Год 1991-й. Беловежская Голгофа

Часть 108

14 декабря 1991 года, 10:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодня, точнее, вчера вечером (в Москве в это время была глубокая ночь), американский государственный департамент неожиданно… отозвал признание независимости Эстонской, Латвийской и Литовской республик. В первую очередь, этот шаг американской стороны был следствием преобразования распадающегося Советского Союза во Вторую Империю, наследующую, в том числе, и Российской империи династии Романовых. К тому же генерал Варенников по моему совету объявил ничтожными все решения месье Горбачева, принятые после августовской инсценировки путча ГКЧП, в том числе и признание независимости прибалтийских республик. При этом я не думаю, что со стороны вашингтонских деятелей такой ход был признанием стратегического поражения. Скорее всего, подобным образом после моей операции в Тбилиси мистер Буш произвел тактическое отступление с позиций, не имея желания защищать их от натиска силы невыясненной мощи и запредельной агрессивности. Если я сказал, что это мое, лучше отдать сразу и не вступать в ненужные споры, так как последствия конфликта могут оказаться воистину непредсказуемыми. Рейган непременно полез бы в бутылку, а этот ничего, оказался покладистым.

Впрочем, буря по этому поводу в американских элитах и их интеллектуальной обслуге еще грянет, но вряд ли будет иметь серьезные последствия. Потомки остепенившихся пиратов Карибского моря, даже взбунтовавшись против британской короны, создали государство-стервятник, нападающее только на тех, кто не сможет дать отпор. Даже к боснийским и хорватским сербам эти деятели пока лишь присматриваются, достаточно ли эти парни ослабли для того, чтобы воспринимать их в качестве возможных жертв. А еще до самого конца истории, известной капитану Зотову, янки так и не решились на прямое вооруженное вмешательство в советско-российские дела, а действовали исподтишка: то через нашу собственную вестернизированную и продажную либеральную прослойку, то руками разноплеменных националистов, экстремистов и террористов. Американским в этих процессах было только финансирование, ну и деятельность ЦРУ. Но и против этих приемов у меня есть методы, поскольку большая часть карьеристов уже покинула ряды сотрудников органов государственной безопасности, а господин Ельцин еще не разбавил их выходцами из ГУИН, вроде известного всем пана Литвиненко.

И вот теперь, когда я перекрыл исключительной заокеанщине все концы, она предпочла разорвать контакт и не рисковать. С одной стороны, конечно, приятно, а с другой, если разрывать контакт — то по-настоящему, с нейтрализацией всей местной Европы. Если учесть, что Франция в эти времена пока как бы сама по себе, то ключевой страной для этого процесса становится Германия. После так называемого объединения Коль и его подельники люстрировали и посадили в тюрьмы политических деятелей и государственных функционеров бывшей ГДР, а это не есть хорошо. Присутствует повод для применения талантов Божьего Бича, вот только займемся мы этим уже на следующем этапе, а пока все внимание — на будущий Прибалтийский край. Именно так, и никак иначе, ведь в Империи не может быть никаких республик, особенно мятежных, поэтому кто из тамошних антисоветчиков-русофобов вовремя не скрылся где-нибудь на сопредельных территориях, тот сам будет виновен в своих несчастьях: билет, пароход, Швеция, пока еще есть время.

Теперь для данного региона необходимо подобрать из местных выдвиженцев генерал-губернатора, чтобы уже он формировал остальные управленческие структуры. После того, что там происходило год-два назад, лечить вывихнутые мозги можно только военной диктатурой. Кандидатуры: Александр Лебедь, Лев Рохлин и Геннадий Трошев. Все трое — генерал-майоры и командиры дивизий с положительным анамнезом. Лебедь командует сто шестой воздушно-десантной дивизией в Туле, Рохлин — учебной дивизией в Тбилиси, Трошев — десятой гвардейской танковой дивизией в Западной Группе войск, бывшей ГСВГ.

При этом на прочий местный генералитет послевоенного поколения глаза бы мои не глядели. По большей части это бесцветные слизни без тактических и стратегических талантов: таких только свести в штрафную роту и послать в штыковую атаку на пулеметы. В былые времена так называемого мирного сосуществования по службе продвигали в основном хороших хозяйственников и «блатных», а потенциальные тактики и стратеги заканчивали службу максимум полковниками и генерал-майорами. Потом эпоха «малых войн» снова запустила в армии положительный отбор, но опять ненадолго, лишь до конца нулевых, когда были исчерпаны задачи первого этапа борьбы за национальное выживание. Прошло еще пятнадцать лет, началась специальная военная операция на Украине, и опять выяснилось, что генералов много, а воевать могут единицы. Ни тактики, ни стратегии, ни даже понимания того, что экзистенциальные конфликты всегда заканчиваются не мирными переговорами, а безоговорочной победой одной стороны и полным разрушением другой.

Впрочем, это я забегаю вперед: здесь, в девяносто первом году, еще ничего по большому счету не разорено и не разграблено, так что ситуацию относительно легко можно развернуть на сто восемьдесят градусов. Из троих кандидатов в рижские генерал-губернаторы я предсказуемо выбрал Лебедя, потому что Рохлин еще может понадобиться на Кавказе, а Трошев в Германии. Приглашение посетить «Неумолимый» с неофициальным, но очень важным визитом я передал Лебедю через маршала Язова, и тот им не проманкировал. Никаких порталов я открывать не стал, гость прибыл на связном челноке, как и приличествует цивилизации пятого уровня. Вид у него был такой, будто он всю жизнь ждал подобного приглашения.

Глянув на него Истинным Взглядом, я увидел, что генерал умен и сообразителен, как та птица Говорун, умеет вовремя присоединиться к сильной стороне, и не более того. Именно поэтому в августе, увидев бардак в стане ГКЧПистов и пьяного Янаева с трясущимися руками, он сразу просек, что эта движуха затеяна совсем не ради победы, и тут же перебежал на сторону Ельцина. В других условиях я с подобным персонажем связываться не стал бы, ибо тот не способен на чувство верности лидеру, и всегда будет искать собственную выгоду, но в данном случае это не имеет никакого значения. Бардака в моих структурах не наблюдается как явления, да и перебегать от меня не к кому. В таких условиях верно служат даже прожженные карьеристы. Да и не нужно мне от него ничего особенного; в Приднестровье Основного Потока с аналогичной, только не столь амбициозной, задачей господин Лебедь справился вполне приемлемо.

Тем же челноком на «Неумолимый» прибыли герои августовских дней: командир Вильнюсского ОМОНа майор Болеслав Макутынович и Рижского ОМОНа майор Чеслав Млынник. Вот это истинные солдаты Империи — жесткие, острые и прямые как гвозди. Им не карьера интересна, а за державу обидно. На данный момент, если не считать авиации, частей связи и радиоразведки, в Прибалтике дислоцированы шесть дивизий, из них две учебные. На территории Эстонии пребывает сто сорок четвертая гвардейская мотострелковая дивизия, в Латвии — пятьдесят четвертый окружной учебный центр (бывшая двадцать четвертая учебная танковая дивизия). Больше всего войск расположено в Литве. Там находятся 7-я гвардейская воздушно-десантная дивизия, 242-й окружной учебный центр ВДВ (бывшая 44-я учебная воздушно-десантная дивизия) и сто седьмая мотострелковая дивизия. Общая численность личного состава — примерно сто пятьдесят тысяч, командует бывшим Прибалтийским округом (а ныне Северо-Западной Группой Войск) генерал-полковник Миронов, типичнейший генерал мирного времени, неплохой командир, но по призванию всего лишь тыловик. Ставить такого человека на острие хоть военной, хоть контртеррористической операции — значит напрашиваться на серьезные неприятности.

Еще в Литве дислоцирована третья гвардейская дивизия береговой обороны, относящаяся к ведению Балтфлота, а потому вообще не подчиняющаяся генералу Миронову. Но это неправильно. Наличие на одной и той же территории частей с различной подчиненностью может создать ненужный непроходимый бардак. Видели мы такое и в Порт-Артуре в четвертом году, и на Северо-Западном фронте в четырнадцатом (где Самсонов был сам по себе, а Реннекампф сам по себе), и на Киевском направлении в сорок первом, где для устранения причин управленческого хаоса потребовалось личное вмешательство товарища Сталина. Тут или сухопутные части требуется подчинять флоту, как во времена первой обороны Севастополя, где всем рулил адмирал Нахимов, или, наоборот, флот подчинять армии.

Последнее будет правильнее, поскольку Балтийское море вдоль и поперек простреливается комплексами оперативно-тактического назначения и находится внутри радиуса действия современной береговой авиации. Флот на данном театре военных действий — это инструмент для тактических десантных операций и поддержка приморского фланга войск, а в случае действий по восстановлению государственной целостности его роль сводится исключительно к блокаде побережья, ибо пытающихся удрать мятежников следует ловить, а не топить в море ударами с воздуха. Для этого и нужен генерал-губернатор, координирующий действия разнородных сил.

— Итак, товарищи, — сказал я, прервав молчание, — теперь, после операции в Грузии, пришло время восстановить государственную целостность России на прибалтийском направлении. Только никаких национальных республик там больше не будет, а появится такая административная единица, как Прибалтийский край, генерал-губернатором которого я вижу Александра Лебедя…

— Вы это серьезно? — перебил меня будущий генерал-губернатор.

— Вполне, — кивнул я. — Более того, в этом же уверены и в Вашингтоне. Не далее, чем несколько часов назад американский госдепартамент отозвал признание независимости Эстонии, Латвии и Литвы. А ведь я на этом направлении еще ничего не сделал, только вошел. Если противник, убоявшись прямого столкновения, сам сдает тебе стратегическую позицию, брать ее надо обязательно, ибо потом это может потребовать большого количества крови.

— Да я не об этом, а о том, что обычного генерал-майора вы собираетесь произвести сразу в генерал-губернаторы, — пояснил Лебедь.

— На эту должность можно было бы назначить и обычного майора, если бы у того хватало решимости и компетенций, были у меня уже прецеденты на других направлениях, — ответил я. — У вас того, и другого предостаточно. Об этом мне говорят как некоторые специальные способности, так и знание отдельных моментов истории будущих для вас времен. И важность задачи вы понимаете в полном объеме, и навык руководства большим количеством людей имеете. Что касается представителей нынешнего старшего генералитета, то они к такой работе не годны категорически, ибо представляют собой либо хорошиххозяйственников, либо бесцветных карьеристов, которые падают в обморок при одной мысли о необходимости активных действий. Увы, но таковы последствия негативного отбора старшего командного состава в мирное время. И так не только сейчас, но и вообще было всегда. Я, знаете ли, побывал на нескольких войнах, что вела Россия в прошлом и нынешнем веке, и могу сказать, что первоклассный генералитет встретил только на Бородинском поле. При обороне Севастополя флотские были на высоте, а армейцы так себе, а вот дальше наблюдались только отдельные светлые лучи в темном царстве, остальных же генералов можно было сводить в штрафные роты и посылать в штыковые атаки на пулеметы. Извините за резкость, но наболело. Как война, то вдруг выясняется, что генералов много, а воевать могут единицы, а остальные — не более чем канцелярские служители в высоких чинах.

— Что есть, то есть, — хмыкнул Лебедь, который уж себя-то канцелярским служителем никак не считал. — Дмитрий Тимофеевич (маршал Язов) сказал, что, глядя на человека, вы не ошибаетесь и видите его насквозь, со всеми достоинствами и недостатками, а также жизненными побуждениями. Мол, именно потому судьба господина Хасбулатова была столь печальна…

— Мерзкое это зрелище — ядовитая двуногая мокрица, — сказал я. — Впрочем, господин Хасбулатов свою роль в истории отыграл до конца, и в негативном ключе, и в позитивном, когда показал всем, что шутки в стиле кота Леопольда закончились как явление. Но не будем о грустном. Как я понимаю, вы уже решились принять мое предложение?

— Да, — подтвердил генерал, — решился. Вопрос только в том, собираетесь вы задействовать в этой операции меня одного или вместе с подчиненной мне сейчас десантной дивизией?

— Вместе с дивизией будет правильнее, — ответил я. — Войска на подведомственной вам территории расположены крайне неравномерно. Больше всего их в Литве, в Эстонии одна мотострелковая дивизия, а в центре позиции, в Латвии, всего лишь танковый учебный центр. Не посылать же пацанов, призванных всего-то пару месяцев назад, патрулировать улицы? Да и учебный процесс ломать не следует. А вот ваши десантники там будут к месту. Но это лишь на первом этапе. Органы внутренних дел в Прибалтике надо формировать заново из лояльных и ответственных граждан, и их будущие руководители стоят сейчас рядом с вами.

— А если опять толпой на митинг соберется какой-нибудь Народный фронт, то солдаты генерала Лебедя должны разгонять это сборище ударами саперных лопаток? — спросил Чеслав Млынник.

— Ни в коем случае, — сказал я. — Армейские патрули необходимы лишь для демонстрации силового присутствия, но если вдруг на какой-нибудь марш мира соберется толпа, то прилетит «Каракурт» или стайка «Шершней», и накроют это безобразие депрессионно-парализующим излучением. Гражданские беспорядки в Империи подавляются только так. Армия лишь демонстрирует свое присутствие, а по дурным головам бьют совсем другие люди. Ну а потом вы, вместе с людьми дяди Володи, станете сортировать выпавший человеческий осадок, определяя, кто оказался в гуще событий по неразумию, кто закоренелый националист и антисоветчик, а кто агент иностранных спецслужб на долларовом окладе. И всем будет счастье в соответствии с личными заслугами, да столько, что и не унесешь. Как это бывает, вы видели в Москве у здания Верховного Совета, и в Тбилиси.

Генерал и два его будущих подчиненных переглянулись, после чего Болеслав Макутынович сказал:

— Тогда, товарищ Серегин, у нас тоже вопросов больше нет. Работаем. Ух и задолжали нам некоторые господа националисты, профессора музыки и художественной словесности…

— И вот еще что, Чеслав Геннадьевич, — добавил я, — разорвите все связи с господином Невзоровым. Если что, пока это совет, а не приказ. Контакты с вами этому человеку нужны только для личной саморекламы, и более ни для чего. Впрочем, раз уж вы дали согласие на сотрудничество, то наделю-ка я вас кое-какими дополнительными способностями из своего арсенала. Стойте ровно и не шевелитесь. Раз-два-три. Готово.

Тут, как всегда бывает при инсталляции Истинного Взгляда, переговорную комнату окутало жемчужное сияние, быстро «впитавшееся» во всех трех Защитников Империи.

— Это Истинный Взгляд, — пояснил я, — благословение из Арсенала магов и адептов Истины, а также Специальных Исполнительных Агентов вроде меня. Действует на расстоянии прямой видимости. При проявлении интереса к какому-нибудь человеку вы будете видеть его насквозь. Ну и дополнительный плюс — возможность ограниченного сумеречного зрения в темноте, дыму и тумане.

Товарищ Макутынович внимательно посмотрел на меня и кивнул.

— Добре, товарищ Серегин, — сказал он. — С вашей стороны это действительно ценный подарок. Но и за нами не заржавеет.

— Да, это так, — подтвердил Чеслав Млынник. — Добро мы помним, и возвращаем его сторицей.

15 декабря 1991 года, 12:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Воскресное утро в Риге, Вильнюсе и Таллине началось интересно. В восемь часов утра (в Таллине в это время только-только забрезжил рассвет, а в Вильнюсе уже всходило солнце) в небе над столицами самодельных прибалтийских республик появились массивные клиновидные туши «Святогоров», сопровождаемых плотными группами злобных «Шершней». Так началась операция «Гангут» по восстановлению территориальной целостности России на Прибалтийском направлении. Самый массированный десант обрушился на Ригу, ведь там вместе с моими спецподразделениями, арестовавшими главных апологетов независимости, высадились части сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизии. В других прибалтийских столицах части советской армии просто вышли из казарм, чтобы установить контроль над правительственными зданиями, телефонными станциями, телеграфом, банками, вокзалами и мостами.

Этого явления в Прибалтике не то чтобы ждали, однако после событий в Москве и Тбилиси девятого и одиннадцатого декабря о его неизбежности подозревали, так что особой неожиданностью оно не стало. Просто никто из тамошних обитателей не думал, что это произойдет так быстро и без какого-либо дополнительного повода со стороны местных властей. Нет, господа, все поводы для такой акции вы дали давным-давно, и теперь пожинаете плоды своей глупости. Что, вам плохо жилось в составе единого государства, когда Прибалтика считалась западной витриной Советского Союза, а потому закармливало вас московское руководство так, что уже капало из ушей? Но вам все было мало, а потому вы взбунтовались и укусили дающую руку. Так получайте же теперь, маленькие, но гордые, все то, что заработали своим безумным поведением, и не надейтесь, что однажды поступит приказ прекратить операцию и вернуть все на круги своя. Такого не случится никогда.

Когда осядут дым и пепел от аннигилированных былых надежд на счастливую «европейскую» жизнь, я смогу взять самых вменяемых за руку и отвести в миры с техногенными и вторичными порталами, где устранение последствий безумной независимости пока только началось, и разруха видна еще повсюду. Пусть посмотрят на обшарпанные дома, улицы, на которых по тридцать лет не клали новый асфальт, остановленные и распиленные на металл заводы, запущенные и в значительной части закрытые больницы и поликлиники, а также на убитую по требованию Евросоюза Игналинскую АЭС, вырабатывавшую более семидесяти процентов электроэнергии, потребляемой Литвой. Также в будущем тридцать лет тому вперед в странах Балтии относительно девяносто первого года существенно сократилось население, в том числе и коренное, радикально упала рождаемость. Молодежь по большей части уезжала на заработки в Евросоюз и оставалась там с концами, а у остальных в условиях депрессивной действительности не возникало желания заводить детей. Дотационный регион, сменив сюзерена, лишь усугубил степень своей зависимости от старшего партнера, в частности, потому, что Россия-СССР доплачивала на содержание народам, а Европа — только элитам.

Впрочем, наверняка даже самые умные не поймут этот урок, ведь, по представлениям местной интеллигенции, считающей себя выразительницей интересов народов, лучше заживо сгнить в Европе, чем сыто и счастливо жить под русской «оккупацией». Кстати, у нас тоже такое было, и не единожды. Вторичное мышление образованщины — это бич всей российско-советской действительности после того, как Петр Великий позвал в Россию европейских «учителей». С тех пор прошло много времени, а в реках утекло еще больше воды, но для определенной части людей их личное Солнце по-прежнему встает на Западе и садится на Востоке. Эти же люди (ну почти эти же) в сорок первом году говорили, что немцы культурная нация, и на этом «основании» добровольно сдавались нацистам в плен.

И им не объяснишь, что коллективный Запад видит всех нас, включая и прибалтов, лишь в качестве объекта для эксплуатации и элиминации, чтобы этих неполноценных, по его мнению, народов не было больше нигде и никак. Пример тому — мир бывшей Смуты, где местным аборигенам, будто каким-то членам колонизированного африканского племени мумба-юмба, запрещается не только селиться в Риге, но и оставаться внутри городских стен после закрытия ворот. Такая же история там творится с чухонцами-эстонцами в бывшем Ревеле, а ныне Таллине, и только литовцы имели собственное государство, но благополучно прогадили его в унии c более опытной Польшей, после чего польская и полонизированная шляхта* всласть господствовала над автохтонным литовским простонародьем. Впрочем, и этих моментов собственной истории прибалтийская интеллигенция не помнит, а если и помнит, то старается игнорировать. Мол, это когда было, в дикие средневековые времена, зато сейчас в Европах настоящая демократия.

Историческая справка:* В 1569 году Литва вступила в унию с Польшей, в результате которой была образована Речь Посполитая. Согласно акту Люблинской унии, Литвой и Польшей правил совместно избираемый монарх, а государственные дела решались в общем Сейме. При этом правовые системы, армия и администрация оставались раздельными. Однако в XVI–XVIII веках в Литве по польскому образцу сложилась политическая система, известная как шляхетская демократия. Она характеризовалась наличием широких прав шляхты (дворянства) в управлении государством. Одновременно с этим происходила полонизация шляхты, выраженная в перенимании правящим сословием Великого княжества Литовского польского языка, культуры и идентичности. На непривилегированные сословия полонизация никакого влияния не оказала.

Но мы-то знаем, что западная буржуазная демократия — это всего лишь диктатура, или даже тирания, людей, именующих себе демократами различного сорта, а на деле являющихся наемными менеджерами, предназначенными к этой роли крупным капиталом. Нет же никакой разницы между христианскими демократами, выцветшими до полной бесцветности социал-демократами, а также прочими социалистами, и так называемые правые консервативные партии отличаются от «демократов» только вывесками. Баночки на политической витрине все разной формы, цвета и размера, но вот дерьмо внутри абсолютно одинаковое, зачерпнутое из одного сортира. А если кто-то не желает соответствовать этому консенсусу, его подвергают шельмованию, облыжно обвиняют во всех возможных грехах, заводят сфальсифицированные уголовные дела, судят и разве что только не расстреливают.

Излечить поветрие стремления к такому государственному устройству возможно только полной изоляцией от влияния на общество его носителей, и даже карательная психиатрия тут будет бессильна, ибо медикаментозными методами нельзя исправить в головах искаженную картину мира. Поэтому для избавления государства от данной напасти требуется применять все социоинженерные достижения цивилизации пятого уровня. А это и тестирование на верность и законопослушность, и профориентация, и двух- или даже трехуровневая структура гражданства в зависимости от заслуг перед обществом и, разумеется, тем, кто не укладывается в минимальные стандарты лояльности, необходимо присваивать статус жителей-пеонов с запретом на политическую, публицистическую и образовательную деятельность. Все в правильно устроенном государстве должно быть построено на достижении лучшего будущего для медианного большинства, а не на потакании разрушительным желаниям и меркантильной алчности различных меньшинств, так бойко говорящих от имени народа. Ну и государство это, разумеется, должно быть сильным, решительным, идейно самодостаточным и финансово состоятельным, чтобы ни у одного нормального человека и желания не возникало смотреть на сторону и мечтать о тухлом.

Перенос западных политических приемов на отечественную почву мы наблюдали как раз в августе девяносто первого года, когда Боря и Миша оказались в ореоле борцов за демократию, а их противники — в дерьме и тюрьме. И бесполезно было кому-то что-то доказывать, потому что делалось все это не в соответствии с действительным положением дел, а в рамках так называемой революционной целесообразности. Сломать такое явление можно было, лишь приложив к стране значительную внешнюю силу, что мы и сделали: начали в Вискулях, закрепили результат в Москве, потом продолжили в Грузии, и вот теперь в Прибалтике. Как следует из данных орбитальной разведки, операция развивается успешно, и теперь солдаты Империи, сражающиеся на этом направлении, нуждаются лишь в небольшой подстраховке и материальной поддержке, а это мы обеспечим.

Мир Мизогинистов, 20 февраля 2021 года, 12:15, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Марион (40 км к юго-востоку от руин Индианаполиса), место расположения штаба второй армии, бывший дом управляющего, а ныне жилище генерала от инфантерии Петра Ивановича Багратиона

Великая княгиня Екатерина Павловна Романова

Вот уже три дня я нахожусь в императорских владениях господина Серегина, и два дня гощу в доме у любезного Пьера на правах его почти официальной невесты. За это время я познакомилась и пообщалась с большим количеством интересных людей, частью происходящих из прошлых для меня времен, частью из будущего. Однако при штабе второй армии также довольно много моих современников и даже современниц. Да, именно так. Как правило, офицеры и генералы, переходя на службу к господину Серегину, взяли с собой жен и даже невест, с которыми сочетались законным браком уже на новом месте. Эти женщины находятся в местном обществе почти два года, и за это время изрядно в нем обтерлись, а также переняли привычки и обычаи первоначального окружения местного владетеля.

Довольно близкое знакомство я свела с супругой генерала Александра Тучкова Маргаритой, в девичестве Нарышкиной. Там, у нас дома, эта молодая женщина считалась некрасивой, с неправильными чертами лица. Говорили, что хороши у нее только стройный стан, живые зеленые глаза и ослепительно белая кожа. Но тут она оказалась блестящей красавицей, под стать мужу, в которого она влюблена так страстно, что не может прожить без него и дня. Маргарита говорит, что еще задолго до вторжения Бонапарта во сне ей было пророчество: «Ton sort finira à Borodino» («Твоя участь решится в Бородино»)*. Они с мужем искали это селение в карманном географическом атласе, но так и не смогли обнаружить.

Примечание авторов:* думала тогдашняя российская элита, воспитанная французскими гувернантками и гувернерами, отнюдь не на языке родных осин.

Однако потом эта мистическая история сбылась с неумолимой точностью. Битва под Бородино разделила жизнь семьи Тучковых на две не похожих друг на друга половины. В тот критический миг, когда французы уже были готовы торжествовать, вся русская армия почувствовала на себе благословение Поддержки от Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего и умами услышала мысленную команду: «Священное Алое Знамя распустить… Артиллерии — один пристрелочный выстрел на начальных установках. Пики к бою, рысью в атаку марш-марш!». Благословлял господин Серегин свое Артанское воинство, но, поскольку сражающиеся русские полки тоже были для него не чужими, и им вдоволь досталось священной благодати. С этого момента среди русских больше никто не погиб, даже смертельно раненые длили свое существование до тех пор, пока их не нашли артанские санитарные команды и не отправили в госпиталь в Тридесятом царстве. Там все они чудесным образом излечились от ранений в кратчайшие сроки, а потом ощутили неодолимое желание присоединиться к армии Божьего Посланца.

И тогда, будто ниточки за иголочками, за господами офицерами потянулись их жены с возлюбленными*, и Маргарита Тучкова, схватив в охапку годовалого сына, одной из первых полетела как на крыльях вслед за мужем. И в Тридесятом царстве их ждало свое высшее женское общество, по большей части составленное из дам неродовитых, но гордых и знающих себе цену. Впрочем, у Артанской княгини, госпожи Зул бин Шаб, малышки Лилии, богини Артемиды и у магини стихий госпожи Анастасии родовитость имеется в более чем достаточном количестве, но в окружении господина Серегина не принято кичиться таким обстоятельством. «Не так важно, каковы были твои предки, говорит он, — как то, кем станут твои потомки». Каждое поколение должно само утверждать свое право на место под солнцем, иначе любую, даже самую родовитую и славную аристократию ждет вырождение и гибель.

Примечание авторов:* Если помнить, как жены декабристов ехали в Сибирь за сужеными, то в переезде в гораздо более приятные места нет ничего удивительного.

А еще в войске Божьего Посланца служит несколько тысяч самых настоящих амазонок, в том или ином поколении напрямую происходящих от богини Кибелы, иначе называемой Великой Матерью. А это такая древность рода, по нашим аристократически-монархическим понятиям, что от нее кружится голова, как от взгляда в бездонную пропасть. Но эти гордые и воинственные дамы и девицы простую по рождению Анну Сергеевну Струмилину крайне уважают, ее юную воспитанницу из босячек Асю-Матильду держат за ровню, а госпожу Нику-Кобру (магиню Огня и Адептку Хаоса) попросту обожествляют, называя Грозой Драконов и Темной Звездой. Встречалась я и с этой особой, и могу сказать, что, несмотря на происхождение, аристократического величия и чувства собственного достоинства в ней будет поболее, чем в любой из наших родовитых потомственных графинь и княгинь.

Попав в такое общество, с уже сложившимися вкусами и привычками, мои современницы должны были или принять их полностью, или удалиться прочь со слезами, но делать последнего не пожелал никто. Точно так бывает, когда девицы-провинциалки из Саратовской или Тамбовской глуши переезжают в блестящий Санкт-Петербург и врастают в него всей душой. К тому же тут, среди верных соратников Специального Исполнительного Агента, дама или девица моего времени может получить то, о чем дома не могла и мечтать. Для пожилых дам это вторая молодость. Тех, кто слаб здоровьем, тут излечат от всех болезней, а если у кого-то имеются отдельные недостатки внешности, их полностью устранят. Все это нельзя купить ни за какие деньги, а можно лишь заслужить или получить в чистосердечный дар в качестве аванса.

Как раз такой процедуре подверглась Маргарита Тучкова, попав в опытные руки графини из мира деммов Зул бин Шаб, чьи соплеменницы известны в человеческих мирах под именем суккубов — демонов красоты и женского обольщения. Искусство этой рогатой-хвостатой краснокожей дамы по перемене человеческого облика оказалось настолько велико, что госпожа Тучкова, не утратив связи с оригинальным обликом, вдруг заблистала неземной красотой, составив достойную пару своему мужу, имеющему репутацию современного Аполлона. Впрочем, супруга местного владетеля не считает, что в данном случае произошло нечто особенное, просто деммская графиня магическими методами сделала так, что внутренняя красота души отразилась на внешности этой достойной женщины.

Если у особы дамского пола отсутствует та самая внутренняя красота души, то при попытке улучшить ее внешность получится либо фарфоровая кукла, либо злая ледяная королева, способная заморозить одним только взглядом. Образчик такого преображения — госпожа Бригитта Бергман, которая служит господину Серегину кем-то вроде Малюты Скуратова в юбке. Впрочем, и эта особа здесь ценима и любима, ибо невиновного человека сразу оправдает и отодвинет в сторону, а злодея затолкает в глубины ада вместе со всеми сообщниками. Пока мир состоит не только из добрых людей, иначе нельзя. Сердечными подругами мы с фрау Бригиттой, конечно же, не станем (для этого она слишком холодна, остра и прямолинейна), но если меня и моих близких коснутся какие-либо особые обстоятельства, я всегда смогу положиться на ее ум, честность и принципиальность.

Таков оказался местный дамский бомонд. И я тоже буду такой, как госпожа Струмилина, Мэри Смитсон, Анастасия или Маргарита Тучкова, если поддамся уговорам милого Пьера навсегда остаться в этой стране, населенной почти одними женщинами. Страшное прошлое тут перемешано с ожиданиями счастливого будущего, а приметы высокой цивилизации, гораздо выше нашей, пока лишь проступают в отдельных местах через былую заброшенность и разруху. Однако я должна признать, что избавление этой земли от власти демона произошло всего восемь месяцев назад, так что в репродукционных лагерях, вроде того, где я ныне нахожусь, еще продолжают рождаться дети, насильно зачатые в кошмарные былые времена.

Для представительниц слабого пола жизнь в этом мире была сплошным кошмаром с самого рождения, и заканчивалась ужасным концом на женской бойне, после чего их души пожирал вечно голодный демон, а тела шли на пропитание мужчинам и тем женщинам, которым еще не пришла пора умирать. И ведь местные уроженки совсем не глупы, и их внешность соответствует самым строгим аристократическим стандартам. Такова мадам Хлоя, бывшая старшая наложница бывшего хозяина дома, в котором сейчас проживает милый Пьер. Она была настолько старшей, что в любой момент ожидала отправки на бойню, но тут в этот мир явился господин Серегин, и одним решительным ударом, как он это умеет, прекратил существование демона, а вместе с тем умерли или сошли с ума все его слуги-самцы.

Для мадам Хлои это был самый счастливый день, как и для других местных обитательниц, а вот что по этому поводу думали их господа, история умалчивает, так как своего мнения те высказать не успели. При этом для меня не секрет, что и Хлоя, и другие бывшие наложницы Миранда, Далила и Клэр регулярно спят с моим женихом в одной постели. Тут, если местные женщины придерживаются правила постоянства в отношениях, такое поведение даже не считается блудом. Двухвековое господство демона вернуло местных обитательниц в наивные времена до грехопадения, тем самым лишив их правильных представлений о стыде и о браке. А еще местные женщины не знают, что такое ревность, и до смерти боятся длиннобородых мужчин, ибо таковы были их прежние жестокие хозяева. Однако и милый Пьер, и его подчиненные, благодаря обычаям, заведенным на Руси императором Петром Великим, свои бороды как раз таки бреют, а потому вызывают в таких, как Хлоя, не испуг, а интерес.

Это наивное дитя жестокого мира сказало, что с радостью примет меня в качестве главной женщины в этом доме, чтобы мы вместе сделали счастливым нашего возлюбленного господина и повелителя, не пытаясь разделить его на части. Я уже знаю, что после того, как армия моего жениха еще раз покрыла себя неувядаемой славой в сражениях нескольких верхних миров, решением господина Серегина ей было назначено поселиться на этой разоренной земле и оплодотворить ее своим присутствием, ведь и генералы, и офицеры, и солдаты в ней служат лучшие из лучших. Господину Серегину нужно, чтобы это их потомки унаследовали эту пустынную ныне землю, чтобы местность тут снова покрылась селениями и городами, чтобы в люльках пищали многочисленные младенцы, рожденные в законных браках по любви, в церквах честные священники возносили молитвы Богу, а в школах учителя преподавали ребятишкам арифметику, грамматику и географию.

Последнее нужно потому, что Специальный Исполнительный Агент самого Господа строит тут такую цивилизацию, в которой необразованный человек не сможет найти себе никакого применения. И даже землю тут собираются пахать по-особенному — не мужичками на лошадях, а диковинной машиной по имени «трактор», заменяющей целую деревню земледельцев. Любезный Пьер как-то отвел меня на задний двор и показал эти самые трактора, вокруг которых, выстроенных в ряд, деловито хлопотали мужчины и женщины мастерового вида. Совсем скоро тут наступит весна, и тогда эти железные звери, неистово рыча, своей мощью примутся снова превращать окружающие пустоши и луга в плодородные поля. Земледельческого населения при таком устройстве хозяйства требуется совсем немного, а остальные могут заниматься тем, о чем я пока и помыслить не могу. По этому поводу у меня есть уверенность только в том, что без какого-либо дела у местного владетеля сидеть не будет никто. Во всем прочем я чувствую себя тут так же, как тамбовская крестьянка, попавшая ненароком в Геттингенский университет или в Сорбонну: все заняты чем-то важным, и лишь одна я, как дура, ничего не понимаю.

Впрочем, подобные вещи интересовали меня лишь потому, что я хотела знать, насколько прочная почва под ногами у моего милого Пьера, ведь если я решусь принять его предложение, то должна буду разделить с ним все радости и невзгоды. И кипящая вокруг бурная деятельность, в том числе подготовка к строительству новых зданий, убедила меня, что по части условий для жизни на новом месте жительства моего милого Пьера все будет хорошо. Оказалось, что за обустройство территории Метрополии своей Империи господин Серегин взялся с тем же тщанием и решимостью, как и за любое другое дело, а потому никто из тех, кто ему доверился, бедствовать никогда не будет.

И недостающие знания тоже оказались делом наживным, а не чем-то невероятным. Как только я соглашусь выйти замуж за Пьера, меня отведут в одно интересное место, где нужные знания вложат мне прямо в голову. Мол, таковы чудеса цивилизаций самых высоких уровней: чтобы обучиться всему необходимому обычным для нас способом, там не хватит и нескольких жизней, а потому машины там не только пашут и строят, но и учат. Вопрос только в том, хочу ли я жить такой бурной жизнью, когда все меняется буквально на глазах, или желаю вернуться в свой привычный тихий мир, где еще долго ничего не изменится. Уж на мой-то век покоя там точно хватит, а милый Пьер обойдется и без меня — вон сколько тут у него преданных и неревнивых поклонниц. И это еще я не про всех знаю… С другой стороны, смогу ли я сама обойтись без него, ведь он единственный из мужчин, которому я интересна сама по себе, а не как великая княгиня, сестра и дочь всероссийских императоров. Ему единственному не нужно от меня ни титула, ни статуса, ни даже банального приданого. Я чувствую, что он взял бы меня даже голой отвергнутой бесприданницей, и вознес на те же вершины, что и сейчас.

Вопрос только в том, смогу ли я принять то обстоятельство, что, помимо меня, у Пьера будет еще сколько-нибудь даже не постельных шлюх, а младших жен, дети которых смогут законно наследовать его фамилию? Впрочем, все кандидатки в мои названные сестры опрятны, милы, а их неотесанность можно исправить правильным воспитанием. Самое главное, что они весьма неглупы, и хорошо понимают разницу в нашем положении. Они — жертвы злобного демона, спасенные господином Серегиным в силу приказа, полученного свыше, и никакого участия в собственном освобождении не принимали. Я — женщина, свободная изначально, а потому сама выбираю, остаться мне здесь и разделить жизнь с Пьером и с ними, или вернуться обратно в свою деревню, то есть Тверской дворец.

Я понимаю, что со временем эта разница будет стираться, ибо местный владетель покровительствует всем своим подданным и желает, чтобы они развивались как полноценные личности, обладающие свободой воли. Но и я тогда стану совсем другой, и по-другому стану смотреть на все, что меня ныне шокирует и приводит в недоумение. Хочу ли я такого изменения? Да, конечно, хочу, и именно поэтому останусь и приму для себя все законы и обычаи Империи господина Серегина, а местных жен Пьера буду считать своими фрейлинами, которым не возбраняется спать с моим супругом. Решено: я все сделаю именно так, и первым делом попрошу Липу разыскать Хлою, Миранду, Далилу и Клэр, и пригласить их ко мне. Пусть скажет, что есть важный разговор. А милому Пьеру о моем решении пока знать необязательно: мы, девочки, сначала должны потолковать между собой. Как рассказывала Елизавета Дмитриевна, именно так составляются брачные комплоты в далекой стране Аквилонии, откуда местный властитель взял этот обычай, не желая изобретать уже изобретенное.

16 декабря 1991 года, 15:55 (23:55 мск). Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

И снова под оглушительный вой Ветра Перемен в Овальном кабинете Белого Дома собрались все те же деятели, что и в прочие разы. И причина этой встречи для них была ожидаемо нерадостной.

— Итак, джентльмены, — сказал президент Буш, — вот мы и дождались следующего хода нашего оппонента. Эстония, Латвия и Литва, подвергнутые самому грубому вооруженному принуждению, снова стали неотъемлемыми частями России, то есть Второй Империи.

— При этом, — добавил Джеймс Бейкер, — в правовом обосновании силового присоединения стран Балтии московские миньоны господина Серегина ссылаются отнюдь не на пакт Молотова-Риббентроппа и договор о включении этих территорий в состав Советского Союза, а на то, что они с восемнадцатого века входили в состав Российской империи, что было закреплено соответствующими межгосударственными документами. Установление прямой преемственности к государству Романовых дало нынешним московским деятелям возможность утверждать, что Эстония, Латвия и Литва — это русские исконные территории, незаконно отторгнутые после большевистской революции, а потому подлежащие возврату в состав единого и неделимого государства. А когда забираешь не чужое, а свое, хороши бывают любые средства.

Джордж Буш с мрачным видом кивнул и сказал:

— Как мне уже доложил мистер Гейтс, все было проделано в обычной для этого человека стремительной и безжалостной манере. Общей симфонии не испортили даже неожиданно вышедшие из казарм советские полки, всего год назад демонстрировавшие нерешительные и бестолковые действия.

— Русские говорят, что каков поп, таков и приход, — желчно произнес Дик Чейни. — Сейчас, после того, как император Серегин взметнул на пьедестал Второе Временное правительство, нерешительность и бестолковость сразу вышли из моды. Теперь, проявляющих такие качества считают врагами народа и государства, а потому выводят из оборота путем немедленной отставки или даже ареста, в соответствии с указом господина Варенникова о борьбе с саботажем. В последнем случае таких больше не видит никто и никогда. Так, в число арестованных и исчезнувших вошли бывший командующий воздушно-десантными войсками Павел Грачев и бывший министр обороны Шапошников. То, что сначала император Галактики отпустил этого человека как бы восвояси, не значило ровным счетом ничего. Кот тоже иногда отпускает пойманную мышь немного побегать, но потом хватает ее своими кривыми когтями уже окончательно. Вот и власти свежеиспеченных государств Балтии не успели опомниться, как вместе со своими сторонниками оказались под арестом по обвинению в государственной измене и сепаратизме, тем более что два последних года там подобных устремлений не отрицал никто, даже некоторые лидеры местных коммунистических партий.

— Да, — подтвердил Роберт Гейтс, — средства, вложенные нами в антирусское сопротивление на прибалтийских территориях, дивидендов уже не принесут, а потому должны быть списаны как убытки. Я вам сейчас сообщу нечто большее. В Москве и Петербурге началась операция Кей-Джи-Би по проверке состояния складских помещений розничных магазинов и оптовых баз, чему предшествовала передача этому ведомству подразделений по борьбе с хищениями государственной собственности, ранее находившихся в составе криминальной полиции. Теперь это стало главным управлением по борьбе с хищениями и саботажем. Полномочия этой структуры в составе Кей-Джи-Би широчайшие, и если раньше в советской системе для следователей существовало множество запретов и ограничений в отношении людей, которых ни в коем случае нельзя трогать, то отныне этим маньякам соблюдения законности стало можно все. Если полки магазина пусты, а склад заполнен товаром, то директора обвиняют в саботаже и торговле с наценкой с черного хода, после чего этого человека арестовывают и больше его никто не видит. В определенных кругах говорят, что в лесах рядом с Москвой экскаваторы уже начали копать глубокие рвы*, чтобы там безымянно хоронить большое количество врагов новой власти. Новый руководитель Кей-Джи-Би, некто мистер Путин, которого император Галактики из каких-то своих соображений извлек с должности мелкого чиновника, на прошлом месте работы по крохам добывал продовольствие для жителей Санкт-Петербурга, но не имел права знать, как с ним поступают в торговле**. И вот теперь такая возможность у него появилась, и результат проверок привел его в ярость. В интервью главному новостному каналу он сказал, что, мол, жирных крыс мы будем давить — где поймаем, там и удавим. Более того, русским показали не только это интервью, ход облавы на саботажников и расхитителей транслируется телевидением в часы прайм-тайма и это приводит в неистовство широчайшие круги русского населения, теперь готового одобрить самые свирепые расправы над работниками торговли. И одновременно у нас появились сведения о поставках продовольствия и некоторых иных дефицитных товаров из-за пределов этого мира, причем сразу железнодорожными составами. Одним словом, джентльмены, все происходит точно так, как я и предрекал вам неделю назад. Крайне дешевыми, буквально подножными*** методами господин Серегин превращает народные массы бывшего Советского Союза в сплоченную преданную лично ему паству, и помешать этому мы не имеем никакой возможности. Примечания авторов:

* типичнейший образец диссидентского художественного свиста, но в Лэнгли подобные сообщения принимают за чистую монету.

** Ленинградский пищеторг, если верить свидетельствам господина Веллера, в советское время был еще тем кублом расхитителей общенародной собственности, потенциальных эмигрантов на Брайтон-бич и Обетованную Землю.

*** по аналогии с подножным кормом.

После этого заявления директора ЦРУ в Овальном кабинете наступила примерно такая же тишина, какая бывает на похоронах после того, как пастор прочел молитву над свежей могилой и сказал «Покойся с миром».

Выдержав паузу, Роберт Гейтс продолжил:

— Сначала за господином Серегиным были готовы пойти те русские, кому было обидно за распадающуюся державу, в первую очередь военные, но теперь его сторонниками становятся и все остальные, потому что даже политически инертные люди желают питаться каждый день и одеваться так, чтобы не было стыдно перед соседями. Последние несколько лет их жизнь непрерывно ухудшалась, и для нас это было хорошо, потому что откровенно нищее население никогда не будет стремиться ни к какому государственному величию и даже обыкновенному суверенитету. После завершения запланированных нами шоковых реформ весь смысл жизни так называемого русского народа должны были занимать поставки в Россию гуманитарного продовольствия и поношенных вещей, которые разного рода доброхоты будут собирать на благотворительных акциях в пользу бедных жителей бывшего Советского Союза. Однако, джентльмены, вы сами понимаете, куда теперь можно засунуть эти благие представления…

— Да, понимаем, — мрачно подтвердил Джордж Буш. — События развиваются по наихудшему для нас сценарию, и вмешаться в них хоть вооруженной, хоть мягкой силой мы не можем. Хуже всего те самые эшелоны с товарами, что прибывают к местным русским из другого мира. Это значит, что любое эмбарго или блокада, какое мы только можем попытаться ввести, будет прорвано с необычайной легкостью.

— Нет, мистер президент, вы не правы, — сказал госсекретарь Бейкер. — Хуже всего то, что все это время господин Серегин, или как там его зовут на самом деле, так и не удосужился выйти на дипломатический контакт ни с нами, ни с кем-то еще из наших союзников. Или он неотесанный мужлан, не знающий правил дипломатического этикета, что вряд ли возможно при его должности, или просто не воспринимает нас в качестве цивилизованных людей, с которыми следует вступать в переговоры.

— А вот это действительно важное замечание, — вздохнул президент Буш. — Однако, если гора не идет к Магомету, тот сам должен пойти к ней навстречу. Поэтому передайте мистеру Страуссу*, чтобы тот обратился в русский МИД с соответствующим официальным запросом об установлении дипломатических контактов с имперскими представителями. Кстати, кто такой этот новый министр мистер Лавров, и из какой преисподней его вытащил император Галактики?

Историческая справка:* Роберт Шварц Страусс, сын еврейских эмигрантов из Германии, родился в 1918 году уже в Техасе, американский юрист, бизнесмен и политик, посол в СССР и Российской Федерации в переломных 1991–1992 годах.

— Мистер Лавров — кадровый советский дипломат с соответствующим профильным образованием, — ответил госсекретарь Бейкер. — Помимо всего прочего, семь лет, с восемьдесят первого года по восемьдесят восьмой, он работал в советском постпредстве при ООН, прекрасно говорит на английском и французском языках, в последнее время до назначения министром занимал руководящие должности в центральном аппарате министерства иностранных дел. Считается специалистом по Америке*…

Примечание авторов:* если бы мистер Бейкер слышал фразу Сергея Викторовича «Есть такая работа — с дебилами разговаривать», то не был бы так самоуверенно оптимистичен.

— Ну, раз это так, — обрадовался Джордж Буш, — то наши дела не так уж и плохи. Гораздо хуже было бы, если бы на эту должность мистер Серегин нашел какого-нибудь специалиста по Китаю. Попробуйте установить контакт с императором Галактики через мистера Лаврова, а там посмотрим, что вам ответят и в каком тоне. Готовыми надо быть к любому исходу — и к хорошему, и к самому плохому.

— Хорошо, что здесь сейчас нет вашего вице-президента мистера Куэйла, — желчно сказал Дик Чейни. — Он бы непременно отмочил одну из своих обычных шуток*, достойных самого низкопробного варьете. Мы-то люди привычные, а потому невосприимчивые к подобным выходкам, но если за нами подглядывает император Галактики, у него может создаться превратное впечатление о нашем среднем интеллектуальном уровне, а этого очень бы не хотелось.

Историческая справка:* Вице-президент Дэн Куэйл известен в Америке прежде всего непродуманными публичными высказываниями, имеющими неожиданный для оратора комический эффект (аналогично Виктору Черномырдину или Джорджу Бушу-младшему), вызванными косноязычием оратора или отсутствием базовых знаний. Особенно характерно его безграмотное высказывание об условиях жизни на Марсе: «Марс, в общем-то, на той же самой орбите [что и Земля]… Марс примерно на той же дистанции от Солнца, что очень важно. Мы видели фотографии, где есть каналы, и мы считаем, вода. А где вода, там и кислород. А если кислород, значит, мы можем дышать».

И ведь этот человек закончил частную школу и университет, четыре года был конгрессменом, восемь лет сенатором и четыре года вице-президентом, а все из-за того, что мать Дэна Куэйла была дочерью богатого и влиятельного медиамагната, владельца издательства и более десятка крупных газет, таких, как The Arizona Republic и The Indianapolis Star.

— Погодите, Дик, — сказал президент. — Вы уверены в том, что сказали, ну по части того, что мистер Серегин может сейчас за нами подглядывать?

— Я бы на его месте при наличии соответствующих возможностей подглядывал, это точно, — непроизвольно поежившись, признался министр обороны. — Все государства с тем или иным успехом стараются шпионить за своими противниками и даже союзниками, и император Галактики вряд ли будет исключением из общего правила. А ведь мы должны считаться его главными противниками, европейская сволочь с нами и близко не стоит, даже британцы. Это наших сукиных детей он ликвидировал в Пакистане, Афганистане, Грузии, странах Балтии и самой России. Это вам, мистер президент, он сказал несколько невежливых слов при аресте Бориса Ельцина, а отнюдь не Гельмуту Колю, Франсуа Миттерану или Джону Мейджору. А там все было устроено так, что люди императора ворвались к заговорщикам точно в нужный момент, когда документ, распускающий Советский Союз, был составлен и подписан, но его еще не успели пустить в ход. Без наблюдения за ходом событий такое попросту невозможно. Вот и сейчас не исключено, что за нами наблюдают откуда-то издалека, записывают, кто что сказал, и думают, играть в эти игры дальше или предъявить ультиматум прямо сейчас. По крайней мере, имеется у меня такое ощущение…

— Я вас понял, Дик, — кивнул Джордж Буш-старший, и добавил на полтона громче: — Мистер Серегин, если вы нас слушаете, будьте добры показаться, чтобы мы, как цивилизованные люди, могли расставить в наших отношениях все запятые, точки, а также вопросительные и восклицательные знаки.

Тогда же. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Ну Буш-старший и нахал. Решил сам вызвать Божьего Бича на переговоры! С другой стороны, это человек почти той же формации, что и маршал Язов — пошел добровольцем на войну и сражался не где-нибудь, а в качестве летчика палубной авиации. Такие люди мне нравятся, даже если в данный момент они мои противники, поэтому превратить просмотровое окно в портал и поговорить с мистером президентом и его подельниками вполне возможно. А там и в самом деле посмотрим, где в известной фразе ставить самую главную запятую*.

Примечание авторов: * под известной фразой Серегин имеет в виду «казнить нельзя помиловать». Исторические первоисточники приписываются императору Карлу V (1500–1558) в форме «Perdón(,) imposible(,) que cumpla su condena» (букв. «Простить(,) невозможно(,) исполнить его приговор») и английской королеве Изабелле отправившей тюремщику её мужа Эдуарда II, убитого в 1327 году записку следующего содержания: «Edvardum occidere nolite(,) timere(,) bonum est» (возможный перевод с латыни: «Эдуарда убить(,) не смейте(,) выказывать страх»).

Тогда же. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

Не успели присутствовавшие в Овальном кабинете деятели подивиться, какой их босс храбрый, как прямо напротив президентского стола в пространстве открылось окно в человеческий рост, и в нем собственной персоной стоял тот, кого американский президент так самонадеянно вызывал на переговоры.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал ужасный визитер, пребывающий в ипостаси Защитника Земли Русской. — Сразу должен сказать, что вечер этот для вас пока еще добрый, и вы для меня пока еще джентльмены. А там поглядим, к чему приведет наш разговор. Ведь вы же этого хотели, мистер Буш?

— Д-да, мистер Серегин, — подтвердил американский президент, разом утративший всю храбрость. — В первую очередь мы хотим знать, что вы хотите от нашей Америки…

— Не зарьтесь на то, что вам не принадлежит, и не лезьте в чужие дела грязными руками, и тогда не будете биты смертным боем, — отчеканил ужасный пришелец из других миров. — В настоящий момент я занимаюсь делами своей близкой родни, чтобы все у нее было хорошо, и до вашей Америки мне попросту нет дела. Но если полезете мне под руку со своими дурацкими вмешательствами, пеняйте на себя. В Исламабаде и других местах я показал только малую часть своих возможностей.

— Неужели вы не собираетесь строить у нас свою общепланетную империю? — хрипло каркнул Дик Чейни.

— Окститесь, мистер Чейни, — ответил император Серегин. — Любая общепланетная империя на данном уровне развития цивилизации, кто бы ее ни построил, непременно подвергнется деградации, развоплощению и распаду. Примеров тому в человеческой истории превеликое множество. Идеальная политическая конструкция для меня — это мир из двух половин, русской и американской, которые могут соперничать друг с другом, могут сотрудничать, но ни в коем случае не должны пытаться друг друга уничтожить. Однако условия для этого еще не сложились, так что данный разговор лучше отложить на будущее.

— Мы вас поняли, мистер Серегин, — сказал президент Буш, — и сейчас нам этого достаточно.

— Действительно, пока достаточно, — согласился император Четвертой Галактической Империи, — я вас предупредил, и только вам решать, внимать этому предупреждению или нет. А сейчас, джентльмены, я с вами прощаюсь до следующей встречи и надеюсь на ваше благоразумие. Помните: отныне в восточном полушарии вас не ждет ничего хорошего. Это не ваша половина мира.

После этих слов портал закрылся, и в Овальном кабинете наступила гробовая тишина.

— Ну вот и поговорили, джентльмены, — нарушил общее молчание президент Буш. — А сейчас мне требуется остаться одному и хорошенько подумать. От высказанных императором Галактики идей наш политический класс, без разделения на демократов и республиканцев, попросту взбесится, и тогда будущее Соединенных Штатов Америки станет воистину непредсказуемым. И это еще мягко сказано.

17 декабря 1991 года, 10:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сказав пару ласковых слов американским политиканам, я отправился к себе в Шантильи к любимой жене и сестренкам. И ведь, честное слово, с тех пор, как я установил для себя правило ужинать только в семейном кругу и спать под бочком у Елизаветы Дмитриевны, мягкой и теплой, как грелка во весь рост, дела стали утомлять меня значительно меньше. А уже с утра, свежий и отдохнувший, я вернулся к заботам мира девяносто первого года. Первым делом предстояло выполнить обещание данное местному Владимиру Владимировичу, и определить господина Собчака с семейством на постоянное место жительства в Санкт-Петербург середины девятнадцатого века.

Мисс Мэри для этого все уже подготовила: выкупила небольшой, но уютный особнячок, наняла прислугу, положила в банк сумму, достаточную для получения приличной годовой ренты, эквивалентной генеральскому жалованию. Для меня это мелочи, а вот Владимиру Владимировичу будет приятно, что его былой покровитель пристроен на достойную позицию. Осталось лишь представить нового знакомого Великой княгине Елене Павловне, и можно считать, что обещание выполнено и дело сделано.

Местный Владимир Владимирович, как человек занятой, пришел ко мне через локальный портал, а не прилетел на челноке. У него там сейчас в разгаре операция «Скальпель» (пока только в пилотном варианте) в Москве и Санкт-Петербурге. Орбитальное психосканирование выявляет точки на поверхности, откуда исходят эманации алчности, вслед за чем моя служба безопасности сливает эти данные местным коллегам. Опергруппы в сопровождении взводов, а иногда и рот СОБРа (тоже переданы в структуру госбезопасности) выезжают по таким наводкам на проверки, и уже бывали случаи, когда оборзевшие бандюки, сросшиеся с расхитителями, пытались оказывать подчиненным Дяди Володи вооруженное сопротивление. Ну чисто восемнадцатый год в новой упаковке. Ну и рейтинг будущего президента растет как после укола адреналина, что тоже является целью операции. Слова «Путин — это навсегда» должны прозвучать лет на восемь раньше.

Во время своих проверок чекисты не трогают пока только коммерческие банки, эмбрионы будущей семибанкирщины, в Основном Потоке поднявшейся на ельцинской приватизации. Их очередь наступит позже, хотя соответствующие проскрипционные списки мои люди уже составили. И делалось это не по памяти, и не исходя из данных энергооболочки, а в соответствии с фактическими материалами, в изобилии имеющимися в мирах с техногенными и вторичными порталами. Местный товарищ Путин, с головой нырнув в это море зловонной информации, пришел в обычное для себя состояние холодной ярости. Тут и прятаться бесполезно, я в любом случае не виноват. По подвигам должна быть и награда, по мощам и елей.

И наконец конвой доставил ко мне в апартаменты господина Собчака, госпожу Нарусову и будущую Ксюшадь, которой сейчас всего-то десять лет от роду. Увидев будущего президента в моей компании, главный арестант мгновенно переменился в лице.

— И ты, Володя, тоже продался этому маньяку⁈ — прошипел он, встопорщившись, будто разъяренный кот. — Вот какую гадину я пригрел у себя на груди! Тьфу на тебя, мерзавец! Проклинаю!

Местному Владимиру Владимировичу прежде не доводилось посмотреть на своего бывшего шефа Истинным Взглядом, но сейчас такая возможность представилась. А выглядел Анатолий Александрович примерно как доминантный самец павиана: не умен, но демонстративен и крайне агрессивен. Подпускать такого к государственному управлению значит напрашиваться на серьезные неприятности. Я о внутреннем содержимом этого человека знал из заключения следствия, но будущему президенту заранее ничего не говорил. Истинную сущность этого иаркого борца за «демократию» он должен был увидеть самостоятельно. И госпожа Нарусова с дочерью вместе с господином Собчаком смотрелись вполне органично. Это как раз тот случай, когда в комплект входят не два сапога, а три.

— Я, Анатолий Александрович, верно служил и служу своей стране, а потому никому не продавался, — с достоинством ответил местный Владимир Владимирович. — Сергей Сергеевич мне не господин и не начальник, а старший товарищ и сосед с фланга. А вот про вас я такого сказать не могу. Или вы думаете, мне неизвестно, что на защиту господина Ельцина вы кинулись по приказу из американского посольства?

Ничего подобного мои люди товарищу Путину не сообщали, уж это я знаю точно. Значит, местные чекисты перехватили «голосовые» из американского посольства, но посколькувремена были еще прежние, скрипя зубами, просто подшили стенограммы в соответствующую папочку. А потом ситуация вдруг обернулась к Америке задом, а к России, соответственно, передом, так что новый руководитель при вступлении в должность был со всеми подобными данными ознакомлен. До последнего момента Владимир Владимирович не хотел верить, скажем так, в полную достоверность этих материалов, но сейчас, глядя на взъерошенного и раскрасневшегося Собчака, убедился, что все это чистейшая правда.

Впрочем, главный санкт-петербургский демократ и не думал смущаться такому обстоятельству. Его, что называется, несло.

— Да что ты понимаешь, мальчишка! — заорал он. — Мы сделали это во имя победы демократии и ради окончательного искоренения зла тоталитарного совка! А ты предал нас и нашу борьбу, и перебежал к тому, кто предложил тебе больше, чем мы. И плата за это, наверное, была достойна такого поступка.

— Демократия, — строго сказал я, — это власть в интересах подавляющего большинства народа, но для вас это диктатура или даже тирания людей, присвоивших себе звание демократов. Ради того, чтобы все было по-вашему, вы готовы убить десятки и сотни тысяч и окунуть в нищету миллионы, а вот за такое я бью наотмашь. Владимир Владимирович, быть может, вы отзовете просьбу о смягчении участи господина Собчака и его близких, а то мне что-то не хочется подкладывать Александру Николаевичу эдакую свинью во фраке и терять имеющиеся между нами отношения полного доверия.

— Пожалуй, Сергей Сергеевич, вы правы, — с некоторым сомнением произнес местный Путин, — на переломе эпох Анатолию Александровичу и его супруге не место. Я вообще в сомнении, в какие более-менее цивилизованные времена их можно было бы пристроить, чтобы не нанести ущерба местному населению.

— Боюсь, что ни в какие, — ответил я. — Господин Собчак жестко асоциален, а потому способен довести до аллергического бешенства даже окружение, составленное из его же единомышленников. Как говорит моя приемная дочь Лилия, медицина тут бессильна.

— В таком случае, — сказал Владимир Владимирович, — очень бы хотелось, чтобы участь Ксении не совпадала с участью ее родителей. Как-никак она несовершеннолетняя, и не может нести ответственности за действия и настроения отца с материю.

— Это вполне возможно, — ответил я. — Господину Собчаку и госпоже Нарусовой местом пожизненной ссылки назначается необитаемый тропический остров одного из миров Каменного века, в цивилизованные времена просто отсутствующий на карте. И пойдут они туда голые и босые, с пустыми руками, а потому, все что нужно для жизни, должны будут добывать на месте. Приговор этот окончательный, а потому обжалованию и изменению не подлежит. И в то же время их дочь Ксения отправится на постоянное место жительства в экспериментальное государство Аквилония, основанное в другом мире того же Каменного века выходцами из России первого десятилетия двадцать первого века. Эти люди большие специалисты по перевоспитанию самого разного человеческого материала, в том числе детей и подростков с дурными наклонностями, и если даже у них не получится сделать из Ксении настоящего человека, значит, это не под силу вообще никому. Dixi! Я так сказал!

Последние мои слова были скреплены отдаленным ворчанием небесного грома, который поставил точку под этой историей. И господин Собчак, кстати, тоже понял, что шутки закончились.

— За что⁈ — заорал он.

— За участие в государственном перевороте, который привел к узурпации верховной власти господином Ельциным, — сурово ответил я. — Народ, единственный суверен на просторах одной шестой части суши, на референдуме высказался за сохранение единой страны, безотносительно к ходу новоогаревского процесса. Но вы, демократические либералы и либеральные демократы, полные презрения* к мнению подавляющего большинства, организовали провокацию с так называемым августовским путчем, необходимую для того, чтобы силовым путем подавить ваших оппонентов и захватить безраздельную власть. То, что ваш переворот тогда был успешен, не значит ровным счетом ничего. Срока давности по таким преступлениям не существует, и именно за это я караю вас так жестоко, а не за что-нибудь еще.

Примечание авторов:* о презрении Собчака к широким народным массам, числе прочего, говорит и предвыборная листовка (1996 год) со слоганом «Не валяйте дурака — выбирайте Собчака». Такое оскорбительное пренебрежение в России не прощают никому, и также никому не проходит даром общение с таким человеком и перенятые от него взгляды на жизнь.

— Но это неправда! — выкрикнул Собчак.

— Нет, Анатолий Александрович, это как раз таки правда, — возразил Владимир Владимирович. — После того, как Сергей Сергеевич наделил меня способностью видеть истинную суть вещей и людей, я могу читать вас как раскрытую книгу, со всеми вашими страхами и желаниями. Вы точно такой, как только что было сказано, и даже хуже. До этой нашей встречи у меня еще были иллюзии, но вы сами рассеяли их в первую же минуту. Договариваясь о сотрудничестве с товарищем Серегиным, я просил этого человека не относиться к вам и вашим близким слишком сурово, и сослать ваше семейство в достаточно цивилизованные времена. Сами по себе вы интереса для следствия не представляете, поскольку являетесь лишь симптомом социального неблагополучия, а не самой болезнью, поэтому Сергей Сергеевич согласился выслать вас с семейством во времена сразу после выигранной им Крымской войны, где в России как раз идет подготовка к отмене крепостного права. А там, быть может, вам даже могло светить место наставника-воспитателя детей царствующей четы. Однако вы сами выбрали себе максимально жесткое наказание, и сделали это, надо сказать, с чувством и толком. В момент вспышки гнева в человеке наиболее полно раскрываются все негативные свойства его личности, и вы, Анатолий Александрович, не были исключением. Сожалею, что так получилось, но факты налицо. Закон суров, но это закон.

— Какой закон? — простонал бывший главный санкт-петербургский демократ, в то время как его близкие взирали на происходящее с ужасом и недоумением.

— За соучастие в государственном перевороте вообще-то положена высшая мера наказания, — кротко вымолвил Владимир Владимирович, — но у товарища Серегина, который тут представляет власть наивысшую, стоящую над всеми людскими законами и установлениями, имеется свое понятие о том, что правильно, а что нет, а потому он сам себе закон. Врагов он убивает только на поле боя, а смертью казнит лишь отъявленных мерзавцев, вроде хана Батыя, лорда Пальмерстона, да работорговцев и нераскаявшихся рабовладельцев. Для складирования остального бракованного человеческого материала у него имеются пыльные и не очень уголки Мироздания, куда он ссылает грешников и забывает о том, что такие вообще жили на свете. Вот и вас забудут, а потом, при необходимости, с трудом будут вспоминать имя и фамилию первого мэра Санкт-Петербурга.

Тут Собчак побледнел и мешком осел на пол там, где стоял.

— Лилия, — резко скомандовал я, — ты мне нужна!

Хлоп! — и моя приемная дочь уже тут как тут.

— Я здесь, папочка, — привычно заявила она, — кого тут нужно вылечить?

— Вот этому мужчине, — сказал я, кивком головы указывая на Анатолия Собчака, — стало плохо после того, как он выслушал свой приговор, а потом всю правду о собственной персоне. Посмотри, что тут можно сделать в порядке первой помощи, имея в виду, что в пожизненную ссылку он должен уйти своими ногами, в состоянии полного здравия.

Лилия склонилась над телом болящего, изучая его с таким же видом, что ветеринар павшую от неизвестной болезни скотину, потом выпрямилась и принялась вытирать руки невесть откуда взявшимся платочком.

— Ничего особо страшного я у этого человека не обнаружила, — заявила она. — Ни наш Харон, ни ваш Святой Кондратий к нему и близко не подходили. Однако я нашла у этого человека величайший эгоизм, смешанный с крайней степенью самомнения и нетерпимости к возражениям оппонентов. Все это, вместе взятое, в чрезвычайно нервной политической среде создает предпосылки к развитию сердечно-сосудистых заболеваний и достаточно раннему летальному исходу. Рекомендуется строгая изоляция в монастыре или на необитаемом острове, иначе никакое лечение не будет иметь особого прока. Бесы будут сжирать его изнутри быстрее, чем магия или лекарства целить тело. А еще у меня есть величайшее сомнение, стоит ли вообще такое целить: не лучше ли вызвать сюда команду технического персонала и приказать отправить это тело в конвертер? Но это решать уже тебе, папочка.

— Никакого конвертера, — сказал я. — Этот человек приговорен к изгнанию на необитаемый остров в компании жены, и он туда отправится. Приведи-ка его в чувство, и мы закончим с этой тягомотиной.

— Такая жена, — хмыкнула Лилия, глянув на госпожу Нарусову, — если разгуляется в споре, одна способна сжить этого человека со света не хуже своры политических оппонентов. Бес противоречия в ней крайне силен, и если раньше она противоречила вместе с супругом, то на необитаемом острове развернет это качество уже против него самого, а их дочка та еще штучка. Несчастной любви вы от нее не дождетесь, а вот самого распущенного и прямо развратного поведения в ближайшем будущем будет более чем достаточно. Даже моя мамочка от такой особы была бы в шоке, а уж ее ханжой никто не назовет.

— Госпожа Ксения отправится в ссылку отдельно от ее родителей, в Аквилонию, — сказал я. — Там ее постараются научить тому, как сдерживать свои половые инстинкты. Если с ней ничего не смогут сделать Марина Витальевна и леди Фэра, то за дело возьмется маленькая леди Дэм, а если уже и у нее ничего не получится, то быть этой особе до конца жизни монашкой, если не хуже. В любом случае позорить своим поведением присутствующего здесь человека она уже не сможет. Однако хватит разговаривать разговоры, пора делать дело.

— Действительно, пора, — сказала Лилия и щелкнула пальцами.

Господина Собчака окутало облако золотистых искр, он открыл глаза и, кряхтя, стал подниматься на ноги, с откровенным испугом поглядывая то на меня, то на Владимира Владимировича, то на малышку Лилию. Когда этот исторический персонаж наконец принял вертикальное положение, я вызвал конвой и без сожаления приказал отправить осужденных по камерам, Собчака и Нарусову отдельно от дочери. Потом надо попросить Кобру, чтобы отвела будущую Ксюшадь в Асгард, и при этом не скрывала ни того, что это за особа, ни причин, по которым та оказалась в столь печальном положении.

— Да, Батя, — откликнулась на мысленной волне магической пятерки наша Гроза Драконов, — я это сделаю. Однако не думаю, что это доставит тамошним жителям много счастья.

— Мне тоже не доставляет счастья копаться руками в разных человеческих отходах, но приходится, — ответил я. — Такая уж у нас, Старших Братьев, работа. Если есть в этой Ксении хоть что-нибудь человеческое, тамошняя система ее перевоспитает, а если нет, то спишет в отходы. Изгнания в окружающую среду в день совершеннолетия для таких особ, насколько я помню, в Аквилонии еще не отменили.

20 декабря 1991 года, 11:05 мск. Московская область, резиденция Новоогарево

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодня в резиденции Новоогарево на очередную и последнюю сходку собрались руководители бывших союзных пока еще республик. При этом Украину и Белоруссию представляют Иван Плющ и Вячеслав Кузнецов — заместители председателей Верховных Советов в статусе исполняющих обязанности, ибо высшие должностные лица этих образований находятся под следствием по делу о государственном перевороте, и никакого участия в политических событиях принимать не могут. Центр и одновременно РСФСР олицетворяет генерал Варенников, от Казахстана прибыл Нурсултан Назарбаев, от Азербайджана Ая́з Ния́зи оглы́ Мутали́бов, от Киргизии — Аскар Акаев, от Узбекистана — Ислам Каримов, от Туркмении — Сапармурад Ниязов (будущий туркменбаши), от Таджикистана — Рахмон Набиев. После августовских событий все бывшие союзные республики успели провозгласить независимость и по примеру господина Ельцина назначить своих руководителей президентами. С этим мороком следует покончить прежде всего, иначе недалеко до беды…

Однако все началось с того, что Валентин Иванович Варенников представил мою особу присутствующим.

— Вот, товарищи и некоторые уже господа, сказал он, — это и есть Сергей Сергеевич Серегин, император Четвертой Галактической империи, Великий князь Артанский, патрон-предводитель Воинского Единства, Адепт Силы и Порядка, защитник Земли Русской, Бич Божий для всяческих негодяев и Специальный Исполнительный Агент по вопросам решаемым путем меча, который верно служит самому Творцу Всего Сущего. А еще он куратор преобразования почти умершего Советского Союза во Вторую Российскую Империю. Желающие от возмущения побегать по потолку могут приступать к этому небогоугодному занятию, и ничего им за это не будет, за исключением воздействия на их тела закона всемирного тяготения имени товарища Исаака Ньютона.

А Валентин Иванович у нас с чувством юмора: сразу расставил по тексту все точки и запятые. Вот и почтеннейшая публика уставилась на мою персону, будто увидала графа Дракулу во плоти. Один Назарбаев не переменился в лице: он-то дело со мной уже имел, так что знает, что я умею не только отрывать дурные головы, но и строить с партнерами взаимовыгодные отношения. И в Империи можно жить припеваючи, если не вставать поперек генеральной линии на полную политическую интеграцию и культурное многообразие.

— Итак, — директивным тоном произнес я, — как куратор, обеспечивающий силовое наполнение реинтеграционных процессов, я официально заявляю, что с этого момента ничтожными признаются все решения об изменении государственного устройства, принятые в обход законов Союза ССР и нарушающие волю единого советского народа, высказанную на референдуме о сохранении единого государства. Те, кому не дорога собственная жизнь, могут попробовать проигнорировать это указание, однако пусть не обижаются, если в их столицах произойдут такие же события, как в Тбилиси, Таллине, Риге и Вильнюсе. Если возражений против этого пункта не имеется, можно перейти к обсуждению следующих вопросов.

— Вы ставите нам ультиматум? — дрожащим голосом произнес пан Плющ (именно так этот пустой до полной амебообразности человек идентифицировал себя внутренне).

— Это не ультиматум, так как торг тут неуместен, а всего лишь описание граничных условий вашего дальнейшего существования, — ответил я. — И, кстати, что касается бывших республик, куда Ленин и компания из самых лучших побуждений напихали территорий с преимущественно русским населением. В каждой такой области в кратчайшие сроки необходимо провести референдумы, на которых народ должен высказаться по части того, где он желает жить: в формирующейся национально-культурной автономии или в Метрополии. Закончился период невиданной щедрости, когда богатства, добытые на территории РСФСР, бездумно разбрасывались по национальным окраинам. Отныне финансовые трансферы национально-культурным автономиям из центра будут выделяться в соответствии с их экономической значимостью и уровнем лояльности. А еще на всей территории Империи требуется внедрить единый стандарт государственного делопроизводства и образования. На территориях национально-культурных автономий все документы должны быть двуязычными, как в старые добрые советские времена, а изучение национальных языков следует сделать добровольным.

— Но для нас это совершенно неприемлемо! — воскликнул пан Плющ.

Посмотрев на этого человека внимательней, я увидел, что он происходит из самых глубинных слоев малороссийского селянства, и именно отсюда его внутренняя пустота и амебообразность. Потолок компетенции у него — колхозный агроном, в крайнем случае, председатель, но положительная дискриминация представителей титульной нации вытянула его на самый верх республиканского уровня. Этажом выше сидел пан Кравчук, а уже дальше начинался вышестоящий слой, представленный либо московским, либо вашингтонским обкомом. И ведь, меняя политическую ориентацию, перебегая к врагу и предавая вчерашнего благодетеля, эти люди не чувствуют за собой никакой вины, ибо столетиями их предки метались между русскими царями, польскими крулями и турецкими султанами. В битве при Березне я приказал своим воительницам не брать в плен ни одного такого Плюща, ибо по жестокости, алчности и безмыслию они дадут сто очков вперед любым башибузукам. Вот и сейчас данный персонаж, поклонник Мазепы, испытывает страх перед процедурой выворачивания наизнанку, но не чувствует ни малейшего стыда или раскаяния за совершенную измену. Мол, а чо такова, дело-то житейское.

— Пса, укусившего кормящую руку, пристреливают, — сказал я под одобрительные кивки восточных людей. — Ваш начальник и идейный руководитель пан Кравчук уже пошел под следствие по делу о государственной измене, что грозит ему списанием в расход по первой категории, и вы, пан Плющ, в полушаге от такого положения. Если ваша Верховная Рада не примет перечисленные мною постановления, в том числе решение о самороспуске, то я вооруженной рукой прекращу ее существование, поотрубав все дурные головы, включая вашу. В мире восемнадцатого года, проводя киевскую операцию, я именно так поступил с вашими идейными предшественниками из Центральной Рады. И сразу дышать стало легче, потому что все поняли, что детские игры закончились, и дальше все будет как у взрослых людей.

— Мы уже на примере господина Хасбулатова поняли, что детские игры закончились, — с достоинством произнес Ислам Каримов. — Вот только стоит ли делать все это так резко?

— Стоит, — ответил я. — особенно в случае Украины. Ведь этот конструкт сложен Лениным, Троцким и Сталиным из двух частей, население которых хоть и понимает друг друга без перевода, но осознает себя совершенно по-разному. Те, кто чувствуют себя русскими, должны жить в Метрополии, ибо они часть великого триединого русского народа, а всем остальным место в украинской, или там галицийской национально-культурной автономии, где их первобытные инстинкты еще потребуется долго утаптывать полицейскими методами. А иначе получится внутренняя оккупация русского по сути востока этой территории истинными «эуропейцами» с Западной Украины. По науке такая ситуация называется химерой, и когда дойдет до экстремума, кровь людская потечет по земле рекой. С подобным безобразием мне еще придется разбираться в вышележащих мирах, а тут его следует пресечь прямо в зародыше. У вас в республике ситуация другая. Ферганские узбеки, к примеру, почти не понимают самаркандских на слух, но при этом осознают себя единым народом. И это важно. Конфликты в такой среде бывают межнациональными и межрелигиозными, но всегда имеют искусственную или бытовую причину. Или некоторым уважаемым, в кавычках, людям захочется в создавшемся хаосе перетянуть немного одеяла на себя, переделить посты, полномочия и коррупционные финансовые потоки, либо две группы воющих от ярости дехкан узбекской и таджикской национальности сцепятся в драке палками и камнями за извечные ценности, землю и воду. Или промежуточный вариант, когда киргизские власти из своих сугубо местнических интересов перекроют дорогу, ведущую к узбекскому кишлаку-эксклаву. И это не голословные прогнозы. В будущих мирах Основного Потока у вас в Средней Азии было и первое и второе, и третье, при вашем, между прочим, бессменном правлении. И в центре Ташкента исламские боевики стреляли из пулеметов, и маленькие межгосударственные конфликты по вышеуказанным причинам тоже имели место. Предотвращать такие эксцессы — моя главная работа, так что действовать в правильном направлении следует как можно более энергично.

— Все это понятно, — кивнул Ислам Каримов, — и если уж история повернулась таким образом, то никто из нас не будет возражать против единого государства. Мы, присутствующие тут лидеры союзных республик*, и без того пытались затормозить, если не отменить, распад Советского Союза, и никто из нас не был замешан в Беловежском заговоре. Кто ж тогда знал, что Горбачев и Ельцин уже составили план разобрать на части страну так, чтобы один получил почетную отставку без последствий за все содеянное, а другому досталась диктаторская власть над РСФСР. И тут приходите вы, выворачиваете наизнанку не только господина Хасбулатова, но и все вокруг, после чего белое снова становится белым, а черное черным. Это мы считаем правильным и всемерно поддерживаем. Непонятна и неприятна нам только продвигаемая вами поголовная русификация бывших союзных республик, лишающая их национальной идентичности.

Примечание авторов:* господа Плющ и Кузнецов никакими лидерами своих республик не являются, ни формально, ни по внутреннему содержанию, поэтому говорит Ислам Каримов только за себя, Назарбаева, Акаева, Набиева, Ниязова и Муталибова. В раннеисламской традиции их назвали бы эмирами, то есть региональными руководителями, осуществляющими полномочия по назначению или, по крайней мере, с согласия центральной власти (халифа). И исполняющий обязанности халифа (генерал Варенников) стоит тут же, рядом.

— О Господи, пожалуйста, вразуми этих людей… — вздохнул я. — С нынешним двухслойным образованием в союзных республиках граждане тоже получаются двух сортов. Первый сорт получает образование в школах с русским языком обучения. Эти люди могут продолжить образование в любом высшем учебном заведении, а потом сделать карьеру в промышленности и на государственной службе. Граждане и, что особенно важно, гражданки, второго сорта получают образование на национальных языках союзных республик, и за их пределами их ждет только тяжелый неквалифицированный и низкооплачиваемый труд, и среди них вы не найдете детей своих министров, профессоров и прочего народа, именующегося элитой. При этом надо учесть, что на территории ваших республик трудовые ресурсы избыточны, и дальше это положение будет лишь усугубляться. Люди, не находящие себе оплачиваемого применения, бунтовать будут с самой страшной силой по самым разным поводам, в том числе и внушенным извне. Зато в Метрополии рабочие руки и, самое главное, обученные мозги в дефиците. Такое положение сложилось не потому, что русский народ глуп и ленив, как врут иностранные голоса и их подпевалы, а из-за того, что сто сорок миллионов великороссов просто невозможно натянуть на все имперские задачи и заботы, для которых требуются триста-четыреста миллионов человек лояльного населения. У нашего стратегического противника двести пятьдесят миллионов многонационального, и при этом моноязычного народа, ибо там вопросстоит просто: или ты владеешь английским языком, или твое место внутри замкнутых криминальных чайна-таунов. Несмотря на фрагментацию государства по штатам, система образования там сквозная, предназначенная для поставки самых лучших абитуриентов в центральные вузы страны, и, самое главное, в Массачусетский технологический, кузницу кадров для военной промышленности, Вест-Пойнт и Аннаполис. Отцы-основатели, кровавые колониалисты и отставные пираты строили свое государство эмигрантов для тех, кто будет говорить с ними на одном языке, думать одни мысли и разделять общие цели и задачи. Недаром же Соединенные Штаты еще называют плавильным котлом народов. Нам никого до полной гомогенности сплавлять не требуется, но и сыпучий набор народов, имеющийся в данный момент, никуда не годится, у него просто нет хорошего будущего. Без единой системы образования не создать единый народ, у которого государственная идентичность будет общая, а национальная у каждого своя. И добровольность изучения национальных языков и культур тоже очень важна. Должен сказать, что плоха та культура, к которой требуется принуждать силой закона, и за попытки устроить такое я буду бить по головам наотмашь.

— Но при этом вы сами самым неприкрытым образом принуждаете нас к русской культуре, — проворчал Сапармурад Ниязов.

Это высказался будущий туркменбаши, пресловутый настолько, что у моего архангела давно чесалась рука от яростного желания приголубить этого персонажа молнией прямо здесь и сейчас. Однако до сей поры я сдерживал его порывы, а потому разговаривал с присутствующими как один смертный человек с другими смертными людьми. Но вот после этого дурацкого замечания сил на сопротивление уже не осталось. Да и не хотелось мне больше сопротивляться, ибо разговоры ни о чем с восточными людьми можно вести до бесконечности. Нимб вспыхнул на полный накал, отчего в помещении будто зажгли зенитный прожектор, и собеседники отступили от меня на полшага, переменившись в лицах, спокойными остались только генерал Варенников и Нурсултан Назарбаев.

— Идиот! — загрохотал голос откуда-то из заоблачной выси. — Господин Серегин принуждает тебя не к русской культуре, а к общежитию в единой великой семье народов, где не будет ни рабов, ни господ, и каждый без разделения по национальным сортам сможет найти себе применение в соответствии со своими талантами и наклонностями. Но ты безразличен к своему народу, и все твои мысли — только о той абсолютной власти, какую можно получить, отделившись от Москвы. А потому именем Аллаха Милостивого, Милосердного, Господина Миров и Властелина Дня Воздаяния, я проклинаю тебя и выбрасываю во тьму внешнюю, где только мрак и скрежет зубовный, ибо ты есть абсолютное зло!

Полыхнула ослепительная вспышка, громыхнуло так, что даже у меня заложило уши, и Сапармурада Ниязова среди нас не стало. Совсем. Исчез с концами, даже не оставив после себя горсти пепла, как это случилось с Александром Карагеоргиевичем.

— Сергей Сергеевич, что это было? — спросил генерал Варенников, когда у него перестало звенеть в ушах, а в глазах прекратили плясать световые «зайчики».

— С того момента, как я воззвал к Господу, попросив образумить присутствующих здесь политических деятелей, мой Патрон внимательно наблюдал за происходящим и через моего внутреннего архангела, и моими собственными человеческими глазами. Архангел видит ситуацию по-своему, я по-своему, а вместе это получается стопроцентное восприятие. Господин Ниязов был оценен как абсолютная мерзость и препятствие для воплощения Его, то есть Господнего, Замысла, после чего изъят из мира живых в назидание всем прочим. Вот и все об этом человеке, нет его больше среди людей.

— Но все же, Сергей Сергеевич, — сказал Варенников, — поведайте хоть некоторые подробности будущей истории, чтобы нам было понятно, кто есть кто и чем конкретно господин Ниязов провинился перед Всевышним.

— Во-первых, — сказал я, — фигуры пана Плюща и господина Кузнецова не просто проходные, а мимолетные. По своей прошлой жизни до две тысячи шестнадцатого года я этих людей совсем не помню. Во-вторых, господа Набиев и Муталибов должны были продержаться на своих постах только до весны следующего года. Против обоих уже сейчас играют разного рода местные исламские возрожденцы и демократические националисты. Для Таджикистана деструктивное враждебное воздействие исходит, то есть исходило, из Афганистана и Пакистана, для Азербайджана — из Турции. В Таджикистане после победы исламской «демократии» должны была вспыхнуть затяжная гражданская война, но этот сценарий я уже почти отменил ударами по Исламабаду и Панджшерскому ущелью. Если этого окажется недостаточно, мои егеря и штурмовая пехота вручную дорежут все отряды вооруженной оппозиции, не пропуская ни единого бабуина, решившего, что силой оружия он сможет отменить выбор народа. Такое мы умеем, и с каждым разом оно получается у нас все лучше и лучше. В Азербайджане картина несколько иная. Там главную роль играют турецкое влияние и вспыхнувший с подачи известных вам персон конфликт вокруг Нагорного Карабаха. Анкару я еще не бомбил, но если возникнет такая необходимость, рука у меня не дрогнет. С Карабахом сложнее. После безобразий, творившихся последние два года, тамошние армяне под властью Баку не желают жить категорически, а в Ереване сейчас у всех шапки набекрень, и даже моя операция в Тбилиси не смогла исправить тамошних умонастроений. Однако, если господин Муталибов подтвердит добровольное вхождение Азербайджана в Империю, то враг моего друга станет моим врагом. Избиения младенцев не обещаю, но армяно-азербайджанская война будет прекращена самым решительным образом. Если этого не сделать, то сначала прорвавшаяся к власти оппозиция проиграет войну и прогадит все до самого донца, а потом на царство в Баку будет зван Гейдар Алиев, который начнет загодя готовить страну к реваншу. Впрочем, это уже совсем другая история, которой здесь явно не будет. В третьих, господа Назарбаев, Каримов и Ниязов на моей памяти отложились как политические долгожители, правившие своими республиками от сего момента и до последнего вздоха. Господина Акаева, человека мягкого, незлобивого и дружественно настроенного к России, «демократическая» оппозиция свергла в две тысячи пятом году, после чего перевороты случались в этой республике регулярно. Причиной такого бурления стала лютая зависть нищего юга республики к относительно благополучному северу, подстрекаемая со стороны коллективного Запада. Но и этот сценарий я намерен отменить, в том числе и за cчет внедрения сквозной общеимперской системы образования. Переход к стратегии быстрого роста потребует задействования всех возможных человеческих резервов, и нищета в таком случае рассеивается, как утренний туман с восходом солнца. Теперь кратко о господине Ниязове. Если Казахстан и Узбекистан после получения независимости оформились в нормальные светские буржуазные государства, изо всех сил сопротивляющиеся деградации, то Туркмения почти сразу добровольно окунулась в самую средневековую дикость, превратившись в султанат, наглухо закрытый, похлеще Северной Кореи. И за Бога, и за царя, и за воинского начальника там был солнцеликий туркменбаши Сапармурад Ниязов, додумавшийся даже до того, чтобы провозгласить себя потомком Аллаха…

После моих последних слов присутствующие при разговоре граждане мусульманского вероисповедания дружно поперхнулись.

— Теперь мы понимаем, за что Всевышний так жестоко покарал этого человека, — сказал Ислам Каримов после некоторый паузы. — Большего святотатства в истории мусульманского мира, наверное, еще не было.

— Всевышний поругаем не бывает, а потому на выкрики разного рода идиотов Он смотрит со снисходительным сожалением, — ответил я. — Гораздо большее значение имеет то, способствует данный персонаж Его Замыслу или же препятствует. И тогда никакая напускная набожность не убережет от Божьего Гнева, ибо Всевышний считает не количество намазов в день, а злые и добрые дела. Убийства невинных и беззащитных женщин, детей и стариков, а также жестокую тиранию над собственным народом не искупить никакими молитвами и раздачей милостыни. Имейте в виду, что это несопоставимые вещи. Будете вести себя правильно — я гарантирую всем пятерым долгое и беспроблемное правление, а за ним — тихое и безболезненное переселение в Сады Джанны. А если кто-то решит воспротивиться, то должен помнить, против чьей воли решил пойти.

— Нет уж, — под одобрительные кивки коллег сказал Ислам Каримов, — вы нас убедили. Если вы отнесетесь к нам с уважением, то и мы будем во всем содействовать. Только вот лично мне хотелось бы с вашей помощью до конца разобраться с некоторыми прошлыми делами…

— Если вы имеете в виду товарища Шарафа Рашидова и так называемое «хлопковое дело», то про эту историю мне уже известно достаточно много. В мире семьдесят шестого года товарищ Рашидов у меня на хорошем счету, и, вычищая московский гадюшник от вторичных людей, я без сомнений продвинул его в действительные члены Политбюро ЦК КПСС, одновременно инициировав комплексную проверку Госплана, ибо большая часть проблем Советского Союза происходила как раз от этой организации. В мире восемьдесят пятого года товарищ Рашидов уже умер, и с этим ничего поделать было нельзя, однако мне удалось развернуть так называемое «хлопковое дело» к его источнику, тому же Госплану. История, при которой план по хлопку сырцу на миллион тонн превышал максимально возможную урожайность, пахнет вымогательством взяток в государственном масштабе и экономическим вредительством невиданного размера. И тут у вас будет то же самое: все истинные преступники, включая господ Гдляна и Иванова, выполнявших политический заказ, будут изобличены и наказаны с максимальной строгостью, а невиновные — оправданы и с извинениями отпущены на свободу. Это я вам обещаю.

— Этого достаточно, — сказал Ислам Каримов. — Мы уже знаем, что вы всегда делаете все, что обещали, и хорошее, и плохое, не то что некоторые прошлые политические деятели.

Истинный Взгляд сказал мне, что эта встреча достигла цели. Азиатские деятели будут добросовестно сотрудничать со мной частью за страх, частью за совесть, а вот Украину и Белоруссию до вычленения из них национально-культурных автономий надо будет брать под центральное управление, с задействованием доперестроечных кадров, которые еще предстоит предварительно привести в порядок в госпитале Тридесятого царства. Других вариантов нет, нынешнюю публику из власти там требуется выгребать полностью.

18 июля 1814 года, Париж, Дворец Тюильри, апартаменты Наполеона Бонапарта

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодняшний день для меня начался интригующе. Вообще-то удивить Специального Исполнительного Агента нелегкая задача, однако милейший Боня справился с ней на отлично. Связавшись со мной через портрет, он сообщил, что у него для меня есть сюрприз и одновременно подарок. Мол, много времени это не займет, надо лишь прийти и забрать то, что он для меня приготовил, а что с этим я буду потом делать, его совершенно не волнует. С глаз долой — из сердца вон.

Поскольку в плоских шутках прежде Наполеон Бонапарт замечен не был, я решил совершить в Тюильри краткосрочный визит, и не прогадал. В рабочем кабинете императора Франции присутствовали трое: сам Бонапарт, его окончательная жена Гера-Глафира, и еще одна женщина — обнаженная, самых роскошных кондиций, и, как сразу было понятно, находящаяся на положении пленницы-смертницы. Такую сильную эманацию ужаса и отчаяния я прежде наблюдал только у контингента, прибывшего на главную женскую бойню демона Люци. Однако впадать по этому поводу в гнев я не торопился, желая сначала заслушать объяснения моего вассала и союзника.

— Радуйся, господин мой Сергий из рода Сергиев, — приветствовал меня хозяин Франции и всея Европы, — очень рад, что ты так быстро принял мое приглашение.

— Радуйся, брат мой Буонапарте, — ответил я. — Скажи, в чем заключается твое дело — уж не в этой ли испуганной молодой женщине, что смотрит на нас с тобой как овца на мясников?

— Знакомься, господин мой Сергий, — с оттенком иронии произнес Боня, — это госпожа Катрин, княгиня Багратион, в девичестве виконтесса* Скавронская. Эту особу еще называют «голым ангелом» за пристрастие к прозрачным платьям и «белой кошкой» за безграничную чувственность. Госпожа княгиня прогневала мое правосудие тем, что, находясь при дворе австрийского императора, возбуждала ненависть ко всему французскому. Люди министра полиции Савари схватили эту особу, когда она под чужим именем пыталась бежать из осажденной Вены, а полевой суд, не вдаваясь в долгие рассуждения, приговорил ее к гильотинированию. Анн Жан Мари (Савари) у меня такой — приказать казнить преступницу ему проще, чем выпить стакан вина. От падения головы в корзину с отрубями это красотку отделяло только отсутствие моей утверждающей подписи на приговоре, ибо таково правило, касающееся всех подданных российского императора Николая. А я подумал, и решил по-особенному. Такая подпись на главном документе госпожи Багратион появится только после того, как я сдам эту особу тебе с рук на руки, ведь жена должна находиться рядом с мужем, а не шляться по Европе, впутываясь в грязные политические интриги. А если она вздумает вернуться, то дальнейшая обработка не потребует уже никаких формальностей: арест и гильотинирование могут случиться в один день.

Примечание авторов:* во французской и вообще европейской традиции титулования графиней называлась жена графа, а его дочь именовалась виконтессой. Также все сыновья графа именовались виконтами, но только тот из них, что вступит в права наследования, станет графом.

Ну Боня, ну жук… удружил, что называется. С другой стороны, а разве в чем-то он не прав? Как говорят в Аквилонии, Господь испытывает людей не только на мужество, стойкость и готовность к испытаниям, но и на человеколюбие. Впрочем, меня на это качество проверять не требуется: отправить на гильотину женщину, даже такую беспутную, как первая жена Багратиона, у меня не поворачивается язык. Решать судьбу этой перелетной пташки следует ее мужу и другой Екатерине Павловне, ставшей со вчерашнего дня старшей женой в доме Петра Багратиона. Венчал подобранный ею женский комплот и одного из моих лучших генералов без всяких проволочек отец Александр, за спиной которого стоял лично мой Патрон, а я обеспечил им благословение и защиту от липкой навязчивой некротики. И все были довольны: и новобрачные в количестве пока шести человек, и я, и мой Патрон, ведь женился один из лучших Его сыновей.

И вот теперь, как на заказ, в молодую счастливую семью Багратионов упадет еще и эта блудная попугаиха, рядом с которой даже бывшие наложницы выглядят как викторианские леди. Впрочем, возможные трудности — еще не причина бросать на гильотину слабую женщину, несмотря на все ее недостатки. Екатерина Павловна, которая в девичестве Романова — достаточно сильная и рассудительная женщина для того, чтобы справиться и с такой коллизией, иначе какая же она старшая жена.

— Хорошо, брат мой Буонапарте, — ответил я. — В моем обществе эта женщина навсегда покинет этот мир, и больше ты о ней не услышишь…

«Т-с-с-с, Серегин, — шепнула мне энергооболочка, — к этой дамочке должно быть бесплатное приложение в виде четырехлетней дочери, предположительно рожденной от Меттерниха. Ее тоже желательно забрать с собой, чтобы выросла нормальным дельным человеком, а не великосветской шлюхой, как мать».

«Вот это правильная идея», — подумал я, а вслух сказал:

— Кстати, брат мой Буонапарте, я слушал, что у этой женщины есть дочь четырех лет от роду. Если ты передашь ее мне вместе с матерью, у той не будет причин стремиться обратно в родной мир.

— Вот видишь, пупсик, — победно усмехнулась Фира-Гера, — я же тебе говорила, что Серегин никогда и ничего не упускает и не забывает.

— Да, дорогая, ты была права, — вздохнул Наполеон и три раза хлопнул в ладоши.

По этому знаку служанка ввела в кабинет нарядно одетую маленькую девочку, а Истинный Взгляд сказал мне, что это и есть дочь нашей блудной попугаихи и Меттерниха.

— Ну вот и замечательно, — сказал я. — Все в сборе, а потому мы уходим. Идите сюда, госпожа Багратион. Смелее, я не кусаюсь и не царапаюсь. Или вы хотите, чтобы я вынес вас в новую жизнь на плече, как бревно, спеленутую по рукам и ногам? Не хотите? Ну вот и замечательно! А вам, брат мой Буонапарте, и сестра моя Фира-Гера, я желаю всего наилучшего. Вы все делаете правильно. Засим прощаюсь до новой встречи, одна нога здесь, а другая уже там. Раз-два, мы пошли.

Мир Мизогинистов, 27 февраля 2021 года, 16:35, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Марион (40 км к юго-востоку от руин Индианаполиса), место расположения штаба второй армии, бывший дом управляющего, а ныне жилище генерала от инфантерии Петра Ивановича Багратиона

Княгиня Екатерина Павловна Багратион, в девичестве графиня (виконтесса) Скавронская

Я едва не лишилась чувств, поняв, что мне теперь не отрубят голову, и я буду жить. Неужели⁈ Неужели я спасена милостью вот этого странно одетого человека, что беседует с французским императором с оттенком дружеского покровительства? Какой будет моя жизнь, меня в тот момент мало волновало. Я была готова на все! Уйти в монастырь, на паперть, в тюрьму! Сделать все, что прикажут. Лишь бы быть живой! Отступил от сердца могильный холод, и наполнилось оно ликованием, которое, впрочем, я старалась ничем не проявлять. Где-то в душе еще шевелился страх: а что если этот господин Сергий вдруг передумает?

Но, похоже, его решение относительно меня было бесповоротным. Он вообще не походил на того, кто будет играть такие гадкие шутки с беззащитной женщиной. Пока они с Бонапартом разговаривали, я не смела и головы поднять, лишь бросала на них полные мольбы взгляды. Но стоило этому могучему господину сказать, что Бонапарт больше обо мне не услышит, ко мне вернулась способность воспринимать происходящее, и я смогла разглядеть его. Он был роскошным мужчиной, этот Великий Император… Он ничуть не походил на тех, кого я знала. Он был особенный… И эта особенность сразу бросалась в глаза. Господин Сергий (так называл его мерзавец Бонапарт) был красив и статен, просто безупречно сложен. Лицо его носило выражение суровости, но не холодности. Однако мое безошибочное чутье сразу подсказало, что этот человек не из тех, кто не прочь поволочиться за дамскими юбками. Не то чтобы император Сергий вовсе безразличен к женской красоте, но все в нем говорило о том, что он просто счастлив в личной жизни. Такого не соблазнить. Конечно же, женат… Уж это я всегда умела определять с первого взгляда. Какой же должна быть та женщина, которой удалось целиком завладеть сердцем такого необыкновенного человека? Этот вопрос весьма заинтриговал меня.

Я стояла перед двумя императорами голая. Это сотворила со мной невесть откуда взявшаяся ведьма-императрица с насмешливыми зелеными глазами (от которой, похоже, Боня был просто без ума). Когда меня ввели, она просто щелкнула пальцами, и все мои одежды мгновенно растаяли. Мне, конечно, было мало знакомо чувство стыда, но при данных обстоятельствах, вкупе со смертным страхом, факт этот заставил испытать чувство невиданного унижения. Ведь двое мужчин смотрели не меня далеко не с вожделением — я была приговоренной, преступницей. Мои прелести их не впечатляли, а зеленоглазая ведьма оглядывала меня вприщур, свысока, словно бы говоря: «Ну и чем ты, милочка, лучше меня?». Да уж, надо признать, она была весьма хороша. А я… я, поверженная, беспомощная, представляла жалкое зрелище. Поневоле плечи мои сутулились, я стояла, опустив голову и обхватив плечи руками. До того момента, пока господин Сергий не сказал Бонапарту эти слова: «Ты больше о ней не услышишь».

Я едва пришла в себя, когда в зал ввели мою малышку Клементину. Дочурка! Я нежно любила свое дитя, и росла моя девочка довольно крепенькой, смышленой и некапризной, не причиняя никаких хлопот. Как можно не любить этих чудных созданий, этих маленьких ангелочков? Какое счастье целовать эти румяные пухлые щечки, вдыхать запах нежных волосиков! Слышать звонкий смех, наблюдать за играми! Я знала женщин, которые были холодны к своим детям, и не понимала их. Дочка была чем-то теплым, родным и уютным в моей жизни, дающим ощущение подобия семьи. Петр, мой супруг, благородный человек, признал девочку своей, хотя она была такой же беленькой, как я. Наверное, от мужа я не родила бы такую красивую девочку… Впрочем, я бы любила ее не меньше.

Клементина звонко вскрикнула и бросилась ко мне. Моя нагота, казалось, вовсе не смущала ее. Я подняла девочку на руки и расцеловала, и при этом словно бы какая-то внутренняя пружина разжалась во мне, и слезы выступили на глазах. Это был момент, когда я остро переживала свое спасение от гильотины. Я сжимала что-то лепечущую дочку в объятиях, и при этом меня переполняла благодарность к господину Сергию, что спас меня от смерти. Я подумала: если мне отдали дочь, значит, ни монастырь, ни паперть мне, пожалуй, не грозят.

Ну а потом все было как в странном сне: открылась дыра в воздухе, и господин Сергий, аккуратно взяв меня с ребенком на руках под локоток, шагнул в то неведомое, что находилось по ту сторону…

Мы оказались в другом мире. Дыра за нами бесшумно схлопнулась, и больше ничего не напоминало о прошлой жизни, где остались мои любовники, прислуга, дом и Бонапарт… ничего, о чем стоило бы тосковать, при том, что возвращение туда означало бы верную гибель.

Я опустила дочку на землю и огляделась. Клементина, прижимаясь ко мне, с интересом озиралась, однако молчала. Вокруг расстилался довольно унылый пейзаж. Мы находились на небольшой возвышенности, и перед глазами в некотором отдалении тянулись ряды длинных серых зданий, похожих на казармы. Дул сырой прохладный ветер, и моему обнаженному телу сразу стало зябко. Обернувшись, я увидела дом. Вполне добротный и большой, но мрачноватый, без архитектурных изысков. К дому вели деревянные ступени с грубыми перилами.

«Где мы?» — хотела было спросить я господина Сергия, но он заговорил сам:

— Ну вот, госпожа Багратион, ваша новая жизнь начинается здесь, у крыльца дома вашего супруга Петра Ивановича.

От такой неожиданности я просто обомлела, и лишь стояла с широко раскрытыми глазами, глядя на массивную дверь. Чего угодно можно было ожидать в этом новом мире, но вернуться к мужу… Он, конечно, замечательный человек, и я безмерно ценю и уважаю его. Но снова жить с ним? Я не люблю его! Я не хочу семейной жизни!

Наверное, все эти мысли отразились на моем лице, потому что господин Сергий как-то строго и испытующе глянул на меня. И я тут же вспомнила, что была готова на все, лишь бы не смерть на гильотине… Да! Я буду жить с мужем, если так надо, я даже постараюсь быть ему верна! Но только не обратно…

— Я думаю, что теперь мне лучше покинуть вас, — сказал мой спаситель. — Поговорите с мужем, посмотрите, как он тут устроился. Думаю, вы откроете для себя много интересного… Словом, осваивайтесь. А у меня дела, извините.

Не успела я ничего ответить, как господин Серегин шагнул в открывшееся рядом с ним окно и исчез.

Я взяла дочку за руку, и мы направились к крыльцу. Сердце трепетало у меня в груди. Что я скажу мужу? Как он отнесется к моему неожиданному появлению? Меня трясло, я едва переставляла ноги от волнения.

— Где мы, мамочка? — отчего-то шепотом произнесла дочка.

— Э-э… наверное, в сказке, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— А это хорошая сказка или… страшная? — немного испуганно спросила Клементина.

— Ну конечно же, хорошая! — постаралась я ее успокоить. — Нас привел сюда очень добрый дядя…

— Да, — улыбнулась малышка, — этот дядя добрый! А это теперь будет наш дом?

— Думаю, да, — ответила я, вздохнув.

— А кто там живет?

— Там… там твой папа живет, — для меня самой такой ответ прозвучал неожиданно.

— Пааапа? — удивленно-радостно протянула дочка.

Мне лишь оставалось утвердительно кивнуть.

И тут, едва я занесла ногу над первой ступенью, дверь дома отворилась. Я вздрогнула и застыла, сжав руку дочери. Медленно я подняла взгляд на дверной проем, ожидая увидеть мужа: постаревшего, некрасивого своего мужа…

Но что это⁈ На пороге появился мужчина. Он улыбнулся, и в темных глазах его заиграли искорки радости. Я напряженно вглядывалась в него, тщетно пытаясь понять, в чем дело. Это был он, Петр, вне всяких сомнений. И в то же время как будто и не он… Петр просто не может выглядеть так… великолепно. Во-первых, он не просто не постарел, а даже как будто помолодел. Во-вторых, куда делась его бросающаяся в глаза некрасивость? Передо мной стоял не то чтобы Аполлон, но мужчина интересный, обладающий определенным магнетизмом, что гораздо привлекательнее классической красоты. И это был мой законный муж… И вроде все в нем осталось прежним — и смуглый цвет кожи, и длинный нос, — но теперь все это выглядело как-то гармонично, придавая его облику этакую пикантную изюминку, ту самую, от которой женщины теряют голову. Да что ж такое, что за наваждение⁈

Я проморгалась и потрясла головой.

А Петр в это время произнес:

— Ну здравствуй, Екатерина. — И, чуть склонившись в сторону ребенка, с улыбкой сказал: — А ты, значит, Клементина?

— Да! — разулыбалось в ответ дитя. — А я знаю, ты мой папа!

Он бросил быстрый лукавый взгляд в мою сторону, от которого мне отчего-то стало стыдно.

— Так и есть! Я твой папа! — торжественно возвестил он.

— Папа!

Я с изумлением смотрела, как ребенок бросился на шею моему мужу. А он, вот чудеса, был как будто искренне рад. Он поднял девочку на руки, подбросил ее пару раз, а потом поставил рядом с собой.

— Ну что, Екатерина… — сказал он. — Прошу вас войти. — И чуть тише добавил, серьезно глядя мне в глаза: — Думаю, нам предстоит серьезный разговор…

Я лишь молча кивнула, ибо никакие слова не приходили мне в голову. Я была совершенно ошарашена, и лишь дивилась тем чувствам, что вызывает во мне много лет назад покинутый муж. Да в такого можно влюбиться! Прежде я стеснялась его, такого черного, носатого. Мы представляли слишком разительный контраст, в то время как ко мне проявляли внимание блистательные и красивые мужчины. Муж раздражал меня, хотя я никогда не насмехалась над ним, хорошо понимая и ценя благородство его души. И вот теперь я вижу его таким… таким другим! В чем же дело? Или это я была столь слепа?

В состоянии такого замешательства я, вслед за Петром и дочкой, и вошла в этот дом, который изнутри оказался повеселее, чем снаружи. Здесь висели картины, окна украшали богатые портьеры, на резных сервантах стояли канделябры и статуэтки. Света здесь было маловато, но это отчасти компенсировали светлые обои.

В конце довольно просторного коридора я увидела широкую лестницу. И… вдруг я осознала, что на всем убранстве этого дома лежит женская рука. И не просто горничной, а именно хозяйки. Это было очевидно. И отчего-то сжалось сердце какой-то горечью, сожалением — показалось вдруг, что все в моей жизни было неправильно, что шла я по ложному пути, а настоящее — вот оно: домашний уют, тепло в родном очаге и мужчина, что держит за руку ребенка и рассказывает что-то веселое…

— Папа, а собака у тебя есть?

— А как же, есть, конечно!

— Ой, как я люблю собачек! Ты же мне покажешь?

Мои щеки вдруг стали мокрыми. Что это с мной? Вот черт! Отчего это я плачу? Нет, нельзя! Ничего уже не вернуть. В этом доме есть хозяйка. Да, я законная жена, меня вернули мужу, но любовь достанется не мне… Любовь! Бросив нелюбимого, я всю жизнь искала именно ее. Но каждый раз убеждалась, что нет никакой любви, всё выдумки для наивных барышень. Мужчины расчетливы и эгоистичны, и я научилась у них этому. Я стала такой же, как они, я поступала с ними так, как они поступают с женщинами. Я презирала их, зная, что я умнее. Каждая победа над мужчиной еще больше укрепляла чувство превосходства над «сильной» половиной человечества. Мне казалось, хорошо быть женщиной, еще и красивой, имея ум мужчины. Да, это было хорошо. Можно сказать, я наслаждалась жизнью. Но иногда, очень редко, находила на меня непонятная тоска, которой я боялась и всячески старалась отогнать, так как углубляться в нее значило сходить с ума. Я заботливо взращивала и потом тщательно укрепляла в себе то убеждение, что я — особенная, украшение этого мира, и мое призвание — быть предметом восхищения. Крутить мужчинами как вздумается — это настоящее искусство, которым я овладела в совершенстве. Я стала столь уверена в себе, что даже старость меня не страшила. Я рассуждала так: стареть страшно, если жизнь твоя прошла скучно и уныло. А уж мне будет что вспомнить, когда я стану ветхой старушкой! И ни о чем не пожалею. Ни о чем!

Но вот теперь, двигаясь по коридору вслед за мужем и своим ребенком, я жалела… Внезапно мне стало ясно, что я жестоко ошибалась: есть что-то важнее и значительнее того, чем прожить свой век в увлекательных любовных приключениях. Меня не довело все это до добра, и только вмешательство воли Всевышнего помогло избежать страшной участи. Уют этого дома, казалось, безмолвно упрекал меня за бездумную жизнь. Мне нет места здесь. Мое место занято… Но что ждет меня? Ах, если б знать…

И тут я увидела, как по широкой лестнице спускаются пять женщин, одетых самым экстравагантным образом… Это было так невероятно, что я поморгала. А Петр остановился и, обернувшись ко мне, сказал совершенно будничным тоном:

— Екатерина, познакомься с моими женами… Екатерина Павловна, в девичестве Романова, а также Хлоя, Миранда, Далила и Клэр. Все они считаются названными сестрами и любят меня, а я одинаково люблю их. Такие уж брачные обычаи завел в этой земле, населенной почти одними только женщинами, господин Серегин, когда освободил ее от власти злобного демона. От женщины тут требуется желание, чтобы вступить в брак, а от мужчины — согласие. А сейчас я передаю тебя на их попечение, чтобы они объяснили тебе правила местного распорядка и подобрали одежды по местной моде и сезону. А я тебя оставляю, ибо мужчине невместно вникать в такие подробности, даже если они касаются его законной жены.

23 декабря 1991 года, 11:05 мск. Киев, Печерский район, улица Грушевского (Кирова) дом 5. Здание Верховного Совета Украинской ССР

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

В Минске все прошло так, что лучше не бывает. Еще в пятницу депутаты собрались, проголосовали за отмену всех послеавгустовских решений, назначили главой исполнительной власти на территории бывшей БССР проверенного кадра товарища Слюнькова, отозвав того с персональной пенсии, после чего с чистой совестью отправились в отпуск на тропический остров с блэк-джеком и шлюхами. А вот в Киеве, хоть год был далеко не четырнадцатый, дело застопорилось. Сказалась разница менталитетов. Народные, типа того, депутаты, уже вообразившие себя незалежными панами, наотрез отказались следовать моей вполне гуманной программе.

На продолжение существования в качестве формально суверенной союзной республики, имеющей представительства в ООН, ОБСЕ, а также прочие ништяки, они были еще согласны, а вот поглощение украинской территории метрополией никак не сочеталось с их представлениями о счастливом будущем. Даже самому тупому, пану Плющу, было понятно, что если провести референдумы на идентичность, то от бывшей УССР сразу отвалятся две трети областей, где основным языком общения между людьми является русский. И это еще цветочки. Сквозное имперское образование на протяжении жизни максимум двух поколений добьет всяческие остатки самодельной украинской идентичности.

Были среди этой публики и вменяемые люди, понимающие, что сопротивление бессмысленно, бесполезно и ненужно, да только в общей массе они составляли абсолютное меньшинство. Вспомнив восемнадцатый и сорок первый год, я был вынужден признать, что такая галиматья творилась в Киеве всегда, и советская власть ситуацию даже усугубила. Если в царские времена национальные интеллигенты (из которых и составилась в итоге Центральная Рада) были вынуждены всплывать на поверхность самостоятельно, то во времена УССР их тянула вверх так называемая «опора на национальные кадры». Чем ближе был деятель к типажу туповатого селянина из глубинки, тем больше у него было шансов сделать карьеру. Никаким качеством управления при таких кадрах в республике и не пахло, что и привело в итоге к весьма печальному результату замещения протухших национальных кадров потомками еврейских корчмарей. А это крайне негативные персонажи украинского исторического фольклора из тех времен, когда большая часть этой земли лежала под игом Речи Посполитой.

Сломать упрямство панов народных депутатов можно было только грубой силой, поэтому на понедельник двадцать третьего декабря мною была спланирована операция по принуждению местных квазиэлит к подчинению воле подавляющего большинства украинского народа, желающего жить в едином государстве. Исключения из этого правила наблюдаются только на территориях, присоединенных к Советскому Союзу в тридцать девятом году и населенных людьми, которые самоидентифицируют себя как галичане. Но по их поводу у нас и так не было иллюзий, поэтому режим, установленный на тех территориях, не должен отличаться от оккупационного. В Прибалтийском крае и Грузии, к примеру, мои ставленники будут вести себя значительно мягче.

Украинским генерал-губернатором после тщательного анализа обстановки я решил назначить командующего Киевским военным округом генерал-полковника Виктора Чечеватова. Все у него в послужном списке, как и требуется для такой работы. Родился шестым ребенком в большой крестьянской семье, детство провел в детдоме, сразу после окончания школы поступил в военное училище, которое окончил с отличием в шестьдесят шестом году. Командовал танковым взводом и ротой. В 1973 году с отличием окончил Военную академию бронетанковых войск, командовал танковым полком. Воинские звания (майор, подполковник и полковник) были присвоены досрочно. В 1984 году с золотой медалью окончил Военную академию Генерального штаба Вооружённых Сил. Командовал 3-й общевойсковой армией в Группе советских войск в Германии. С 1987 года — начальник штаба Среднеазиатского военного округа. С 1988 года — первый заместитель командующего войсками Прикарпатского военного округа. В январе 1991 года назначен командующим войсками Киевского военного округа. Активно поддержал ГКЧП. В Основном Потоке отказался присягать на верность Украине и добился перевода на службу в Российской Федерации, командовал Дальневосточным военным округом, и в девяностые делал такие публичные заявления, что от них у демократических либералов и либеральных демократов вставал в горле ком.

Впрочем, это уже совсем из другой истории, а тут товарищ Чечеватов крайне положительно воспринял и арест Беловежской банды, и преобразование Советского Союза во Вторую Империю. Целый год он мечтал о подобном, глядя, как все вокруг расползается жидкой грязью — и вдруг оно сбылось. Задачу такому генерал-губернатору можно ставить только в самых общих чертах, чтобы от местной псевдогосударственности не осталось и камня на камне, а все остальное он сделает сам. По гражданской части ассистировать этому человеку будет… Сидор Артемьевич Ковпак, которого я забрал из пятьдесят третьего года по программе реабилитации ветеранов войны. Сделать так посоветовал Николай Бесоев — некоторое время он работал с этим въедливым и дотошным дедом, истово ненавидящим всяческие проявления петлюровщины и бандеровщины. К этому моменту курс лечения от старости и многочисленных болячек товарищ Ковпак уже почти закончил, и был готов к новому назначению. Вчера вечером мы все втроем встретились на борту «Неумолимого» и пришли к общему согласию, а чтобы не было никаких накладок, я наделил обоих товарищей Истинным Взглядом. Хорошим людям ничего не жалко.

В качестве главной ударной единицы опять была задействована бригада спецназначения оберста Вернера фон Баха. Тевтонская брутальность в данном случае — это то, что доктор прописал. Ничего иного местные политиканы своим поведением не заслужили. Не только Верховная Рада, но и иные органы власти вплоть до областного уровня подлежат раскассированию до основания, с тщательной фильтрацией всего персонала. Выкорчевывать следует не только явных националистов, но и бесцветных политических слизней, которым безразлично, что над их страной теперь развевается петлюровско-бандеровский жовто-блакитный флаг, а их так называемый президент Кравчук стал одним из участников заговора по ликвидации СССР. Ковпака, к примеру, сие обстоятельство приводит в ледяное бешенство, и давить этих деятелей он готов хоть танками, хоть голыми руками.

Все началось в десять утра по местному времени (в Москве было на час больше). Не успели нардепы собраться на свое заседание, как центр Киева стали оцеплять надежные части советских войск, а в воздушном пространстве появились мои «Святогоры» с бойцами оберста фон Баха. Но главное вторжение, как это всегда бывает в подобных случаях, произошло через порталы прямо в зал заседания, что привело депутатскую публику в состояние шока и трепета. Как-никак, четыреста пятьдесят государственных рыл, по украинской народной традиции откормленных, будто хряки на убой. Кстати, товарищ Ковпак в военные годы был худеньким старикашкой, а как вышел в отставку, так раскабанел, что руками не обхватишь (ох и ругала его Лилия за такое отношение к собственному здоровью… Она у нас такая — строгая, но справедливая).

При нашем неожиданном появлении господин Плющ в президиуме аж позеленел, как лист одноименного растения: ничего подобного он от меня не ожидал, хоть его и предупреждали.

— Ну что, паны народные депутаты, допрыгались? — спросил я, и магия Слова гулко разнесла слова по залу заседаний. — Предлагал же я вам все сделать по-хорошему, но вы отказались. Поэтому будем делать по-плохому. В числе прочего, это значит, что временная изоляция на тропическом курорте заменяется для вас вечной ссылкой в приледниковые тундростепи, с одним ножом на пятерых. Есть такие поступки, которые нельзя ни отработать, ни отмолить, а можно только искупить кровью.

Ответом мне было ошарашенное молчание.

И вот в гробовой тишине прозвучал хриплый голос:

— Изыди, нечистый! Чур меня! Чур! Чур! Нет тебя, Сатана! Изыди! Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю!

«Лукьяненко Левко Григорьевич, — прокомментировала энергооболочка, — бывший коммунист, бывший райкомовский пропагандист, бывший советский адвокат, а еще диссидент-смертник и украинский националист, еще в шестидесятом году поставивший себе целью оторвать Украинскую ССР от Советского Союза. За такие кунштюки самый гуманный советский суд приговорил пана Лукьяненко и его подельников к смертной казни, при апелляции замененной пятнадцатью годами лагерей. Отсидело это существо свой срок от звонка до звонка, но ни в малейшей степени не исправилось, и по выходе из мест заключения стало участником Украинской Хельсинской Группы. Через год, уже по новому делу, он был опять арестован и приговорен — на этот раз к десяти годам лагерей и пяти годам ссылки. Вышел на свободу в самый разгар горбачевской катастройки, и снова взялся за старое. В Верховный совет баллотировался не на родной Черниговщине, где подобные идеи были непопулярны, а по Железнодорожному избирательному округу города Львова. А там народ, сам понимаешь: бери любого и сразу выбрасывай во тьму внешнюю. И вот, когда, казалось бы, счастье уже наступило и свершилось то, на что этот персонаж положил всю свою жизнь, приходишь ты и поворачиваешь панов депутатов к себе задом, а к стенке, соответственно, передом. И расстрельный взвод тоже наготове. Тут у кого угодно крыша поедет набекрень».

«Понятно, — подумал я, — сей комментарий получился у тебя о вреде политического карьеризма, пользе своевременной смертной казни и опасности впутываться в блудняки так называемого мирного сосуществования. Впрочем, все это я знал и раньше, а сейчас нужно хоть как-нибудь заткнуть этот фонтан красноречия».

«Отнюдь, — ответила энергооболочка. — Пусть орет, пока не охрипнет. Затыкание фонтана приведет к прямо противоположному результату. Публика может подумать, что ты боишься его проклятий. А ведь с некоторыми из присутствующих тебе еще работать. Не все они годны только на то, чтобы быть выкинутыми в Каменный век, есть среди них и дельные люди без тараканов в голове. Только такие тут в меньшинстве, а потому не они определяли политику».

«Согласен, — подумал я, — и в самом деле, когда на тебя лает собака, не стоит гавкать на нее в ответ. Да и насчет ссылки в Каменный век прямо сейчас это я панов депутатов только пугал. На самом деле отсюда публика отправится в сортировочный лагерь в Великой Артании, а уже там подчиненные геноссе Бергман разберутся, кого и куда посылать».

«Вот это, Серегин, деловой разговор», — удовлетворенно заявила энергооболочка и отключилась.

Тем временем пан Лукьяненко продолжал орать, но от этого ничего не менялось. Я как занятой человек демонстративно посмотрел на часы: мол, меня его крики ничуть не задевают. Так продолжалось минут десять. Прочие нардепы местами сопереживали оратору (действительно не все там были напрочь отмороженными), но кидаться с кулаками в президиум, как было принято в более поздние времена, никто не спешил. Или дело было в не совсем еще упавших нравах, а в бойцах оберста фон Баха, имеющих такой суровый устрашающий вид, что даже у самых храбрых подкашивались ноги. К тому же не готовую к такому публику устрашали отрывистые команды и междометия на немецком языке, издаваемые моими германо-тевтонскими Верными. Все точно так же, как и пятьдесят лет назад, но только на этот раз немецкоязычные кригскамрады воюют на светлой стороне Силы.

— Восточная мудрость гласит, что собака лает, а караван все равно идет, — назидательно заявил я, когда диссидент осип и заткнулся. — Хотят присутствующие в этом зале или нет, но возращение украинских территорий в состав единого русского государства будет исполнено с неумолимой решимостью, а те, что станут этому противиться, исчезнут из этого мира навсегда. Еще раз спрашиваю: вы примете все предписанные установления или мне сразу выбросить вас во тьму внешнюю?

Ответом был шум и гомон, через который прорезались отдельные крики: «Не покоримся!», «Произвол!», «Свободу Украине!», «Гэть москаля!».

Тогда я щелкнул пальцами, открывая в конце зала большой портал в сортировочный лагерь мира Славян. А там все, как положено в таких случаях: забор из колючей проволоки, вышки, и собаки заливаются лаем. Красота.

— Мой добрый Вернер, прошу вас очистить это помещение от человеческого шлака, — сказал я на тевтонской версии немецкого языка. — К упрямцам мужского поля я разрешаю применять грубую физическую силу, женщин, которых тут совсем мало, выводите под локотки. А теперь выполняйте, ибо эти люди мне надоели.

— Яволь, герр командующий! — сказал оберст фон Бах и начал отдавать мысленные приказания своим людям.

— Скажите, Сергей Сергеевич, а почему для этой операции вы выбрали именно германскую часть своей армии, а не какую-то другую? — спросил генерал Чечеватов, когда неумолимый поршень принялся выдавливать тестообразную массу на другую сторону границы между мирами. — Молодцы они, конечно, ничего не скажешь, но немецкие солдаты на советской территории — это же уму непостижимо…

— Да, — подтвердил Сидор Ковпак, — хотя и приятная это картина, у меня тоже воспоминания о немцах на советской территории не из лучших. Нельзя ли было использовать наших советских товарищей?

Я вздохнул и ответил:

— Наши советские товарищи, прошедшие в моей армии закалку жестокими боями, едва увидев эту кодлу, сразу же воспылали к ней самой жгучей ненавистью. В основном этот контингент состоит из бывших бойцов и командиров Западного фронта, разгромленного немцами летом сорок первого года. Меньшая их часть была обнаружена и спасена, когда эти люди мелкими группами скитались по белорусским лесам в поисках выхода из той задницы, в которую их загнал «гений» товарища Павлова, однако большинство из них мои бородинские ветераны вытаскивали прямо из германских лагерей для военнопленных. А вы, Сидор Артемьевич, должны помнить, что это за ужас. Потом эти товарищи у меня сами поставили себя в строй, ибо в моей армии сражаются только добровольцы, и в битве за белостокскую зафронтовую освобожденную зону до костей сгрызли переброшенную туда вторую армию вермахта, доказав свое право называться лучшими из лучших. Если мои бойцы советского происхождения увидят перед собой эту свору сытых предателей, вспышка кровавой ярости, которую не смогу сдержать даже я, станет неизбежной. Да и не захочу я в таком случае ничего сдерживать, ибо я — это они, а они — это я. А это было бы неправильным явлением, поэтому я и доверил эту работу проверенным германским кригскамрадам. А у тех все точно, как в аптеке. Сказано без грубостей — будет без грубостей. Сказано вытолкать взашей — вытолкают взашей. Сказано поставить к стенке — расстреляют, и глазом не моргнут.

— Да… — хмыкнул генерал Чечеватов, во время оно командовавший 3-й общевойсковой армией в ГСВГ, — чего у немцев не отнять, так это исполнительности и хладнокровия. Впрочем, это дело сделано, а дальше, как я понимаю, мы с Сидором Артемьичем должны уже сами.

— Вы все правильно понимаете, — подтвердил я. — После преобразования Советского Союза во Вторую Империю с признанием правопреемственности, в том числе и от империи Романовых, все реинтеграционные процессы не требуют никакого юридического обоснования, а нуждаются лишь в наполнении грубой силой. При этом офицеров и генералов, признавших и поддержавших украинскую самостийную самодеятельность, вам следует без всякой пощады изгонять из своих рядов и сдавать людям товарища Путина на опыты. Предатели это, перебежавшие на сторону врага, и именно в таком качестве к ним и нужно относиться.

— Не могу не согласиться, — ответил генерал, пожимая мне руку, — и спасибо за то, что вы с необыкновенной решимостью перевернули у нас все, поставив страну с головы на ноги.

Мир Мизогинистов, 2 марта 2021 года, 16:35, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Марион (40 км к юго-востоку от руин Индианаполиса), место расположения штаба второй армии, бывший дом управляющего, а ныне жилище генерала от инфантерии Петра Ивановича Багратиона

Княгиня Екатерина Павловна Багратион, в девичестве графиня (виконтесса) Скавронская

Когда я уходила в этот мир, то даже и предположить не могла, какие впечатления меня тут ждут. Господин Сергий не счел нужным меня к этому подготовить… И потом, узрев на крыльце собственного мужа, я еще и не догадывалась о том образе жизни, что царит в этом доме. И даже когда я увидела на внутреннем убранстве дома след хозяйской женской руки, мне и в голову не приходило, что вскоре я буду потрясена настолько, что это затмит даже произошедшие со мной чудеса…

Поначалу, когда Петр невозмутимо представлял мне этих своих… женщин, я была уверена, что это какой-то розыгрыш. Однако, поняв, что он не шутит, я уставилась на него с изумлением, даже не зная, как реагировать. Растерянно я переводила взгляд с него на его жен, а они приветливо, без жеманства и искусственности, улыбались мне, очевидно, понимая щекотливость момента. А в моей голове в это время сумбурно крутились мысли: «То есть как это многоженство разрешено⁈ Выходит, все его дети от этих женщин будут законными, и у меня нет никаких привилегий⁈ Не имеет значения даже то, что я, так сказать, первая жена?». Я почувствовала, что лицо мое краснеет. Мне было ужасно неловко, я совершенно не знала, как мне общаться теперь и с Петром, и с этими его… женами (разум отказывался воспринимать это слово во множественном числе по отношению к моему мужу). Петр никогда не был донжуаном. Странно это было бы при его внешних данных. Но теперь-то в нем явственно обозначилось неуловимое очарование, необъяснимый магнетизм! Так что неудивительно, что теперь он завел себе гарем…

Я пребывала в сильнейшей растерянности, в полном смятении чувств. Считая, что хорошо знаю людей и умею предусмотреть любую ситуацию, в тот момент я просто не знала, как себя вести.

Тем временем Великая княгиня Екатерина Павловна сделала знак остальным, и те, щебеча, увлекли куда-то мою малышку, а сама она повела меня наверх. Вскоре мы оказались в небольшой премиленькой комнате. Здесь висели голубые занавески, стояла кровать, застеленная шелковым покрывалом, а в углу громоздился большой дубовый шкаф. Резной комод с зеркалом и натюрморт на стене довершали убранство.

Екатерина Павловна распахнула дверцы шкафа и, достав оттуда кипу какой-то одежды, бросила на кровать со словами:

— Оденьтесь, Като.

И только тут до меня дошло, что все это время я блистала наготой — и перед мужем, и перед его женщинами. Видимо, потрясение от попадания в другой мир было столь велико, что я позабыла об этом. А Петр-то, гляди-ка, даже бровью не повел! Теперь-то понятно, почему. Пять обворожительных гурий — и все его!

Я не спеша выполнила указание. Никогда еще этот процесс не доставлял мне столько удовольствия. Благо что платье оказалось сшито таким образом, что никаких сложных крючков застегивать не потребовалось. Довольно скромное, и при этом элегантное зеленое платье… Не совсем в моем вкусе, но и на том спасибо.

Пока я одевалась, моя царственная тезка рассказывала об этом мире. Правда, я плохо воспринимала ее слова, так как потрясения этого дня несколько притупили во мне способность внимательно вслушиваться. Мне было важно сначала привыкнуть к дому и уяснить свое положение в нем. Главная жена Петра (так я называла про себя Великую княгиню, сразу определив отличие ее положения от остальных) была вполне благожелательна, но все же между нами стояла какая-то невидимая преграда. Я не знала, как к относиться к этой женщине. С женщинами общаться я не любила, и близких подруг не имела. Наверное, это свойственно всем красавицам, привыкшим к мужскому поклонению — не иметь потенциальных соперниц в своем близком кругу. По привычке я отметила, что любимая сестра императора Александра довольно хороша собой, но все же не обладает столь яркими и пленительными чертами, как я. Однако этот вывод не принес мне привычного удовлетворения. Было в ней что-то такое, особенное, помимо более высокого происхождения, поэтому я оставалась насторожена и напряжена.

Первый день в доме моего мужа прошел как-то сумбурно. Меня провели по дому, разъясняя, где что находится, показали конюшню, сад, где женщины выращивали цветы и зелень. Я в основном молчала и только кивала. Жены моего мужа (мысленно морщусь) добросовестно старались расшевелить меня, но получалось плохо. Не давала покоя мысль: «Это что, я теперь тоже вхожу в этот гарем⁈». Однако призрак гильотины значительно смягчал сей риторический вопрос, и, конечно же, я тихо возносила благодарственные молитвы Господу, пославшему мне на выручку господина Сергия.

Ужинали мы все вместе в большой зале, и даже Клементина, довольная, сидела с нами за столом. За окнами догорал закат, бросая на стены розовые блики. Домочадцы всячески старались создать непринужденную атмосферу, я же через силу улыбалась, чувствуя все больше накатывающую усталость.

Пытаясь поддержать общее настроение, я с глупой улыбкой попыталась произнести что-то легковесно-шутливое, вроде: «Так значит, вы, Петр Иваныч, турецким султаном заделались?»

На что тот невозмутимо ответил:

— Отнюдь, Екатерина Павловна, тут у нас не так, как у магометан. От женщины тут требуется желание вступить в брак, а от мужчины согласие. Поэтому это не они мои жены, это я их муж.

Женщины при этом одобрительно заулыбались, глядя на Петра с обожанием.

Когда мы начали вставать из-за стола, я вдруг покачнулась. Это был результат всех сегодняшних потрясений, которых оказалось слишком много для моей психики. Меня накрыло головокружение, я покачнулась и приложила руку ко лбу. В этот момент мне больше всего не хотелось, чтобы ко мне кинулись эти женщины.

По счастью, рядом оказался Петр. Он тут же подставил мне плечо.

— Тебе нехорошо? — с тревогой спросил он. — Пойдем, я провожу тебя в комнату. Там ты сможешь прилечь… Или тебя отнести?

— Спасибо, я сама… — пролепетала я.

Обхватив за талию, он повел меня наверх. Женщины остались внизу. В комнате Петр бережно уложил меня поверх покрывала. Руки его были теплыми, обращался он со мной очень нежно, но без фривольности (хотя, как законный муж, вправе был бы себе это позволить). И от этих его прикосновений трепетало во мне что-то неведомое, похожее на влечение, но это было не оно… И это неопознанное чувство меня тревожило и пугало.

— Отдыхай… — Он встал и хотел уйти.

— Постой… — я подняла голову с подушки.

Он сел на край кровати.

— Скажи, это правда? Это действительно твои… жены? — спросила я, чтобы хоть как-то начать разговор.

Он мягко улыбнулся и ответил:

— Да. Здесь, в этом мире, женщин гораздо больше, чем мужчин, поэтому разрешена полигамия. Но я взял их не потому, что хочу быть их господином и тешить свое эго, а просто я их всех люблю…

Совершенно неожиданный укол ревности заставил меня спросить прежде, чем я успела подумать:

— А разве можно любить сразу пятерых?

Сказала — и покраснела. Ведь мне и самой казалось порой, что я влюблена сразу в нескольких своих кавалеров…

— Ну, смею думать, что у меня получается, — опять улыбнулся Петр.

— А как же заповеди Божьи? — спросила я, и опять поймала себя на том, что говорю совсем не то. Какая-то невнятная досада росла во мне, заставляя вот так завуалированно бросать упреки своему мужу — мужу, который всегда любил меня, помогал и поддерживал, не осуждая и не презирая.

— Господу угодно, чтобы землю эту наследовали потомки тех, кто чтит Его волю, и воля Его такова, чтобы плодились и размножались люди, чтобы дети росли в семье и знали своего отца, и потому Он позволил нам поступать таким образом, благословляя подобные семьи. А еще Христос говорил, что это не человек для субботы, а суббота для человека.

— Чудно как… — недоверчиво пробормотала я. — Очень странно тут все, Петр! Ты прости меня, но я не знаю, как мне это все воспринимать… Меня спасли от казни и привели сюда, но я… я совершенно не ожидала, что тут все перевернуто с ног на голову.

— На самом деле тут все правильно устроено, и ты к этому привыкнешь. Непременно привыкнешь. Пройдет немного времени — и ты перестанешь удивляться. Многое узнаешь, многое поймешь. Ты увидишь, что такое настоящая свобода, право выбора. Поверь, так будет.

— Петр, скажи, а я… Я теперь должна жить с тобой, здесь? Ну чтобы не прогневить господина Сергия? — с волнением спросила я.

— Ну что ты, нет, конечно, — поспешил он заверить меня. — Ты вправе поступать так, как сочтешь нужным, и никто тебя за это не осудит и не накажет. Помнишь, я говорил, что женщина здесь обязательно должна испытывать желание вступить в брак? Если у тебя такого желания нет, то наш брак окажется недействительным. Сергей Сергеевич спас тебя от гильотины и дал свободу, а как ей воспользоваться, ты должна решить сама.

Он немного помолчал, потом погладил мою руку и сказал:

— Я был бы рад, если бы ты осталась. Дочку твою я любил бы как свою. Мои жены стали бы тебе добрыми сестрами. Но только… — Он задумался, подбирая слова, — только тебе следует знать, что это будет настоящая семейная жизнь, та, которая угодна Господу. Ты ведь вольная пташка, любишь перемену мест, новые впечатления, ты привыкла блистать… Я понимаю, ты ушла тогда, потому что не любила меня, ты имела право так поступить. Но, видишь ли, здесь вести такую жизнь, к какой ты привыкла, не получится. Здесь все заняты делом. Здесь нет места всяким интригам, сплетням, заговорам. Ну да ты еще сама это поймешь, как освоишься… Давай так. Живи здесь сколько тебе хочется — до тех пор, пока не вникнешь во все и не определишься со своим будущим. Останешься — хорошо, уйдешь своей дорогой — значит, семейная жизнь не твое. Просто имей в виду: никто тебя здесь не обидит, прошлое не помянет, и выбор твой будет уважать так же, как и я.

Голос его был тих и умиротворяющ, слова меня успокаивали, и, на удивление, я стала расслабляться, ощущая безопасность и поддержку. Мои тревоги отступили. Незаметно я погрузилась в дремоту, а когда открыла глаза, Петра уже не было в комнате.

Последующие дни были посвящены узнаванию этого мира. Очень скоро с женами Петра у меня сложились вполне добрые и даже дружеские отношения. Как же они обожали его, моего мужа! Я просто диву давалась, слушая, с каким восхищением они говорят о нем. Это не было раболепное поклонение или глупая слепая женская влюбленность — нет, становилось очевидно, что в этой семье царят любовь и взаимоуважение. Конечно же, тезка моя Екатерина Павловна выделялась на фоне остальных. И очень скоро я узнала, что четверо других — это бывшие наложницы бывшего хозяина этого дома! Факт этот поначалу поразил меня, еще находящуюся во власти закоснелого мышления своей эпохи. Но потом я осознала все великодушие и щедроту сердца моего Петра, который не оставил этих девушек на произвол судьбы. И воистину они стали ему хорошими женами. Это были поразительно смышленые молодые женщины, уже вовсе не напоминающие дикарок, каковыми когда-то являлись. Впрочем, остались в них некая непосредственность, искренность, наивность и восторженность, что только придавало им неповторимой пикантности. Чудесная семья! Как-то незаметно мое восприятие изменилось: положение дел в этом мире теперь не казалось мне вопиюще неправильным. Наоборот, я стала отчетливо понимать, что иначе здесь никак.

И, конечно же, во мне шла непрерывная работа мысли касательно того, какую себе избрать судьбу. Это были нелегкие размышления… Надо отметить, что тут присутствовал некий фактор, который совершенно сбивал меня с толку. Я чувствовала себя так, словно начинаю влюбляться в собственного мужа… Знаю, бывают такие ситуации, когда женщина, обладающая многими достоинствами и знающая о своей неотразимости, пренебрегает влюбленным в нее мужчиной, находя его и некрасивым, и неловким, и не блистательным, и косноязычным, и и таки-сяким — дескать, я себе и получше найду. Перебирает красавцев, а все не то. Так может продолжаться годы. И вдруг в какой-то момент замечает она, что у отвергнутого кавалера, оказывается, толпа поклонниц! Да все красотки. И начинает тот видеться тогда не столь уж и неподходящим- и достаточно красноречив он, оказывается, и вполне статен, и внешностью интересен весьма…

Нечто подобное и со мной произошло. Когда мы всемером собирались за обедом, я всякий раз досадовала на себя, что когда-то давно не разглядела своего мужа за непривлекательной внешностью. Быть может, он мне был Богом дан! Ведь сколько подвигов совершил, сколько славы снискал… А я? Я осталась бы в истории как ветреная жена-изменница великого полководца, прыгающая из постели в постель в Европах, посвятившая жизнь искусству соблазнения, интригам и чужим интересам. Мне становилось неприятно, когда я думала об этом, и Петр чутко улавливал мое настроение и ободряюще улыбался, словно бы говоря: «Все позади, у тебя новая жизнь — как чистый лист: пиши что хочешь».

Ложась вечером спать, я думала о Петре. Меня влекло к нему — и это пришлось признать. Удивительно! Куда делось мое неприятие его как мужчины? Он казался мне куда привлекательнее всех моих бывших кавалеров, которых было немало. Сам же он вел себя со мной совершенно не так, как обычно ведут себя мужчины в обществе желанной дамы. Да, собственно, он всегда был такой… Не похожий на других. Но сейчас дело было не в этом. Он был близок — и в то же время далек. Обращался он со мной с братской нежностью и заботой, при этом давая понять, что я по-прежнему привлекательна для него. И если бы я захотела, то он разделил бы со мной ложе… Это внебрачные отношения тут не приветствуются, но ведь я такая же законная жена, как и остальные! Так я думала поначалу. Но я помнила, что наш брак в этом мире не подтвержден, поэтому предполагала, что такой шаг понесет за собой обязательство с моей стороны остаться в этой семье. А я еще не решила…

Нужно сказать, что я отчаянно флиртовала с Петром. Я просто не могла по-другому — в этом вся я. Да, мне каждый раз стыдно было делать это в присутствии остальных его жен, но остановить себя не получалось. Впрочем, «сестры» воспринимали все это спокойно, что выглядело для меня довольно странно. Казалось, что они вовсе не будут против, если я увлеку его в постель. Хотя на их месте я была бы недовольна: явилась тут блудная жена и отбирает у нас мужа, а сама даже прощения не попросила за свои похождения…

А кстати, мне и вправду нужно извиниться перед Петром. Виновата я, действительно. Каково ему было узнавать о моих похождениях? Ах, святой человек, он всякий раз заступался за меня, не позволял говорить плохо… Мне рассказывали об этом. Если бы он проклинал, злился, оставил меня без содержания, развелся — я бы не испытывала желания просить прощения. А так получается, что я — грешница, а он — благородный рыцарь. И это так и есть. Я знаю, он любил меня, и, наверное, до сих пор любит… Правда, теперь наряду с другими пятью. Я больше не единственная* — и этот факт, скажу положа руку на сердце, малость уязвляет мое женское самолюбие.

Примечание авторов:* Екатерина Павловна забывает, что в то время, когда она уже находилась в бегах, Петр Багратион был влюблен в ее тезку Великую княгиню, что тогда, впрочем, не имело никаких последствий.

«Я попрошу прощения, — решила я. — Непременно. Когда для этого настанет время».

Итак, уже три дня я пребываю в доме собственного мужа в качестве почетной гостьи. Рано или поздно придется решить, остаться ли мне тут навсегда. Если я попрошу свободу, мне ее дадут (разумеется, без права возвращения в родной мир), и тогда придется как-то самостоятельно устраиваться в новой жизни. Если же останусь, то буду существовать на правах рядовой младшей жены… Вот это мне, пожалуй, не подходит… Едва ли я когда-либо смогу уговорить себя, что не я тут главная («старшая жена», как тут говорят). Впрочем, старшинство Екатерины Павловны я оспаривать и не собираюсь, даже в мыслях, ведь с Петром ее связывают давние отношения, и она не крутила носом, как я, а по-настоящему его любила.

Если я решу уйти, Петр не станет возражать — он хочет, чтобы я была счастлива. Что касается великой княгини Екатерины Павловны, то она выглядит женщиной рассудительной и понимающей супруга, она приняла все местные обычаи, иначе не согласилась бы вступить в брак вместе с четырьмя другими женщинами, несмотря ни на какое старшинство в этой семье. Она прямо сказала, что, если я останусь, примет меня как названную сестру, а если решу уйти, то не прольет по этому поводу ни слезинки и не скажет ни одного противного слова.

По правде говоря, такая ситуация для меня непривычна. Прежде кто-то пытался все решить за меня, и приходилось уклоняться от внешнего давления, менять место жительства или заводить интрижки с сильными мира сего — и все ради того, чтобы защитить свою свободу и независимость. Но тут по воле непостижимого господина Сергия я вдруг оказалась перед необходимостью самой делать выбор, без принуждения. Куда мне бежать, если никто не гонит? Такое чувство, будто, оставшись без опоры, я, обнаженная, парю в воздухе, и под моими босыми ногами в туманной дымке простерлись все земные царства. И радостно от ощущения такой свободы, и в то же время боязно: а вдруг я ошибусь и сделаю неправильный выбор? А выбирать есть из чего.

Если все же остаться в качестве младшей жены? В пользу этого варианта говорит то, что Клементину тут приняли как родную, и она сразу стала всеобщей любимицей. Подружился с ней и здоровенный лохматый волкодав моего мужа по кличке Бонапарт (вот уж самое подходящее имя для кобеля). Когда Петр обещал моей дочери знакомство с «собачкой», я даже не представляла, что это за чудовище. Но что поделать: этот мир пока не подходит ни для комнатных левреток, ни даже для охотничьих борзых. Возможность глаза в глаза грызться с многочисленными волками для местных псов гораздо важнее любых иных достоинств. Меня эта псина тоже признала, однако не с такой теплотой, как дочь. Наши отношения напоминают скорее прохладный нейтралитет, чем искреннюю дружбу. Впрочем, достаточно, что лохматый Бонапарт не облаивает меня при встрече и с рычанием не скалит зубы, не то что его двуногий прототип.

А если я не захочу оставаться с Петром? Тогда у меня есть возможность выехать в любой из доступных миров (исключая, разумеется, собственный). Там мне придется устраиваться самостоятельно, имея на обзаведение значительную сумму денег. Да только после всех моих приключений это будет скучно, и, кроме того, в мирах будущего я стану чувствовать себя как дикарка, которая все видит, но ничего не понимает, а миры прошлого покажутся мне пыльным обывательским чуланом. Боюсь, что ни в шестом, ни в тринадцатом, ни в семнадцатом, ни даже в восемнадцатом веке прижиться не получится: отношение к одиноким женщинам там гораздо хуже, чем даже в наше время, и я, уже хлебнувшая свободы, такого просто не перенесу. В миры будущего я не хочу, потому что никто там не научит меня, куда войти, как повернуться и с кем заговорить, а такое положение мне очень не нравится. Как-то пугают меня эти миры, кажутся холодными и равнодушными.

Однако есть и еще один вариант. Я могу поступить на службу к господину Сергию в своем прежнем качестве доверенной шпионки или в любом другом, в каком он захочет меня взять. Я уже наслушалась историй о том, что в этом царстве специально обученные люди могут определить имеющиеся у человека таланты и способности, а потом в соответствии с этим раскладом особая машина вложит все необходимые знания прямо в голову. Мысль о том, что женщина может служить и выслуживать чины с орденами, поначалу казалась совершенно невероятной. Но тут, во владениях господина Сергия, служивых дам лишь немногим меньше, чем мужчин.

И даже сама императрица, Елизавета свет Дмитриевна, в девичестве княжна Волконская, в родном мире служила в чине капитана командиром боевого летательного корабля. Женой и матерью она становится только в неслужебное время, в остальных же случаях она либо ее императорское величество, либо госпожа штурм-капитан. И господин Сергий такое не только позволяет, но и поощряет, ведь для него в отношении службы нет не только эллина и иудея, но и мужчины и женщины. Развитое общество, говорит он, должно использовать весь человеческий потенциал, а не половину, четверть или десятую часть.

И хоть я еще не знаю, какие таланты, помимо соблазнения мужчин, у меня могут обнаружиться, этот путь кажется мне вполне достойным. Кроме всего прочего, если я поступлю таким образом, то буду иметь от местного владетеля все то же, что и в качестве младшей жены Петра, и, возможно, даже больше, так как собственные заслуги — это не то же самое, что заслуги мужа или отца. А дает господин Сергий щедро, можно сказать, двумя руками, требуя взамен лишь истинной преданности и верной службы. Человек, спасший мою голову от падения в корзину с отрубями, вернувший мою дочь, а потом позволивший самой выбирать, как воспользоваться новой жизнью, безусловно, заслуживает самую искреннюю преданность. Никто еще не мог обвинить меня в неблагодарности.

Что ж, получается, выбор у меня невелик: или я останусь княгиней Багратион, или превращусь в служивую даму Екатерину Скавронскую, а с бывшим мужем мы останемся просто друзьями.

Сегодня вечером я решила поговорить с Петром, и уже после этого принять окончательное решение, которое зависело от его ответов на мои вопросы. Когда стемнело, я попросила его подняться в мою комнату для беседы. Сделала я это при всех женах (а куда от них денешься), но они даже ухом не повели.

Сумерки сгущались за окном, ветерок колыхал голубые занавески. Лампу я зажигать не стала: казалось, в полутьме разговор пойдет легче. Мы сидели на кровати и молчали. Так близко он был ко мне лишь один раз — в тот день, когда мы с дочкой только появились здесь. Тогда он отвел меня сюда, уложил на эту кровать… гладил мою руку… Это был момент интимности, и он мне очень запомнился. Хотела бы я, чтобы он вновь прикасался ко мне? Наверное. Но это могло помешать принять правильное решение, поэтому я чуть отодвинулась от него.

Можно было не опасаться, что кто-то прервет наш разговор. Мы молчали. И я с какой-то тоской думала о том, как хорошо было бы, если бы вообще не было всех этих жен, а только мы и… Клементина. Как все тогда стало бы легко! Тогда я, не раздумывая, осталась бы с ним, и любила бы его, и мы были бы счастливы. Я бы и не вспоминала о своих похождениях. Зачем, если рядом такой мужчина? Все было в моей жизни, но ведь счастья-то настоящего не было! Как закрутилось, так и уж и остановиться не могло… В ТОЙ ЖИЗНИ, даже реши я вдруг сама вернуться к мужу, все это было бы чревато множеством проблем, сплетен, пересудов, косых взглядов. Все ведь знали и его, и меня, и не было бы нам покоя. А тут — новый мир, и все другое: законы, правила и порядки. Но, увы, муж мой уже не одинок. Он и без меня счастлив, и во мне не нуждается. Ну а я не тот человек, кто будет мириться со второй ролью. Как жаль! Но я хорошо себя знаю. Я могу пожалеть потом, жестоко пожалеть, если останусь… Господи, какой сложный выбор! Особенно когда он сидит совсем рядом, и я вижу его длинноносый профиль, отчего-то вызывающий во мне необыкновенную нежность и желание обнять своего мужа, прижаться всем телом… Но я этого не сделаю.

— Петр… прости меня… — тихо произнесла я.

— Мне не за что прощать тебя, — тихо ответил он.

— Как же не за что? Я бросила тебя, вела разгульную жизнь, порочила твое честное имя…

Он вздохнул.

— Признаться, первое время я сильно страдал и даже сердился. Но потом понял, что это лишь эгоизм говорит во мне. Ты не любила меня, так за что мне осуждать тебя? Только любовь накладывает обязательства, а когда ее нет, то человек ничего не должен. Когда же он любит, то делает не по долгу своему, а по велению сердца. Ты поступила так, как считала нужным, и не мне тебя судить.

— Спасибо, Петр… — я была так тронута, что едва не расплакалась. — Ты так великодушен и добр, а я негодная жена…

— Каждому свое, — вздохнул он. — Ты шла туда, куда влекла тебя твоя суть, и, наверное, ты испытывала немало прекрасных мгновений, вместо того, чтобы коротать век с нелюбимым мужем, беспрестанно укрощая свои порывы. И я искренне рад за тебя, правда. Нельзя пытаться изменить другого человека, ставя ему в вину то, что он мыслит и воспринимает мир не так, как ты.

Я немного помолчала, прежде чем задать важный вопрос.

— Ты хотел бы, чтобы я осталась? — наконец произнесла я.

— Да, — кивнул он. — Я все еще чувствую любовь к тебе в своем сердце. Мне хочется заботиться о тебе, радовать, хочется, чтобы ты влилась в нашу семью и обрела счастье и покой. Но, знаешь… мне кажется, ты слишком любишь стремительное течение жизни, перемены и новые впечатления. Ты привыкла блистать, покорять, сводить с ума. Боюсь, ты не найдешь умиротворения в тихом семейном омуте. Мы с тобой изначально были слишком разные, в этом ты была права.

После этих его слов я вдруг почувствовала огромное облегчение, словно с плеч свалился тяжелый камень.

Я довольно долго молчала, а потом прикоснулась к его руке; ладонь его была большой и теплой. Он слегка сжал мои пальцы.

— Спасибо, Петр, — прошептала я. — Я приняла решение. Я ухожу. Прошу, присмотрите за Клементиной… Ей хорошо здесь. Я не могла дать ей полноценную семью, но вижу, что тут ее воспитают достойным человеком. И это счастье для меня, ведь я всегда тревожилась о ее судьбе с такой-то матерью… — Я вздохнула. — Спасибо тебе за все: за теплый прием, за внимание и гостеприимство, дай Бог твоему дому благополучия! У тебя прекрасные жены, и я рада, что ты обрел свое счастье, ведь ты достоин этого как никто другой. Ты совершенно необыкновенный человек, Петр. Я всегда, всегда буду помнить о тебе! Пусть у тебя родится много детей! А я… ты прав, мне нужна другая жизнь. Может быть, я смогу принести пользу империи господина Сергия, став одной из его воительниц… Наверняка для меня найдется подходящее поприще.

— Конечно, — сказал он, по-прежнему сжимая мою руку. — Конечно, найдется! Только береги себя, Екатерина. Такой бриллиант достоин сиять во славу Империи! — Он рассмеялся, а вслед за ним рассмеялась и я.

И было у меня на душе и радостно, и тревожно, но одно я знала твердо — отныне моя жизнь обретет смысл, и я, Бог даст, выполню свое Предназначение.

25 декабря 1991 года, 17:05 мск. Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодня в десять часов утра по местному времени всего одной резервной бригадой полковника Слона, то есть Рагуленко, я ликвидировал дурацкую молдавскую художественную самодеятельность. Все произошло в типичной манере, свойственной этому человеку: налетели и растоптали. И части советской армии ассистировали при этой работе, принимая для поддержания порядка зачищенные территории. Непосредственно в самом Кишиневе расквартирован трехсотый гвардейский парашютно-десантный полк, и командует им не кто-нибудь, а гвардии полковник… Алексей Лебедь.

«Шершни» прикрыли выход полка из пункта постоянной дислокации, роты штурмовой пехоты подавили сопротивление на ключевых объектах, в первую очередь на базе бригады спецназначения «Фулджер» (Молния), образованной пятого декабря слиянием бригады полиции особого назначения и первого батальона патрульно-постовой службы города Кишинева. В Основном Потоке в ходе приднестровского конфликта эти мерзавцы отметились самым активным участием, поэтому я распорядился в плен никого из них не брать. Если уж резать аппендицит, то начисто.

Также мои бойцы захватили самостийное молдавское руководство в полном составе. И если министров и прочих правительственных чиновников, включая самодельного* президента Мирчу Снегура, переправили в Тридесятое царство для проведения следственных действий, то депутатам парламента смертный приговор был вынесен заочно еще до начала операции. Эти политические перевертыши, осудив Пакт Молотова-Риббентропа и объявив о незаконности создания Молдавской ССР, не подвергли себя самороспуску и не объявили новые многопартийные и демократические выборы. Вместо того, при полном бездействии Горбачева, они самыми варварскими и жестокими методами принялись подавлять оппозицию своему правлению, что вылилось в потоки русскоязычных беженцев и привело к вооруженным конфликтам с Гагаузией и Приднестровьем.

Примечание авторов:* на пост президента тогда еще Молдавской ССР Мирча Снегур был избран Верховным Советом Республики, а выборы президента Молдавской Республики, состоявшиеся восьмого декабря, в день воровской сходки в Вискулях, были безальтернативными, с одним-единственным кандидатом. В восемнадцатом году на подобном основании Серегин выбросил во тьму внешнюю такого же самодельного атамана Всевеликого Войска Донского Каледина.

В богатырской руке бойцовой остроухой штурмовой тесак является страшным оружием, и шею он перерубает, будто та сделана из масла. Сначала оберст Слон с чувством, с тактом, с расстановкой зачитал господам депутатам их вины и приговор, после чего осужденных к высшей мере стали выводить в сквер за зданием и делать секир-башка. Весь прочий персонал, обслуживавший деятельность этих самодельных графов Дракул, я распорядился переправлять в сортировочный лагерь в Великой Артании. И туда же попадала прочая мелкая националистическая сошка, захваченная воительницами полковника Рагуленко в ходе спецоперации.

Уже к шестнадцати часам дня по Москве усилиями моей штурмовой пехоты и частей Советской армии с молдавской самостийностью было покончено. Президент ПМР неожиданно для себя стал губернатором Бессарабского края, а военным комендантом Кишинева по моему совету назначили полковника Лебедя. Пока не будет вырвана вся сорная трава, все на молдавской земле будет делаться через военную диктатуру. Чуть позже сцену зачитывания приговора и приведения его в исполнение покажут по Центральному телевидению. Это мне нужно для того, чтобы устрашить и без единого выстрела привести к покорности возомнивших о себе ереванских политических выскочек. По достижении этой цели целостность Империи в общем и целом окажется восстановленной.

И вот, едва осела эта пыль, мне сообщили, что как бы жена Багратиона, Екатерина Скавронская, решила не оставаться в его семье и попросилась ко мне на службу. Желание служить — дело похвальное, однако надо еще раз встретиться с этой дамочкой и посмотреть на нее свежим Истинным Взглядом. Ведь она тоже наверняка не без талантов.