Грамматические вольности современной поэзии, 1950-2020 - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Людмила Владимировна Зубова (ГЛАВА 4. КАТЕГОРИЯ ЧИСЛА) #5

ГЛАВА 4. КАТЕГОРИЯ ЧИСЛА

Хорошо не уметь число, хорошо не знать

никакого сколько: сколько – такая нудь!

Евгений Клюев

Поэтическое употребление форм числа в большой степени связано с тем, что «формы ед. и мн. числа могут выражать разнообразные вторичные (частные) значения, свидетельствующие не столько о количественных, сколько о качественных характеристиках предметов» (Захарова 2009: 7).

Множественное число неисчисляемых объектов

Во многих случаях наблюдается нетривиальная плюрализация существительных при обозначении недискретных объектов (абстрактных и вещественных существительных, собственных имен), особенно при метонимии:

жили утром хоть и хмурым

спать ложились на заре

пятками к литературам

теменем к печной золе

Виктор Кривулин. «До Пушкина» 356 ;

Там и туман… Двадцать девиц. Я, эмиссар эмансипаций, —

двадцать, – вам говорю, – с фантиками, в скафандрах, морды

в цементе, ремонтницы что ли они драгоценных дворцов?

<…> Домы-дворцы забинтованы в красные медицины

(нету ковров!), ибо заветное завтра – триумф Тамерлана.

СОСТОИТСЯ САТАНИНСТВО!

Виктор Соснора. «Новая книга – ваянье…» 357 ;

Химий кухонных звуки пóлны,

окна раскрыты, ужин готов,

науке легки препоны

даже сияющих домов.

Алексей Порвин. «Химий кухонных звуки пóлны…» 358 ;

Феодосия не город. Не страна. Не сторона.

Море плещет у забора, но граница не видна.

Турция пропала втуне, грецким небом на откус.

Итальянские латуни не дошли до Сиракуз.

Давид Паташинский. «География моя» 359.

В этих примерах неузуальные формы множественного числа обусловлены метонимией, иногда объединенной с метафорой: у Кривулина литературами названы книги (дополнительным основанием плюрализации могут быть их заглавия типа Русская литература, Зарубежная литература); у Сосноры сочетанием красные медицины обозначены бинты в метафорическом изображении лозунгов360; у Паташинского итальянские латуни – метонимическое обозначение древнеримских войск, в котором актуализируется исторический корень -лат-, содержащийся в словах латунь и латынь: (латунь ‘сплав меди с цинком’ ← нем. Latun, от ит. latta – ‘жесть’). Ср. также: латы ‘металлические доспехи’.

В следующем примере сочетание исчадье горь является этимологизирующим: оно указывает на семантическую связь корней -чад– и -гор– с коннотацией, обусловленной фразеологизмом исчадие ада. В этом же контексте имеется слово угарный:

Слесарный, фрезерный, токарный,

ты заусенчат и шершав,

завод «Полиграфмаш», – угарный

состав да хворь —

посадки с допусками – словаря, – вот,

смотри, как беспробудно ржав,

сжав кулачки, сверлом буравит,

исчадье горь.

Владимир Гандельсман. «Полиграфмаш» 361.

В современной поэзии представлены формы множественного числа и других абстрактных существительных, например:

Взаимно отраженьями дрожа

Структуру пустоты круша и руша

Космические выбросы наружу

Поплыли по окружности кружа

А в них такое множество веществ

А их такое множество количеств

Их качеств не помыслить – и не счесть

Энергий, биологий, электричеств

Света Литвак. «В кругу огней и вспышек Альтаира…» 362 ;

А я Господних язв до дьявола приях,

и остаюсь я не во сне загробном,

а – как в беспамятстве многоутробном —

и в Божьих, и не в Божьих бытиях.

Сергей Петров. «Надгробное самословие. Фуга» 363 ;

Господи, прекрати.

Господи, перестань,

перестань.

Куда проснуться – не выбирала,

упала с кровати, опять упала,

падала

во вчерашнюю шкуру,

но тонкую скобку над небытиями.

Екатерина Боярских.«Утром» 364 ;

Как из Индии за Невский запахнемся занавеской

за Нью-Йоркский тост Леньградский: «кто там тростью в стекла бьет?»

Может, молотком из бронзы сам Э. По, скиталец бездны,

хочет мой лимонец брынзы съесть, связать меня за бинт?

Но мы с ним, как с че-ловеком По-дойдем лечиться к чашам,

руки к рукописям, к чтеньям, —

Брат!

Виктор Соснора. «Баллада Эдгара По» 365 ;

Настоящий негодяй

Точно так же любит чай:

И с вареньем, и с печеньем,

И с блинами – только дай!

Ему бабушка и мама

Тащат булок килограммы —

Негодяем стал он вдруг,

А для них он – сын и внук!

И живут они, не зная

То, что стал он негодяем,

Так как между негодяйствами

Он и милый, и хозяйственный!

Ольга Арефьева. «Негодяй» 366 ;

И такие заводит коленца,

и такие колóтья в боку,

будто горло стрекает ему заусенца

слóва маленьких слов о полку.

Игорь Булатовский. «Олегу Панфилу» 367 ;

Еще лет пятнадцать. И что же нам

делать в эти пятнадцать лет?

Хоронить родителей. Жечь роман.

Верить в красоту своих тел.

Говорить на сломанном языке

о том, как починить людей.

Слушать брёх сердца в темноте: ёк-ёк.

Оставлять в истории след.

Правда, Иван Петрович?.. А потом

выйдем утром в домашний сад,

твердой походкой, без прежних хромот,

и все станет ясно тогда.

Игорь Булатовский. «Четыре тени А. П. Чехова» 368 ;

И честность прочих – вздоры слов никчемных,

возмыли – и забыл их небосвод.

Всех подсознаний, стынущих в ночевьях, —

заглавный он, неоспоримый вождь.

Белла Ахмадулина. «Ночь под Рождество» 369 ;

Немного облаков припаяно к земле

российской стыни. Прочие голубы

разветриваясь, покидая срубы

и каменки, роднятся в глубине

иной отрадно-речевой системы.

Их дождь родит приблудные посевы,

опутанные роем свежих лих…

Но есть венчальный и сохранный стих,

воспитанный руками ясной девы.

Он свет и хлеб, словарь, клинок и стены.

Петр Чейгин. «Немного облаков припаяно к земле…» 370 ;

А супруги, разлипшись, лежат не в пылу, и пиджак обнимает

в углу спинку стула, и мáсляет вилка на столе, и слетают

к столу беспризорные звуки и мраки, и растут деревянные

драки веток в комнате, словно в саду.

Владимир Гандельсман. «Вступление» / «Я шум оглушительный слышу Земли…» 371 ;

Поедешь в глубинку, где дел недосуг,

Где тусклые светы струятся,

Там встретит тебя партработник Барсук,

Поможет те обосноваться.

Евгений Мякишев. «Мучительный романс» 372 ;

Как бы я любил тебя, ночь, кабы не звезды,

чей свет говорит на понятном языке!

Нет, по мне – пустота, чернота, нагота!

Эта темь сама – грунтованная холстина,

где живут, нахлынув тьмами из моих глаз,

те, что исчезли, но знакомо смотрят вспять.

Игорь Булатовский. «Бодлер. Чужая поэма» 373 ;

то, что вижу – не зрение видит,

не к тому – из полуденных тоск —

сам себя подбирает эпитет

и лучом своим ломится в мозг.

Владимир Гандельсман. «Из пустых коридоров мастики…» 374 ;

Это – как в метро читать «Ист Коукер»

на перегонах. Тьма тьма тьма. Черная полоса,

пробел, черная полоса… Как за луной – облако…

Поезд уходит по ветке Мёбиуса

и останавливается где-то во тьме господней,

где не о чем думать, но догадки

есть у каждой из теплых вагонных теней,

свисающих вниз головой, будто цветы из кадки,

и слышащих, как машинист, учась

говорить, говорит: внимай, беги к ней из маéт…

А потом с ним пропадает связь

и слышно только, что вода прибывает…

Игорь Булатовский. «Это – как в метро читать „Ист Коукер“…» / «Две тени Т. С. Элиота» 375 ;

Пройдемся по злодеяньям моим, словно по этой роще.

Приготовься любить меня с особой силой.

Я убивала людей. Трех-четырех. Не больше.

Это я и хотела сказать, мой милый.

<…>

Я убивала их, как по римским норам

Убивали живущих в теле христовом,

Но не в огне костровом, в венце терновом —

Словом.

Ох уж, они горели, жарились, ох уж, трещали кости.

А я подливала в костер горючие слезы,

А я подкладывала безразличие и сухие злости,

И раздувала пламя метафор на влюбленные лозы.

Мария Ватутина. «Исповедь» 376 ;

Отшельник ежится в пещере,

когда над ним занесены

и блещут тщи, как Лота дщери,

и сны, как блудные сыны.

Сергей Петров. «Босх» 377 ;

Я вижу маму, как мне жаль

её (хоть болен я), и вдруг, в размерах

уменьшившись, уходит вдаль

и, крошечная, в шевеленьях серых,

сидит в углу, тиха.

Тогда-то, прихватив впервые,

как рвущейся страницы шорохá,

шепнуло время мне слова кривые.

Владимир Гандельсман. «Разворачивание завтрака» 378 ;

Тики-таки! Тики-таки!

Стуки рыщут как собаки,

стуки ищут новостей

стуки – суки всех мастей.

Если даже и молчат,

так сердца у них стучат,

днем и ночью – тук-тук-тук! —

по начальству ходит стук.

Сергей Петров. «Стук» 379 ;

Здесь успешно поработали конвейеры природ.

Убедительные серии народов и пород

На глазах воспроизводятся, потомством обзаводятся,

Невзирая на неволю и намордник на лице.

И покуда возле пруда хороводы хороводятся,

Натура-полководица, потатчица-заводчица,

Повышает поголовье и пирует на крыльце.

Мария Степанова. «Зоо, женщина, обезьяна» / «О» 380 ;

В соснах, дождем остекленных;

В плохо заплаканных кленах;

В коротко-палых платанах;

В реках – у сходней расстанных

до желтизён растоплённых

Олег Юрьев. «Где?» 381 ;

Отсюда сам собой рождается наш взгляд

на поднятый вопрос длины пустого взгляда,

что сумма белых длин, где каждая есть взгляд,

равна одной длине, длине пустого взгляда.

Александр Еременко. «К вопросу о длине взгляда…» 382 ;

Причудам турок, серый их сераль

Совсем поблек. Всё минуло, всё в прошлом.

Ну, так и быть, уж выпишу спираль:

«Снег Дании и инеи в Египте

Белее ок татарских век бровей

И дивно уха вылепленный диптих

В чужие скулы смешанных кровей».

Анри Волохонский. «Ручной лев» 383 ;

Апельсиновых шкурок и праздничных мыл

Тихий завтрак на майской траве.

Приходи, пошерсти шелковистую пыль

И кошурку на свежем белье.

Елена Ванеян. «На кладбище» 384 ;

Суета сует,

толчея толчей,

предзакатный свет

твой и мой – ничей.

Мой троллейбус «Б»,

почему не «А»?

Говорю тебе,

что всему хана.

Евгений Рейн. «Кольцо „Б“» 385.

В некоторых текстах появляются неологизмы – абстрактные существительные – сразу во множественном числе:

Пехота-матушка! Царица-пехтура! —

штык наотлет, и шинеля раздуты,

когда волнами катится «ура!»

на батарейные редуты.

Когда в музейном мареве знамен,

в тусклотах эполет и аксельбантов

ломают бровь водители колонн

и рассылают адьютантов.

Аркадий Штыпель. «Батальная фреска» 386 ;

и всё, что вечером знал наизусть, исчезло,

выветрилось из головы на воровском ветерке,

от удара его понтового жезла,

завернутого в газетку, зажатого в легкой руке,

и, с легкой его руки, исчезли все мелкие знаки

и дальнозоркие звуки; и вызревшие фонари

разом упали в снег, и втянули носом собаки

розово-серые скользóты зари

Игорь Булатовский. «Ласточки наконец» 387.

Евгений Клюев образует форму множественного числа не только слова иго, но и наречия немало, тем самым субстантивируя его:

Вилось над тобою иго —

беспечнейшее из иг,

готовая за день книга

вымарывалась за миг.

В ней было всего немало —

поменьше б таких немал…

Ах, что бы ты понимала!

Ах, что бы я понимал…

Евгений Клюев. «Сидела в тиши субботы…» 388.

Стихотворение Гали-Даны Зингер «памяти астр» основано на обманутом ожидании. Дательный падеж конструкции, представленной в заглавии389, если его воспринимать изолированно от дальнейшего текста, оказывается формой множественного числа абстрактного существительного:

памяти астр

памяти астр бывают разные:

активная память, когда их, ещё не расцветших,

выкапывают спозаранку и везут на кладбище к бабушке Кейле.

пассивная: тоже ветшает.

моторная: направо

прямо и налево в двух шагах от душа.

ассоциативная: ели борщ со сметаной.

фотографическая: первое сентября и крахмальный передник,

ретушь.

избирательная: не помнить белое оперенье

помнить серо-буро-малиновые бредни

астральная: никогда не любила астры в той жизни.

то ли дело: теперь

Гали-Дана Зингер. «Памяти астр» 390.

Исчисляемость того, что названо абстрактным или вещественным существительным, обозначается и количественными оборотами, и конструкциями с местоимением каждый, например:

А любовь у Петра – одна, а свободы – две или три,

и теперь наши слезы текут у Петра внутри,

и теперь наши кости ласкает кленовый веник,

кто остался в живых, словно в зеркало, посмотри —

в этот стих про черный-черный вареник.

Александр Кабанов. «В черной хате сидит Петро без жены и денег…» 391 ;

в первом же сумраке, когда споткнулся луч

и мигом засверкал расшибленным коленом,

еще не знали даль, стоявшую в углу,

вернувшуюся вдруг из варварского плена.

то есть она была уведена

каким-то родом туч неправых,

чья до сих пор ли седина

зияет в летучих провалах?

тогда привстав с расшибленным коленом

и меряя взором перо,

он с этим смыслом раскаленным

не думал, что полдень разрушит окно.

но, оттолкнув прозрачных сторожей,

вонзилось два или три количества

ножей.

Владимир Казаков. «в первом же сумраке, когда споткнулся луч…» 392 ;

Человецы суть, и нам вина

Евина аукается в муке:

святота без грешности – скучна,

грехота без святности – в три скуки!

Марина Матвеева. «Глаза тигриные» 393 ;

два её завтра,

по всей видимости, не задержались.

только, падая, теряли свою встречу,

как цветочные горшки с балкона.

Гали-Дана Зингер. «Чужая, может быть, жизнь» 394 ;

так и не выплыв из-под глухой земли

в море уходят белые корабли

изголодавшись море их не возьмет

над парусинными перьями запоет

про города древесная глубина

две тишины в обхвате как нет и да

и за домами имени нет воды

дверь закрывается на золотое и

ты ли тот ангел забывший нас во дворе

в тихом огне корабликами во мне

Марина Чешева. «так и не выплыв из-под глухой земли…» 395 ;

Бары – на свалку,

лавчонки – в утильницу,

храмы…

оставлю, покуда стоят,

но и на них не хватило бы мыльницы

весом в сто совестей, сдавленных в ряд.

Марина Матвеева. «Чернуха» 396 ;

всегда в сентябрьском дне,

она других не знает.

ее простая речь

то медленно быстра,

то, словно две листвы,

беззвучно догорает,

к их золоту прильнув,

как нежная сестра.

Владимир Казаков. «всегда в сентябрьском дне…» 397 ;

…когда распоротый туман

набухнет, точно две сирени,

скользнет по яхтам и домам

стрела в горящем опереньи,

и вспыхнет башня на скале

– во мглы слабеющем растворе —

для всех, заблудших на земле,

для всех, блуждающих на море,

и бросится с востока на

закат, незнамо кем влекома,

внезапная голубизна

у окаема окоема.

…тогда, сквозь минные поля,

расплавленные в датских шхерах,

всплывут четыре корабля

расстрелянных. Четыре – серых.

Олег Юрьев. «Письмо с моря, июль 2000 г., отрывки» 398 ;

У каждой темноты московской

иль петербургской – есть дворы,

есть улицы

но заткнут пробкой

какой-то угол до поры.

Ксения Букша. «У каждой темноты московской…» 399 ;

Е. С. Кара-Мурза пишет:

Морфологический запрет на образование формы мн. числа у абстрактных существительных нарушается с такой дивной регулярностью, что становится затруднительным использовать его как диагностический показатель этого лексико-грамматического разряда. Развивается идея «разновидностей», «проявлений» некоей абстракции – а это признак динамики языкового сознания (Кара-Мурза 2005: 608).

Это утверждение можно отнести и к функционированию вещественных существительных, особенно в поэзии.

Нередко вполне обычная плюрализация вещественных существительных, системно образующая значение ‘разновидности, сортá’, оказывается небанальной, так как в форме множественного числа стоит слово, которое в сознании носителей языка не связывается с обозначением разновидностей:

В парик под гипсом застарелых пудр

Стыдливо прячет год седые клочья…

Густеют августеющие ночи

Предчувствием стеклянно-полых утр…

Марина Матвеева. «Фаэзия фаэма-триптих» 400 ;

А бутылка вина – столкновенье светящихся влаг

и вертящихся сфер, и подруга пьяна, и слегка этот ветер

ей благ – для объятий твоих, например. Покосится страна

и запаянный в ней интерьер.

Владимир Гандельсман. «Вступление» / «Я шум оглушительный слышу Земли…» 401 ;

кругом лежала как слова

пустая сырá земля

железной щетины трава

рядила отчие поля

в свои свинцы и оловá

Игорь Булатовский. «я брил во сне лицо отца… » 402 ;

Вечером – бурямглою,

утром – янтарный блеск.

Алая тень алоэ

на занавеске. Бес к

праведнику приходит

и предлагает злат.

Счастье свистит в природе

острое как булат.

Игорь Булатовский. «Вечером – буря мглою…» 403 ;

У дуба лист опал, нет в саду воды,

на замке амбар, и, как вепрь, верны

все суки-клыки на моих стенах,

и графин из клюкв на столах, столах.

Я скажу: О гость, выйди и войди,

у дуба лист опал, нет в саду воды,

пусть под лампой грез горизонт как пуст,

есть тушеный гусь в госпожах капуст!

Виктор Соснора. «У дуба лист опал, нет в саду воды… » 404 ;

Я думал, что он уже умер

или вроде того —

уехал в Житомир, в Ростов,

и только его жена

носит из магазина

всякие ботвы

для себя и сына-котика,

для вдовы и сироты.

Игорь Булатовский. «Я думал, что он уже умер…» 405 ;

Вон артишок под шляпой шампиньона

Ждет своего Катулла иль Вийона

И овощ – чьи зады меж пшен и прос

Нелепые как земляная похоть

Цветут корнями выставясь по локоть —

Кряхтит, не зачиная – супорос

Анри Волохонский. «Стихи с базара» 406 ;

На улице трогая пальцы

нарядную с Богом читать

Но, может быть, дома остаться

где книжные пыли глотать.

Андрей Поляков. «Последний поэт (книга воды)» 407.

Владимир Строчков, образуя форму родительного падежа пылец, создает в том же контексте грамматически двусмысленную форму пыльц (она может восприниматься и как форма единственного числа мужского рода винительного падежа, и как генитив множественного числа):

Нектар и сыр бывают даром

для ловких целей. И с товаром —

полна коробочка пылец —

взлетает жужень-удалец

и, семеня, по атмосфере

натужно ползает, гружён,

и снова лезет на рожон

тычинок, пестиков, за двери

интимных женских лепестков

просовывает свой шерштевень

и, пыльц в глаза пуская деве,

творит засос – и был таков,

каков бывают не робея.

Владимир Строчков. «Махатмый жужель над цветком…» 408.

Следующий пример с ненормативной плюрализацией показывает, что собирательное существительное способно преобразовываться в конкретное:

Я нить свою тяну из стран теней,

оттуда роза вянет больше, – годы! —

в шкафу, где с полной вешалки туник

выходят моли, золотые губы!

Хоть всюду счастье, все же жить тошней,

я шкаф рывком открою, книги правы!

Олеографий пыль от ног теней

на всех костюмах со всех стран Европы.

Виктор Соснора. «Anno Iva» 409 ;

В окно выходит человек – без шляпы, босиком, —

и в дальний путь, и в дальний путь

срывается ничком

и там, где с каплющих бельёв струится затхлый сок,

встречает чёрных воробьев

летящих поперёк.

Линор Горалик. «В окно выходит человек – без шляпы, босиком…» 410.

Ненормативная форма множественного числа может быть основана на фразеологических связях. В следующем контексте производящим элементом является, вероятно, пословица слово – серебро, а молчанье – золото:

Гостинец положи в колючие побеги

что золота молчат, живые, как ножи,

неистовой души мечтою о побеге,

следы твоих волчат теряются во ржи.

Давид Паташинский. «Я рядом проходил, но зеркала не тронул…» 411.

У Марии Степановой плюрализация вещественного существительного, вероятно, вызвана метонимией серебро – ‘изделия из серебра’:

В день июньского солнцестояния

Я как солнце стояла в Германии.

…Цыган, просящий на опохмелку,

Индус, торгующий серебрами,

Раскосый мальчик, кормящий белку,

Обозначаются номерами,

В каких – без смысла – произнесенье

Моя забота о всех-спасенье.

Мария Степанова. «Чемпионат Европы по футболу» 412.

Имена собственные во множественном числе как аксиологические показатели или как способ типизации – явление в языке обычное, но в поэзии представлена и нетривиальная плюрализация топонимов:

Москва, как вода, вымывает мой мозг.

Я пишу, давно уже, вкривь и вкось.

Все слова стали мягкими, будто воск.

Это даже досадно – я же не мозговая кость

<…>

А она все тянет, вытягивает мой мозг.

Да возьми, конечно, не жалко, пока я жива.

Ты одна такая. Ведь нет же нескольких Москв.

…Так стоит и дует в каждый мой позвонок Москва.

Вероника Долина. «Москва, как вода, вымывает мой мозг…» 413 ;

Над пожарным щитом говорю: дорогая река,

расскажи мне о том, как проходят таможню века,

что у них в чемоданах, какие у них паспорта,

в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?

Александр Кабанов. «Отплывающим» 414.

Когда возвернёшься из страшных сибирь

в залитое городом – Господи, душно —

кого ты здесь встретишь, скажи? Как срубил

заветное, яблонь. Кому ты здесь душу?

Анджей Иконников-Галицкий. «Когда возвернёшься из страшных сибирь…» 415.

Употребление антропонимов в переносных предметных значениях тоже способствует плюрализации:

не увозили в марусях

катюшами не оглушали

что же я бедный боюсь их

девически слабых имен

чьи звуковые скорлупы

флотилии чьих полушарий

вниз по теченью плывут

по державинской речке времен

Виктор Кривулин. «По течению песни» 416.

Особая экспрессия создается абсурдными сочетаниями звуков и соответствующих им букв:

В астральном плане: борьба добрил с темными силами Зла,

и Роза Мира за край Курил ползет и уже сползла.

Ползут полотна Гойй и Утрилл, кредит и объем продаж.

За край сползает святой Кирилл, Мефодий тоже; туда ж —

кефир мелодий, рассол марин, соус тартар гобелен;

Рим расползается и Турин; ползет плащаница. Тлен.

Плесень Сыра. Лишай. Грибок. Ссохшийся майонез.

Дежурное блюдо Гибель Богов с прокисшей лапшой словес…

Владимир Строчков. «Жанровое многообразие на смерть автора в рамках постмодернистской парадигмы» 417.

Аномальная сочетаемость форм числа

Во многих текстах встречается аграмматизм числовых форм. Нескоординированность подлежащего и сказуемого может указывать на абсурдность этикетных форм числа при употреблении местоимения вы, адресованного одному человеку:

А Галатея: «Руки прочь!»

Вы стар и некрасив собою,

А впрочем, я пройтись не прочь

Пусть даже с Вами мостовою

Михаил Крепс. «Русский Пигмалион» 418 ;

Моха чёрная летела

выше прочей мелюзги.

Утомилася и села

на высоком берегу.

<…>

«Вот какая вы большая! —

говорили мужики. —

Мы вас очень уважаем

за величественный рост.

Сколько скушали компосту!

Сколько съели мармелад!

Хорошо, что вас немного!

Хорошо, что вы одна!

Александр Левин. «Моха и Поселяне» 419.

В следующем контексте несогласованность каждого из подлежащих со сказуемым сидят можно понимать двояко: как стилизацию под архаическое социально-этикетное просторечие (употребление «множественного числа общественного неравенства» – Есперсен 1958: 223) и как синтаксически опережающее обобщение всех подлежащих одним сказуемым:

Михаил Юрьич сидят за столом.

Александр Сергеич сидят за столом.

Марина Иванна сидят за столом.

Анна Андревна сидят за столом.

Осип Эмильич сидят за столом.

<…>

Михаил Юрьич щиплет ус.

Александр Сергеич в бакенбарды врос.

Марина Иванна курит «Беломор».

Анна Андревна рукой подперлась.

Осип Эмильич корочку жует.

Александр Крестинский. «В ночь на 1991 год» 420 ;

Лев Лосев пародирует «докторское мы»:

Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной.

Душа живет под форточкой отдельно.

Под нами не обычная постель, но

тюфяк-тухляк, больничный перегной.

Чем я, больной, так неприятен мне,

так это тем, что он такой неряха:

на морде пятна супа, пятна страха

и пятна черт чего на простыне.

Лев Лосев. «Местоимения» 421.

Возможно что, как предположил А. Э. Скворцов, на эти строки повлияло стихотворение Н. Заболоцкого «Метаморфозы» со словами Как мир меняется! И как я сам меняюсь! / Лишь именем одним я называюсь, – / На самом деле то, что именуют мной, – / Не я один. Нас много. Я – живой (Скворцов 2005: 170)422.

У Виктора Сосноры единственное число сказуемого сдружилось при подлежащем в виде перечислительного ряда объясняется образом единства субъектов, что обозначено и графически: перечислением не с запятыми, а с объединяющими дефисами:

Вот как исторически в силу общественных обстоятельств

сложилось.

Я-ты-мы-они – по-товарищески сдружилось.

Результат налицо:

не без желтизны но никто никому не пленник естественное

единство ни мяса ни мести…

Вот как хорошо когда на холме как ветряная мельница каждый

бежит на своем месте.

Виктор Соснора. «Все как всегда Лубок с монголом» 423.

Ирина Машинская нарушает координацию подлежащего со сказуемым, вероятно, устанавливая системную корреляцию мы – вы вместо внесистемной я – этикетное вы:

На коряги, на ковриги наступали мы в лесу.

Мы не жгли плохие книги, мы не мучили лису.

<…>

Отчего так много пятен, очень много синевы?

Мы невнятен и, наверно, незанятен, как и вы.

<…>

Мы не будем разрываться, внутри нету ничего,

только эху разрыдаться мимо дома ничьего.

Снизу желтый, сверху синий, фиолетовый венец.

Мы спокоен, мы свободен, мы спокоен наконец.

Ирина Машинская. «Осень в Михайловском» 424.

Нескоординированность форм числа в следующем тексте, возможно, вызвана представлением о том, что выражение мы с тобой обозначает единое целое:

Потрогай котика, душа,

он без помехи пан,

он моет лапы в решете,

он точит когти в нищете,

а мы с тобой – совсем остыл,

а мы с тобой – пропал.

Не трогай котика, душа,

он тоже исчезал.

Екатерина Боярских. «Потрогай котика, душа…» / «Атлантида» 425.

Похожая ситуация видится и в таком тексте:

Лежим поперечно кровати,

Пустые сосуд,

Сознав, что не надо вставати,

И так унесут.

Что воздух напрасно готовил

И впрок размягчал колеи,

Чтоб мы в эти пазухи вставила-вставил

Болты и шарниры свои.

Мария Степанова. «Утро субботы, утро воскресенья» 426.

Множественное число вместо единственного может быть связано не только с психологическим единством личностей, но и с разделением одной личности на несколько:

куда деваться мне, когда меня не надо?

меня почти не надо никаких.

и в паузах-то в сих? – которых большинство

где не-быть, чем молчать, какое исчезтво

восчувствовать, явить? Но чтоб потом вступить

на маленький шажок, на звук один (но тот)

не «быть или не быть», а «то не быть, то быть»

как?

Ксения Букша. «куда деваться мне, когда меня не надо?..» 427.

В стихотворении Гали-Даны Зингер аномалии грамматического числа, вероятно, связаны с образами расстроенного сознания, на что указывает и тематическая, и вербальная сбивчивость, а также смешение искаженных интертекстуальных элементов, в том числе отсылка к «Горю от ума» А. С. Грибоедова (первоначальное название пьесы было «Горе уму» – см.: Пиксанов 1971: 303):

он – кремень из непращи

он – ремень из непроще

в нём тебе мы не прощаю

потому что не хотят

громким голосом кричат

приходите тётя мама

нашу лодку раскачать

потому что потому

что кончается на у

на углу проспект Науки

и Гражданского уму

будет горе мы поплачем

и поборемся мы с ней

Гали-Дана Зингер. «он – кремень из непращи…» 428.

Иногда к архаическому местоимению первого лица единственного числа аз присоединяется окончание множественного числа:

мы не нем цы

не мы нем цы

шерстью крыты

их младенцы

<…>

мы не мы ты

мы не мы же

в роще мирты

сплю и вижу

за ме жа ми

я зы ка мы

медвежами

музыками

мы не áзы

мы не сразу

Мария Степанова. «мы не нем цы…» / «Война зверей и животных» 429 ;

Сгинь, насмешник толстопузый!!.

Музы-узницы! Сезам!

Азы сбрасывают узы!

Исцелися сам!..

Игорь Лощилов. «Стихи во здравие академии зауми» 430.

У Гали-Даны Зингер есть текст, в котором местоимение аз не только приобретает окончание множественного числа, но оно же читается и как название первой буквы алфавита, и как слово азы – ‘основы, начала чего-либо’:

логический мир «тот свет»

отличает

офсет

имеем лево – песнь заводим

имеем право – ревизскую сказку сказываем

пердит наш мыловаренный заводик

пропало наше прачешное предприятие

азы воем: буки! ведь и буки у нас все

счётные.

зеваем над ними

аж скулы сводит

Гали-Дана Зингер. «Старая сказочница» 431.

В стихотворении Владимира Строчкова «Записки на рукавах кимоно (из черновиков Тосё)»432 имеется тотальная раскоординированность в числе подлежащих со сказуемыми:

любованье на девиц

мастера Утамаро433

поражает удивить

кистью тонкой как перо

мы смотрел из всех внутри

как рисует Хокусай434

что от зависти умри

или локти покусай

я читали каково

хайку на какэмоно435

слезы мокрым рукавом

утирали кимоно

благородный господин

полон чувств как водоем

мы пришли вполне один

а ушел весьма вдвоем

полны благородных чувств

много боле чем на треть

я пошли после искусств

на природу посмотреть

распускаются на миг

дивной сакуры цветы

а из вечности на них

смотрит Фудзи с высоты

осмотрев венец искусств

я решили в знак Пути

в подношенье многих чувств

восхождение взойти

у подножия внизу

однородный глинозем

мы улитка и ползу

я устали но ползем 436

по Пути что состоял

из ничтожества шажков

сном из многих одеял

сшитых множеством стежков

очевидно до седин

так ползти и будем я

незавидный господин

одинокий как семья437

чтоб на крайней высоте

там где некуда идти

скромной чашечкой сакэ

завершить конец Пути

Владимир Строчков. «Записки на рукавах кимоно из черновиков Тосё» 438.

Идея этой грамматической игры оказывается основанной на весьма серьезной рефлексии Строчкова над психологией и социальностью. Автор так комментирует это стихотворение:

<…> темы безумия, опьянения и вообще изменённых состояний сознания – и вместе с ним языка – всегда меня чрезвычайно интересовали.

Что касается «Из черновиков Тосё» («Записки на рукавах кимоно») добавились немного позже из контаминации двух воспоминаний: о «Записках у изголовья» Сэй Сёнагон и булгаковских «Записках на манжетах» <…>), то я вообще давно с большим интересом отношусь к дальневосточной и особенно японской культуре, а в ступинском «пустынничестве» одной из генерирующих стала довольно назойливая мысль о том, как в натуре японцев уживаются почти муравейниковый коллективизм с совершенным подавлением личности в трудовой деятельности – и крайняя интровертность личностного существования и поведения. По моим представлениям, у среднего представителя европейской цивилизации, ориентированного, напротив, на индивидуализм и одновременно на – как минимум, показную – экстраверсию, такое существование должно было бы вызывать сильнейшее психическое расстройство439