Глава IV

«Америка» оказалась старой посудиной с какими-то изъянами в конструкции, из-за чего судно испытывало сильную бортовую качку даже в тихую погоду. Многих пассажиров укачало уже через несколько часов после выхода в море, и они почти не вставали до конца путешествия.

— Стюарда! Будьте любезны, стюарда, — стонал, вцепившись в койку (я плыл туристским классом, в четырехместной каюте), один из моих соседей, молодой канадец по имени Билл.

Пришёл стюард с блюдом апельсинов и лимонов (Билл так ни разу и не смог поесть в ресторане и был вынужден питаться пять с лишним суток лимонами и апельсинами).

Отлежавшись, канадец рассказал, что направляется в Англию сделать там какую-то сложную хирургическую операцию. Я удивился:

— Неужели эту операцию не умеют делать у нас в Канаде? Или в США.

— Конечно, умеют. Но где я возьму пять тысяч долларов?

— А кто же заплатит за вас в Англии?

— Да никто, — спокойно сказал Билл. — Но в Англии существует национальное медицинское обслуживание. Нужно только еженедельно делать взносы. Зато, если заболел, лечат бесплатно.

— Но ведь вы канадец. На вас это обслуживание не распространяется, не так ли?

— Сейчас, конечно, нет. Но я собираюсь устроиться там на работу. Начну делать взносы, а месяца через три-четыре лягу в больницу. Потом вернусь в Канаду. Так что операция обойдется примерно в триста долларов — стоимость проезда туда и обратно. — Парень явно был в восторге от своей предприимчивости. Я тоже был поражён его ловкостью.

Другим соседом оказался немец Ганс Кох. На него, так же как и на меня, качка не действовала, и большую часть времени мы проводили вместе. Посочувствовав своему позеленевшему от морской болезни соседу, мы пошли обедать в ресторан — огромный (конечно, по корабельным представлениям) зал, сиявший белизной жестко накрахмаленных скатертей, лаком мебели, серебром посуды и бронзой светильников.

— Чем занимаешься, Ганс? — поинтересовался я, когда, пожелав друг другу здоровья, мы выпили традиционную рюмку аперитива.

— Работаю в Нью-Йорке в туристском бюро. Мы продаём специализированные экскурсии по Европе. Обслуживаем школьных учителей и преподавателей вузов.

— А что, разве экскурсии учителей отличаются от экскурсий всех прочих смертных?

— Конечно, отличаются. Кроме обычного турне мы предлагаем клиентам ещё и курс лекций в крупнейших университетах Европы. В конце турне им выдают отлично оформленные дипломы, подтверждающие, что их владелец прослушал лекции в нескольких европейских университетах.

— Но ведь такой «диплом» ничего не стоит!

— Так-то оно так, — ухмыльнулся Ганс, — но, на наше счастье, далеко не все это понимают. Больше того, документ о посещении лекций в Оксфорде или Сорбонне как-то выделяет преподавателя из общей массы и способствует его карьере. Учти к тому же: наши дипломы напечатаны на пергаменте и снабжены красивыми печатями с шелковой лентой и вполне прилично выглядят в рамке на стене…

— Ну, хорошо, — засмеялся я. — Согласен. Если не окончу Лондонского университета, покупаю вашу пергаментную «липу». Идёт?

— Идёт, — улыбнулся Ганс. — Но для этого тебе придется совершить небольшой круиз по Европе.

— Согласен и на это…

Ганс сообщил, что несколько раз в году посещает Европу и всегда заезжает в Англию, и я решил, что было бы весьма полезным поддерживать с ним связь.

— Когда соберёшься в Европу — напиши мне на адрес Королевской заморской лиги. Я встречу тебя, — предложил я. Ганс охотно согласился и, в свою очередь, спросил:

— А ты не хотел бы познакомиться с одной моей приятельницей? Она живёт недалеко от Лондона…

Конечно же, я хотел этого, и сосед тут же написал рекомендательное письмо.

Впоследствии Ганс не раз навещал меня, и мы регулярно переписывались. После того как немец стал постоянным представителем своей фирмы в Европе и поселился в Мюнхене, я даже побывал у него в гостях.

После утомительной гонки по Канаде морское путешествие, несмотря на непрекращавшуюся качку, было для меня отдыхом, неожиданным и, надеюсь, вполне заслуженным. С утра до вечера пассажиры были заняты всевозможными соревнованиями, играми, в том числе и азартными, прогулками, купанием в бассейне и тому подобными приятными делами. Каждый вечер нам показывали новый фильм. Всё это было очень кстати, так как помогало быстро завязать нужные связи. Прежде всего меня, конечно, интересовали англичане. Но, к моему великому сожалению, в туристском классе было всего несколько англичан. Это удивило меня, и, познакомившись с одним из подданных Её Величества, путешествовавшим так же, как и я, туристским классом, я напрямую спросил об этом.

Ларчик открывался просто: Англия испытывала большие трудности с платежным балансом. Даже после войны продолжали существовать всевозможные ограничения на вывоз валюты частными лицами. Суммы, которую можно было обменять на иностранную валюту, было достаточно разве что для недельной поездки в соседние страны, и не дальше. Поэтому за океан могли отправиться только те англичане, у которых там были родственники, готовые их содержать.

Однако, по словам собеседника, если бы мистер Лонсдейл плыл первым классом, то встретил бы там множество англичан.

— Не понимаю, — искренне удивился я. — На какие средства в таком случае приобретают билет в первый класс, если их не хватает даже для туристского?

— Чувствуется сразу, молодой человек, что вы далеки от бизнеса, — мягко улыбнувшись, ответил англичанин. — Бизнесмен подобного вопроса не задал бы — известно, что люди бизнеса вправе обменять любое количество валюты для деловых поездок. Ну и, кроме того, состоятельные англичане держат крупные суммы в иностранных банках, хотя это и запрещено законом…

Пришлось сделать вид, что я страшно изумлён подобной несправедливостью:

— Как же так, разве закон в королевстве — не один для всех? Именно в этом его сила…

— Милый мой, — засмеялся англичанин, — вы наивны, как провинциальная девушка. Я уверен, что в Канаде, так же как и у нас в Англии, существуют разные законы для тех, у кого много денег, и для тех, у кого их мало…

Как и полагалось, Англия встретила нас туманом. Издавая протяжные гудки, «Америка» медленно вползла в порт Саутгемптона и, раздвигая грудью серые волны тумана, ткнулась боком о стенку. Пришвартовались. «Просим пассажиров явиться в гостиную для прохождения паспортного контроля», — тут же громогласно объявили динамики, установленные во всех помещениях лайнера.

Я зашёл в каюту за Биллом, который едва стоял на ногах после сильной качки в Ла-Манше. Придерживая его под руку, я не торопясь двинулся в гостиную, где меня ждал приятный сюрприз — всех пассажиров разделили на две группы: британские подданные и иностранцы. Последние должны были заполнить какие-то анкеты, после чего иммиграционные чиновники тщательно проверяли их паспорта и визы. Британские подданные ничего не заполняли, их паспорта просматривали очень быстро, и через несколько минут мы с Биллом уже были в таможенном зале.

Чемоданы пассажиров были снабжены бирками с именами владельцев, и, когда мы перешли в таможенный зал, весь багаж был уже рассортирован по алфавиту. Я нашел два своих небольших «сака». Осмотр был быстрым, поверхностным, и чиновник, угрюмую физиономию которого украшали традиционные усы щеточкой, уже был готов пропустить их, когда обратил внимание на фотоаппарат, висевший у меня на груди.

— Как долго вы намерены пробыть в Англии? — неожиданно спросил он.

— Не меньше года. Я поступаю в Лондонский университет.

— В таком случае вы считаетесь не туристом, а постоянным жителем. Придется платить пошлину за фотоаппарат…

— Какова сумма пошлины?

— Сейчас отвечу…

Таможенник порылся в каком-то справочнике и предложил внести 84 фунта стерлингов. Конечно, я мог тут же уплатить эту сумму, но я не хотел пускать на ветер государственные деньги. Да и, по сути дела, это был чистейший грабёж среди белого дня. Нужно было что-то сообразить.

— В таком случае, — сказал я, — я не буду ввозить мой фотоаппарат. Оставлю его у вас.

Таможенник нехотя взял «экзакту». Придирчиво осмотрел её, зачем-то пощелкал ногтем по хрустящему кожаному футляру и сказал:

— Если в течение трех месяцев вы покинете Англию через Саутгемптон, то сможете тут же получить аппарат обратно. Если вы задержитесь, ваша камера будет отправлена на центральный склад, и тогда вы должны за неделю до выезда уведомить центральную таможню о дате и месте выезда из страны…

— Каким образом я смогу получить камеру обратно?

— Я выпишу вам квитанцию.

Специальный поезд, который ожидал пассажиров «Америки» прямо в порту, доставил нас на лондонский вокзал Ватерлоо примерно к семи вечера. Стало уже темно, моросил мелкий дождь, и я решил остановиться на ночь в ближайшей гостинице.

С чемоданами в руках я пересек площадь, чувствуя, как за воротник ползут тяжёлые холодные капли дождя, и, заметив светящийся неон вывески отеля, двинулся к нему.

Я уже привык к тому, что в Западной Европе около вокзалов всегда полным-полно отелей, и был удивлён, что возле вокзала Ватерлоо находится всего лишь одна гостиница, да и то старая, построенная лет сто, если не больше, тому назад.

Получив ключ от номера, я смог убедиться, что со дня открытия отеля в нём явно ничего не изменилось, если не считать того, что газовое освещение было заменено электричеством. Номер поразил меня страшным холодом и неуютностью. Стены, пол, окна, казалось, источали тяжёлый запах сырости. А за окном — дождь, темнота, незнакомый город. Всё это создавало ощущение одиночества и потерянности (дома сейчас уже стояли долгие весенние вечера с голубой звездой над горизонтом, стеклянным, хрустким ледком…).

Приглядевшись, я заметил в пустом, давно нетопленном камине газовую печку. Рядом находился счётчик, в который нужно было опустить шиллинг, тогда печь включалась на пару часов.

Я бросил монету и, присев к огню, положил перед собой карту Лондона, купленную на вокзале. Оказалось, что я остановился на самом берегу Темзы, и стоило перейти мост Ватерлоо — так знакомый по знаменитому фильму, — и я попадал в центр города. Я ещё не знал, что, по странному совпадению, начал свою английскую карьеру в нескольких шагах от того места, где ей суждено было много лет спустя закончиться.

«Всё идет нормально, — сказал я себе, складывая карту. — Доехал ты хорошо. Завтра мир посветлеет… А чтобы не терять времени, пойди-ка сейчас на улицу и поброди по городу».

Прогулка хорошо помогала в таких случаях. И, подняв воротник габардинового плаща, я вышел на улицу, сразу пожалев, что не догадался обзавестись в Канаде зонтом.

Вечерний дождливый Лондон впервые демонстрировал мне себя. Он был весьма недурён собой, этот Лондон. Нарядно освещённый. Может быть, чуточку самоуверенный. Украшенный яркой, но не крикливой рекламой — её огни мягко стелились по мокрым мостовым. Выдержанный в строго деловом и торжественном стиле. Город, в богатстве которого никому не приходило в голову сомневаться.

Как со старым знакомым, встретился я с мостом Ватерлоо. Похлопал его по парапету, за которым мрачновато катила маслянистые воды Темза. Постоял, наблюдая, как внизу, под ногами пропыхтел буксир с двумя гружёнными песком баржами. Потом перешёл на другую сторону речки и зашагал к Трафальгарской площади, чтобы поглядеть на колонну Нельсона, воздвигнутую в честь победы знаменитого адмирала над французским флотом у мыса Трафальгар.

Это была та часть Лондона, которую я довольно ясно представлял себе, загодя познакомившись с ней по карте. От Трафальгарской площади я мог теперь направиться по самой широкой улице английской столицы — Уайтхоллу в сторону парламента, но счёл визит туда преждевременным. Прошёл мимо украшенного колоннадой здания Национальной картинной галереи и повернул направо к Пиккадилли — фактическому центру Лондона, который часто называют туристской Меккой.

Официально же центром Лондона считается так называемая Мраморная арка, довольно претенциозное сооружение, установленное на углу Гайд-Парка. Именно от неё исчисляется расстояние по всем шоссейным дорогам из Лондона. Первоначально арку построили как парадный въезд в Букингемский дворец, но проектировщики ошиблись в расчёте, оказалось, что королевский экипаж в неё не проходит. Пришлось арку разобрать. Рачительные отцы города не захотели списывать её в убыток и водрузили на углу Гайд-Парка, где она лишь мешает движению. Со временем невезучей арке всё же нашли применение: построили в ней камеры для особо буйных ораторов, выступающих в Гайд-Парке.

Тут я набрёл на один из знаменитых лондонских «корнер-хаузов» («угловых домов») фирмы «Лайонз». По сути, это целые комбинаты общественного питания, этажи которых занимают самые разнообразные заведения — от прилавка, где можно выпить чашку кофе с булочкой, до ресторана. Я зашёл туда поужинать, и знакомство с английской кухней сразу же заставило меня понять, что без квартиры с кухней, где бы я сам готовил себе хотя бы раз в день, тут не обойтись. Впрочем, потом я убедился, что можно недорого и вкусно столоваться в многочисленных кафе и небольших ресторанах «континентального типа» — итальянских, французских, испанских, греческих.

После ужина я ещё немного побродил по городу и вернулся в гостиницу. Газ продолжал гореть, и в комнате стало теплее. Я сбросил промокший плащ, повесил его на дверцу шкафа, достал из чемодана пижаму, переоделся и, полистав не очень свежий номер «Лондон иллюстрейтед ньюс», забытый кем-то из моих предшественников на ночном столике, выключил свет.

Конон Молодый (примечание на полях рукописи):

Должен признаться, что я неожиданно остро ощущал одиночество. При мысли о своих родных и близких, живущих за тысячи миль отсюда, мне становилось очень грустно. Но я всегда находил утешение в мысли, что моя работа полезна, в сущности, всем людям, включая и моих близких. Конечно, моим прямым противникам и всем инакомыслящим она должна была казаться одиозной и преступной, но я знал, что делаю полезное дело.

Да, я скучал по дому, и мне страшно хотелось написать моим любимым жене и дочке. Однако я, естественно, не мог отправить им письмо обычной почтой…

Загрузка...