Горько-сладкая мелодия

Глава 2

Натали

Сообщения сыплются одно за другим, и до меня доходит, что я еще и капитально облажалась, отправив это в общий чат.

В тот самый чат, где Холли, мама и Стелла.

Обычно то, что Стелла называет меня папиной версией в юбке, заставляет меня улыбаться. Но сейчас мне совсем не до этого. Истон ушел, и я просто разваливаюсь.

Ответы от мамы и Стеллы приходят одновременно.

— Господи, — бормочу я.

Я швыряю телефон на кровать, как раскаленную картофелину. Всего за несколько минут моя вторая «мексикация» начинает до боли напоминать первую, но в этот раз со свидетелями. И, конечно же, это наши родители.

Моя вина. Абсолютно.

Хуже всего то, что он даже не услышал моих извинений. И не захотел. Это на него не похоже. Истон знает, что я всё планирую. Он знает меня. И всё же я не могу винить его за ту злость, что сейчас в нем. Эта поездка была сюрпризом, подарком к годовщине, а я уже успела угробить ее своей тревогой.

Меня буквально подташнивает. Собравшись с силами, я одеваюсь и спускаюсь вниз, на секунду останавливаясь у барной стойки отеля. Мой взгляд падает на тот самый высокий стул, на котором Истон нашел меня несколько лет назад, пьяную в хлам, раздавленную болью из-за его потери.

С разбитым сердцем от того, что мы жили разными жизнями. От осознания, что я так и не смогла его отпустить. Воспоминание о той боли, смешанное с нынешним адом, пульсирует в груди, когда я захожу в ресторан и лихорадочно обвожу взглядом зал, отчаянно пытаясь найти Истона.

Стелла и Рид первыми замечают меня за столиком и машут, пока персонал проводит меня внутрь. Все поднимаются, чтобы обнять меня, встречая с той же теплой искренностью. Истона нигде не видно.

— Истон не остался? — спрашиваю я у папы, садясь рядом с ним.

— Нет, сказал, что пойдет прогуляться. Что, черт возьми, вообще происходит?

— Потом, — тихо отвечаю я, натягивая улыбку для остальных и оглядывая всех за столом. — Я так рада, что вы здесь. — Перевожу взгляд на Стеллу и Рида. — Я ужасно по вам скучала. И по Сиэтлу тоже.

Мы перебрасываемся парой легких фраз, пока Рид наконец не озвучивает то, о чем все молчали.

— А где Истон?

— Сказал, что пойдет прогуляться, — отвечает папа.

Рид с нетерпением переводит взгляд с одного на другого, пока его глаза не встречаются с папиными через стол.

— Так ты в курсе?

— В курсе чего? — тут же настораживается папа. Он мгновенно переводит взгляд на маму и на меня. — В курсе чего?

Рид поднимает меню, отвлекая его внимание, и беззвучно произносит «потом», адресуя это папе. Папа коротко кивает в ответ ровно в тот момент, когда Стелла пихает Рида локтем под ребра.

— Вы двое просто отвратительно плохо скрываете свою бро-дружбу, — язвит Стелла, раздраженно выдыхая. — Жалкое зрелище.

— Да уж, ты бы удивилась, сколько всего ты не знаешь, — парирует Рид, с щелчком захлопывая меню. — Мы друг другу не врем. Это КТ. Кодекс Тестей.

— Кодекс тестей? — переспрашивает мама.

— Я так понимаю, эти двое решили, что у тестей теперь есть собственные правила, — сухо комментирую я.

— Вы оба стареете и становитесь мягкотелыми, — невозмутимо отвечает мама. — И вы нас сильно недооцениваете.

Мама и Стелла чокаются бокалами, даже не глядя друг на друга. Когда возвращается официант, Рид, не раздумывая, заказывает напитки для меня и папы.

Как ни странно, после всей драмы, связанной с моими отношениями с Истоном, наши родители прекрасно поладили и проводят время вместе даже без нас. Наблюдать за тем, как Стелла и мама сблизились настолько, что объединяются против наших отцов, и наоборот, бывает безумно забавно. Если бы я сейчас не была в состоянии абсолютной паники, я бы, наверное, даже улыбнулась.

Каждый из них со своей стороны сделал больше, чем мы могли ожидать. То напряжение, которое сначала ощущалось вынужденным, полностью исчезло вскоре после нашей свадьбы на Бали. Мы до сих пор не знаем, что именно изменило динамику между нашими отцами, но это оказалось таким сюрреалистичным подарком судьбы, что мы с Истоном даже не задаемся вопросами.

— Ему бы поторопиться, — подает голос Рид, глядя куда-то мимо меня. — Я умираю с голоду.

— Он придет, — отвечаю я неуверенно. Мама ловит мой взгляд, и я тут же отвожу глаза. Я совершенно растеряна и понимаю, что долго поддерживать этот фарс не смогу.

Какого черта ты наделала, Натали?

Обычно мне удается держать свои тревожные внутренние монологи при себе. И, боже, мне казалось, что за последние месяцы я почти научилась этому. Но даже я вижу, почему ему сейчас так больно. Даже если… во многом я всё равно считаю, что была права, озвучив свои страхи.

Просто это было не вовремя.

Это было даже близко не подходящее время. Я всё испортила. По его реакции можно было подумать, что я, блядь, выстрелила ему прямо в грудь. Когда я выбросила противозачаточные, я месяц ждала, прежде чем сказать ему. Я даже фантазировала, как это сделаю, что скажу, как спрошу. И сейчас меня убивает мысль, что он где-то страдает, потому что я преподнесла это так чудовищно.

Эмоции и паника закручиваются во мне слишком сильно, и я не выдерживаю.

— Я… я-я так… правда так рада, что вы все здесь, — выдавливаю я, заикаясь. — Очень рада. Правда… рада.

Я резко поднимаюсь, и четыре пары встревоженных глаз тут же устремляются на меня, пока я торопливо придумываю оправдание.

— Я пойду найду его. Пожалуйста, заказывайте без нас, хорошо?

Голос дрожит так сильно, что никто не успевает ничего сказать. Никто, кроме папы. Мама тут же останавливает его возражением и ладонью на его руке, а я уже убегаю от стола. Я успеваю дойти до лобби, когда за спиной раздается голос Стеллы.

— Натали, милая, подожди.

Я оборачиваюсь и вижу Стеллу с редким для нее серьезным выражением лица. Я бросаюсь к ней и крепко обнимаю, утыкаясь лицом ей в шею. Она так же крепко обнимает меня в ответ.

— Ты спасла мне жизнь в этом году. Ты ведь это знаешь, да?

— Я всего лишь напомнила тебе о силе, которая у тебя всегда была, — мягко говорит она. — Забудь об этом. Ты меня пугаешь.

— Мне страшно. Я причинила ему боль, Стелла. Я не хотела, правда… но причинила. Мне нужно его найти. Я просто не знаю, что сказать.

— Давай сначала немного успокоимся, ладно? — она отстраняется, внимательно разглядывая меня с привычной, почти материнской тревогой. — Ты так хорошо выглядишь. Ты стала лучше есть и спать?

Я киваю.

— Да. Клянусь.

— Я горжусь тобой. Пойдем. Спрячемся от твоего отца, потому что Эдди сейчас из последних сил удерживает его за столом. — Она ведет меня к ближайшей лаунж-зоне, усаживает в угол между креслами с высокими спинками, затем забирает пуф и ставит его перед собой, устраивая меня напротив.

— Что произошло?

— Всё было идеально. Он приехал, и у нас был самый прекрасный день, мы купались в океане, смеялись. Потом он распаковал гитару, которую ты помогла мне выбрать. Атмосфера была потрясающей. Момент был тоже подходящим. Самое идеальное время спросить, и я спросила. Я думала об этом последние месяцы, когда мне стало легче.

Она понимающе кивает.

— И он был против?

— Господи, наоборот. Он принял эту новость… невероятно. А потом я всё разрушила, намекнув, что он будет отсутствующим отцом.

Она сжимает губы, и меня накрывает новая волна вины от осознания, что мне сейчас легче от того, что рядом именно она и что это единственная мать, с которой мне приходится иметь дело в данный момент. Как бы ни сблизились мы с мамой за последние годы, именно Стелла стала моей опорой в этом году. Настолько, что без нее я бы не смогла с уверенностью — да, если честно, вообще никак — заговорить с Истоном о ребенке, если бы она сначала не помогла мне разобраться в себе и вернуть внутреннюю опору.

Когда наш второй брак стал публичным, всё обернулось против меня. Всего через девять месяцев после свадьбы на Бали медиа обрушились с нападками. В один день я была «достойной». В следующий — меня растоптали.

Всё началось с того, что кто-то откопал фотографию меня и Тая, сделанную в период нашего разрыва после первого брака. Сопроводительный текст был до отказа набит ложью и искаженной информацией, и пост мгновенно стал вирусным. А сразу после этого они пошли дальше и набросились на меня массово.

Но это были уже не просто привычные хейтеры, которых до того момента я успешно игнорировала. Начались приговоры и обвинения, что фотография свежая, что я изменяла, и дальше по накатанной. Спустя несколько дней после того, как пиар-команда Истона выпустила заявление с фактами, опровергающими ложь, к травле подключились и медиа. И это лишь подлило масла в огонь из-за статуса Истона.

С ужасом я наблюдала, как совершенно незнакомые люди в интернете спорят о моей ценности — как женщины, жены, человека, — разбирая меня по косточкам и одновременно разрывая друг друга из-за собственных, часто противоположных мнений.

Стелла вмешалась мгновенно, обрубав несколько статей еще до того, как они вообще вышли в свет, включив режим «мамы-медведицы» на полную.

С тех пор мне пришлось пережить множество настоящих боевых эпизодов — в основном из-за медиа, но чаще всего из-за женской части фан-базы Истона. Я ожидала негатива, но даже близко не представляла, что он будет настолько жёстким. И то, что я сама работаю в прессе, ни хрена не подготовило меня к тому шквалу ненависти, через который мне пришлось пройти.

Тогда Истон не находил себе места месяцами. Все его страхи и предсказания, подпитанные славой, сбывались один за другим, и мишенью во всем этом стала я. В одну из ночей после концерта папарацци загнал его в угол и начал издеваться, заявив, будто Тай «слил близкому источнику» свои любимые сексуальные позы со мной. Истон сорвался. В этой заварухе Джоэл сломал себе запястье, пытаясь его удержать.

Это был кошмар, и никто из нас не вышел из него невредимым.

Стелла была рядом со мной в самые темные моменты. Она не раз прилетала из Сиэтла, чтобы буквально вытащить меня из ямы, в которую я стремительно проваливалась, и пыталась научить меня справляться с происходящим. Но из-за работы в медиа следовать ее советам было почти невозможно. Моя профессия требовала быть постоянно включенной и знать всё. Погруженная в эти воспоминания, я почти пропускаю ее ответ на мое признание о том, как я только что разбила сердце ее сына.

— Он будет отсутствовать, Натали. Будет. Этого не избежать.

— Я всё равно не должна была так говорить. Он никогда меня не бросал. Ну… почти. Мне не стоило вообще это начинать.

— Натали. — В ее голосе тот самый тон, которым она когда-то вытащила меня из двухмесячной депрессии. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза.

— Рид пропустил первые шаги Истона. Черт, он едва успел на его рождение.

Я киваю и прикусываю губу.

— Вот видишь. Ты к этому готова. А Истон — нет.

— Я никогда не заставлю его выбирать. Никогда, Стелла. Я просто… господи, ему так больно. Он же знает меня. Знает, что я всё прокручиваю, планирую…

— Он боится, что ты права. И правда в том, что ты действительно права. Если только он не завяжет с карьерой или ты не сделаешь, то же самое. Он будет отсутствующим родителем. Возможно, не так сильно, как Рид, но будет. Это неизбежно.

— Ну, тогда шансы подарить тебе внука в ближайшее время сейчас кажутся призрачными. Он даже не смог на меня посмотреть.

— Сможет. И со временем скажет тебе, что ты была права. Он злится не столько на тебя, сколько на саму правду. Быть музыкантом куда менее гламурно, чем всем кажется. Но теперь вы оба это знаете. Это постоянные качели от выступления к выступлению, потому что у слишком многих людей есть финансовая заинтересованность в каждом из них. Но не забывай, мой мальчик принимал умные решения еще до того, как его карьера взлетела. Он не перед кем не отчитывается, кроме тех, кто покупает билеты на его концерты. И он способен в любой момент остановить тур, отменить концерт и быть рядом с тобой и с любыми детьми, которые у вас будут.

У меня срывается слеза.

— Знаю. Я ведь сама говорила ему гастролировать, записывать музыку, делать всё, чего он по-настоящему хотел. Так что у меня не было права…

— Мы уже это обсуждали. У тебя есть на это полное право. Я не встаю ни на чью сторону. Твои страхи обоснованы. Но мой сын — очень чувствительный человек. Он хочет быть для тебя всем и при этом оставаться рок-звездой. А так не бывает. Это не его вина и не твоя, просто это невозможно. Я бы куда больше переживала, если бы о детях вообще не шла речь.

— Он даже не признает, что он рок-звезда, и постоянно называет себя музыкантом. Но я знала, на что иду, Стелла. — Качаю головой. — Мне ненавистно это говорить. От этого я чувствую себя слабой. Но иногда мне так страшно, потому что я люблю его слишком сильно. Мне он нужен слишком сильно. Я вынесу всё, что потребуется, потому что альтернатива… я не смогу жить с этой альтернативой. — Я снова качаю головой. — Не снова.

— Выкинь это из головы, ладно? Это конфликт, и разговор, который вам нужно прожить. Ты сама прекрасно знаешь, что быть женой очень успешного музыканта — это, блядь, тяжелая работа. Со временем он будет всё больше это понимать и ценить тебя за это. Но он вовсе не защищен от этой правды, особенно после всего, что произошло за последний год. Он до сих пор переваривает случившееся и чувствует себя виноватым, хотя ни один из вас не виноват. Просто дай ему время остыть и всё обдумать.

— Хорошо, — я киваю, вытирая лицо. — Я не думаю, что смогу вернуться за стол…

— Не переживай об этом. Мы вполне справимся с ужином и без тебя. Напоим их и отвлечем. В этом вообще-то и был план — дать вам двоим столь необходимое время наедине. Мы чувствуем себя тут слегка лишними, но Истон настоял.

Я сжимаю ее руку.

— Я так счастлива, что вы здесь. Вы вовсе не лишние. Я просто… не ожидала, что всё обернется ссорой.

— Это и есть брак, — она подмигивает. — А теперь иди найди его. И если он еще не готов, попробуй быть терпеливой. Он оттает.

— А если нет? Он сказал, что никогда в жизни не был так зол на меня.

— Нейт-младшая, послушай. Единственное, без чего мой сын не может жить, — это ты, которая сейчас в слезах передо мной. — Она мягко сжимает мои пальцы. — Ты хоть и носишь фамилию Краун, но ты до мозга костей Батлер. Ты унаследовала этот талант — говорить жесткую правду, какой бы болезненной или неудобной она ни была. И ты не единственная, кто понимает, на что подписалась.

— Я люблю его, Стелла.

— Стоп. Тебе не нужно меня в этом убеждать.

— Прости, что испортила сюрприз всей этой драмой.

— Да брось, — она улыбается. — Я собираюсь стать бабушкой, так что я тебя прощаю.

Я распахиваю заплаканные глаза.

— Для начала мне нужно, чтобы он хотя бы посмотрел на меня.

Она одаривает меня своей фирменной улыбкой, моей любимой.

— Чует мое сердце, ты справишься. И особых проблем у тебя тут не будет.

***

Два часа ночи.

Ни одного ответа. Ни на одно сообщение. Короткий FaceTime с Холли, с обязательным появлением Дэймона, ничуть не помогает. Слова Стеллы крутятся в голове по кругу, пока я мечусь по номеру, не находя себе места.

С тех пор как вернулась, я так и живу в этом круге: сначала сидела на краю кровати, потом снова перебралась на шезлонг — туда, где всего несколько часов назад чувствовала себя спокойнее, чем за последние месяцы.

Когда глаза наконец начинают слипаться от эмоционального истощения, я слышу щелчок двери номера. Завернувшись в тонкое одеяло, я резко выпрямляюсь на шезлонге и терпеливо жду, подойдет ли он ко мне. Меня накрывает разочарование, когда вместо этого я слышу шум воды в ванной, заглушающий плеск волн.

Сдавшись и понимая, что время вдали от меня его не успокоило, я иду внутрь и нахожу его стоящим над чемоданом с пустым взглядом.

— Истон, пожалуйста, посмотри на меня.

Он переводит взгляд на меня, и я вижу в его глазах только растерянность и боль.

— Я настолько тебя подвел?

— Нет. Господи, нет, Истон. Ни в коем случае.

— Ребенок — это способ затащить меня домой? — он резко выдыхает. — Потому что если так…

— Нет, Боже, это уже зашло слишком далеко. Слишком, — я скручиваю пальцы перед собой. — Я хочу ребенка с тобой, потому что хочу ребенка с тобой. Никакого скрытого мотива нет. И мысль о том, что ты так думаешь, причиняет мне боль.

Он склоняет голову, взгляд становится обвиняющим.

— Даже не смей говорить, что я об этом жалею. Я знала, на что шла.

— А теперь жалеешь?

— Никогда, Истон. И никогда не буду. Пожалуйста, перестань обвинять меня в черствости. Я справлялась с ревностью и неуверенностью как могла. Это решение огромное и прекрасное, но у него есть свои сложности.

— Да. И это я, — отрезает он.

— Я вышла замуж за рок-звезду, а не за человека с графиком с девяти до пяти. Ты сам сегодня сказал, что, когда ты дома, я едва успеваю добраться домой к ужину. Мы оба заняты, ладно, я это понимаю.

— Но здесь есть что-то еще. В том, что ты сказала. И в том, о чем молчишь. И тебе нужно сказать мне это прямо сейчас.

— Возможно, я всё еще иногда ревную и сомневаюсь в себе. Но совсем не так, как ты думаешь.

— Объясни, — цедит он, стягивая с себя футболку.

— Я вижу жизнь, которую мы хотим, и ту, которой живем. И они не совсем сходятся. Это просто факт. Я не несчастна. Правда. Но в последнее время ощущение такое, будто мы живем параллельными жизнями и пересекаемся только тогда, когда эти жизни не мешают друг другу.

— Мы обсуждаем каждый наш шаг, Натали.

— Знаю, — выдыхаю я, напряжение сдавливает грудь, пока его взгляд требует от меня всей правды.

— Ладно… к черту. Раз уж ты хочешь в это лезть, хорошо. Мы были так близки, как только могут быть два человека. А теперь я вдруг узнаю от других то, что хочу знать и слышать от тебя, пока ты обсуждаешь это с кем-то еще. Мне больно от этого. И да, я ревную, ясно? Раньше я была первой, кто знал всё. А теперь я та, для кого ты включаешь «лучшую версию себя» и делаешь вид, что всё хорошо. Даже когда это не так. Я этого не хочу. Это не мы.

— Какого хрена? — он обхватывает ладонью затылок. — Потому что я хочу проводить то немногое время, что у нас есть вместе, нормально?

— Мы сошлись потому, что делились всем, что было в наших сердцах и головах, Истон. Я просто хочу… нет, мне нужно, чтобы мы туда вернулись. — Я указываю на него. — В ту ночь, когда ты сцепился с папарацци и всё пошло по одному месту… ты даже мне не позвонил.

— Было, блядь, четыре утра по твоему времени.

— Мне плевать. Я хотела быть рядом. Я хотела этот звонок.

— Я всегда ставил нас на первое место, — возражает он.

— Я не говорю, что нет. Я просто хочу быть частью той жизни, которую ты живешь без меня. Вот и всё.

— Нет никакой гребаной жизни без тебя, — резко бросает он.

— Когда ты возвращаешься домой, ты не хочешь пересказывать всё в деталях. Я понимаю. Но мне немного больно.

— Для меня это новость, — огрызается он.

— Прости меня, Истон. Сколько раз мне еще это повторить? Последнее, чего я хочу, — испортить то время, которое у нас есть вместе. Когда я спускалась вниз и проходила мимо бара, я снова почувствовала ту же боль. Боль от воспоминаний о том, каково это — больше не знать тебя. Любить и при этом не быть частью твоей жизни, не знать ничего о твоих днях и думать, что так будет всегда. Сегодня ночью, сидя здесь и ожидая тебя, я всё прокручивала в голове, зачем вообще сказала то, что сказала. И поняла, что на самом деле зацепило меня еще тогда. Я просто не осознавала, что это гложет меня настолько, что я сама разрушу то, что должно было стать для нас прекрасным моментом. Так что еще раз… пожалуйста, прости меня.

— Звучит знакомо, — ядовито бросает он.

— Хватит быть мудаком, — наконец огрызаюсь я. — Нам предстоит прощать друг друга еще чертовски много раз за эти годы, так что привыкай. Это и есть брак.

— Да, и, видимо, мученицей тут будешь ты. И прощать придется в основном тебе.

— Хватит, — я сжимаю кулаки. — Ты боишься не меньше меня.

Он впивается в меня пылающим взглядом. Он всё еще в ярости.

— Даже если я выбрала самый дерьмовый момент, чтобы это сказать, ты знаешь, что я права. Ты не всегда будешь рядом. И я с этим смирилась. Но тебя не будет. Тебе было больно это слышать именно потому, что это правда.

Я кладу ладони ему на грудь, чувствуя, как она тяжело вздымается, и он смотрит на меня так, что отвести взгляд невозможно. Я убираю руки, понимая, что он не хочет моего прикосновения, и боль от этого отказа ослепляет.

— Знаю, что тебе больно, но это последние извинения, которые ты от меня получишь. Я не хотела причинить тебе боль намеренно, а вот ты сейчас обижаешь меня осознанно. И это совсем не круто.

В последний раз пытаясь достучаться, я приподнимаюсь и целую его в губы. Он не отвечает.

— Господи, Истон, не делай этого. Мы можем это пережить, — шепчу я. — Просто, пожалуйста, верни меня туда, где я была раньше. Туда, где я хочу быть. Чтобы мы снова могли быть настолько близки, насколько вообще могут быть два человека.

Я целую его вдоль линии челюсти. Он сжимает мои запястья, останавливая меня, а потом отпускает. Я судорожно вдыхаю от этого прикосновения. Его следующие слова — словно проворот ножа.

— Ты права. Сейчас не время. Тем более если ты чувствуешь себя для меня чужой.

— Истон, мы можем это исправить.

— Уже поздно. Давай поспим.

Он отходит от меня и выключает лампу, оставляя меня стоять в темноте. Неон с балкона, единственный свет в комнате. Спустя несколько минут я ложусь рядом с ним. Он остаётся на своей стороне кровати, замкнутый, отстраненный. Я поворачиваюсь на бок и в последний раз шепчу, что люблю его.