Горько-сладкая мелодия

Глава 4

Истон

Джоэл не отвечает, как не отвечал и последние три недели с тех пор, как я буквально заставил его взять паузу и привести мысли в порядок. Его отстраненность и отказ выходить на связь напрямую связаны с Риан и их непростыми отношениями. Что именно между ними произошло, он не говорит.

Я не могу понять, в чем дело. Как и у нас с Натали, у них всё было хорошо — в один момент они были счастливы и неразлучны, а в следующий всё закончилось. Я не стал действовать за его спиной и решил просто подождать, пока он сам всё расскажет. Пока — тишина. И у меня есть стойкое ощущение, что Бенджи здесь замешан куда больше, чем кажется.

Следующим я набираю Бенджи, скорее из беспокойства за Джоэла, чем из-за себя. Ответа нет. В последнее время Бенджи вообще пропал из моей жизни сильнее, чем когда-либо: он берет долгие перерывы в работе в своем тату-салоне и постоянно мотается по разным городам, в основном на Восточное побережье. Дает о себе знать только тогда, когда я прямо требую хоть какого-то признака жизни.

С женой в слезах и с тем, что происходит между нами, мне становится только хуже от попыток разбираться в том, что, черт возьми, творится в жизни людей, которые мне ближе всех.

Горькая правда в том, что я сам стал таким же недосягаемым. И да, даже для женщины, которой посвятил свою жизнь.

Натали во многом права. И во многом — чертовски ошибается. Я действительно привез ее сюда, чтобы вернуть нас туда, где мы были до того, как моя карьера украла у нее часть внутреннего покоя. Я знал, что однажды мы с этим столкнемся. Но я и представить не мог, что всё обернется таким кошмаром. И я чувствовал себя совершенно беспомощным, не зная, как с этим бороться. Настолько, что временами начинал жалеть о том, что вообще когда-либо поделился с миром хоть одной песней.

Финал нашей прошлой поездки сюда снова свел нас вместе и скрепил так, что я был уверен: недосказанность больше никогда не встанет между нами. Что мы больше не позволим невысказанным словам разрушать нас изнутри. Но если бы я рассказал ей всю правду, это только добавило бы ей боли. За последний год ей и так пришлось вынести слишком многое из-за медиа и папарацци, и я не хотел подливать масла в огонь. Я попытался дать жесткий отпор, но безрезультатно, потому что, если только я не завяжу с карьерой окончательно и сознательно не исчезну, всё это не закончится.

Грудь жжет от желания всё исправить — сделать так, как она просила. Я часами прокручиваю это в голове, снова и снова слыша ее боль, эхом отдающуюся внутри. Возвращаясь в отель со стороны бассейна, я слышу крик мамы, а затем взрыв смеха. Поднимаю взгляд и вижу Нейта и Эдди, устроившихся на одном шезлонге и тихо разговаривающих, пока папа подкидывает маму в бассейне. Она выныривает, волосы растрепаны, и улыбается ему той самой игривой улыбкой.

На мгновение меня накрывает зависть от мысли, что на их месте должны быть мы. Но почти сразу вид этой четверки меня успокаивает.

Мои родители раньше ссорились так, что летели искры. За эти годы я видел не меньше дюжины таких ссор. Не то чтобы они специально позволяли мне быть их свидетелем, но иногда их любовь и потребность друг в друге перевешивали желание оградить меня от этого. Сейчас я не могу представить, чтобы Нейт и Эдди ругались — между ними такая легкость, — но я уверен, что и у них всё было не менее бурно. Мы с Натали оба видели перед собой примеры крепких, долгих браков и знаем, что именно такого будущего хотим для себя.

И вдруг меня накрывает понимание, почему мы с Натали сейчас по разные стороны баррикад.

Мы сражаемся друг с другом за то самое будущее, какое есть у наших родителей.

Уверенный в этом, я прохожу через калитку. Маме и папе хватает секунды, чтобы заметить меня.

— Эй, Ист, — первым здоровается папа, а мама тут же запрыгивает ему на спину, обвивая его руками.

— Эй. Вы, я смотрю, развлекаетесь?

— Еще как, — легко откликается мама. — Присоединишься?

— Почему бы и нет.

Я срываю с себя футболку, папа заказывает нам пару бутылок пива у сотрудника у бассейна, а я сбрасываю обувь и захожу в воду, отодвигая свои эгоистичные заморочки в сторону и натягивая улыбку для Нейта и Эдди.

Папа не тянет.

— Значит, я стану дедушкой, да?

— Когда-нибудь. Надеюсь, скорее раньше, чем позже, — отвечаю я. — Но давай пока не будем поднимать эту тему при Натали. Я сам скажу, когда придет время.

Он кивает, а мама хмурится и соскальзывает с папиной спины, вставая рядом со мной.

— Это всего лишь ссора, сын.

— Я знаю, — отвечаю я, опираясь на край бетонного бортика.

— Но, когда ты внутри этого, всё кажется куда серьезнее, правда? — добавляет она.

Я киваю.

— Только не будь к ней слишком суров, — продолжает мама. — За последний год ей и так пришлось несладко.

— Знаю, — говорю я, принимая бутылку пива и благодарно кивая официантке.

Мама колеблется, и я тут же напрягаюсь.

— Что?

— Нет… ты правда не знаешь.

— Скажи мне.

— Это не мое дело. И я пообещала, что не скажу.

Папа морщит лицо и уже собирается что-то сказать.

— Не наше это дело, милый, — опережает его мама. — Но лишь до определенного момента. Это твой брак. Я просто прошу тебя не забывать, что ей пришлось пережить многое. И в одиночку.

Я делаю длинный глоток пива.

— Господи, мам, мне и так хватает чувства вины. Мы только что из-за этого самого и разругались. Пожалуйста… скажи хоть что-нибудь.

Она снова медлит.

— Мам.

— Ладно. Она рассказывала тебе о женщине, которая пришла в Austin Speak и набросилась на нее с оскорблениями?

Всё мое тело мгновенно напрягается.

— Нет. Какого хрена?

— Та устроила ей разнос. Назвала ее «мусором», «шлюхой», сказала, что она слишком эгоистична по отношению к тебе. И всё это происходило прямо перед всем ее коллективом, прежде чем охрана успела вмешаться. Это было ужасно, сын.

— Почему, черт побери, она мне ничего не сказала?

— По той же причине, по которой ты не рассказал ей о женщинах, которых Джоэлу раз за разом приходилось выгонять из твоего гостиничного номера, пока ты был на концертах. Чтобы защитить тебя.

— Господи…

— С этим дерьмом мне приходилось сталкиваться столько раз, что и не сосчитать, — добавляет мама. — Легче от этого не становилось никогда. В этом году она часто выходила на связь. Я просто радовалась, что могу хоть немного помочь ей взглянуть на всё под другим углом, потому что сама через это проходила. Но сейчас в этом мире ориентироваться стало куда сложнее, а твоя фан-база давно переросла всё, что я видела за очень, очень долгое время.

— Если бы ты не был таким чертовски талантливым и смазливым ублюдком, — папа шутливо встряхивает меня за волосы, пытаясь разрядить обстановку, — но гены у нас крепкие, сын. Если честно, я надеюсь, что будет мальчик.

— Как будто нам нужен еще один мужчина из семейства Краун, — мама раздраженно вздыхает, а потом тут же находит ему оправдание. — Он просто перепил текилы.

— Да, это мое оправдание, — подхватывает папа. — А твое какое, Граната?

Я не могу сдержать улыбку, когда Эдди заливается смехом, а Нейт следом хмыкает. Я снова смотрю на родителей.

— Всё нормально. Я рад, что вы хорошо проводите время.

Я допиваю пиво.

— Так и должно быть. И у вас, и у меня.

Мама смотрит на меня серьезно.

— Истон, милый, можно я скажу тебе прямо?

— А когда ты со мной не говоришь прямо?

— Всегда. Просто то, что я хочу сказать, может прозвучать жестко.

Я киваю.

— Вы оба — два двадцати-с-чем-то-летних идиота, которые думают, что в браке они какие-то особенные, — говорит мама. — Но вы не первые, кто клянется друг другу, что не повторит чужих ошибок. Что сделает всё правильно. Лучше. Или иначе.

Вы особенные, да, потому что ваша любовь и ваша связь делают вас особенными. Это правда. Но вам не удастся прожить брак «правильно», «лучше» или «иначе», чем всем остальным. Конечно, каждый брак уникален. Но вы всё равно будете нарушать обещания, защищать друг друга и иногда рвать друг друга на части. Вы будете разваливаться и снова сходиться. Может, даже пару раз — или раз двадцать — подумаете о разводе. И всё это — чертов путь брака. Вопрос, который ты должен себе задать, звучит так: когда всё становится слишком? Когда ты действительно уходишь? Если ты можешь ответить на это — значит, ты уже знаешь всё, что нужно.

Несколько секунд я молча перевариваю ее слова, пока мама продолжает вываливать на меня правду.

Я снова киваю и бреду к ступеням.

— Пойду найду свою жену.

— Хорошая идея. И заодно скажи ей перестать относиться к отпуску так, будто он обязан стать идеальной открыткой. Вы можете ругаться весь этот отпуск и при этом создавать хорошие воспоминания, занимаясь обычными делами. Тут дело не во времени и не в месте. Есть надежды и ожидания, а есть просто, мать ее, жизнь.

Я усмехаюсь.

— Ты сегодня ходячее печенье с предсказанием, мам.

— Я мудрая женщина, которая всё это прожила. Амбициозная журналистка, замужем за рок-звездой. Ничего не напоминает? Думаю, я имею право на свое мнение.

— И скромная к тому же, — парирую я.

— Никогда в жизни, — добавляет папа. В ответ мама кладет ладонь ему на лицо.

— Иди, — подталкивает она. — Будь молодым и делай ошибки. Угадай что? Старики тоже их делают. Я вот прямо сейчас совершаю одну — заказываю еще выпивку. Скорее всего, я разозлю твоего отца раза два до полуночи. А завтра мы всё равно будем женаты.

— Отлично справляешься уже сейчас, — бормочет папа из-под ее ладони.

Я качаю головой и усмехаюсь, когда Эдди, каким-то образом подкрадываясь ко мне, подает голос из-за спины.

— Мы видели ее. Она бродила по художественной галерее, когда мы приехали, примерно полчаса назад.

— Спасибо, — отвечаю я, выбираясь из воды у борта бассейна и вытираясь одним из их полотенец.

— Ист, — мама направляется ко мне по воде.

— Да? — отзываюсь я, когда она подходит ближе, уже вне слышимости папы, который оживленно болтает с Эдди и Нейтом.

— Я знаю, как сильно ты любишь ее. Это видно сразу. Но причина, по которой никто из нас не переживает, в том, что мы все знаем, как сильно она любит тебя.

Я замираю с полотенцем в руках.

— Ты думаешь, я буду отсутствующим отцом, мам?

— Я думаю, что попытка жить своей мечтой «по-настоящему» и при этом ожидать от себя слишком многого заранее обрекает тебя на разочарование. Заводите ребенка и не жди от себя идеального отцовства или идеального брака. Не объявляй себя лучшим кем бы то ни было. Делать всё, что в твоих силах, и этого достаточно. А лучшее, на что способны ты и твоя жена вместе, — это очень и очень много. Этот ребенок будет любим безмерно. И мы, как семья, будем рядом и в хорошие, и в плохие моменты.

— Вы справились довольно неплохо, — улыбаюсь я ей.

— Ну и он тоже, — кивает она в сторону папы.

Папа как раз в этот момент поворачивается ко мне. Его улыбка, подпитанная текилой, становится шире, а в глазах читается чистая любовь, когда он переводит взгляд с мамы на меня.

— Боритесь до последнего. Всегда, — добавляет мама напоследок.

Я не могу сдержать смешок.

— О да, это уж точно.

Я смотрю на них всех и понижаю голос.

— Это ведь правда сработало? Между вами?

— Я тебе не вру. И клянусь, я бы никогда в жизни не подумала, что такое возможно. Но дело было не во мне и не в Эдди. Это Нейт и Рид. Они… сделали так, чтобы всё получилось. Понимаешь?

Я киваю.

— Иди за ней, Краун. И не тяни с заказом.

— На мальчика?

— Да, — она улыбается, а потом тут же отмахивается. — Но отцу не говори, что я с ним согласилась. Давай, за дело.

— Ну всё, хватит уже. И так достаточно странно, что я пригласил вас на свой третий медовый месяц и еще получаю советы по браку.

— Ничего странного, — отвечает она и, развернувшись, уходит обратно к папе, пробираясь через воду.

***

После того как я обошел художественную галерею и почти весь нижний этаж курорта, я пролистываю архив фотографий в телефоне и нахожу ту, что нужна. Отправляю ее Натали. Это снимок наших ног на Space Needle сразу после нашего первого поцелуя и короткое сообщение:

Где ты, красавица?

Она отвечает почти мгновенно. В ответ — фото плюшевого медведя в свитере Edgewater, который сейчас лежит на нашей кровати в номере. У меня сжимается грудь от мысли, что она привезла с собой все эти реликвии прошлых лет, пытаясь напомнить мне о нас. Будто мне вообще нужно было напоминание.

Правда в том, что я рассеян и чертовски вымотан водоворотом последних нескольких лет. Мне пора взять на себя свою часть вины и перестать наказывать за это ее.

Я почти бегу наверх и, захлопнув за собой дверь, вижу ее, устроившуюся у изголовья кровати с большой, тяжелой книгой в твердой обложке. Ее слова звучат как предупреждение:

— Я отказываюсь ссориться, ладно? Я сейчас не могу плакать, Истон… пожалуйста. Правда, не могу.

Я замираю у входа.

— Тогда просто дай мне сказать.

Тишина… потом:

— Хорошо.

— Мы оба вели себя как идиоты. Я — больше, чем ты. Ты права. Я, блядь, до ужаса боюсь тебя подвести. Подвести нашего ребенка. Я только начинаю карьеру, в которой иногда сам до конца не уверен. Но я возьму паузу. Буду рядом. Я хочу быть рядом с тобой.

— Я знаю, что будешь. Просто…

— Детка, дай мне договорить.

— Хорошо.

Она не опускает книгу, и от этого боль только усиливается. Она даже не смотрит на меня.

— С той самой ссоры прошлой ночью у меня словно разом обрушилось всё, что я чувствовал и через что мы прошли за последний год. Как будто мне со всей силы втащили по лицу. Давление менеджера, пиара, сама работа и поверх этого еще одна проблема… мои фанатки. Женщины умудряются пробираться в мой номер. Это абсурд, но они хитрые и находят способы попасть внутрь, несмотря на усиленную охрану. Джоэл уже внес необходимые изменения, но они всё равно находят лазейки. В гримерках, за кулисами, у входов на площадки — это превратилось в кошмар. Я никогда не поощрял их и никогда не буду, но проблема есть. Я должен был рассказать тебе об этом сразу, как всё началось, но у тебя и так было слишком много всего.

— Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне.

— Я тоже. Но и ты не была со мной до конца честна в некоторых вещах, которые случились. И с этим нужно покончить здесь и сейчас. Хорошо? Потому что я больше никогда не хочу, чтобы ты снова искала мою руку.

Ее голос дрожит:

— Хорошо.

— Я, черт возьми, так сильно тебя люблю, Натали Краун. И мне жаль за эту дистанцию между нами. Ты права, я тоже ее чувствую и думал, что эта поездка поможет всё исправить. Пара дней в Мексике не решит всего, но я никогда не перестану хотеть, чтобы ты была первой, кто узнает обо всем. Мы, защищая друг друга, только ломаем то, что у нас есть. Значит, нам нужно проживать всё, что происходит в наших жизнях, вместе. Без разрыва.

— Прости, что заставила тебя чувствовать себя так, будто тебя не было рядом…

— Детка, меня и правда не было. Я был отсутствующим, и ты имела полное право указать мне на это. Мне было адски больно, как ты это сделала, но я могу простить тебе что угодно. Черт возьми, что угодно, потому что мы оба сейчас на новой территории и ни у кого из нас нет всех ответов. То же самое будет и тогда, когда мы станем родителями — а я этого безумно хочу.

Сдавленный всхлип.

— Я тоже.

— Пожалуйста, не плач, красавица.

— Я очень стараюсь.

— Прошлой ночью я причинил тебе боль намеренно. Сегодня всё иначе. Я не хотел «делать» ребенка, когда был зол, а ты была навеселе от текилы. Хотя, если подумать… это ведь не так уж важно, правда?

— Нет.

— И я всегда был для тебя чертовски собственническим идиотом. И, честно, останусь им. Может, однажды мы дойдем до той степени зрелости. Но сегодня точно не мой день.

— И не мой тоже.

— Нат, пожалуйста, отложи книгу и посмотри на меня.

— Я правда не могу.

— Что? — я подхожу к кровати, но она поднимает руку.

— Не подходи ближе, Истон. Просто закончи то, что ты говорил.

— Какого хрена? Почему?

— Я… я приняла одно эмоциональное решение, о котором сейчас очень жалею.

— Что происходит?

— Только не паникуй.

— Ты ужасно плохо с этим справляешься. Особенно сейчас.

В голове мелькают самые худшие сценарии, паника накрывает, пока она медленно — ужасно медленно — опускает книгу. Я отшатываюсь в шоке, увидев жуткую красную сыпь на ее опухшем лице. В следующую секунду я уже рядом с ней.

— Господи Иисусе! Что случилось?!

— Я… я сделала «вампирскую»[3] косметическую процедуру для лица. Мне было плохо, и я решила сделать что-то для себя. Это было импульсивно, но я почитала об этом, посмотрела результаты… только не «после». Я знаю, это было глупо.

— Это, блядь, такая процедура?!

— Дорогущая. И, вдобавок, три дня никакого солнца. Типа… зачем вообще предлагать такую процедуру здесь?

— Три дня ты будешь выглядеть как массовка из фильма ужасов?

Она пожимает плечами.

— Я же сказала, это было эмоциональное решение.

Я сжимаю губы.

— Даже не думай смеяться.

Я отворачиваюсь, плечи начинают трястись, я закрываю лицо ладонью и медленно качаю головой.

— Ты козел.

Не в силах сдержаться, я оборачиваюсь и смотрю на нее сверху вниз.

— Ты, — усмехаюсь я. — Господи, нет на свете женщины, которая хоть как-то могла бы с тобой сравниться. Ни одной. Никогда.

— Спасибо большое. Я же тебе говорила, что однажды стану морщинистой и страшной, а ты сказал: «Давай». Так что поздравляю, ты только что стал лжецом.

Я разражаюсь смехом, а она оседает на кровать и снова поднимает книгу, закрывая лицо. Я выдергиваю ее у нее из рук и швыряю за спину.

— Даже не думай, красавица. Это ты всё устроила. Не перекладывай вину на меня. Так… три дня. Это и есть срок моего наказания?

Она приподнимает бровь.

— Насколько мне известно, нижняя половина тела не под запретом.

— Вот как?

— Угу.

— Ты меня испытываешь, жена?

— Что, теперь я не такая уж неотразимая?

— Напротив. Я еще никогда не хотел тебя сильнее.

— Чушь собачья.

— Вот она, моя дерзкая техаска, — я наклоняюсь к ней. — Может, для полного образа еще и чепчик накинем?

— Вполне возможно.

Убираю прядь волос с ее шеи.

— Я так по тебе скучал. Очень, Натали. И я просто хочу быть здесь, с тобой — только мы. Там, где я нахожу настоящий покой. Даже если мы будем ссориться каждый день и даже когда твое лицо выглядит будто ты проехалась по асфальту.

Она улыбается, и это выглядит откровенно пугающе. Я сбрасываю с себя одежду и забираюсь к ней в постель, беру подушку и кладу ее у изножья, устраиваясь там, затем притягиваю ее ноги к себе и начинаю их массировать.

— Помнишь это? — спрашиваю я.

— Шале, — отвечает она и разворачивается так, чтобы сделать то же самое, беря мои ступни в руки.

— Пора создавать новые воспоминания, — шепчу я. — Чтобы тебе больше не приходилось напоминать мне о старых.

Ее глаза наполняются слезами.

— Я просто хотела помнить хорошее.

— Я тоже. Но пришло время разобрать и плохое. Давно пора. Я здесь, детка. Скажи мне.

— Что?

— Всё, что я пропустил. Всё. Я сделаю то же самое. Мы ничего не будем скрывать. Договорились?

Она начинает массировать мне ступни.

— Договорились.

***

Мы проводим день в постели — так же, как тогда, когда скрывали наши отношения от родителей и всего мира. В основном просто разговариваем, лежа с головами на подушках. Некоторые ее признания о том, через что ей пришлось пройти, буквально разрывают мне грудь. Некоторые мои признания злят ее. Мы немного ссоримся из-за вещей, о которых оба знали, что не стоило их утаивать друг от друга. Мы засыпаем, и я бужу ее, чтобы проснуться и начать всё заново.

Как бы эгоистично ни было запираться в номере, зная, что родители немного переживают и находятся здесь ради нас, сейчас это нужно нам больше всего. Потому что они уже прошли свои дороги, а мы только подходим к новым отметкам на пути. Пока она говорит, я глажу ее волосы и кожу, пытаясь представить, что мог бы ссориться с кем-то еще — и ради кого-то еще, — и понимаю, что это невозможно.

Я подписался на очень многое, женившись на своей жене. Дважды. Но и она тоже. И по мере того как мы начинаем действительно сокращать ту дистанцию, которую сами же между собой создали, вся моя растянутая, разорванная на части жизнь начинает снова сходиться к той точке фокуса, которую я упустил и теперь одержимо пытаюсь вернуть. По мере того как мы просто… разговариваем, часть груза и вины начинает сходить с плеч.

Она делает паузу и слегка откидывается назад, вчитываясь в мои глаза.

— О чем ты думаешь?

— Я слушаю, детка.

Она улыбается.

— Я знаю. Перестань ходить вокруг да около, Истон. Мы это уже прошли.

— Ничего плохого.

— Хорошо, тогда скажи, — тихо говорит она, проводя пальцем по моей челюсти.

Я поворачиваюсь к ней лицом, опираясь на подушку.

— Я знаю, мы давно договорились больше не давать обещаний.

Она кивает.

— Да. В прошлый раз, когда мы были здесь.

— Так вот… я это нарушу, — хрипло шепчу я, пока в голове вспыхивают обрывки нашей общей жизни. — Потому что для меня это уже не обещание, а уверенность.

Ее глаза блестят от любви, и я чувствую то же самое, прижимая ее ладонь к своей груди.

— Мы можем расписывать по плану каждый год и каждое важное решение. Я могу говорить тебе всё, что ты хочешь слышать в такие моменты. Но, черт возьми, никто из нас не знает, как жизнь в итоге перекроит эти планы и изменит нас самих. Это пугает нас обоих. Но именно в этом и есть риск, на который ты идешь, надевая кольцо. В одном я уверен точно: я никогда не хочу стать тем идиотом, который понимает, насколько совершенна его жизнь, слишком поздно. Это обещание себе и тебе я дал с самого начала и буду держать всегда. Так что ответ на вопрос, который ты так и не задала вслух — «когда я уйду?» — всегда будет один и тот же… никогда.

Ее слезы еще сильнее окрашивают лицо в красный цвет, и я осторожно промакиваю их прохладной салфеткой, которой она пользовалась время от времени весь день.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — Навсегда.

— Красавица, я должен… мне чертовски нужно прикоснуться к тебе…

— Я тоже хочу…

— Так, эм… что под запретом? Только лицо?

— Господи, нет, Истон, — она поворачивается на бок, ко мне спиной. — Никакого секса из жалости. Давай просто переждем, пока я не стану хоть немного похожей на себя. Я вообще не чувствую себя сексуальной.

— Могу тебя поцеловать?

— Эм… наверное, нет.

— Ты ведь понимаешь, что это был эпический провал?

— Я в курсе. Заткнись.

Посмеиваясь, я целую ее вдоль спины и чувствую, как она выгибается мне навстречу, когда мои ладони скользят по ее идеальной груди, а затем одна из них опускается ниже под белье.

— Истон, — шепчет она, и я, не в силах сдержаться, снова усмехаюсь, закрывая глаза.

— Довольно радикальное эмоциональное решение, детка. Как тебе вообще пришло в голову, что тебе нужно нечто подобное?

— Мне было любопытно, — она выгибается сильнее, когда я прикусываю ее плечо.

— Хорошо, что это любопытство не угробило эту киску, — бормочу я, проводя пальцем по ее скользкому входу. Она стонет и раздвигает бедра для меня, и, не в силах выдержать еще хоть секунду, я стягиваю с нее шорты с трусиками ровно настолько, чтобы войти внутрь. Мы оба стонем от этого ощущения, когда я обхватываю ее рукой и начинаю медленно, мягко двигать бедрами.

— Красавица, — ощущение того, как она сжимает меня, начинает стирать к чертям всё дерьмо последних двадцати четырех часов. Пульс ускоряется, и я теряю остатки сдержанности, растворяясь в ней.

Я возвращаюсь в реальность только тогда, когда она зовет меня по имени, двигаясь на моем члене посреди кровати, обнаженная, обвившая меня всем телом. Теряясь в ней, я снова нахожу себя.

Я укладываю ее на спину и закидываю ее ногу себе на талию.

— Пожалуйста, детка, скажи мне, что ты всё еще этого хочешь.

— Очень, Истон. Очень.

Я выдыхаю ей в губы, глаза щиплет, сердце на распашку. Только она способна вытянуть это из меня. Всегда будет только она. Всегда.

Я медленно вхожу и выхожу из нее, и мы шепчем друг другу слова преданности, пока она снова не начинает пульсировать вокруг меня. В тот момент, когда она рассыпается, я следую за ней — и начинаю для нас обоих новое будущее, внутри нее.