он запомнил номер…

— Он, проше пани, на этой почве просто помешался. Он не помнит ни одной даты по истории, но помнит номера всех автомобилей, на которые хоть раз обратил внимание. И в этом его счастье, иначе пропал бы компас.

— А он не мог отпасть? Потому как, может, и искать-то уже нечего?

— Наверное, нет, он очень крепко держится. Даже при сильной тряске. Если отпал, то ничего не поделаешь, но мне кажется, надо по крайней мере попробовать.

Чиновнице страшно не хотелось вставать из-за стола и копаться в картотеке, у нее болела печень, в коленях давал себя знать ревматизм, но в этой девушке было что-то живительное, какая-то радостная, заразительная энергия. Чиновница вздохнула, поднялась со стула и подошла к шкафу…

— Есть!! — с торжеством выкрикнула Тереска, подбежав к Шпульке, которая поджидала ее на улице. — Он живет на Желязной! Быстрее, теперь едем в транспортный отдел на Мокотове!

* * *

— По-моему, нужно с ним по этому вопросу посоветоваться, — задумчиво сказала Шпулька. — Может быть, ему нужны определенные вещи, которые нам в голову не придут.

— Я как раз и собираюсь это сделать, — ответила Тереска.

Она с кряхтеньем выпрямилась и откинула падающие на лоб волосы. Они обе находились в подвале, где Тереска колола дрова. Котел центрального отопления в мороз становился неограниченно прожорливым. Шпулька собирала порубленные поленья в красивую пирамиду.

— Я вовсе даже и не знаю, какие именно снимки могут ему понадобиться, — продолжала она по-прежнему задумчиво. — Допустим, кто-то садится в машину или выходит из нее. Разве это снимок? Наверное, лучше сфотографировать их на месте преступления, как они передают друг другу эти свертки или что-нибудь в этом роде. И еще в свертках должны обязательно оказаться часы.

— Не требуй слишком многого, — буркнула Тереска и рубанула по очередному полену. — Я уж и сама не знаю, чем сперва заняться. Хорошо, что мне удалось так недорого купить этот фотоаппарат, потому что больше уроков взять просто невозможно по времени. Этих сволочей неизвестно когда караулить, а еще эта ведьма надо мной издевается методом внезапной атаки, так что я и сама не знаю уже, что учить. Сумасшедший дом мне гарантирован.

Жизнь в последнее время стала безумно разнообразной и поразительно изматывающей. Фотоаппарат Тереске удалось купить только потому, что было Рождество и половину необходимых денег она получила в подарок. То, что технические средства для следствия были закуплены, заставило ее последовательно реализовывать задуманные планы, и они обе со Шпулькой облазили город вдоль и поперек в поисках подозрительных автомобилей, на фоне которых они фотографировали друг друга. У них обеих уже была обширная коллекция фотографий в самых различных позах на фоне «мерседеса», «опеля» и «фиата», причем на некоторых снимках в глубине виднелись и владельцы машин. Развлечение это было весьма дорогостоящим, если учесть, что проявлять и печатать пленку приходилось в фотоателье. Поэтому уроки приходилось давать в прежнем объеме. Школа тоже требовала своего, а несчастная история окончательно отравляла жизнь. Страшно оскорбленная Газель применяла чудовищный метод, на каждом уроке задавая Тереске внезапные вопросы, перескакивая по эпохам и странам и перебивая, как только Тереска пыталась немного расширить ответ и показать все свои знания по данному вопросу.

— И надо же… ведь было время… — говорила Тереска между ударами топора, — когда я считала… что сильно занята… Ох, ну и сучище! И только сейчас… я понимаю… что у меня… была пропасть времени!

Шпулька вовремя отшатнулась, так что отлетевшее полено полетело не ей в голову, а в стену рядом.

— Ты меня убьешь или выбьешь мне глаз. Руби потише!

— Не могу, у меня нет маленького топорика. Он слетел с топорища. Просто смотри, куда летит, и уходи с этого места. Если Газель от меня когда-нибудь отцепится, у меня будет райская жизнь!

Шпулька пригнулась, чтобы ее не покалечило очередное полено, и покачала головой.

— Я уж и сама не знаю, кто из вас более упрямый…

— Я вовсе не упрямая, — ответила мрачно Тереска, прекратив рубить и опираясь на топор. — Она совершенно по-дурацки по непонятным причинам обязала меня иметь по истории эту пятерку. Ты понимаешь, она верит, что я должна это все знать, чтоб эту историю черти взяли! Это совершенно бессмысленно, мне же история нужна как собаке пятая нога, но подвести ее я не могу. Мне совсем эта паршивая пятерка не нужна, это ей она нужна, но ведь не могу же я так сразу поднять лапки кверху и сдаться! Это единственная пятерка по истории в обоих третьих классах, и, если у меня ее не будет, то не будет ни у кого, потому что никто другой не даст себя так захомутать! Это только я одна могла сглупить давным-давно, а теперь уже поздно отступать. Да ты и сама знаешь.

— Ага… Удивительно, как ты все помнишь.

Тереска снова начала колоть дрова.

— Я уж вообще… ничего другого не читаю… только книжки по истории… А если мы еще и поймаем… этих бандитов… И перестанем за ними бегать… Тогда у меня голова закружится… от изобилия свободного времени!

Шпулька про себя подумала, что тогда Тереска наверняка придумает что-нибудь другое, столь же трудоемкое, но предпочла вслух этого не говорить. Она встала с чурбачка и собрала наколотые поленья.

— И вообще глупо, — сказала она через несколько минут. — Нам было бы гораздо удобнее, если бы у нас была машина. Они ездят, а мы на машине за ними гоняемся.

— Еще бы. Летом у нас хоть санки были…

— Зигмунт, когда на праздники приезжал, снял колеса и снова поставил полозья. Сказал, что можем покататься с горки на саночках. Идиот.

Тереска расколола суковатое полено и озабоченно посмотрела на тающую кучу дров.

— Дрова кончаются, — сказала она мрачно. — Отец старается где-то достать оптом, но, по-моему, запас кончится раньше, чем он постарается. Придется мне ехать в деревню за выкорчеванными корягами. Жаль, что мы живем не у леса…

— Эй, ты-ы-ы! — вдруг провыл Януш над головой. — Ты тут?

— Нет, меня тут нет! — завопила Тереска в ответ. — Дрова сами колются! А что?!

— За тобой милиция пришла! Иди скорее! Меньше пожизненного тебе не дадут!!

— Придурок! — буркнула Тереска. Она оставила на чурбачке полено, которое как раз собиралась колоть, и пошла наверх, неся в руках свой страшный палаческий топор. Заинтригованная Шпулька полезла наверх за ней следом.

В прихожей их ждал Кшиштоф Цегна, который уклончиво отвечал на вопросы Кемпиньских.

— О, как хорошо, что вы обе тут, — сказал он с облегчением при виде Шпульки. — Идем со мной, нужно, чтобы вы дали показания и опознали людей. По снимкам.

— Деточка моя, не могла бы ты оставлять это страшное орудие там, где колешь дрова? — кротко спросил пан Кемпиньский. — Ты обязательно должна носить его с собой?

Тереска посмотрела на топор и покосилась на родителей. Кшиштоф Цегна, сам того не зная, подложил ей… ну может, не целую свинью, но поросеночка уж точно. У нее не было ни малейшего желания посвящать родителей в тайны своей следственной деятельности. Сразу начались бы комментарии, запреты и различные вопли и сопли, а ей сейчас было совсем не до семьи, и хоть в этой области хотелось спокойствия. Она не знала, что делать, но очень испугалась, что он скажет что-нибудь еще. Им со Шпулькой обеим нужно одеться, а ему на это время надо непременно заткнуть рот…

— Мы сейчас придем, — сказала она поспешно и не долго думая, сунула топор в руки милиционеру. — Пока мы одеваемся, отнесите это в подвал. Папа, дрова кончаются, сделай что-нибудь!

Когда Кшиштофа Цегну милостиво одарили топором, у него и у всех Кемпиньских сперва отнялся язык. Повернувшись спиной к родителям, Тереска заговорщицки подмигнула ему и сделала такую страшную гримасу, что Янушек, который смотрел на нее спереди, даже ахнул от восторга. Кшиштоф Цегна отреагировал совершенно правильно.

— Так точно! — отчеканил он и сделал четкий поворот «налево кругом» к подвальной лестнице.

Пока семья Кемпиньских успела прийти в себя и возразить, пока Кшиштоф Цегна убедил их, что ношение топоров не является позорным, пока он вернулся из подвала, Тереска и Шпулька уже были готовы к выходу. Они вытолкали посетителя из дома, не допуская дальнейших разговоров.

— Янушек, что это все значит? — подозрительно спросила пани Марта.

— Ничего особенного, — хладнокровно ответил Янушек. — Они подружились с этим милиционером, и он на ком-нибудь из них женится, только неизвестно пока на ком. Не знаю, у меня нет времени на разговоры, мне уроки делать надо…

В машине Тереска вытащила из сумочки толстую кипу фотографий и самодовольно вручила ее соратнику.

— При моих родителях, пожалуйста, ничего не говорите, — предупредила она. — Потому как они хуже вашего майора. А здесь пожалуйста — вот вам фотографии машин и этих типов, но мы никак не могли поймать их ни на каком приличном преступлении.

Кшиштоф Цегна снова онемел от неожиданности, но снимки жадно схватил.

— Елки-палки, это же как раз то, что нужно! — оживленно воскликнул он, просмотрев некоторые снимки. — Вы как раз этих типов и должны опознать на фотографиях и дать подробные показания. Скоро, наверное, конец всей афере, потому что их почти уже поймали. Только одной мелочи не хватает…

— А у вас как дела? — забеспокоилась Тереска. — Как получается?

— Совсем даже неплохо. Кое-что удалось сделать, но мне хотелось бы побольше. Вся проблема в том, что сейчас зима.

— То есть?

— Те места, где вы были, действительно могут служить для укрытия контрабанды. Они, должно быть, прячут все это там, потому что другой возможности мы просто не видим. А если зарыли, то как сейчас все это найти, когда земля промерзла? В садах можно прятать где угодно, потому что садовник вечно копается в земле, и неизвестно, то ли он там что посадил, то ли зарыл. А сейчас это трудно сделать.

— Так зачем же было ждать до зимы? — с осуждением в голосе спросила Шпулька. — Не лучше было найти все это осенью? Мы вам давно уже говорили…

— Да, но никто не верил, потому что никакие следы к садовникам не вели. То есть участие они принимают, но ведь сами контрабанду не возят. И вообще тут многого не понять…

— Им сейчас тоже труднее, — перебила Тереска. — Ведь они, наверное, в мерзлую землю тоже не закапывают. Куда-нибудь еще прячут.

— Ну да, только все-таки пока неизвестно куда.

Обе девочки были очень горды собой и взволнованы ситуацией, когда с интересом просматривали кипы самых разных фотографий. В отделении, кроме участкового, их ждали еще два симпатичных человека, перед которыми Кшиштоф Цегна упорно пытался вытягиваться по стойке «смирно». Одним из них был майор с птичьим лицом.

На снимках среди множества чужих людей оказалось и несколько знакомых.

— Вот этот, низенький, чернявый и лохматый, он ездит в «фиате», — не колеблясь сказала Тереска, а Шпулька, соглашаясь, кивала головой. — А-а-а, вот и тот, с ухом, из «опеля». О! И тот из «мерседеса», «Наполеон под Москвой»!

— Ой! — воскликнула Шпулька, и в голосе ее прозвучало изумление, смешанное с ужасом. — Это же тот сумасшедший! Тьфу, еще приснится! О, а этот что тут делает?

На одной из фотографий был запечатлен похожий на гориллу молодой человек из Тарчина.

— А этого вы тоже знаете? — поинтересовался майор.

Шпулька кивнула.

— Эго самый благородный человек под солнцем, — сказала она убежденно. — Не понимаю, что он делает тут, в этой коллекции преступников. Наверное, это потерпевший?

Майор переглянулся со своим товарищем, потом они оба посмотрели на участкового, а потом на Шпульку.

— Самый благородный, говорите?.. А простите, не будете ли вы так любезны, чтобы нам объяснить, в чем выражается его благородство?

С величайшим энтузиазмом Шпулька еще раз описала подробности каторжной работы по сбору саженцев от населения, причем на этот раз головой в знак согласия кивала Тереска. Работники милиции слушали их с невероятным вниманием. Участковый и Кшиштоф Цегна, которые знали про всю эту историю гораздо раньше, предусмотрительно молчали.

— Ну да, — сказал коллега майора, как-то странно чихнув. — Если судить по внешнему виду, так он — самый страшный бандит, а тут пожалуйста! Такой приличный человек. У вас, девочки, просто поразительные новости для нас!

— Так мы можем вам добыть еще сведений, если хотите, — любезно и очень живо предложила Тереска.