Жизнь как жизнь

Погасшее счастье снова начинало разгораться. Входя в кино, Богусь обнял ее за плечи властным мужественным жестом, от которого ей сразу стало так хорошо! Несомненно, об этой девушке он говорил просто так, для того чтобы ее подразнить… Ведь он с нею, наконец-то он с нею… Правда, не так она представляла себе взаимность чувств; от Богуся веяло странным холодом, но, когда он был под рукой, она могла как-то влиять на него, могла питать надежду, что надо его просто очаровать, показаться ему интересной, продемонстрировать широкий размах своих достоинств…

Фильм занял Тереску так, что она забыла обо всем другом, даже о том, что Богусь сидит с ней рядом, однако, немедленно после того как показалось слово «конец», к ней вернулось чувство реальности, Зажегся свет, а она не знала, как выглядит, наверняка нос лоснился. Она отчаянно пыталась, скосив глаза, увидеть кончик носа. Отблески света, казалось ей, играли на нем и бросались всем в глаза. Стараясь не поворачиваться к Богусю лицом, она вытащила пудреницу и посмотрела в зеркало, пока толпа выходящих толкала ее со всех сторон. Она убедилась, что проклятый нос какой-то красный. Это ее страшно расстроило. Это был не тот уровень красоты и презентабельности, который можно было показать Богусю. Ведь у Богуся свои требования…

Что самое скверное, все темы, на которые она могла бы с ним поговорить, оказывались какими-то мелкими и детскими. Школа, дом, дурацкие саженцы. Богусь жил совершенно иной жизнью, куда более разнообразной, полной, в которой школьные оценки, достижения в общественной работе, семейные и дружеские отношения были всего лишь незначительным фоном. Если бы в ее семье хоть что-то случилось, если бы родители разводились среди скандалов и ссор, если бы тетка Магда убила своего четвертого мужа, если бы в классе появилась проблема наркомании или хотя бы алкоголизма, если бы она планировала какое-нибудь необыкновенное путешествие, если хоть что-нибудь… А тут — ничего. Все будничное, обыденное, обыкновенное…

Богусь выглядел каким-то рассеянным. Он признался ей, что у него проблемы с жильем: ему подвернулся случай снять однокомнатную квартирку, в которой он мог бы жить отдельно, но не может решить, как ему быть. Он еще не знает, удастся ли ему поступить в институт в Варшаве или придется ехать во Вроцлав, а может быть, еще куда-то. Жить с родителями ему уже окончательно надоело и надо на что-то решаться, потому что его приятель едет на два-три года за границу и хотел бы кому-нибудь сдать эту квартирку. Если же Богусю не удастся устроиться в институт в Варшаве, он все равно будет жить отдельно, только в другом городе. Но вот если он через год переведется обратно в Варшаву, то что тогда? Хорошо было бы иметь в запасе эту квартирку, только неизвестно, согласятся ли родители платить за эту квартиру, если в ней никто не будет жить?

— Плати сам, — сказала Тереска, сбитая с толку его взрослостью и самостоятельностью.

— Ну, ты сказала! — удивился Богусь. — А предки на что?

— Не знаю. Наверное, нельзя от них так много требовать.

— Чем больше требуешь, тем больше получаешь. Они же обязаны своего обожаемого единственного сыночка устроить в жизни, как полагается, а? Как ты себе это представляешь? Это их долг, и они хорошо это знают. Проблема в том, что отец платит взносы мне на кооперативную квартиру и может начать кобениться, что не будет платить за две квартиры.

— Может, — согласилась Тереска. — В результате придется тебе подождать кооперативной квартиры.

— Пять лет? И речи быть не может! Я люблю свободу!

Перед внутренним взором Терески возникло туманное видение какой-нибудь маленькой уютной квартирки, где Богусь был бы полноправным хозяином и куда она могла бы приходить к нему в гости. Сердце ее забилось предчувствием неясного счастья. Она не осмелилась намекнуть ему на это ни единым словом. Богусь был занят собой и своими делами и разговаривал с ней так, словно говорил сам с собой. Словно она сама не шла в счет и была только случайным слушателем. Если бы только она могла бы чем-нибудь произвести на него впечатление, чем-нибудь блеснуть! Ничего интересного в голову ей не приходило, в мыслях была полная пустота, а с переполняющим ее счастьем смешивалась странная внутренняя дрожь. Она с усилием старалась не стучать зубами.

— Тебе, случайно, не холодно? — поинтересовался Богусь, который, все это время говоря о своих делах с таким благодарным слушателем, как Тереска, начинал приходить к выводу, что Тереска гораздо умнее и симпатичнее, чем казалось сначала.

— Нет-нет, — нервно ответила Тереска. — То есть да, немножко…

Заботливым жестом Богусь снял пиджак и накинул ей на плечи. Тереска не протестовала. Этот жест, эта нежность, эта мужественная опека… Тереска не возражала бы против этого, даже если бы царила страшная жара. В ней расцветало счастье. Они вышли из автобуса и медленно шли к дому, занятый каждый своими мыслями.

— Пусть будет сердце, — сказала вдруг Тереска. — Ну, в конце концов, мозг. Легкие и желудок — просто гадость, а против двенадцатиперстной кишки я решительно возражаю.

Богусь застыл на месте.

— Что-что? — спросил он обалдело. — Ты что такое несешь?

Тереска очнулась от своих мыслей. В течение последних трех минут мысли ее проделали удивительный путь. Темнота кругом, отсутствие прохожих и позднее время заставили ее вспомнить о том, что на нее могут напасть, а жертву нападения и защитника всегда многое объединяет. Она подумала, что бандиты могли бы ее без труда убить, если бы она возвращалась одна. Она вспомнила, что Богусь собирается поступать в медицинский, и в воображении представила собственное тело на столе в прозекторской, увидела скальпель в его руке, и мысль, что именно он мог бы окаменеть от отчаяния над ее застывшим навеки сердцем, принесла ей какое-то мазохистское удовлетворение. Да, над сердцем, разумеется, но только не над остальным…

Богусь вопросительно смотрел на нее вытаращенными глазами.

— О Господи, — сказала она смущенно. — Мне представилось, что ты производишь вскрытие моего трупа. Этих бандитов милиция пока еще не поймала, и все еще есть шанс, что они меня пристукнут.

— С этим им придется немного подождать, — сказал Богусь и снова двинулся вперед. — У тебя невероятно оригинальные ассоциации. Сейчас еще было бы рановато: прежде чем я начну делать вскрытия, пройдет еще много времени. Ты могла бы протухнуть. Потерпи годика два.

— Меня можно подержать в формалине, — буркнула Тереска. — Ты дзюдо не занимаешься?

— Не знаю, сколько времени можно держать труп в формалине… А что, ты опасаешься нападения?

В тоне Богуся, кроме удивления, прозвучала и нотка беспокойства. Тереска не обратила на это внимания. Среди скачущих перед глазами картин появилась прекрасная сцена нападения. Три бандита в масках, с ножами в зубах, кинутся на нее, а Богусь встанет на ее защиту. А потом, разогнав бандитов, на руках донесет ее бесчувственное тело до калитки… Бандитов должно быть минимум трое, Богусь один, ножа у него нет, во всяком случае, в зубах он его не держит, значит, он должен владеть какими-нибудь действенными методами обороны…

В последнюю минуту она прикусила язык, чтобы не высказать своих надежд вслух.

— Никогда не знаешь заранее, — ответила она со вздохом. — Жаль, что ты не носишь на боку шпагу. Но мне казалось, ты говорил, что якобы занимаешься дзюдо или чем-то в этом роде…

— А, значит, ты именно поэтому выбрала меня, чтобы я с тобой сходил вечером в кино? — с иронией перебил ее Богусь. — Тебе не хватает телохранителей?

— Не каждого хочется видеть в роли своего защитника, — ответила с достоинством Тереска, и приятно удивленный Богусь подумал, что в ней есть все же нечто большее, чем кажется на первый взгляд… Он, правда, не имел ни малейшей охоты выступать в роли победителя хулиганов, однако оценил тонкость и изысканность комплимента. Именно поэтому он, не задумываясь, принял приглашение Терески на именины.

— Не знаю, правда, буду ли я в Варшаве пятнадцатого ноября, но, если буду, обязательно зайду, — обещал он.

— Я не уверена, что вообще буду к тому времени жива, — меланхолически сказала Тереска, останавливаясь перед калиткой. — Кроме того, тебе не обязательно ждать аж до пятнадцатого ноября, чтобы заскочить в гости.

— Пока что я уезжаю. Сперва в Краков, а потом во Вроцлав. Я не знаю, когда буду в Варшаве.

— Может быть, зайдешь на минутку?

Богусю совсем не хотелось заходить. Он хотел спокойно поразмышлять о девушке из «Орбиса», которую встретит завтра утром в поезде. Он сказал что-то насчет необходимости приготовиться к поездке, потом посмотрел на освещенную уличным фонарем Тереску. Она показалась ему красивее, чем обычно, ее зеленые глаза сверкали в темноте, и он подумал, что не обязательно забывать эти летние романтические свидания; она, конечно, соплячка, но вполне ничего, и поэтому слегка обнял ее и поцеловал. Тереска замерла от восторга. В голове у нее еще мелькнула мысль, что их видно из окон дома, а потом все мысли куда-то исчезли. Осталось только переполняющее ее счастье.

— До свидания, милая моя, — сказал Богусь и ушел.

Тереска долго стояла у калитки, а потом еще столько же — у дверей, пытаясь придать своему лицу обычное выражение, смутно подозревая, что только что пережитое счастье, должно быть, написано у нее на лице. Силы постепенно возвращались к ней вместе со способностью соображать.

«Кажется, у меня на лице выражение идиотского счастья. Все сразу увидят…» — озабоченно подумала она и сделала несколько гримас, которые полностью противоречили состоянию ее души. Благодаря этому собравшаяся в столовой семья увидела, как доченька входит в дом, ощерив зубы, сморщив лоб и глядя исподлобья диким взором.

Довольно долго Тереска убеждала всех, что никто на нее не нападал, что она ни на кого не нападала, что фильм ей очень понравился, что ее не выбросили из кино посреди сеанса, что она не ела и не пила ничего вредного, никого не собиралась напугать и вообще ничего не случилось, а выражение ее лица — это просто так.

Только когда она шла после ужина наверх к себе, пани Марта вспомнила, что она должна была Тереске передать.

— Ой, погоди! Милиция сегодня снова про тебя спрашивала. У них было какое-то срочное дело.

Тереска остановилась на середине лестницы.

— И что?

— Ничего. Они очень огорчились, что тебя нет, и, похоже, поехали к Шпульке.

Тереска кивнула и пошла по лестнице дальше, вяло думая, что в таком случае она завтра все узнает у Шпульки.

* * *

За несколько часов до этого Шпулька раздумывала, как ей отпраздновать такой замечательный, такой великий день. Первый день по окончании кошмарной акции сбора саженцев. Ей больше не нужно таскать за собой проклятущий стол, не нужно во тьме встречаться с Тереской и шляться по чужим сумасшедшим, не надо умолять, выпрашивать и убеждать. Ее оставили в полном и абсолютном покое. Наконец-то у нее есть свобода, и она не позволит лишить себя ни этой свободы, ни покоя. Она должна что-то сделать: что-нибудь такое, что убедило бы ее окончательно, что кошмар закончился и наступил покой.

Она решила пересадить цветы. Самой великой любовью Шпульки были кактусы, у нее собралась уже внушительная коллекция, которую, правда, она в последнее время слегка забросила. Надо было обязательно привести кактусы в порядок. Одни из них должны были расти беспорядочно, могли иметь множество побегов, торчащих в разные стороны, а другие надлежало беречь и растить в горшке по одному. Одни могли расти и образовывать чащи и сплетения, могли расти даже по нескольку видов в одном горшке, а другие не выносили соперничества и должны были иметь собственное пространство для жизни. С весны кактусы росли сами по себе, брошенные на произвол судьбы, и настало время укротить их бурную деятельность.

Приняв такое решение, Шпулька принесла давным-давно приготовленную землю и высыпала ее на газету посреди комнаты. На другую газету рядышком она стала высыпать ненужную уже землю из горшков. Собираясь рассадить кактусы, она принесла новые горшки и расставила вокруг всю свою коллекцию. Комната стала очень похожа на оранжерею в стадии ремонта.

В одном из горшков клубок корней не позволял вынуть растение, не повредив его. К сожалению, это был кактус, который категорически не рекомендовалось трогать руками. Иглы у него росли кучками и были такими крохотными, что невооруженным глазом их было почти не видно, но стоило только коснуться этого кактуса, как они впивались в кожу, а потом кололи месяцами. Избавиться от них было невозможно. Шпулька надела перчатки и ударила по горшку молотком.

Неожиданный стук в дверь потряс ее так, что она уронила все. Кактус разбился на кусочки. Она была дома одна, родители куда-то ушли, брат уехал в свою школу в Гданьске, поэтому ей пришлось идти открывать. Сердито бормоча себе под нос, Шпулька оставила поле боя, перелезла через кучи земли, пирамиды горшков, подставок и осколков и вышла в прихожую.

За дверью стоял участковый с Кшиштофом Цегной.

— Добрый день, — сказал участковый, глядя на Шпульку с удивлением. Она была растрепана, вымазана землей, но зато в перчатках. — Одна из вас должна немедленно с нами поехать. Вашей подруги нет, она вроде бы пошла в кино, поэтому остались только вы. Вы можете прямо сейчас?

— Минутку, — сказала Шпулька. — Добрый день. Господи, неужели меня никогда не оставят в покое? Я только посажу один цветок.

Она сразу страшно расстроилась и подумала с горечью, что вся эта история произошла из-за Терески, а теперь, разумеется, Терески нет, потому что этот паршивый Богусь для Терески всего важнее, что никогда в жизни от нее, Шпульки, теперь не отстанут, что кактус она обязательно должна пересадить, иначе он окончательно поломается. Она вернулась в комнату, а участковый и Кшиштоф Цегна, не совсем понимая, что она говорит, вошли за ней следом.

— О, так вы пересаживали цветы, — сказал участковый встревоженно. — Но мы вас просим очень ненадолго. Может быть, с цветами ничего не случится, если вы их на полчасика так оставите?

— Осторожно! — нервно сказала Шпулька. — Кактусам вообще ничего не сделается. Только не топчите его. Говорю вам: я посажу только этот единственный.

Она встала на колени, протянула руку к горшкам, разделила вынутый из разбитого горшка кактус и поспешно насыпала землю в новый горшок. Кшиштоф Цегна машинально наклонился и подал ей два отломанных куска.

— Осторожно! — завопила Шпулька. — Не касайтесь его!!

— Я осторожненько… — сказал Кшиштоф Цегна, перепуганный криком, и придержал куски кактуса другой рукой.

Шпулька как можно скорее отобрала у него кактус.

— Ну, теперь все, конец, теперь вы от него не избавитесь, — зловеще сказала она. — Теперь они уже в вас сидят. Его же нельзя брать в руки!

Кшиштоф Цегна беспокойно вздрогнул, потому что не знал, что в нем теперь сидит. Ему представились какие-то червяки, паразиты, что-то в этом роде. Он осмотрел руки, по ним ничего не бегало, а участковый с любопытством глядел на него.

— Ничего такого не вижу, — недоверчиво сказал он. — А что на этом кактусе такое? Какие-нибудь паразиты?

— Сейчас сами увидите, — загадочно ответила Шпулька. — Не касайтесь!!! — взвизгнула она, потому что Кшиштоф Цегна потянулся рукой к уху. — Это переносится всюду, едва только коснется! О Боже, вы же остаток жизни проведете, выковыривая их!

Мысленно представляя какую-то чесотку, грибок или что-нибудь из этой области, Кшиштоф Цегна попятился и неподвижно застыл, растопырив пальцы. Шпулька с завидной сноровкой прижала землю в четырех горшках вокруг отростков кошмарного растения и поднялась с колен.

— Поехали, — сказала она кротко, снимая перчатки. — Остальное я доделаю потом.

Кшиштоф Цегна обрел способность двигаться и немедленно почувствовал, как что-то укололо его в ладонь. Тут же он ощутил, как что-то колет его в шею, под воротничком. А также в ухо и в пальцы другой руки. Уколы были щекочущие, мелкие и совершенно невыносимые.

— Так ведь этот кактус колется! — сказал он с возмущением в голосе.

— Я же вам говорила, — сердито ответила Шпулька. — Все кактусы колючие, а уж этот — просто исключительно. Теперь вы будете чесаться две недели. Это невозможно выковырять, разве что под микроскопом, этого вообще не видно, а колется повсюду.

— Ну так что, поехали? — сказал участковый, необыкновенно довольный тем, что он ничего не трогал. — Через полчаса мы вернемся, но квартиру я бы вам советовал закрыть.

Шпулька вернулась с полдороги, чтобы закрыть дом, который она пыталась оставить открытым.

— А в чем дело? — спросила она осторожно, садясь в машину. — А меня одной вам хватит? Может быть, подождать Тереску? Она ведь когда-нибудь из этого кино вернется…

— Мы не можем ждать, надо наконец решить этот вопрос. Тот тип, которого вы узнали, сидит с двумя другими в забегаловке. Нам нужно, чтобы вы посмотрели, это те самые или нет. Вы просто посмотрите — и больше ничего.

Шпулька подумала, что посмотреть-то она может, но за остальное не отвечает. Она замолкла, пытаясь унять волнение. Кшиштоф Цегна всю дорогу пытался вытаскивать из рук невидимые иголки, помогая себе зубами и горько сожалея, что у него нет длинных острых ногтей. Участковый с интересом наблюдал за его попытками.

— Сынок, не надо, а то в язык тоже вопьются, — предостерег он Кшиштофа.

Шпулька поддакнула, зловеще кивнув головой. Кшиштоф Цегна решил вести себя спокойно, насколько сможет. На Шпульку он смотрел с такой обидой и горечью, что ее стала мучить совесть.

В Уяздовских Аллеях, напротив ресторана «Спатиф», к машине, из которой они выходили, подошел какой-то молодой человек.

— Они вышли, — сказал он лаконично. — У них Стась на хвосте.

Кшиштоф Цегна и участковый без слов вернулись к машине. Перепуганная и растерянная Шпулька, ничего не понимая, выслушала весьма своеобразный разговор, который вел участковый с таинственным голосом, который раздавался неведомо откуда.

— Мы на Жолибоже, — сообщал голос, назвав сперва несколько цифр и букв. — Они стоят около почты. Вышли из машины, я иду за ними…

— Поехали на Жолибож, — решил участковый и добавил, обращаясь к Шпульке: — Из-за вас я задал работу почти всей милиции в Варшаве. Хорошо, что ребята нам по-дружески помогают, потому что иначе, кажется, я свалял бы хорошего дурака…

Поблизости от площади Парижской Коммуны таинственный голос снова заговорил.

— Черт, еле успел, — сказал он, запыхавшись. — Они крутятся, как овцы на лугу, сейчас въезжают на Красинского…

— Они вместе? — спросил участковый.

— Вместе, все трое. Возвращаются. Какие несобранные люди! Теперь остановились. Снова стоят около почты. Вышли из машины…

Около почты на Жолибоже никого не было. Не стояла ни одна машина. Участковый, Кшиштоф Цегна и Шпулька вышли и стали оглядываться по сторонам.

— Что это такое? — спросил участковый. — Куда они подевались?

Они подошли к почте, заглянули внутрь и остались стоять на улице.

— Какого черта? — рассердился участковый. — Испарились они или как? Где этот Стась? Иди-ка, Кшись, позови его.

Сам он вместе со Шпулькой перешел на другую сторону улицы, продолжая озираться вокруг. Шпулька понятия не имела, что они ожидали увидеть и чего ищут, но тоже оглядывалась, так сказать, за компанию, в результате чего заметила появившегося вдруг в дверях ближайшего магазина весьма своеобразного молодого человека. Он посмотрел на нее, сделал такое движение, словно хотел попятиться, и на миг замер в дверях. На лице Шпульки расцвела радостная улыбка.

— Добрый день! — приветливо сказала она.

Участковый немедленно обернулся и увидел прыщавое создание с обезьяньими челюстями и низким лбом, которое неуверенно поклонилось в ответ Шпульке. Несказанная красота этого типа в сочетании с явным дружелюбием Шпульки вызвала у него удивление. Он, правда, знал, что женщины в любом возрасте ведут себя необъяснимо, но никогда еще он не встречал такого контраста между людьми.

— Это кто такой? — спросил он подозрительно.

Создание покинуло магазин и направилось в противоположном от них направлении. Фигурой тип очень напоминал гориллу.

— Это один человек, — нежно проговорила Шпулька. — Совершенно исключительный!

Участковый тоже считал, что, судя по фигуре и морде, это человек действительно совершенно исключительный, потому что такого прелестного орангутанга можно встретить только раз в сто лет, но радостный восторг Шпульки показался ему крайне подозрительным.

— А эта его исключительность в чем состоит? — осторожно спросил он.

— Может быть, на первый взгляд он не красавец, — сразу признала Шпулька, — но это ни о чем не говорит. Он необыкновенный человек, такой услужливый и симпатичный, исключительно умный и совершенно чудесный! Это он дал нам вчера все недостающие саженцы и даже отвез нас в Варшаву. А сперва мне тоже он не понравился…

Участковый по профессиональной привычке заинтересовался столь необыкновенным человеком. Не на каждом шагу можно встретить жертвователей таких сумм на общественные нужды, да еще с таким контрастом внешних и внутренних черт. Он потребовал подробно рассказать. Шпулька без малейших колебаний, прямо-таки с восторгом рассказала о вчерашнем походе в Тарчин и ошеломляющей щедрости молодого человека, похожего на гориллу. Тут поспешно подбежал Кшиштоф Цегна.

— Стась тут! — доложил он. — У него передатчик испортился, но все в порядке. Они стоят возле «Европейского».

Участковый со вздохом пошел к автомобилю. Рассказ Шпульки показался ему таким интересным, что, даже занятый совсем другим делом, он попросил ее продолжать. Правда, сперва принял сообщение таинственного голоса.

— Они по-прежнему вместе. Вошли в кафе, — сообщил голос.

— …И все это он нам устроил, хотя у него гость сидел, — продолжала умиленная Шпулька. — Он гостя бросил, выкопал нам деревца, отвез нас в город, до самой школы, даже гостя не предупредил.

— А откуда вы знаете, что у него был гость?

— Даже знаю кто. Тот чокнутый мужик из Виланова. Мы видели его машину.

Оба, и Кшиштоф Цегна, и участковый, выказали самый живой интерес.

— Вы уверены, что именно его? Откуда вы знаете?

— Как это откуда, я же собственными глазами видела. Мы из-за этого дурацкого номера сразу сообразили — это он. Великая Французская революция. Преследует меня эта революция, я ее, наверное, все-таки выучу…

В переполненном кафе отеля «Европейский» только очень немногие гости обратили внимание на весьма оригинальную сценку. Двое милиционеров ввели очень молоденькую перепачканную девушку. Они остановились возле дверей, а девушка пошла дальше, к колоннам, которые отделяли большой зал от меньшего, находившегося в глубине. Там она остановилась и стала осматриваться вокруг.

— Вы получше присмотритесь, там, за столиками у стены, — посоветовал участковый. — Может быть, кого-нибудь узнаете.

Разумеется, он знал, что может вызвать переполох, ведь они оба с Кшиштофом Цегной были в мундирах, а у Шпульки на лице остались следы цветоводческих работ, но тут было не до мелочей. Конспирация ему сейчас была до лампочки, он хотел как можно скорее покончить с этим делом и спокойно жить. Шпулька сделала несколько шагов и вернулась как можно скорее.

— Сидят! Все вместе! — сообщила она испуганным шепотом. — Это те самые трое! Они одеты совсем иначе, но это точно они! Я их узнала!

Трое мужиков у стены тоже ее заметили. Они прервали разговор и долго смотрели на двери, за которыми скрылись милиционеры в компании грязноватой девушки…

Участковый, Кшиштоф Цегна и перепуганная растерянная Шпулька молча сели в машину. Участковый надолго задумался, а потом тяжко вздохнул.

— Ну так оно и есть, — сказал он грустно. — Все сходится. Это режиссер с телевидения и двое сценаристов. Они пишут детективный сценарий. Точнее творя, уже написали, а теперь обсуждают подробности. У них есть там такая сцена, где преступник убивает человека. Давит его машиной.

— Что вы такое говорите?!

Шпулька остолбенело и возмущенно смотрела на участкового, не веря собственным ушам. Участковый снова вздохнул и повторил сказанное. Кшиштоф Цегна с мрачной миной выковыривал из ладоней невидимые кусочки кактуса. Шпулька окаменела.

— Мы уже давно знаем, кто они и что делают, — продолжал участковый, — но нужно было убедиться, что вы слышали именно их разговор. Чтобы они нам не мешали в других делах. А место для своего преступления они выбрали как раз на Жолибоже…

К Шпульке вернулся дар речи.

— Гнусные мошенники! — сказала она с возмущением, обидой и отвращением. — Так пугать людей! Это же обыкновенное мерзкое свинство! И на кой им было в таком случае за нами шастать? Мы им тоже нужны для сценария? С меня хватит, я возвращаюсь домой!

— Минуточку, — ласково сказал участковый. — Вот с этим шастаньем, похоже, не все так просто Хорошо было бы, если бы вы с нами поехали, а по дороге расскажем друг другу все по порядочку, по полочкам все разложим, вплоть до этой вашей Французской революции…

Таким образом пани Букатова, вернувшись вечером домой, не застала дочери, зато застала в комнате нечто, похожее на восстание кактусов против угнетения. Она знала хобби своей ненаглядной дочурки и, перебираясь через кучи земли, черепков и растений, подумала, что Шпулька, должно быть, начала пересаживать цветы, но тут небось вмешалась Тереска…

* * *

— Глупость мы сделали — хоть на конкурс посылай, — сказала Шпулька Тереске сразу после первого урока с огромным омерзением. До уроков она ничего не успела, потому что влетела в класс с опозданием и ее непрерывно вызывали отвечать. — Мы донесли на порядочных людей. Они никакого убийства не замышляют, они сценарий пишут, и напрасно я столько пережила. Милиция хочет, чтобы ты сразу после школы к ним пришла и повторила все то, что я вчера им говорила.

— А откуда, Матерь Божья, я должна знать, что ты им вчера наговорила? — спросила Тереска, совершенно ошеломленная внезапным превращением опасных преступников в почтенных членов общества.

Шпулька нетерпеливо замахала рукой.

— Все равно. Я им рассказала, что было, и ты гоже должна рассказать то же самое, потому что я могла что-нибудь пропустить. Мне не хочется тебе сейчас все это пересказывать, ты же сама знаешь, что было. С чего это Кристина такая надутая?

Тереска оглянулась на Кристину, которая сидела на подоконнике и понуро глядела в окно.

— Да что-то там с этим ее Рысеком. Кажется, она как раз пришла к выводу, что эксперимент провалился и статус жениха не подходит к сегодняшней действительности. Она хочет быть старомодной, но у нее не очень получается.

— У нее такое выражение лица, словно ей хочется прыгнуть в окно.

— Слишком низко, первый этаж. А почему они в таком случае за нами гонялись?

— Кто? Кристина с женихом?

— Нет, эти артисты. Создатели пьесы.

— Не знаю. Милиция вроде как тоже не знает, поэтому так интересуется. Я вообще из всего этого ничего не понимаю и считаю, что тут что-то нечисто. Почему у Кристины ничего не получается? Так красиво все было! Так старомодно и торжественно… Мне нравилось.

— Мне тоже. Ладно, узнаем, когда она разблокируется и начнет говорить.

Глядя на мрачную задумчивость прекрасной Кристины, Тереска просто физически ощутила контраст между ее состоянием души и своим. Богусь… У Кристины проблемы, а у нее Богусь. А раньше было наоборот…

— Сегодня она, завтра я, — сказала Тереска с философской печалью.

Шпулька, которой Богусь становился уже поперек горла, осуждающе пожала плечами. Тереска задумалась, вспоминая вчерашний вечер. Воспоминание о девушке из «Орбиса» укололо ее в сердце, остро и неприятно. На миг ей даже захотелось рассказать об этом Шпульке, но как-то не хватило духу. Она снова почувствовала, что ее мир все-таки беднее в сравнении с теоретически известным, но на деле совершенно недостижимым миром Богуся. Неизвестно почему ей показалось, что та девушка живет в том же самом мире, что и он, в мире более важном, привлекательном, настоящем…

— Почему, черт побери, у нас в классе никто не спивается, никто не колется, даже не нюхает? — спросила она вдруг сердито с претензией в голосе. — Пусть бы хоть по канавам валялись! Какое идиотское благородное собрание добродетельных девиц! Всюду слышишь: бандиты, хулиганы, золотая молодежь, трудное детство, ошибки и извращения, а мы что? Одни только положительные личности!

— У Баськи уже три двойки, — трезво заметила Шпулька. — У меня одна. Тебе еще мало? Магда на прошлой неделе удрала с какой-то разнузданной вечеринки, на лестнице подвернула ногу и хромает до сих пор, а Ханя ей завидует. Чего ты еще хочешь? А вообще, какого рожна тебе все эти гадости?

— Проблемы, — буркнула Тереска. — Мне не хватает серьезных проблем в ближайшем окружении. Жизнь какая-то обыкновенная и неинтересная.

Шпулька подозрительно поглядела на нее и снова пожала плечами.

— Ты, наверное, совсем с ума сбалдела. Наверное, Богусь тебе голову задурил… Мало тебе проблем с деньгами? А уж если тебе нужна аморалка, то весь четвертый класс делает все возможное в этой области[5]. У них там обнаружилось что-то такое страшное, но я еще не знаю точно что.

Тереска оживилась. Четвертый класс может доставить материала для сплетен. Правда, четвертый класс — не третий, это уже преддверие выпуска, но можно и о них поговорить в приличном обществе.

— Если там что-то аморальное, то Ханя наверняка знает. Где она? Надо из нее все выжать.

— Пока что это я хочу выжать из тебя домашнее задание по математике. Я вообще не понимаю, о чем там речь…

На большой перемене Ханя выложила все сведения. Взволнованная, с пылающими щеками, проникнувшись темой до глубины души, она объяснила, что трех девиц из четвертого класса поймали на аморальном поведении. Ханя была маленькая, толстая, надутая девчонка с большой красной физиономией, по сторонам которой висели жирные пряди волос, кои должны были изображать буйные локоны. К тому же она слегка косила. Ее величайшей мечтой было вести себя аморально, но недостаток красоты решительно мешал ей воплотить мечту в жизнь. Она делала что могла, чтобы похудеть, проводила в бассейне бесчисленные часы, занималась всякими видами спорта, но все это принесло только тот результат, что она была лучшей пловчихой и лыжницей школы. Внешний вид Хани по-прежнему оставался в противоречии с мечтами, тем более тема аморалки была для нее самой сладостной на свете.

— Да что это значит, что они вели себя аморально? — недовольно спросила Тереска. — Крали, что ли? Напивались?

— У них были всякие хахали, — возбужденно объяснила Ханя. — Они искали иностранцев. Причем все они из английской группы и у всех пятерки по языку.

— Хорошо, что я занимаюсь французским, — буркнула Тереска.

— А я немецким, — добавила Шпулька.

— Я в английской группе, — сказала слушавшая разговор Кристина. — Вы не знаете, это обязательное поведение для английской группы?

— Ну, если бы ты стремилась к пятеркам, наверняка пригодилось бы…

— Мне кажется, я уж лучше откажусь от пятерок.

— И правильно. Вроде как тех трех девочек исключили из школы.

— Идиотки, — презрительно сказала Кристина. — Перед самым выпуском! Не могли подождать пару месяцев?

На скамейку около них присела высокая костлявая Магда, которая ела чудовищной величины яблоко.

— Я хочу вам заметить, — сообщила она между двумя кусками, — что сейчас будет математика. Точная наука. Если вы не приведете в себя нашу Ханю, чтобы она выкинула из головы аморалку четвертого класса, то Ханя будет на вашей совести, потому как неизвестно, что она напишет или скажет. Каракатица ее спросит как пить дать. Лучше всего плеснуть на Ханку холодной водой, это вроде бы средство радикальное.

Ханя вдруг замолчала, заморгала глазами и немного остыла. Она с упреком посмотрела на Магду.

— Тебе-то хорошо…

— Ага, — кивнула Магда. — Лучше не бывает. Я подложила себе под пятку пробковую стельку и теперь почти не хромаю. И болеть почти перестало.

— Она имеет в виду скорее причину того, почему ты подвернула ногу, — вежливо объяснила Кристина.

— У нее все-таки не все в порядке, что с фигурой, что с головой. Как у вас дела с саженцами? Я-то как раз хромаю, так что могу спокойно спрашивать. Работа меня не касается.

— Работа? — сердито фыркнула Шпулька. — А какая тут еще работа? Мы все отпахали сами, всю тысячу штук, а ей еще работы хочется!

Магда на миг замерла, завязнув зубами в яблоке, посмотрела на Шпульку дикими глазами и рывком вытащила челюсти из яблока.

— Как это… — начала она изумленно, но ее перебила Тереска.

— Каракатица тоже придирается, — сказала Тереска с обидой. — Она уже два раза спрашивала, почему так долго и справимся ли мы сами. Что она думает, так просто все сделать? Что, дескать, свистнул, чихнул — и все бегут с саженцами в руках? Вместо того чтобы похвалить, она еще и погоняет!

Магда тупо моргала глазами.

— Но ведь… — начала она снова.

На сей раз ее перебила сама классная. Она вошла одновременно со звонком. Ее вид не предвещал ничего хорошего. Лицо у нее было странно покрасневшее, глаза тревожные, а движения — резкие и нервные. Шпулька с облегчением подумала, что домашнюю работу она, слава Богу, успела списать.

— Кемпиньская, что ты сказала про саженцы? — спросила Каракатица уже от самых дверей. — Повтори еще раз.

Тереска было села, но тут снова встала.

— Я сказала, что они уже тут, — мрачно ответила ’ она. — Позавчера вечером нам привезли последнюю партию. У нас собрана вся тысяча.

— Как это привезли? Кто привез?

— Один такой. Садовник. Привез, потому что там было довольно много. Когда было поменьше, мы сами возили, но столько разом, да еще из Тарчина, — это уж совсем было невозможно…

Учительница жестом остановила Тереску. Казалось, ее что-то душило.

— И где они? — слабым голосом спросила она.

— На школьном дворе, за сараем. Мы их ветвями заслонили, чтобы никто не украл. Там все и лежат, вся тысяча.

— Вся… тысяча… — повторила классная голосом умирающей. — За сараем…

Она смотрела на Тереску как на страшного упыря, который появился в приличной, нормальной школе. Тереска со своей стороны смотрела на классную с растущим беспокойством, не уверенная в том, что хранение саженцев в сарае не является преступлением. Шпулька, столь же испуганная, смутно подумала, что число «тысяча» не должно производить настолько уж сильного впечатления на преподавательницу математики. Весь класс, сообразив, что происходит нечто необыкновенное, в напряжении затаил дыхание.

Учительница оперлась о стол, чувствуя странную слабость. Чудовищное недоразумение медленно и с некоторым трудом доходило до ее сознания. Тереска и Шпулька одни, без всякой помощи, непонятным образом добыли в отдаленных районах страны и доставили на школьный двор тысячу саженцев, в то время как все мероприятие было запланировано совершенно иначе. Две девочки должны были только заказать саженцы у людей, согласных их пожертвовать, и уточнить срок получения, к тому же не вдвоем, а при помощи всего класса. Девочки должны были только организовать работу двадцати пяти своих соучениц. Все это время наготове была заказанная школой грузовая машина, чтобы перевезти саженцы в Пыры, а не на школьный двор. То, что произошло, было попросту чудовищно.

В остолбенении глядя на эту кошмарную Тереску, классная руководительница чувствовала, как по спине у нее ползут мурашки. Она подумала, что, если ей не удастся очиститься от подозрения, будто она принудила двух учениц совершить нечто подобное, она не только потеряет работу, но еще и угодит под суд. Это же безумие и издевательство!

— Деточка!! — простонала она жалобно. — Что же ты натворила…

Хаос, который воцарился в результате попытки объясниться, сорвал урок математики и половину урока польского языка. Тереску и Шпульку по очереди вызывали в кабинет директора, в учительскую и в класс, и всюду им объясняли, как неправильно они поняли круг своих обязанностей, всюду их встречали одновременно уважение и упрек, восхищение и укоризна, ужас и восторг. Как оказалось, класс ждал, когда они проявят инициативу и внесут какие-нибудь предложения, робко подсовывая им адреса знакомых садовников. Педагогический коллектив ждал известий, куда и за каким количеством саженцев высылать грузовик. Классная с раздражением ждала результатов деятельности двух организаторш общественной работы, не зная про их муки. Ведь Тереска и Шпулька не чувствовали никакой потребности исповедоваться.

Всем участникам передряги удалось в конце концов прийти в себя, и все сошлись на том, что две юные преступницы совершили потрясающий, героический, невероятный подвиг, за который им положены честь и хвала. При переходе в следующий класс они получат особую письменную благодарность, а до конца года их освободят от всех общественных обязанностей.

— Ну вот и на тебе, — сказала сердито Тереска Шпульке на последней перемене. — Эта глупость — целиком твоя работа. В сравнении с ней донос на режиссера вообще в счет не идет. Ты что, оглохла, когда она про все это объясняла?

— Оглохла тогда аккурат ты, — ответила измученная и исстрадавшаяся Шпулька, над головой которой прогремели все громы. — Я слышала, что она говорила, но она вечно о чем-нибудь нудит и нудит. Я думала, она просто нас нарочно заставляет делать такие невозможные вещи: дескать, слабо вам. Ну может быть, я что-то там и прослушала. Я даже удивилась, что это вдруг все наши девчонки такие услужливые стали, все подсовывают нам разные там адреса. Мне и в голову не пришло, что это было так прилично организовано. Ой, мамочки, что же я пережила… и на кой черт я списывала эту домашнюю работу?

— Я так надеялась, что у вас ничего не получится, — призналась Магда, все еще слегка оглушенная событиями. — Вы молчали как рыбы, я и думала, что никто не хочет давать. Не выношу садовых работ! Ну вы и натаскали, лапочки мои, забодай вас комар, закусай вас корова… Оказывается, на Тереску нет управы…

* * *

Участковый ждал Тереску с явным нетерпением. Вместе с ним в комнате сидел Кшиштоф Цегна, который все еще выковыривал из разных частей тела невидимые, но остро ощутимые иголочки. Непрестанные мелкие и щекочущие уколы довели его до кипения, которое странным образом преобразовалось в следственный энтузиазм. С бешеным упрямством он убеждал участкового, что все это странное дело они должны сами до конца распугать и, только узнав, что скрывается за всеми странностями, передать дело следственным органам.

— Это может оказаться то самое, — говорил он напористо. — Я своими глазами видел, как за девочками следили. Никто ни за кем без повода не следит. Ну и что с того, что в Главном управлении все знают про эту контрабанду, раз у них нет доказательств и они никак не выследят малину! Ну да, рулетку и покер они накрыли. Кто же станет хранить контрабанду в таком месте?

— Но никто не говорил, что хранить ее обязательно надо у садовников, — неуверенно ответил участковый. — Ничто о таком не говорит. За этими гадами ездили, проверили их машину, ну и что? Ничего. Черный Метя имеет право на личные связи, знакомства и друзей.

— На всякий случай надо проверить его приятелей. И это мы должны проверить, а не они, потому что все может оказаться ложным следом, а мы им только работы прибавим. А у садовника места — хоть отбавляй! Слона можно спрятать, не то что паршивенькую коробочку с часами или с валютой, да хоть с какой ерундой!

— Совсем избаловался ты, сынок, — со вздохом ответил участковый. — Часы и валюта для тебя уже «какая-то ерунда»…

— Ну потому что и так известно, что это крупная шайка, мало того что они через границу перевозят, так еще и нелегально торгуют! И рулетку эту перенесли неведомо куда, мне все это кажется подозрительным. У нас до сих пор спокойно было, а тут оказывается, что как раз у нас все и творится…

— Тарчин — это не у нас…

— Но Черный Метя у нас! И девчонки эти у нас!

— Сынок, опомнись! Эти девочки не торгуют и не переправляют контрабанду.

— Но от них приходят самые важные сведения!

Тут участковый увидел в окно идущую к ним через двор Тереску и сделал знак прекратить разговор. Кшиштоф Цегна почувствовал укол кактусовых иголочек у основания большого пальца. Выковыривая иголки, он думал, каким образом ему склонить своего начальника на сверхпрограммную деятельность, которая далеко выходила за пределы их служебных обязанностей, но в результате именно им достались бы все лавры за ликвидацию шайки валютчиков и контрабандистов. Не Главному управлению уголовного розыска, а именно им, рядовым сотрудникам районного управления…

— Расскажите-ка вы нам по порядочку, как все было с той машиной, которую вы все время видели на шоссе, когда ездили, — ободряюще начал участковый.

— Да никак с ней не было, — сердито сказала Тереска, все еще кипевшая после объяснений в школе. — У Шпульки мания преследования. Эти садовники, видимо, все между собой знакомы и ездят друг к другу с визитами, из Виланова в Тарчин и обратно. Тоже мне страшные преследователи.

Она чувствовала себя отвратительно еще и потому, что подстерегавшие ее злодеи оказались обыкновенными людьми и романтическое обаяние грозящих на каждом шагу опасностей развеялось как дым. Чем сейчас она сможет заинтриговать Богуся? Что у нее осталось? Жизнь как жизнь, беспроблемная, неинтересная…

— Но ведь за вами ездили, — сказал Кшиштоф Цегна со злостью, потому что его снова уколола иголка, на сей раз в безымянный палец. — И за вами следили. Следили или нет?!

— Может быть, но это наверняка кто-то другой. И я вообще не знаю, что общего между этими двумя случаями!

— Тогда расскажите все по порядку, как что было.

Неохотно, но подробно Тереска рассказала обо всей изматывающей возне со сбором саженцев, старательно обходя вопрос, что возня явилась результатом недоразумения. Участковый и Кшиштоф Цегна слушали так внимательно, что ее наконец проняло. Она умолкла и пристально на них посмотрела.

— Ничего не понимаю, — сказала она подозрительно. — Никаких бандитов не было, а вы ими интересуетесь. Что это значит? Так, в конце концов, преступники это или порядочные люди?

— Это смотря какие, — буркнул Кшиштоф Цегна и втянул сквозь зубы воздух, потому что его укололо в том месте, откуда он вроде бы все иголки повытаскивал.

— По-разному бывает, — сказал участковый. — Если вам когда-нибудь еще попадется эта машина, — вы ведь помните номер? — так вы нам обязательно скажите. Нас она очень и очень интересует.

В сердце Терески снова проснулась слабая надежда. Может быть, какая-то афера все-таки существует, а грозящая отовсюду опасность — не мираж и не иллюзия? Может быть, сотрудничество с милицией наконец сделает жизнь интереснее? Во всяком случае, попробовать стоит.

Возвращаясь домой, она встретила у калитки своего брата.

— Слушай, ты, я такую тачку видел, — сказал Янушек в полном восторге. — Спортивный «ягуар», самая последняя модель, красная, салон отделан черной кожей, модные фары…

— А-а-а, как раз вовремя! — перебила его Тереска, вспомнив, что братец ее помешан на автомобилях, — Бог с ним, с «ягуаром», но ежели ты когда-нибудь увидишь «фиат», у которого номер Великой Французской революции…

— Крыша у тебя поехала? — презрительно перебил Янушек, останавливаясь перед дверями. — Какой еще номер у Великой Французской революции?! Это короли пронумерованы, а не революции!

— Дата. Не будь таким тупым. У него номер как дата Французской революции!

— А какая там у этой революции дата?

Тереска взялась за ручку и возмущенно взглянула на брата:

— У тебя по истории что?

— А тебе какое дело? Мы Польшу проходим.

Тереска пожала плечами и нажала на ручку двери. Дверь не открывалась.

— Тысяча семьсот восемьдесят девятый год. Только вместо единицы — пятерка. Пятьдесят семь восемьдесят девять. Где у тебя ключ?

— В кармане ветровки.

— А ветровка где?

— Дома. А буквы какие?

Тереска оставила в покое ручку и прекратила тщетные попытки открыть дверь.

— Инициалы Шпулькиной тетки: «ВГ». Мой ключ в сумочке, а сумочка лежит у меня на письменном столе. Если бабушки нет, в дом нам не попасть.

— Бабушки нет, она вчера сама говорила, что вернется сегодня попозже. Пошли, попробуем через двор. «ВГ, пятьдесят семь восемьдесят девять»? Темно-синий «фиат», да? Так я его сегодня видел.

— Что ты говоришь? — удивилась Тереска. — И где?

Янушек соскочил со ступенек и стал обходить дом.

— Он стоял возле этого «ягуара». Я запомнил номер, потому что я все номера запоминаю, а этот к тому же был с такими же цифрами, что и у «ягуара», только в обратной последовательности. А что? Зачем тебе этот «фиат»?

— Мне-то он не нужен, милиция им интересуется, — ответила Тереска, идя за ним. — Закрыто? Может, хоть какое окно приоткрыто?

— Ежели бабуля выходила последней, то все окна и двери закрыты, как в подводной лодке, герметически! Только через дымоход и можно войти. А почему милиция интересуется этим «фиатом»?

— Не знаю, неважно. Потому что он за нами ездил. Господи, что же нам теперь делать? Я голодная. Надо быть последним кретином, чтобы держать ключ в кармане одежды, которую не носишь!

— А ты сама? В су-у-умочке! Тоже мне мадам фик-фок на один бок! Я думал, что ключ у тебя и мне придется только подождать тебя!

— А я думала, что у тебя ключ есть и что ты будешь дома, когда я вернусь…

— Ну что, стекло выбьем?

— Ты с ума сошел? Нам велят за него заплатить. Ничего не поделаешь, подождем маму.

— Но я тоже голодный!

— Ну что я могу поделать? Пойдем в магазин, купим себе хлебушка. У меня есть два злотых.

— У меня — злотый и двадцать грошей. А что, совсем никак не получится войти?

Тереска пожала плечами, безнадежно обведя взглядом все окна дома. Янушек почесал в затылке.

— Как минимум полтора часа придется ждать. Так что, пошли в магазин? Но этот кладезь знаний я с собой не потащу!

Он встал на колени и сунул портфель под ступеньки кухонного крыльца. Не долго думая, Тереска последовала его примеру. Продовольственный магазин был недалеко, а денег хватило как раз на четыре булочки и газировку.

— Не понимаю, что ты там такое говорила, — забормотал Янушек, давясь уже черствеющим хлебом. — Насчет того, что эта машина за нами ездила? За мной ничего не ездило.

— За мной и Шпулькой. Не лакай так быстро, половина воды моя!

— Жутко черствые эти булки. А почему она за вами ездила?

— Не знаю. Ты должен пойти в милицию и рассказать, где ты ее видел. А где ты ее видел?

— На Бельгийской. Когда рассматривал тот «ягуар». Из него выносили какие-то свертки.

— Из «ягуара»?

— Нет, из этого «фиата».

— А ты что делал на Бельгийской?

— Не твое свинячье дело. Опускал в ящик купоны «спортлото». Мне что, идти в милицию вот так, ни с того ни с сего, добровольно?

— А тебе больше понравится, если тебя туда под конвоем отведут?

— А что, сама туда сходить не можешь?

— Так ведь это не я ее видела, а ты!

Трапеза из четырех булочек и бутылки лимонада была недолгой. Родимый дом по-прежнему оставался для них неприступной крепостью, когда придет кто-то из родных, было неизвестно. Тереска должна была идти на урок только около пяти, а до тех пор ей было нечего делать. Поэтому они решили идти в милицию вместе и не откладывая.

Участкового временно не было. Кшиштоф Цегна, услышав рассказ Янушека, чуть не расцеловал рассказчика, который вдруг показался ему самым очаровательным подростком всех времен и народов. Оттопыренные уши и веснушчатый нос приобрели вдруг просто райскую привлекательность. Кшиштоф Цегна выпытал у Янушека, какого точно размера и формы были свертки, которые выносили из «фиата», где и когда это происходило, и у него словно крылья выросли. Участковый, который пришел через полчаса, тоже оценил важность сведений.

— Что-то мне кажется, что они здорово влипли, — сказал он с удовлетворением, когда Тереска с Янушеком медленно выходили с милицейского двора. — Невезуха этих парней преследует. Перенесли свою малину с Жолибожа на Мокотов — и мы их накрыли в первый же день. Надо майору сообщить.

— Они испугались и нашли себе вроде как безопасное место, — радостно поддакнул Кшиштоф Цегна. — И Черный Метя! Я пока что не стал бы сообщать майору, может быть, лучше сперва подсмотреть, что и как они там делают…

— Сынок, ты ведь не станешь же стоять там в засаде днем и ночью, на этой Бельгийской. У тебя другие обязанности. Я знаю, тебе хочется их всех самому повыловить и сразу получить за это пару звездочек на погоны, но опомнись! И так очень красиво у нас все получается!

Кшиштофа Цегну это не убедило. Что-то говорило ему, что сведения, полученные благодаря Тереске и Шпульке, таят в себе нечто такое, что нужно использовать. Тайну, над которой безуспешно бьются уже давно специалисты в Главном управлении, он должен раскрыть сам, один, и только тогда у него будут какие-то заслуги. Ничего не говоря, он решил сделать все, что только можно, и немножно больше…

* * *

Время шло, а от Богуся не было ни слуху ни духу. Единственной надеждой для Терески оставались именины, и долгие дни и часы ожидания она решила подсластить мечтами об этом дне. Правда, если сто раз сказать «сахар», слаще не станет… Она предвидела сплошные проблемы. Известно было заранее, что именины будут праздновать традиционно, по-семейному, как каждый год. Будут родители, бабушка, Янушек, тетка Магда, разумеется с Петрусем, жутко толстая и противная тетка Хелена, кузен Казик и в качестве единственного утешения — Шпулька. Если Богусь попадет в такую компанию, он навеки разочаруется в ней. Он будет настроен на молодежный танцевальный вечер с необычными гостями, и торжественная семейная трапеза окажется для него неприятным сюрпризом.

Разумеется, Тереска могла бы настоять, чтобы именины отмечали в два приема: сперва, конечно, семейный обед, а молодежный вечер потом, но ее удерживали от этого две причины. Первое — отсутствие технических средств, то есть музыки и денег, а вторая — страх перед вмешательством высших сил. В этом вопросе Тереска была суеверна. Если она станет упрямиться, все организует ради Богуся, одолжит денег, страшно потратится, пригласит гостей, ясно как день, что она все сглазит. Богусь, разумеется, не придет. Всегда так бывает, судьба — штука вредная, чем больше усилий приложить, тем более бесцельными они окажутся. Из двух зол уж лучше присоединить Богуся ко всей этой семейной компании, чем нарваться на то, что он вообще не придет.

Идя в тот день на свой последний урок на Бельгийскую улицу, Тереска чувствовала, что в ней нарастает бунт. Если бы не то, что ей так по-дурацки всего не хватает, все было бы легко, просто и само устроилось бы. Почему именно у нее должно быть столько трудностей и хлопот? Мало того что школа, так еще и дом… В конце концов, их, детей, только двое, а не шестеро. Почему же жизнь такая паршивая? Почему отец — обыкновенный бухгалтер, а не директор крупного предприятия или, например, посол где-нибудь… Почему у бабушки после двух войн в качестве всего имущества осталось только обручальное кольцо? Другие спасли ценные картины, антиквариат, драгоценности, царские десятки, а бабушка что? Почему при каждом удобном случае именно их дом взрывался под бомбами и становился добычей пожара? Проклятие какое-то, что ли? Ведь если бы не дядя и не его деньги на ремонт виллы, вообще неизвестно, где бы они сейчас жили. Ну почему именно она должна быть членом такой безнадежной семьи?

Где-то между одной и другой бунтарскими мыслями в ней заговорило чувство справедливости, и оно напомнило ей, что Шпульке гораздо хуже, однако ее это не утешило. Другим было лучше, гораздо лучше.

Бунт разросся в ней буйно и неукротимо и превратился в категорическое решение не поддаваться. Проклятие или нет, а она сможет все это преодолеть и как-нибудь из этого выберется. Рано или поздно — лучше, конечно, рано — она сама сделает свою жизнь и легче, и интереснее, и привлекательней… Она справится с этим даже вопреки дурацкой судьбе! А пока что она идет на урок, за который получит деньги, а эти деньги решат часть ее проблем…

В связи с платой за уроки Тереска вела собственную бухгалтерскую книгу, потому что ей платили раз в месяц, после первого числа. Запомнить всего этого она не сумела бы ни в коем случае, поэтому после каждого урока у каждого из своих троих учеников она записывала продолжительность урока в специально предназначенной для этого тетрадке и, для устранения всяческих недоразумений, приказывала своим двоечникам расписываться рядом. Ей самой это, конечно, в голову не пришло бы, но она послушалась отца, который неизвестно почему твердо приказал ей следовать этому правилу. В результате подсчет ее заработка был прост, а родители не желающих нормально учиться детей очень одобряли такой способ выставлять счета.

Ученица на Бельгийской набрала в результате восемнадцать часов. После урока в комнате появилась ее мать.

— Сколько я тебе должна? — спросила она как-то уж очень вежливо.

— Пятьсот сорок злотых, — ответила вежливо Тереска, скрывая удовлетворение.

— Это за что же столько?

Тереска слегка удивилась и открыла свою бухгалтерскую книгу.

— За восемнадцать часов, — ответила она недоуменно. — Тридцать помножить на восемнадцать…

— Какие там восемнадцать часов, — сердито перебила хозяйка дома. — Не может быть, чтобы было столько!

Тереска не поверила собственным ушам. До сих пор никто еще не обвинял ее в ошибках. Она вытаращила глаза на раздраженную даму, после чего заглянула в тетрадь и подсчитала еще раз.

— Ну да, — сказала она, недоумевая еще больше. — Пожалуйста, можете сами проверить. Четыре недели по четыре раза и два дополнительных урока…

— Ничего подобного. Ты совсем даже не занималась с ней два часа за урок, ты раньше уходила, я не знаю, похоже, ты и полутора часов с ней не сидела… А на прошлой неделе вообще уроков не было.

— На прошлой неделе вас не было дома… — начала было Тереска и осеклась. До нее дошло, что она слышит, и все внутри у нее перевернулось вверх ногами, а кровь ударила в голову. Именно эта ученица отчаянно сопротивлялась приобретению любых знаний, и Тереска неоднократно оставалась у нее даже дольше чем на два часа, следя, чтобы все уроки были сделаны до конца. Она хотела достичь хоть каких-то результатов, пусть из самолюбия. Никогда она не уходила раньше времени! В глубине души Тереска похвалила себя за то, что записывала все так тщательно.

— Вот вам самое лучшее доказательство, — сказала она возмущенно, суя тетрадь под нос даме и чувствуя, что не может оставить этот вопрос не выясненным до конца. — К счастью, я записываю время, а Малгося сама под этим подписывалась. Вот, пожалуйста!

Хозяйка дома презрительно оттолкнула тетрадь.

— Написать можно все, что угодно, — сказала она неприятным тоном. — Малгоси это не касается, она и не смотрела, под чем подписывается. Ты насчитала себе слишком много. Я могу заплатить тебе за десять часов и ни гроша больше!

Тереска почувствовала, что ее что-то душит. Она повернулась к своей ученице.

— Малгося!

— Малгося, ты же не обращала внимания на то, что подписывала, правда?

Малгося сидела у стола, глядя на Тереску смущенно, но с каким-то ехидным торжеством.

— Не знаю, — сказала она небрежно. — Я не смотрела, что там написано…

Тереска лишилась речи. Подозревать ее в мошенничестве было настолько безгранично мерзко и глупо, что ей не верилось, что об этом идет речь. Малгося и ее мать показались ей вдруг неописуемо противными. Ее тяжело раненные честь и достоинство отозвались внутри громким голосом. Она едва сдерживалась, чтобы не взорваться. В мыслях царил полный хаос, но омерзение было сильнее остальных чувств.

Хозяйка вынула из кошелька деньги.

— Триста злотых, — сказала она твердо. — За десять часов триста злотых. Больше там и не было.

Тереска окаменела.

— Плевать мне на ваши триста злотых, — ледяным тоном сказала она, прежде чем опомнилась, что говорит. — Я знаю, сколько было, и знаю, что больше уж точно не будет никаких часов. Прошу найти себе кого-нибудь другого для обмана и оскорблений.

Руки у нее тряслись, когда она поспешно собирала свои вещи, решив плюнуть на эти паршивые деньги и на эту мерзкую семейку и как можно скорее покинуть этот зачумленный дом. Пусть подавятся, это какое же свинство, какое же чудовищное свинство…

Малгося по-прежнему сидела у стола, неуверенно глядя на Тереску. Мать подозрительно быстро и с готовностью спрятала деньги в кошелек.

— Как хочешь, — сказала она, не пытаясь скрыть довольной улыбки. — Ты могла бы быть и повежливее.

Тереска уже направилась к дверям. В душе у нее бушевало возмущение. Она собиралась с достоинством покинуть этот дом, не сказав ни слова, но жест хозяйки дома заставил ее переменить решение. Она начала соображать, что ей незаслуженно подложили здесь чудовищную свинью, непонятно почему обманули ее, а теперь радуются. Фигушки, пусть хоть не на всю катушку радуются…

— Отлично, я передумала, — с безграничным презрением отчеканила она, задержавшись в дверях. — Я возьму эти триста злотых. А двести сорок будет моя плата за тот урок, который вы мне преподали.

Дама заколебалась и слегка покраснела. Она снова вытащила деньги из кошелька.

— Возьми…

— Благодарю вас, — произнесла Тереска с тем же ледяным презрением. — Прощайте…

Оставшись одни, мать с дочерью посмотрели ей вслед, а потом друг на друга.

— Ну вот, двести сорок злотых у нас сэкономлено, — проговорила мать с показной беспечностью. — Отец не будет так придираться и скандалить. Я уж надеялась, что она действительно обидится и ничего не возьмет.

— Она больше не придет, — буркнула дочь. — А отец не из-за меня скандалил, а из-за тебя. Он кричал, что ты слишком много тратишь на глупости. А о моих уроках речи не было.

— Какая разница, на что я их трачу. Если бы не твои уроки, деньги бы тратились на что-нибудь другое. Эти деньги мне нужны.

— Ты ее обманула.

— Ничего подобного. Деточка, не морочь мне голову. Вообще неизвестно, может, это она хотела меня обмануть. Самое главное в жизни — не дать себя обмануть.

— Конечно, — буркнула Малгося ехидно, — лучше уж самому…

Тереска вышла на улицу в полном бешенстве. Она давилась стыдом и ненавистью. То, что ей выпало пережить, было сто раз мерзко! Вместе с омерзением в ней бок о бок бушевали ярость и желание отомстить. На миг у нее в голове мелькнула мысль поджечь дом, из которого она только что вышла, или сделать что-нибудь в том же роде. Что- то достаточно мощное, чтобы разрядить бурю внутри и удовлетворить чувство справедливости. Она не в состоянии была спокойно думать и шла дальше, приближаясь к зданию, перед которым ее брат неделю назад любовался машинами.

Разумеется, она не могла знать, что на четвертом этаже этого здания, в двухкомнатной квартире происходило собрание, которое необыкновенно заинтересовало бы как Кшиштофа Цегну, так и многих других его коллег по профессии. В одной комнате за четырьмя столами играли в покер, в другой крутились три рулетки. Тесно было, как в бочке с селедками. В кухне играли в кости те, кому не хватило места в комнатах. На буфете, на комоде и книжных полках были расставлены тарелочки с бутербродами удивительно несвежего вида. Всюду стояли рюмки со всяким спиртным. Возле игроков в покер лежали блокнотики для бриджа, а в комнате с рулеткой магнитофон изрыгал танцевальную музыку.

В прихожей беседовали два человека. В одном из них Тереска со Шпулькой без труда узнали бы того чересчур гостеприимного типа, который, переодевшись в приличный костюм, теперь выглядел не таким тупым и более цивилизованным. Вторым был тощий выполосканный блондин.

— На предыдущей малине нам сделали гадость, — говорил блондин с явным неудовольствием. — Поэтому, пан Салакшак, на этой мы приняли соответствующие меры предосторожности. У нас есть сигнал тревоги, который идет снизу, а наш человек караулит у входа. Прозвенит звонок, пан Салакшак. У окна.

— И тогда что? — спросил пан Салакшак, который слушал затаив дыхание.

— Ничего. Все спокойно. Все прячут деньги и карты и играют в бридж по пятьдесят грошей. На это нет запрета. Рулетки складываются, превращаясь в столики, и на них тоже играют в бридж. Все едят, пьют, а женщины и танцуют. Обычная вечеринка. И что можно с нами сделать?

— Ничего, — признал Салакшак. — Деньги не отберут?

— А это еще почему? Нет такого закона, что нельзя иметь деньги и носить их при себе. Стало быть, пан Шимон, вы можете спокойно прийти с деньгами и развлекаться как вам хочется. Вы сами видите, здесь безопасно и мило.

Пан Шимон Салакшак неспокойно потоптался. Лицо у него покраснело, а в глазах загорелся волчий огонек игрока.

— Ну что ж, я немножко попробую, — буркнул он и направился к рулетке.

К тощему блондину подошел толстый брюнет.

— Ну и как? — спросил он тихо. — Дал башку заморочить?

Блондин кивнул. Они с минуту наблюдали со спины за игроками.

— Загогулина здесь, Лысый здесь, Часовщик здесь, Фриц тут, Черномазый тут, Шимон играет, — шепотом перечислил брюнет. — Редкий случай. Я поставлю цветок, пусть они знают, что можно начинать.

Блондин подумал и снова кивнул головой. Брюнет не спеша подошел к открытому окну и передвинул на подоконнике огромный горшок с фикусом — из угла за шторой на середину подоконника. Горшок, видимо, был очень тяжелый, потому что брюнет не поднимал его, а просто проволок по подоконнику. Он не заметил, что вместе с горшком передвинулась зацепившаяся за него тонкая нейлоновая леска, прикрепленная к висящему под подоконником звонку.

Он вернулся в прихожую к блондину и посмотрел на часы.

— Минут пятнадцать подождем, — сказал он удовлетворенно. — А то и все двадцать. Как раз Шимон разыграется…

В этот самый момент внизу из дверей дома выглянул пожилой мужчина. Он огляделся вокруг и заколебался. Ему следовало по-прежнему занимать свой пост на первом марше лестницы, быстрым взглядом оценивая входящих, но он только что выяснил, что у него кончились спички, а курить хотелось страшно. Он посмотрел вверх, оглянулся назад, убедился, что улица почти пуста и на ней нет никого подозрительного, снова поколебался, после чего быстро побежал к табачному павильону.

В тот момент, когда он вошел туда, к дверям, из которых он вышел, приблизилась Тереска. Она внезапно почувствовала, что сейчас лопнет, настолько в ней разбушевалась ярость. А если не лопнет, то ее хватит удар. В тротуаре была дыра, девочка обогнула ее и оказалась под самой стеной здания. У стены валялась огромная картонная коробка. Раздуваясь от бешенства, не задумываясь над тем, что она делает, Тереска занесла ногу и изо всех сил пнула коробку.

Коробка, словно снаряд, со свистом пронеслась вдоль стены и зацепилась за тоненькую нейлоновую леску, которая уходила куда-то вверх. Внизу леска была привязана к крюку, вбитому глубоко между плитами тротуара. Коробка отскочила, и Тереска мстительно пнула ее еще раз.

Словно в ответ на этот пинок что-то за ее спиной вдруг рухнуло на землю со страшным грохотом. Тереска ахнула, оглянулась и увидела на тротуаре огромный горшок с фикусом.

Девочка постояла, боясь дышать, не понимая, откуда и каким чудом она сбросила этот гигантский горшок. Над головой она услышала какие-то голоса, посмотрела наверх, и ей померещилось, что наверху, на третьем этаже что-то происходит, какой- то скандал, что кто-то кого-то оттаскивает от окна и с треском это окно захлопывает. Тереска испугалась, что к ней сейчас начнут придираться из-за этого горшка, в чем, разумеется, никакого смысла не было. Испугалась она еще и потому, что не в состоянии была бы сейчас объяснять мотивы своего поведения. И вообще, хватит этих оскорбительных подозрений!

«Этого мне еще не хватало! — подумала Тереска сердито. — Эта штука могла меня убить на месте! И говорить не о чем — пусть катятся к черту со своим фикусом…»

Она повернула к Пулавской и увидела, что с той стороны бежит какой-то человек. Еще один шел по противоположной стороне улицы. Категорически решив не давать никаких объяснений, Тереска, не задумываясь, юркнула в ближайшие двери.

За окном, откуда вылетел горшок с фикусом, разбушевался дантов ад. От дребезжания звонка внутри и жуткого грохота снаружи все гости повскакали на ноги. Они лихорадочно рассовывали по карманам деньги и карты, роняя их на пол, забыв, что часть карт вообще-то предназначена для бриджа и нужна как камуфляж. Кто-то пытался поспешно схватить рюмки, которые в результате свалились с грохотом, кто-то наступил на бутерброды, кому-то прищемили палец рулеткой, спешно превращаемой в столик. Если бы в этот момент кто-нибудь заглянул в квартиру, он увидел бы там не вечеринку, а оргию шизофреников.

Через десять минут суматоха немного успокоилась. Никто подозрительный не появился, и причина тревоги оставалась непонятной. Гости в страшном напряжении симулировали игру в бридж и вообще беззаботную вечеринку с танцами, пока наконец низенький чернявый тип не решил сойти вниз.

Внизу он увидел пожилого мужчину, который подметал остатки горшка и фикуса.

— Что здесь такое? — спросил он обеспокоенно. — Что случилось?

— А черт его знает, — ответил мужчина. — Тут ничего подозрительного не было, это у вас что-то не так. На кой ляд вы выкидываете в окно цветочки? Надо было меня предупредить!

— Была тревога. Звонок зазвонил. Никто ничего не выкидывал. Что здесь произошло?!

— Да чтоб я сдох, ничего не произошло, я же говорю! Спокойно было, тихо, и вдруг как шандарахнет! Наверное, от вас кто-то столкнул, правильно?! Сюда ни одна душа не входила!

Голос у мужчины был не очень уверенный. У него не было ни малейшего намерения признаваться, что он на минуточку отошел, тем более что он проверял и на целой улице никого не видел. Может быть, кто-нибудь вошел через двор? Но для того чтобы дернуть за леску с колокольчиком, он должен был бы выйти на улицу… Нет, все вместе казалось совершенно бессмысленным.

— Так что случилось-то? — подозрительно спросил чернявый. — Полтергейст, что ли?

— А черт его знает. Может, какой-нибудь кот?

— Ну да, как раз тогда, когда у нас все на месте… — начал возмущенно говорить брюнет и вдруг осекся. Сердито бормоча что-то себе под нос, он выглянул во двор, выглянул еще раз на улицу, после чего направился по лестнице наверх. К счастью, ему не пришло в голову заглянуть еще и в подвал, где, прижавшись к стене, стояла до смерти перепуганная Тереска.

Она боялась выйти из этого дома через двор, потому что не знала, есть ли оттуда выход. Дорогу на улицу ей преградил тот мужик, что подметал остатки черепков и земли. Она выслушала разговор, не понимая пока его смысла, вздохнула свободнее после того как брюнет вернулся наверх, и дождалась минутки, когда подметавший понес на помойку остатки фикуса. Тогда она быстро юркнула в подъезд, а оттуда на Бельгийскую.

Где-то на пол дороге домой она пришла в себя после потрясающих событий, которые преследовали ее всю вторую половину дня. Тереска шла пешком. Быстрая ходьба успокоила ее после инцидента с фикусом. Уничтожение пышного растения немного разрядило напряженность, в которой она пребывала после мерзкого мошенничества.

«Во всяком случае, я что-то сделала, — подумала она философски. — Не знаю, каким образом, пусть в другом месте, но за себя я отомстила. Пусть хотя бы фикусу…»

Все еще оглушенная разнообразием переживаний, она стала обдумывать все происшедшее и задумалась так отчаянно, что явно, не скрываясь и не спеша, прошла мимо открытых настежь дверей сапожной мастерской.

Это была мастерская ее знакомого сапожника, который взял в починку ее туфли. Зная, что сегодня получит деньги, она умолила его сменить ей каблуки в неслыханно короткий срок и как раз сегодня должна была туфли забрать. Огорчение и потрясение заставили ее совершенно забыть про это.

Сапожник заметил, как она проходила мимо дверей. Туфли, согласно обещанию, были у него уже готовы. Он был человеком услужливым, а задумчивость Терески была видна за километр, поэтому он вскочил со стульчика и выбежал на улицу.

— Проше пани! — закричал он с улыбкой. — Проше пани! Туфельки ваши готовы!

Тереска услышала за спиной крик и обернулась. Она увидела сапожника, который размахивал ее туфлями, и вспомнила про свой заказ. В ее слегка помутившемся разуме словно заноза сидело ощущение какого-то финансового краха, размеров которого она не могла в данный момент оценить. Она помнила только, что вымолила, чтобы ей сегодня сделали обувь, а у нее нет денег, что за эти туфли надо заплатить, а ей нечем. Надо было просто рехнуться, чтобы пойти этой дорогой! Секунду Тереска смотрела на услужливого мастера испуганным и отчаянным взглядом, после чего внезапно обернулась и убежала. Сапожник намертво остолбенел.

— Проше пани… — прошептал он по инерции, невероятно изумленный, глядя вслед Тереске, которая удалялась стремительным галопом. Еще никогда в жизни ни один клиент не реагировал таким образом на весть о готовом заказе. Сапожник секунду постоял, потом стряхнул с себя оцепенение и, качая головой, вернулся в мастерскую.

Совершенно выведенная из равновесия Тереска, запыхавшись, добралась до дома и сразу же за порогом наткнулась на Янушека, который растаскивал по всей прихожей электрические провода.

— Ты чего летишь как на пожар? — поинтересовался Янушек. — Эй, ты, осторожнее, ходить, что ли, не умеешь?

Тереска перевела дыхание, мрачно посмотрела на него и выпутала ногу из клубка проволоки.

— За мной гнался сапожник, — буркнула она.

Янушек скорчил скептическую мину.

— Мания преследования, — произнес он свой приговор. — То машины за тобой ездят, то сапожники гоняются… Тебя надо лечить в закрытом заведении. Я скажу отцу, он тебя запрет в дурдом, а я займу твою комнату.

— Скотина безрогая, — сказала в бешенстве Тереска, остановившись на лестнице. — Только вякни хоть слово, посмотришь, что я с тобой сделаю! У меня одни огорчения, меня встречают одни только подлости и несчастья, сегодня меня могло уже не быть в живых, а ты тут… как паразит последний! В собственном доме — и то враг!

В голосе Терески так явственно прозвучали отчаяние и горечь, взрыв ярости был таким неожиданным и мрачным, что Янушеку, у которого сердце на самом деле было очень добрым, стало не по себе. Он заволновался и почувствовал прилив братских чувств.

— Обед тебе в кухне оставили, — сообщил он. И добавил великодушно: — И кисель с кремом я не слопал. Можешь взять себе.

Истребление фикуса, бегство галопом от сапожника, а затем неожиданное проявление доброжелательности со стороны брата замечательно утихомирили бурю в сердце Терески. Она наконец-то начала думать.

Обедать ей пока не хотелось. Действительность была омерзительна и отбивала всякий аппетит. Жизнь казалась противной, кошмарной и невыносимой, будущее — черным и мрачным, мир как таковой не стоил того, чтобы вообще жить. Все вместе угнетало отчаянно.

«Нет, это невозможно, — подумала она решительно. — Не могу я жить в таком состоянии. Надо все это продумать и как-нибудь распутать, а иначе мне придется утопиться. Или повеситься».

Тереска села возле письменного стола, вытащила кусок бумаги и приступила с составлению списка своих несчастий, решив, что иначе она с ними не справится.

Первым пунктом, разумеется, шел Богусь.

1. Богусь пропал.

Написав печальные эти слова, Тереска на миг меланхолически задумалась. Затем тряхнула головой. «Потом буду себя жалеть», — подумала она и стала писать дальше.

2. У меня нет денег.

3. Мне подложили чудовищную свинью.

4. Я показала себя форменной дурой перед сапожником.

5. У меня нет магнитофона.

6. Я должна устроить именины.

7. Я не понимаю этих бандитов.

8. У меня поехали петли на чулках.

9. У меня мало проблем.

10. Я безнадежно глупая и неинтеллектуальная.

Список несчастий она составляла всякий раз, когда приходила к выводу, что их становится слишком много, и каждый раз неизменно прибавляла последний пункт. Тереска не переставала надеяться, что когда-нибудь наконец сможет без него обойтись, и все-таки он продолжал казаться ей актуальным и справедливым.

Она прочитала свой список два раза и опомнилась. «Действительно, — подумала она саркастически, — девятый пункт с учетом всех предыдущих четко и ясно свидетельствует в пользу десятого…»

Теперь нужно было подробно проанализировать все пункты списка по очереди. Богуся она оставила на потом и занялась деньгами. До нее наконец дошло, что конкретные потери ограничились суммой в двести сорок злотых, а это, в конечном итоге, не такое уж и богатство. Кроме того, ей же полагаются еще деньги: завтра за Мариольку, послезавтра за Тадика… Тереска подумала и решила, что горевать не о чем. Напрасно она сваляла дурака у сапожника, ведь у нее при себе было достаточно денег, чтобы выкупить эти несчастные туфли, ей же до завтрашнего дня нужно не больше ста злотых.

Пункт третий снова вызвал возмущение. Но, вспоминая подробности, она пришла к выводу, что на самом деле с ней не произошло ничего необыкновенного. Общеизвестно, что в этом мире свинство и подлость — штука широко распространенная. Правда, она сама повела себя вроде перепуганного цыпленка, но могло быть и хуже. Кроме того, все, вместе взятое, компрометировало этих людей, а не ее саму, поэтому можно было и успокоиться.

В связи с этим она вспомнила опрокинутый горшок с фикусом, подслушанный странный разговор и типа, который шел по противоположной стороне улицы. Его фигура почему-то показалась ей знакомой… Ну да, разумеется, это же был тот замечательный, обаятельный садовник, похожий на гориллу!

На миг у нее на душе стало тепло при одном воспоминании, после чего Тереска приступила к дальнейшему анализу уже не в таком унылом настроении. С сапожником она устроит все дела завтра и что-нибудь ему соврет. Магнитофон… Ну, тут ничего не поделаешь, с магнитофоном надо будет подождать, пока наберется достаточно денег, потому что всякую дешевку она покупать не станет. О том, чтобы устраивать прием по случаю именин, не может быть и речи, она ведь уже решила, что отдаст себя в руки Провидения. Что касается бандитов, то надо что-нибудь вызнать у этого Скшетуского при первом же удобном случае. Чулки надо просто-напросто отдать в ателье, где поднимут петли.

«Нет проблем… Сдурела я, что ли, — подумала она сердито, — мне их еще мало?!..»

Она трезво оценила ситуацию, поразмышляла еще про четвертый класс, про сегодняшние события и, подумав, поняла, что проблем хватит по уши. Это самые что ни на есть житейские вопросы, которые дадут возможность поговорить при случае на множество тем. Они очень даже подходят, и все в порядке.

Она посмотрела на десятый пункт. «Ну, тут уж как Бог дал, — подумала она кротко. — Интеллект — свойство врожденное, и с этим я ничего не смогу поделать. А раз не могу поделать, не буду и к сердцу принимать!»

Таким образом, она могла вернуться к первому пункту, то есть к Богусю. До именин оставалось еще тринадцать дней. Тереска сразу решила настроиться на то, что раньше она его не увидит. Если он не покажется раньше, значит, наверное, сидит в этом своем Вроцлаве, но ведь на именины обязательно приедет. Они приходятся как раз на субботу.

В воображении она увидела Богуся: вот он входит с букетом красных роз. На семью это произведет потрясающее впечатление. Что там семья… Богусь войдет с улыбкой на устах, сверкая белоснежными зубами, с розами в руках подойдет к ней, встанет на одно колено…

Тут прорвало все плотины, которые пока что сдерживали буйную фантазию. Она слишком долго отказывала себе в чарующих мечтах о Богусе, занятая прозой повседневной жизни! Что-то там в закоулках разума еще укоризненно шептало, что эти мысли совершенно идиотские, кто же сейчас пользуется манерами прошлого века, какие розы, на какое там колено, ни один нормальный человек не решился бы сделать из себя такое посмешище… но обаяние романтической сцены было столь велико, что Тереска уже не успела совладать с ним. Честно говоря, если бы Богусь в самом деле встал на колено, она и сама решила бы, что он свихнулся, но почему бы не пофантазировать? Предположим, что такие манеры до сих пор в порядке вещей, а при этом еще и обаяние Богуся…

Янушек долго вопил внизу на лестнице, чтобы Тереска спустилась вниз на ужин. Он в конце концов решил, что сестра или заснула, или оглохла, или покончила с собой, если принять во внимание состояние, в котором она вернулась домой. Последнее предположение заставило его подняться наверх, потому что доселе ему еще не случалось первым обнаруживать труп. Этот раз мог оказаться первым. Он осторожно приоткрыл дверь, заглянул и застыл на месте.

Его сестра сидела на стуле, повернувшись боком к письменному столу. Глаза у нее были закрыты, на губах замерла блаженная улыбка. Она наклонялась вперед, очень низко, делая руками такие жесты, словно брала что-то, чем хотела вытереть лицо. Она секунду держала это что-то в руках и целовала. Янушек вытаращил глаза в полной уверенности, что предмет прозрачный и потому его не видно, но никак не мог понять, откуда Тереска этот предмет берет. Когда Тереска опустила руки, в которых ничего не было, он понял, что сестра проделывает свои таинственные манипуляции с воздухом.

— Елки-метелки… — прошептал он в ужасе.

Вопли снизу не доходили до ушей Терески, зато тихий шепот от дверей прозвучал как иерихонская труба. Она очнулась, так и не запечатлев поцелуй на устах коленопреклоненного Богуся, и примерно секунду раздумывала, что ей лучше сделать: как-то объяснить свои действия или просто убить младшего брата. Она выбрала первое.

— Что тебе надо? — грозно спросила она.

— Чтоб я сдох, — ответил Янушек. — Ты чего делаешь?

— Тренирую наклоны. Сознательная координация различных групп мышц в произвольно выбранных частях тела. А что?

Янушек потряс головой. Для него эти слова прозвучали столь учено, что на всякий случай он предпочел не вдаваться в подробности. Тереска же была готова немедленно устроить ему целую лекцию и спросить все, что он знает по анатомии.

* * *

Сидя за письменным столом, Тереска в восьмидесятый раз перечитывала две фразы, написанные размашистым почерком на именинной открытке: «СТО ЛЕТ СЧАСТЬЯ И УДАЧИ! ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО МЕНЯ ТАМ НЕТ. Б.»

Она до такой степени выучила эти слова, что их смысл перестал до нее доходить. Укоризненно, нежной печально Тереска всматривалась в них, думая с досадой, что кабы открытка пришла в субботу… Ну почему она не пришла в субботу?! Если бы в субботу, Тереске не пришлось бы пережить такие страшные муки. Эти несчастные именины остались бы в ее памяти как обычная симпатичная вечеринка, а не как кошмар, черное отчаяние и катастрофа! Нет, в конце концов, человек не может столько вынести!

«Что выстрадала, то уж не отнять, — стучало в висках, — что выстрадала, то не отнимешь. Я уж свое выстрадала…»

Опоздание в школу в день именин ей простили. Самая суровая учительница не могла бы решиться погасить счастливое сияние, которое исходило от Терески и освещало все вокруг в радиусе полукилометра. Даже если бы ее и не простили, Тереска все равно ни в малейшей степени не огорчилась бы.

Источников счастья было два. Во-первых, совместный подарок от всей семьи, который оказался вымечтанным, желанным, долгожданным магнитофоном вместе с несколькими катушками пленок, а во-вторых, еще один подарок наверняка сейчас ехал из Вроцлава в Варшаву. Магнитофон Тереска обнаружила на столе в кухне, когда утром спустилась вниз, и не было на свете таких сил, которые помешали бы ей его рассмотреть и упиться счастьем. Опоздание в школу не имело ни малейшего значения. Пан Кемпиньский, который должен был объяснить дочери, как обращаться с магнитофоном, опоздал на работу.

— Дарить Тереске подарки — одно удовольствие, — сказал он потом жене. — Она так умеет радоваться…

С упоением слушая первые звуки записей, Тереска подумала, что если она увидит рядом с собой Богуся, то это будет слишком прекрасно, чтобы быть правдой…

Из школы домой она летела как на крыльях. Ей предстояло столько дел! Помочь приготовить праздничный ужин, причесаться, одеться, прослушать пленки, сделать этот неслыханно сложный макияж, который должен быть изысканным и в то же самое время не бросаться в глаза…

Мир был прекрасен. Жизнь была потрясающей. Темные, низко нависшие тучи не имели никакого значения, монотонно капающий дождь вообще не шел в расчет. Для Терески светило солнце, над головой сияла безоблачная голубизна.

На мокром, скользком асфальте машины почти не могли тормозить как следует. Навьюченная свертками старушка, которая переходила дорогу в неположенном месте, испугалась летящих на нее машин, заспешила, рысцой добежала до тротуара, споткнулась о бордюрный камень и упала на колени в лужу, выпустив из рук весь свой багаж. Отношение Терески ко всему миру распространялось и на людей. Полная сочувствия, симпатии и желания помочь, она бросилась к старушке, помогая ей подняться. С другой стороны к ним бежал какой-то молодой человек.

— Яйца! — в отчаянии простонала старушка. — Езус-Мария, пятнадцать яиц! Разбились!

По мокрому тротуару рассыпались лимоны, картошка, свекла и множество предметов, завернутых в бумагу. Старушку поставили на ноги. Тереска и молодой человек собирали продукты, отряхивая их от воды и грязи. Тереска вытащила из ранца пластиковый пакет, в котором носила в школу завтрак, а молодой человек достал из кармана пачку газет.

— Спасибо, спасибо, — говорила взволнованно старушка. — Вы так любезны, это такая редкость в наши дни. Очень вам благодарна.

— Не надо вам было перебегать дорогу в таком месте, — с укоризной говорил молодой человек приятным теплым голосом. — Очень мокро, и машины с трудом тормозят.

— Мчатся как сумасшедшие, — отвечала сердито старушка. — Никакого уважения к человеку! Какая им разница, мокро или нет: у них же над головой крыша! А на людей дождь капает, грязно, скользко, у машины четыре колеса, а у человека-то всего лишь две ноги…

Молодой человек раскрыл рот, словно хотел что- то сказать, но старушка продолжала дальше:

— А все из-за грязи и дождя. Что за мерзкая погода!

— Ну что вы! — невольно возразила Тереска с искренней убежденностью. — Погода просто прекрасная!

Как старушка, так и молодой человек посмотрели на нее с неподдельным изумлением, и на миг им показалось, что в мире и правда посветлело. От Терески словно шло сияние, прозрачные зеленые глаза светились внутренним светом, свежее, молодое, прекрасное личико выглядело воплощением весны, а счастливая улыбка побеждала тучи и ливень. Она была категорически сильнее погоды. Молодой человек залюбовался ею так, что перестал складывать в сумку свеколки.

В этот момент и Тереска в первый раз посмотрела на него внимательно. «Ой, какой же красавец!» — пискнуло что-то у нее внутри. Он был значительно старше, ему было уже около двадцати лет. Волосы у него были темные, лицо загорелое, с правильными, очень мужественными чертами, и на лице сияли прекрасные темно-синие искрящиеся глаза. Таких глаз Тереска не видела никогда в жизни. При этом он был строен, высок, широкоплеч и прекрасно одет. «Если бы не Богусь…» — мелькнуло где-то в мозгу.

«Какая очаровательная девушка», — подумал одновременно молодой человек. Почему-то ему представились солнце и ветер на озере. Не отрывая глаз от Терески, он машинально начал сворачивать газету со свеколкой.

Старушка, несомненно, полная невежда в области автомобилей, в остальных вопросах жизни имела богатый жизненный опыт. Она ласково улыбнулась и вынула сверток у молодого человека из рук.

— Большое спасибо, теперь я прекрасно справлюсь сама, — сказала она тепло. — Желаю вам обоим счастья на новом жизненном пути. Вам наверняка будет хорошо вместе…

Как Тереска, так и молодой человек сразу очнулись. Парень лишился дара речи, а Тереска радостно рассмеялась.

— Большое спасибо от нас обоих! — откликнулась она. — Мы сделаем все, что можно! Это очень любезно с вашей стороны!

Ее радостная беззаботность была заразительна. Молодой человек пришел в себя, тоже рассмеялся и поклонился.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — Погода действительно замечательная!

Тереска светилась счастьем и когда бежала домой, перепрыгивая через лужи. Ее смешил даже их вид. Это солнечное счастье росло в ней и при воспоминании о том, как смотрел на нее молодой человек, и от пожеланий старушки.

— Твоя дочка явно хорошеет не по дням, а по часам, — заметила пани Марте ее сестра, которая пришла сразу после обеда.

— Это она радуется, что получила в подарок магнитофон, — ответила с улыбкой пани Марта. — Шпулька нам по секрету сказала, что Тереска мечтала о нем уже очень давно.

К вечеру беззаботное счастье уступило место беспокойству. Собралась уже вся семья, пришла Шпулька, пришел кошмарный кузен Казик: он еще больше отощал, еще больше воображал о себе невесть что, нос у него покраснел, а на физиономии появился новый прыщ. Петрусь тетки Магды успел сунуть обе лапы в салатницу и весьма изрядно вымесить салат. Янушек не выдержал и сожрал половину апельсиновых цукатов с торта, а Богуся все еще не было. Всеми силами Тереска пыталась оттянуть момент начала торжественного ужина, но у нее не хватало причин для промедления.

— Ты Богуся ждешь? — вполголоса спросила Шпулька, отведя ее в сторону, потому что усилия Терески, невидимые для остальных, для Шпульки были ясны, как солнце.

Даже Шпульке Тереска не могла признаться, как сильно она ждала.

— Не знаю, — буркнула она. — Он во Вроцлаве, я сомневаюсь, что он сможет приехать.

— Тогда, Бога ради, давай садиться за стол, иначе ребенок твоей тетки ликвидирует весь ужин! А мне так хочется попробовать фаршированную рыбу!

Петрусь пытался накалывать вилкой яйца в майонезе. Одну половинку ему удалось вытолкнуть с блюда на стол.

— Если я сломаю гаденышу руку, то чего будет? — тихо спросил Янушек.

— Придется ехать с ним в травмпункт и ужина не получится, — быстро ответила Шпулька. — Лучше не обращать внимания.

— Сейчас детям предоставляется полная свобода, — менторским тоном начал кузен Казик. — В свете новейших открытий психоаналитиков…

Когда у калитки позвонили, Тереске едва не стало плохо. В ней что-то взорвалось. Сердце покинуло грудную клетку и обосновалось где-то в горле, ноги приросли к полу, шея окаменела, так что головы было не повернуть, не посмотреть в окно на тропинку.

— Тереска, к тебе гость! — крикнул из прихожей пан Кемпиньский.

Странный паралич сразу же прошел, и Тереска вскочила. Она с великим трудом удержалась, чтобы не метнуться пулей в прихожую. Она была так уверена, что это Богусь, что никто другой уже не может прийти, что разочарование поразило ее, как гром с ясного неба. Ей вдруг захотелось плакать.

Объективно Януш был очень даже недурен как поклонник — не навязчивый, тактичный и милый, но сейчас он показался ей безгранично противным. Она почувствовала, что ненавидит его до безумия только потому, что это не Богусь. Просто смотреть на него не может. Тереска с трудом выдавила из себя какие-то слова благодарности за открытку и конфеты. Да она в рот этих конфет не возьмет!

— Ну что ж, пришел последний, кого мы ждали! — с явным облегчением воскликнула тетка Магда, которая последние десять минут убирала ножи из пределов досягаемости Петруся. — Давайте наконец сядем за стол!

«Черт, черт, черт!» — безнадежно подумала Тереска, потому что ничего другого ей в голову не приходило. С вершин счастья она вдруг упала на дно тупого отчаяния. Богуся нет. И не будет…

Мир потемнел, ее собственное солнце потухло. Надежда, правда, умерла последней. В девять вечера она еще слабо дышала. В десять гости стали расходиться. В одиннадцать наступил конец. Конец именин, конец надежды, конец света…

Тереска до последнего сидела с отчаянием в глазах, сохраняя на губах приветливую улыбку, от которой заболели щеки. Она еще раз улыбнулась, поднимаясь к себе наверх, и только в ванной ей удалось заставить онемевшие мышцы расслабиться.

На следующий день было воскресенье, и надежда снова ожила. Богусь ведь мог приехать накануне очень поздно вечером, и в таком случае он нанес бы визит только сегодня. Моросящий дождь прекрасно оправдывал нежелание выходить из дому, и Тереска могла спокойно ждать…

В понедельник, вернувшись из школы, она нашла поздравительную открытку.

Две фразы, начертанные Богусем, пролили бальзам на тяжко страдающую душу. Тереска вдруг почувствовала, что до сих пор жила в страшном напряжении, сжав зубы, силой удерживая нервную дрожь, которая то и дело возникала где-то внутри. Облегчение, испытанное при виде именинной открытки, подействовало как успокоительное лекарство.

Значит, все-таки! Значит, он не пришел не потому, что не захотел, а потому, что сидит в своем Вроцлаве и не может приехать! И он сам об этом жалел, ведь если бы не жалел, то не написал бы так, его к этому никто не принуждал! Открытку он послал еще в среду. Он во Вроцлаве, он хотел приехать, но не мог, и он помнит ее.

Мысль о том, что и она сможет когда-нибудь ему написать, что пошлет ему летние фотографии, что сможет написать на конверте его имя, стала для нее меланхолическим утешением. Правда, Богусь не написал обратного адреса, но ничего страшного, ведь он обязательно напишет снова. И даст адрес. А может, приедет ко Дню Всех Святых.

Во всяком случае, когда-нибудь да приедет…

* * *

Погода установилась замечательная, золотистая, словно это был не ноябрь, а август. Тереска возвращалась домой, топча последние опавшие листья. Она чувствовала досаду и усталость.

«Ненавижу этих сопляков, — думала она. — Ненавижу уроки. Почему я должна так мучиться? Ненавижу все на свете!»

Богусь на Всех Святых не приехал, до сих пор не написал, и от него не было ни слуху ни духу. Кристина расцветала от счастья, а то, что почти каждый день ее ждал после школы жених, сыпало соль на раны Терески. Ее тоже мог бы кто-нибудь ждать… Нет, не кто-то, а только Богусь! Януш встречал бы ее даже трижды в день, если бы она ему позволила. Этот идиот, кузен Казик, наверняка тоже… Ирония судьбы.

Самым скверным во всем этом было сознание собственного бессилия. Она ничего не могла сделать, ничего не могла разузнать, ни на что не могла повлиять. Тереска ненавидела бессилие. В конце концов, если бы она очень постаралась, она могла бы достать его адрес через общих друзей, каких-нибудь знакомых, даже через родственников! Но ведь не могла же она написать ему письмо, раз он сам не дал ей адреса. Нельзя навязываться так открыто, есть же у нее хоть капля самолюбия…

В нескольких метрах впереди Тереска вдруг заметила свою дальнюю родственницу, Басю, которую не видела очень давно. Бася переходила улицу. Маленькая худенькая брюнетка, очень живая и энергичная, она с усилием толкала перед собой глубокую детскую коляску, и Тереска очень удивилась. Ребенку Баси было уже три года, в такой коляске он не поместился бы, неужели у нее еще один малыш? В семье про это ничего не говорили!

Она догнала Басю в тот момент, когда та остановилась перед ступеньками, которые вели вниз, на Дольную улицу. Бася с сомнением глядела на эти ступеньки и проезжую часть, словно не знала, что делать дальше.

— Как дела? — оживленно спросила Тереска. — У тебя что, еще маленький?

Она заглянула в коляску и раскрыла рот. Внутри лежало нечто, прикрытое одеяльцем, из-под которого торчали черные тряпки. На миг Тереске показалось, что Бася везет трупик младенца, и у нее перехватило горло.

— Тебя просто Бог послал! — воскликнула Бася, явно чем-то взволнованная. — Как у тебя дела? Господи, помоги мне, умоляю, съехать как-нибудь с этих ступенек! А, чтоб все это черти побрали!

— А что это? — спросила перепуганная Тереска, пытаясь немного прийти в себя. — Ребенок?!

— Какой там ребенок! Что же, по-твоему, я стала бы накрывать ребенка масляной ветошью?! У тебя с головой не все в порядке. Песок это.

— Что?

— Песок.

— Какой песок? Почему…

— Ты не знаешь, что такое песок? Обыкновенный песок, со стройки. Потому-то я и прикрыла его. Тяжелый, как сто чертей и одна ведьма. Помоги мне съехать вниз хотя бы с этого ската. Нет, я просто лопну от злости!

Тереска решила, что не понимает слишком уж многого, поэтому от вопросов пока что отказалась и начала действовать.

— Так не туда же, зачем нам эти ступеньки! Мы вместе с коляской упадем, только и всего! Туда, на проезжую часть!

Бася посмотрела на ступеньки, подтянула к себе коляску, передние колеса которой уже стояли на ступеньке, и толкнула ее к дороге.

— Мы ремонт делаем, — сказала Бася. — Стенку переносим, переделываем кухню и ванную. Нам все удалось купить, за исключением песка. Песок надо красть. Раньше я брала со стройки там, внизу, недалеко от нас, но там уже весь израсходовали и теперь мне приходится воровать тут, за Пулавской.

Тереска молчала, потому что лишилась дара речи. В глазах у Баси светилась дикая ярость.

— Я делаю вид, что играю в песочек с Юречком, и сразу высыпаю песок в помойные ведра, они тут, в коляске. Ничего другого у меня нет. Юречка я потом оставляю у одной знакомой бабы. А рабочие там уже вовсю раскрутились и погоняют меня, дескать, скорей-скорей, потому что им песка все время не хватает. Говорю тебе, ад кромешный!

Совместными усилиями они свернули и поставили коляску на проезжую часть поближе к тротуару. Придерживая ее, стали осторожно спускаться вниз.

— Но ведь какая страшная тяжесть! — заметила Тереска. — Наверное, тут не меньше ста кило!

— Как минимум, — мрачно поддакнула Бася. — То есть, если точно, то пятьдесят. Я сама взвешивала.

— И что, ты каждый день так ходишь?

— Два-три раза оборачиваюсь.

Тереска придержала ногой завилявшее колесо.

— Ну ладно, — сказала она неуверенно, — а что твой муж?

— Мой муж! — рявкнула Бася в ярости. — Мой муж — мерзкая подлая свинья!!

Слезы бешенства навернулись ей на глаза, она резко рванула коляску, колесо натолкнулось на выбоину. Бася в ярости изо всех сил пнула коляску. Тяжело нагруженная коляска вырвалась у нее из рук и весело заскакала вниз.

— Осторожно! — крикнула Тереска. — Господи, помилуй!!!

Коляска летела по проезжей части, удивительно быстро набирая скорость.

— Лови ее! — дико завопила Бася.

Не глядя на встречные машины, Тереска метнулась за коляской. У нее еще хватило ума перебежать на противоположную сторону, на тротуар. Коляска оказалась неожиданно хорошо сбалансированной. Прекрасно сохраняя равновесие, она мчалась вниз, словно за ней гнались черти. Едущие сверху машины при виде необыкновенного транспортного средства на самой середине дороги тормозили с натужным скрежетом. Бася, которая не смогла сразу перебежать через дорогу, осталась метрах в двадцати позади.

Снизу по той же стороне улицы шла Шпулька. Она как раз очень удачно купила у огородника корнишоны и тыквы, за которыми ее послали, и возвращалась, сгибаясь под тяжестью покупок. Еще издалека она увидела Тереску в обществе ее родственницы, которые спускались вниз с детской коляской. Родственницу эту Шпулька знала, знала, что у нее есть ребенок, но возраста ребенка не помнила, поэтому коляска ее не удивила. Она страшно обрадовалась, подумав, что Тереска поможет ей тащить эти страшные тяжести, ибо тыква была такой громадной, что не поместилась в сумку. Ее пришлось нести в объятьях, а для корнишонов и прочей зелени очень пригодилась бы третья рука. Шпулька на миг остановилась, чтобы переложить груз поудобнее: ей все казалось, что она вот-вот что-нибудь потеряет. Когда она снова посмотрела наверх, ее глазам предстало ужасающее зрелище.

По самой середине дороги вниз неслась одинокая детская коляска, стремительно набирая скорость. Следом мчалась растрепанная Тереска, а за ней, на приличном расстоянии, Бася. Обе издавали дикие вопли. Немногие прохожие останавливались и тоже кричали, размахивая руками. Шпулька застыла на месте.

Тереска заметила ее в тот момент, когда коляска проезжала рядом.

— Лови ее, ради Бога! — завопила Тереска. — Держи ее! Шевелись!!

«Ребенок! — пронеслось в мыслях у Шпульки. — Господи Иисусе, там же ребенок, он погибнет!!»

Выпустив из рук сумки, тыкву и все на свете, Шпулька метнулась вниз. Зрелище становилось все более красочным. Коляска по непонятным причинам, вместо того чтобы поехать прямо и натолкнуться на тротуар, на повороте свернула и оказалась на левой стороне дороги. Автомобили, которые ехали вверх по улице, тормозили, визжа шинами, и замирали в самых диких положениях. Один из водителей не успел затормозить перед разогнавшейся коляской и слегка толкнул ее. Этого хватило, чтобы коляска резко развернулась влево и с металлическим грохотом налетела на фонарь. Из кучи останков выскочило одно колесо, которое, слегка подскакивая, помчалось дальше.

Шпулька первой оказалась возле побоища, и ей стало плохо. Колени у нее подогнулись, в глазах потемнело, и она прислонилась лбом к фонарю, не в силах посмотреть на результаты страшной катастрофы. Только что улица казалась ей пустынной, но в Варшаве нет настолько пустынных улиц, чтобы при несчастном случае на ней не собралась тут же толпа людей или, по крайней мере, горстка. Из машин повыскакивали водители и пассажиры. Шофер, который толкнул коляску, затормозил чуть дальше, и теперь отбивался изо всех сил, чтобы его не линчевали. Судя по крикам, которые доносились оттуда, было ясно, что живым водитель не уйдет.

Тереска подбежала к Шпульке.

— Господи Иисусе! — выдохнула она тяжело, — теперь коляске каюк!

— И это мать?! — ревел кто-то сзади. — Это не мать, а ехидна! Это она виновата!

— Ой, святые угодники!! — пронзительно голосил кто-то сзади. — Ребеночка задавили!!!

— Где она?!

Другие вопли, все более яростные, ясно указывали на растущую враждебность толпы. Тереска, не знавшая за собой никакой вины, не обращала на это внимания. Она увидела, в каком состоянии Шпулька, и сразу поняла, в чем дело.

— Успокойся, глупенькая! — закричала она поспешно, пытаясь оторвать Шпульку от фонарного столба. — Не было там никакого ребеночка! Там песок!

Шпулька подняла голову и посмотрела на Тереску безумным взором.

— Что?.. Как?..

— Песок! И помойные ведра! Прекрати оплакивать помойные ведра! Опомнись! Рассуждай логически!

Последнее требование отражало все мыслительные процессы, которые Шпулька должна была пройти. Оно означало, что Шпульке надлежало внимательно присмотреться, заметить помятые помойные ведра, рассыпанный песок и разбросанные черные тряпки и сделать логический вывод, что, во-первых, ребенка с чем-нибудь таким в одной коляске не возят, во-вторых, для ребенка попросту не осталось бы места. И понять, что никакого ребеночка тут нет.

Собравшаяся вокруг толпа категорически отказывалась логически мыслить, поскольку возбуждение в ней только нарастало. Выкрики становились все более кровожадными, причем агрессия была направлена на Тереску. Все видели, как она с воплями мчалась за коляской, поэтому за преступно беспечную мать приняли именно ее. Возраст Терески только усиливал возмущение.

Снизу быстрым шагом подошел милиционер. Одновременно с ним через взбешенную толпу наконец прорвалась Бася. Она заметила представителя власти и с первого взгляда оценила ситуацию. Тут же она оторвала Тереску и Шпульку от фонаря.

— Деру! — приказала она шепотом. — Милиция тут! Песок!!

Тереска перестала объяснять Шпульке положение вещей. Слова Баси вдруг довели до ее сознания, что им грозит, если в дело вмешается милиционер и выяснится происхождение песка. Не задумываясь, она схватила Шпульку за руку, силой выволокла из толпы и увлекла за собой.

— Корнишоны!! — завопила Шпулька, вырываясь. — Я оставила корнишоны и тыкву!

— Где?!

— Там!

Автомобили, затормозившие где попало, все еще стояли, загораживая проезд следующим. На проезжей части царило нечто напоминающее о последнем дне Помпеи. Толпа накинулась на милиционера, пытаясь ему объяснить, что случилось, и требуя от него немедленного ареста преступной матери, гадины и мерзавки. Милиционер стал осторожно осматривать останки коляски; вокруг все замерли, затаив дыхание, не отрывая глаз от его рук.

Благодаря этому Шпулька, Тереска и Бася, никем не замеченные, перебрались на другую сторону улицы, пробежали несколько метров и, схватив брошенные Шпулькой сумки и лопнувшую тыкву, побежали в сторону рынка. На ступеньках за рынком они почувствовали себя в безопасности.

— Ну, полный порядок, — сказала Баська с мрачным удовлетворением. — Коляске хана, возить мне больше не в чем, а в руках носить не буду. Пусть Мачек делает что хочет!

Шпулька уже отдышалась и опомнилась, поэтому потребовала объяснений. Выслушав рассказ, она немедленно приняла сторону Баси.

— Разумеется, это был единственный выход. И очень хороший, — похвалила она. — Ведь не объяснишь же толпе, что вместо ребеночка вы катаете в коляске краденый песок. А эти люди не отстали бы, пока не услышали бы всю историю с подробностями! А еще и водители!

Тереска кивнула.

— Так что, собственно, с этим Мачеком? — спросила она. — Ты начала говорить, что он свинья, как раз в тот момент, когда коляска вырвалась из рук и покатила! И ты не сказала ни слова. Все из-за него.

— Естественно, что все из-за него, — согласилась Бася. — Либо я с ним помирюсь, либо не знаю что… Вам в какую сторону? Налево? И мне тоже, мне надо за Юречком идти. Говорю тебе, роднуля, ни в коем случае не стоит лезть в бутылку. От этого человеку только одни неприятности и тяготы жизни. Я с ним поссорилась, он на меня обиделся, ну ладно, может быть, напрасно я отвернула кран в подвале, когда чинили раковину, потому что всю арматуру из стен повырывало и штукатурка осыпалась, но это еще не повод, чтобы сразу устраивать мне скандал! И к тому же при людях!

— Так кто на кого, собственно говоря, обиделся, он на тебя или ты на него?

— Он на меня, разумеется. И только потому, что я швырнула в него куском этого крана и сказала, что он полный ноль. Из-за такой ерунды так на меня накинуться! Ну может быть, я ему еще пару слов сказала, а он мне на это: дескать, если у тебя лучше получается, то сама и крутись… В конце концов, могу с ним и помириться, потому что сейчас это ему придется за песком побегать. Зря я столько мучилась целых два дня!

— А ты не хотела извиниться?

— Еще и извиняться перед ним! Я вообще с ним не желала разговаривать! Ох, и намучилась же я… и все насмарку… А он так ждал, когда я не выдержу и сама приду! Даже огорчался, что у меня все получалось… Теперь и я сама себе удивляюсь. Нет, лапушка, помни, что неведомо зачем лезть в бутылку — глупо!

По Дольной выезжали машины, которые выпутались из транспортной пробки возле остатков коляски. Три юные особы остановились на миг и посмотрели вглубь улицы. *

— Ни за какие коврижки больше на этой улице не покажусь, — решительно сказала Шпулька. — Еще, не дай Бог, кто-нибудь во мне опознает подругу преступницы!

— До чего же глупые люди, — буркнула недовольно Тереска. — У меня было такое впечатление, что они хотели меня сразу разорвать на кусочки. Никто сперва не посмотрел, что лежит в той коляске.

— Так ведь никому бы не пришло в голову, что с такими воплями ты будешь догонять помойные ведра

— Ведер у меня теперь тоже нет, печально сказала Бася. — Разъяренная толпа — это страшная штука. Стихия. Ну ладно, я пошла за ребенком. Передай от меня привет родителям. И бабуле. И вообще всем, кто тебе подвернется под руку…

— Она иногда говорит страшно умные вещи, — сказала Шпулька, глядя вслед удаляющейся Басе. — Она мне нравится. Ты поможешь мне немножко с этим грузом?

— В последнее время я ничего другого не делаю, как только кому-нибудь помогаю с разными грузами, — ехидно заметила Тереска. — Басе несколько минут назад я тоже помогала. У коляски оказался необыкновенно легкий ход, интересно, что придумает твоя тыква.

— Надеюсь, что ничего. Хотела бы я спокойно прожить хотя бы неделю. Мне хочется, чтобы стало скучно.

— А почему тебе это не удалось на прошлой неделе?

— На прошлой неделе из Гданьска приехал Зигмунт, и сперва был страшный скандал, потому что он заявил, что хочет жениться…

— Господи спаси и помилуй! Ведь Зигмунту девятнадцать!

— То-то и оно. Если бы ему было двадцать девять, так и скандала бы не было. Он думал, что мать с отцом ему позволят, но они его как-то в конце концов переубедили. А потом был еще худший скандал из-за шпагата.

Тереске стало интересно.

— Какой шпагат? Ты мне ничего не рассказывала.

— Да я хотела рассказать, а из-за той проклятой контрольной по физике забыла. Отец вернулся с работы, а тогда лил дождь и он весь промок, особенно куртка на спине. Он и повесил свою куртку спиной к печке, чтобы она высохла. А потом вернулся Зигмунт, его уже переубедили насчет женитьбы, и он тоже весь промок. Все уже спали, так он повесил свои носки, чтобы высохли, потому что он приехал только в одной этой паре. Стирать не хотел, чтобы не шуметь, так и повесил — мокрые, грязные и дырявые. Только он их привязал шпагатом к куртке отца, к хлястику, и рано утром отец встал, надел куртку и поехал на работу. Весь маршрут девятнадцатым трамваем проехал, и только на конечной остановке ему кто-то сказал, что, дескать, проше пана, у вас сзади хвост висит. И это оказались те носки, привязанные шпагатом. Отца чуть удар не хватил. Он бы Зигмунта точно придушил, когда вернулся, только Зигмунт к тому времени уже уехал обратно в Гданьск.

— На босу ногу?

— Нет, в отцовских носках. И ты еще хочешь, чтобы мне было скучно!

— Эго не я хочу, это ты хочешь. Кстати, слушай, мы должны сдать спортивные нормы по плаванию и на водительские права.

Шпулька чуть не уронила тыкву.

— Ты с ума сошла?

— Нет, я просто подсчитала, что если мне удастся найти еще один урок и если до конца года я буду откладывать деньги, то смогу купить складную байдарку. И на каникулах мы поплывем по Висле в Гданьск или на Мазуры, или на Канал Августа, туда, где та замечательная земляника, помнишь? Хватит гнить в застойном болоте, начнем наконец жить как люди! Ага, и еще палатку купим.

Шпулька с нескрываемым ужасом вытаращила на нее глаза.

— И для этого тебе понадобились водительские права?

— Нет, водительские права — на всякий случай. Может быть, в следующем году нам удастся купить мотоцикл, тогда поедем на мотоцикле. Я все подсчитала, это самые дешевые каникулы. Зарабатывать сможем у крестьян, на сенокосе и жатве, кроме того, сможем ловить рыбу и собирать малину.

Шпулька поудобнее перехватила тыкву и посмотрела вдаль.

— Ты хоть раз в жизни поймала хоть одну рыбешку? — осторожно спросила она, помолчав.

Тереска кивнула головой и вздохнула.

— Поймала. Даже пару штук. Мой отец рыбачит, ты же знаешь. Года три назад, я уж и не помню, где это было, какое-то средненькое озерцо. Рыбки были не очень большие, а одна, здоровая как лошадь, у меня сорвалась. Я знаю, как ловят. А грибы и сенокос мы знаем как свои пять пальцев.

Шпулька вздохнула гораздо печальнее Терески.

— Я уже начинаю Господа молить, чтобы Он послал тебе этого твоего Богуся, — сказала она мрачно. — Почему этот кретин уехал? Если бы он был здесь, ты бы тратила деньги как сумасшедшая на черт знает какие духи, парикмахерскую, на тряпки, ничего бы ты не накопила и оставила бы меня в покое. А к тому же у тебя не оставалось бы времени ни на сдачу норм по плаванию, ни на уроки, ни на водительские права. Боже мой, Боже, за какие грехи мне такие страдания?

— Погоди, Господь тебя накажет, ты сделаешь какую-нибудь глупость и тебя ни за что ни про что посадят в тюрьму, — сказала рассерженная Тереска. — Там тебе будет очень даже спокойно и скучно. Или паралич тебя на старости лет разобьет, и будешь спокойно кататься в инвалидной коляске. И как тебе только не жалко времени на скуку и покой, тебе даже не приходит в голову, что жизнь дается только раз и что всего на свете мы сделать не успеем? Надо торопиться!

— А мне вовсе даже не хочется делать все на свете! — запротестовала Шпулька. — С меня хватит только некоторых вещей. Не надо требовать так много.

— Но хотеть надо как можно больше, потому что никогда не получаешь всего, что хочешь, всегда немного меньше. Но чем больше хочешь, тем больше в конечном итоге получаешь. И вообще надо все делать самому, потому что иначе человек начинает зависеть от других. Посмотри на Басю…

Они уже дошли до дома Шпульки и, не отдавая себе отчета, остановились во дворе, поправляя неудобный груз провианта. Потом они уселись на хлипкую лавочку, которая стояла под волейбольной сеткой.

— Бася права, надуманные амбиции — самая большая глупость на свете, — упрямо повторяла Шпулька. — И сколько людей себе из-за них жизнь испортили!

— Это совсем другой коленкор, — раздосадованно ответила Тереска. — Нельзя действовать насильно. Ей нужно помириться с мужем, потому что сама она не справится, а кроме того, ей нужно еще получить прощение за те мусорные ведра. В итоге ее жизнь и судьба зависят от мусорных ведер! Если бы она была совершенно самостоятельна, она могла бы сама решить, мириться с ним или не мириться, только добровольно, без влияния внешних факторов. В данном случае точно известно, что Бася — существо скандальное, а Мачек прав, но если бы было наоборот, то что тогда? И куда бы она сейчас дела свои амбиции, если все равно от него зависит?

— Никогда в жизни не получится быть полностью самостоятельной и независимой! — воскликнула Шпулька. — Ты только подумай, ну каким чудом?! Что эта твоя Бася, силач Бамбула? А ее муж возьмет ведра с мусором и отнесет куда надо…

— Не с мусором, а с песком.

— И с песком донесет. А она что? Тоже станет таскать? А другие тяжелые предметы?

— Наймет себе человека, который ей все принесет.

— Ага, как же. За что?

— За деньги, — сердито сказала Тереска, и обе вдруг замолчали, глядя друг на друга. Потом Шпулька вздохнула, как кузнечные мехи, поправила на коленях тыкву и нежно ее обняла. Тереска печально покачала головой.