Грамматика фантазии (Введение в искусство придумывания историй)

Это совершенно неверно. Ведь "понго" и "какашка" - одно и то же. Ребенок мог бы занудно объяснять, что Пьерино кидал в дьявола понго, который на вид совершенно такой же, как та, другая штуковина, и что дьявол по невежеству своему принял одно за другое. Но такой педантизм ни к чему.

Ребенок сконденсировал оба образа, сработало его воображение - по закону "онирической конденсации", о которой уже шла речь на страницах этой книги. Никакой ошибки тут нет. Логика фантазии соблюдена на все сто процентов.

Из проведенного анализа должно бы быть ясно, что рассказ впитал в себя элементы самого различного происхождения: слова, их звучание, их значение, их неожиданное родство, личные воспоминания, нечто возникающее из глубины сознания, из общепринятой культурной модели. Все вместе с точки зрения выразительных средств вылилось в операцию, которая доставила ребенку неизмеримое удовлетворение. Орудием было воображение, но в акте творчества участвовала вся личность ребенка.

Давая оценку детским сочинениям, школа, к сожалению, сосредоточивает внимание преимущественно на орфографии, грамматике и синтаксисе, то есть даже не на языке как таковом, уже не говоря о таком сложном моменте, как содержание. Дело в том, что в школе книги читают не для того, чтобы понять, о чем в них говорится, а для того, чтобы "проходить". Когда текст просеивают через сито "правильности", то остаются и ценятся камешки, а золото уходит...

36

СМЕШНЫЕ ИСТОРИИ

Когда ребенок видит, как мама, вместо того чтобы поднести ложку ко рту, подносит ее к уху, он смеется, смеется потому, что "мама ошиблась" большая, а не умеет правильно пользоваться ложкой! Этот "смех свысока" (смотри Раффаэль Ла Порта "Чувство юмора у ребенка") - одна из первых разновидностей смеха, на какой способен ребенок. Что мама ошиблась нарочно, не имеет никакого значения: как бы там ни было, она промахнулась. Если мать повторит жест два или три раза, выдаст другой вариант - поднесет ложку к глазу, то "смех свысока" будет усилен "смехом удивления". Эта немудреная механика хорошо знакома изобретателям кинематографических трюков. А психологи подчеркнут, что здесь "смех свысока" - тоже одно из орудий познания, поскольку основан на противопоставлении правильного и неправильного пользования ложкой.

Простейшая возможность придумывать смешные истории для малышей - это строить их на ошибке. Сначала такие истории будут больше "двигательными", чем "словесными". Папа надевает ботинки на руки. Ставит ботинки на голову. Собирается есть суп молотком... Ах, если бы синьор Мональдо Леопарди, папа будущего поэта Джакомо, там, в родном захолустье, хоть немножко попаясничал перед своим маленьким сыном, может быть, выросши, сын и отблагодарил бы его - посвятил бы ему стихотворение. Но нет, только начиная с Камилло Збарбаро появляется в итальянской поэзии образ живого отца...

Вот он, маленький Джакомо Леопарди, сидит на своем высоком

стульчике и ест кашку. Вдруг отворяется дверь и входит граф-папа,

наряженный крестьянским парнем, играет на дудке и приплясывает...

Но ничего этого не было. Ничего-то ты, брат граф, не понял!

Из "ошибочных" движений возникают интереснейшие истории со множеством "ошибочных" персонажей.

Некто отправляется к сапожнику заказывать пару башмаков...

для рук. Дело в том, что этот человек ходит на руках. А ногами он

ест и играет на аккордеоне. Это - "человек наоборот". Он и говорит

все наоборот. Воду называет хлебом, а глицериновые свечи лимонными

леденцами...

Пес не умеет лаять. И думает, что его научит лаять кот; но

кот, конечно, научил пса мяукать. Потом пес пошел к корове и

научился мычать: му-у-у!..

Лошади захотелось научиться печатать на машинке. Несколько

дюжин пишущих машинок изуродовала она копытами. Пришлось соорудить

ей пишущую машину величиной с дом, и теперь она на ней печатает,

скача галопом...

Однако у "смеха свысока" есть один особый аспект, который нельзя упускать из виду. Иначе такой смех может приобрести консервативную окраску, стать союзником самого обыкновенного и неприглядного конформизма. Ведь именно в нем коренится тот реакционный "юмор", который высмеивает все новое, необычное, юмор, который пускается в ход, чтобы поднять на смех человека, задумавшего летать, как птица, женщину, желающую участвовать в политической жизни, да и вообще всех, кто думает иначе, чем другие, говорит не так, как другие, не так, как требуют традиции и нормативы... Чтобы этот смех играл положительную роль, он острием своим должен быть направлен прежде всего против устаревших представлений, против страха перед новшествами, против ханжеской приверженности к норме. "Ошибочные" персонажи антиконформистского типа должны всегда в наших историях брать верх. Их "неповиновение" силам природы или существующим нормам должно вознаграждаться. Ведь только благодаря им, "непослушным", мир и идет вперед!

Разновидность "ошибочных" персонажей - персонажи, носящие смешные имена. "Синьор Ухват жил в городишке под названием Кастрюлька"; в таком случае уже само имя подсказывает сюжет истории: банальный смысл имени нарицательного расширяется и проецируется на более благородную почву имени собственного, где оно возвышается, как жираф в хоре монахов. Даже если назвать героя без особых претензий, скажем "Перепешка", он наверняка будет смешнее, чем какой-нибудь Карлетто. По крайней мере для начала. А уж что будет потом, выяснится впоследствии.

Комический эффект может быть получен и путем оживления метафор. Еще Виктор Шкловский подметил, что иные эротические новеллы "Декамерона" - не что иное, как перенос общеупотребительных метафор в область секса ("Дьявол в аду", "Соловей" и др.).

В своей повседневной речи мы пользуемся метафорами, истрепанными, как старые ботинки. Мы говорим, что часы "ходят минута в минуту" (по-итальянски "spacca il minuto" - "рубят минуты"), и не испытываем никакого удивления, потому что этот образный оборот мы слышали и употребляли сотни раз.

Для ребенка же он внове: ведь "рубить" для него имеет только одно значение: раскалывать на части, например "рубить дрова".

Жили-были часы, которые рубили минуты. И не только минуты, но

и дрова, и камни. Все, что попадалось...

(По чистой случайности нонсенс зазвучал многозначительно, ибо времени действительно все подвластно, оно - известное "рубило"...)

Если случается удариться о камень, то "сыплются искры из глаз". Это образное выражение тоже можно обыграть:

Жил-был король, который любил глядеть на звезды. До того

любил, что, будь на то его воля, он бы не прекращал этого занятия

и днем, но как? Придворный врач посоветовал воспользоваться

молотком. Ударил король молотком себе по ноге, и, хотя солнце

светило вовсю, он действительно увидел звезды: искры из глаз

посыпались; но способ этот ему не понравился. Лучше, говорит,

пусть придворный астроном стукнет себя по ноге и опишет, какие он

увидел звезды. "Ой! Вижу зеленую комету с фиолетовым хвостом...

Ой! Вижу девять звезд, три группы по три..." Но астроном сбежал

уехал за границу. Тогда король - возможно, под влиянием Массимо

Бонтемпелли* - решил следовать за звездами, чтобы всегда видеть

только ночное звездное небо и ничего другого. Двор короля

разместился на сверхскоростном воздушном лайнере...

______________

* Массимо Бонтемпелли (1878-1960) - итальянский писатель, основатель "магического реализма", призывал извлекать из повседневной реальности как можно больше фантастического, ирреального. - Прим. перев.

Повседневная речь, бытовая лексика полным-полна метафорами, которые только того и ждут, чтобы их восприняли буквально и развернули в виде рассказа. Тем более что на неискушенный детский слух многие обычные слова тоже звучат как метафоры, поддающиеся раскрытию.

Очень продуктивен для сочинения смешных историй метод насильственного включения заурядного персонажа в необычный для него контекст (или, наоборот, необычайного персонажа в заурядный контекст). Им пользуются постоянно, комический эффект достигается при этом за счет фактора неожиданности и такого элемента, как "отклонение от нормы".

Примером может служить говорящий крокодил - участник телевикторины. Еще один всем известный пример - анекдот о лошади, которая явилась в бар выпить пива. Для тренировки заменим лошадь курицей, а бар - мясной лавкой...

Как-то поутру молоденькая курочка входит в мясную лавку и

просит взвесить ей без очереди баранины. Покупатели скандалят:

какое нахальство, а все потому, что перестали верить в бога, до

чего докатились... и так далее. Но младший продавец в два счета

обслужил курочку и в мгновение ока, покуда взвешивал баранину, в

нее влюбился. Попросил у курицы-наседки курочкиной руки и взял ее

в жены. Опишите свадебное пиршество, во время которого курица на

минутку отошла в сторонку, чтобы снести молодожену свежее яичко...

(В этой истории нет ничего антифеминистского, как раз наоборот, надо только взять правильный тон.)

Дети охотно откликаются на подобные задания. Обычно они пускают в ход предлагаемый метод для развенчивания многочисленных авторитетов, которым вынуждены подчиняться: учитель у них попадает в плен к людоедам, в клетку зоопарка, в курятник. Если учитель умный, он посмеется, и дело с концом; если же он человек недалекий, то рассердится. Тем хуже для него.

Метод полнейшего, резкого опрокидывания норм тоже вполне доступен и по душе детям. Тот самый мальчик, о котором я уже говорил (когда раздваивал его на Марко и Мирко), не только не боится привидений и вампиров, но охотится за ними, помыкает ими, загоняет их в мусорный ящик...

В данном случае избавление от страха происходит путем "агрессивного смеха" - близкого родича любимца немого кино - кремового торта, запускаемого в физиономию, и "смеха жестокого", которому дети подвержены и который тоже таит в себе известную опасность (как это бывает, например, когда смеются над физическим недостатком, мучают кошек, отрывают головы мухам).

Знающие люди объяснили нам, что над человеком, который упал, смеются потому, что он повел себя не по правилам, принятым у людей, а по правилам, действующим при игре в кегли. Выведем из этого наблюдения, если воспринять его буквально, правило "овеществления".

а) У Роберто есть дядя, он работает вешалкой - стоит, подняв

руки, в вестибюле шикарного ресторана, и посетители вешают на него

пальто и шляпы, а в карманы суют зонты и трости...

б) Синьор Дагоберто по профессии - конторка. Когда хозяин

завода делает обход, он идет рядом с ним и, если тому надо

что-нибудь записать, нагибается, подставляет спину, и хозяин

пишет...

Смех, поначалу жестокий, мало-помалу приобретает оттенок тревоги. Ситуация смешная, но в то же время несправедливая. Смех смехом, но ведь и грустно... Однако, чтобы не осложнять дела, давайте поставим на этом точку.

37

МАТЕМАТИКА ИСТОРИЙ

Знаменитую сказку Андерсена о гадком утенке, то есть о лебеде, случайно очутившемся в стае уток, можно изобразить математически как "приключения элемента "А", который случайно очутился в среде, состоящей из элементов "Б", и не успокоился до тех пор, пока не вернулся в свою естественную среду, а именно состоящую из элементов "А"..."

Тот факт, что Андерсен не мог мыслить подобными категориями, не имеет значения. Совершенно несущественно и то, что ему, наверняка знавшему о систематике Линнея, видимо, даже в голову не приходило, что он именно ею и оперирует. Андерсена занимало совсем другое: прежде всего - история его собственной жизни, превращение из "гадкого утенка" в лебедя Дании. Но разум един, и нет в нем ни одного местечка, которое могло бы оставаться инертным, безучастным, на что бы ни была направлена мыслительная деятельность. Сказка волей-неволей есть упражнение в логике. И трудно установить грань между полем действия фантастической логики и просто логики, без эпитета.

Слушая или читая сказку, переходя от жалости к восторгу и догадываясь о том, что гадкого утенка наверняка ждет победа, ребенок не осознает, что сказка запечатлела в его мозгу зародыш логической структуры, но факт остается фактом.

Спрашивается, дозволено ли идти обратным путем, от рассуждения к сказке, использовать логическую структуру для придумывания фантастической? Я думаю, что да.

Когда я рассказываю детям историю о заблудившемся цыпленке (разыскивая клушку, цыпленок встретил кошку и принял ее за маму: "Мама!" - "Мяу, поди прочь, не то я тебя съем!"; потом он принял за маму корову, мотоцикл, трактор... наконец, появилась клушка: она обыскалась сыночка и, вымещая на нем свою тревогу, отшлепала его, но цыпленок на сей раз отнесся к взбучке благодушно), - так вот, когда я рассказываю историю про заблудившегося цыпленка, я ориентируюсь на одну из самых глубоких детских потребностей, на потребность ежеминутно быть уверенным в том, что мать где-то тут, поблизости. Прежде чем подвести маленького слушателя к счастливой развязке, я заставляю его переживать напряженное состояние опасения, что он потерял или теряет родителей; я прибегаю к некоторым приемам, вызывающим смех, но в то же время делаю все для того, чтобы в ребячьем мозгу начался определенный процесс, без которого выработка навыков познания неосуществима. Слушая меня, дети упражняют свою способность классифицировать, создавать возможные и исключать невозможные сочетания животных, предметов. Воображение и сообразительность в процессе слушания делают одно общее дело, и мы не можем предсказать, что именно по окончании рассказа удержится дольше: некоторая взволнованность или определившееся отношение к действительности.

А вот еще одна игра, которую в этой связи полезно предлагать детям: я бы озаглавил ее "Игра в "кто я?".

Мальчик спрашивает у матери:

- Кто я?

- Ты мой сын, - отвечает мать.

На тот же вопрос разные люди ответят по-разному: "Ты мой внук", скажет дедушка; "Ты мой брат", - скажет брат; "Пешеход", "Велосипедист", скажет регулировщик уличного движения; "Ты мой друг", - скажет друг. Для ребенка - увлекательное занятие выяснять, к какому человеческому сообществу он принадлежит. Так он обнаруживает, что он - сын, внук, брат, друг, пешеход, велосипедист, читатель, школьник, футболист; иначе говоря, уточняет свои многообразные связи с внешним миром. Главная мыслительная операция, какую он производит при этом, - это операция логического порядка. Эмоциональная сторона - лишь подспорье.

Я знаю учителей, которые сами придумывают и помогают придумывать детям прекрасные истории с помощью "логических блоков", "строительных материалов" для арифметики, жетонов для "ансамблистики", персонифицируя их, заставляя различные детальки играть роли выдуманных персонажей: в этом методе нет ничего нового, он не идет вразрез с "оперативно-ручной системой", которую "ансамблистика" предусматривает для начальных классов. Он совершенно тот же, но несколько обогащен: в результате находит себе применение не только способность детей "понимать руками", но и другая, не менее ценная их способность - "понимать воображением".

В сущности, история Синего Треугольника, который разыскивает свой дом где-то между Красными Квадратами, Желтыми Треугольниками, Зелеными Кругами и т.д., - это все та же сказка о гадком утенке, но переосмысленная, перепридуманная и пережитая с несколько большим волнением, поскольку в нее привнесен личный момент.

Более трудна мыслительная операция, подводящая ребенка к пониманию того, что "А" плюс "Б" равно "Б" плюс "А". Не всем детям удается постичь ее раньше, чем в шесть лет.

Заведующий учебной частью одной из школ города Перуджи Джакомо Сантуччи имеет обыкновение задавать учащимся первого класса вопрос: "У тебя есть брат?" - "Есть". - "А у твоего брата есть брат?" - "Нет". Этот великолепный категорический ответ дают девять ребят из десяти. Возможно, им мало рассказывали волшебных сказок, в которых волшебная палочка доброй феи или колдовство злого волшебника могут с одинаковой легкостью производить диаметрально противоположные действия, превратить человека в мышь, а мышь снова в человека. Такого рода истории могут с успехом (давайте, во избежание недоразумений, добавим: "помимо всего прочего") помочь ребенку выработать способность к неоднозначному восприятию предметов и явлений.

А чем плоха такая история? Одному бедолаге, попавшему в город из какой-то глухомани, надо было добраться до Соборной площади, для чего требовалось сначала сесть в трамвай № 3, а потом в трамвай № 1, но провинциал решил, что можно на одном билете сэкономить, и сел в трамвай № 4 (3 + 1); такая история может помочь детям уловить разницу между сложением правильным и недопустимым. Но главное и прежде всего - она их повеселит.

Лаура Конти писала в "Газете для родителей", что в детстве неотступно твердила следующую историю: "В маленьком саду стоит большой дом, в большом доме есть маленькая комната, в маленькой комнате - большой сад..."

Это обыгрывание понятий "большого" и "маленького" - первый шаг на пути к пониманию относительности. Придумывать истории в таком роде, где бы фигурировали соотношения-противопоставления "маленький - большой", "высокий - низкий", "худой - толстый", наверняка очень полезно.

Жил-был маленький гиппопотамчик. И жила-была большая муха.

Большая муха часто подшучивала над гиппопотамчиком - высмеивала

его за малый рост... И т.д. (Под конец выясняется, что самый

маленький гиппопотамчик всегда больше самой большой мухи.)

Можно придумать путешествия "на поиски чего-нибудь самого маленького" или "самого большого". Всегда найдется персонаж меньше самого маленького персонажа. Или толстая синьора (эту историю рассказала Энрика Агостинелли), которая еще толще другой синьоры, расстраивающейся из-за того, что она толстая...

Вот еще пример, иллюстрирующий соотношение и относительность понятий "мало" и "много".

У одного синьора было тридцать автомобилей. Люди говорили:

"У-у, сколько у него автомобилей!.." На голове у этого синьора

было столько же волос. И люди говорили: "Хи-хи, как у этого

синьора мало волос..." Дело кончилось тем, что ему пришлось купить

себе парик... И так далее.

В основе всякой научной деятельности лежит измерение. Есть такая детская игра, придуманная, видимо, крупным математиком: игра в шаги. Водящий приказывает играющим сделать то "три львиных шага", то "один муравьиный", то "шагнуть один раз, как рак", то "три раза, как слон"... Таким образом, игровое пространство все время измеряется и переизмеряется, создается и заново пересоздается в соответствии с особым, "фантастическим" мерилом.

Эта игра может послужить отправной точкой для очень интересных математических упражнений: "скольким ботинкам равна длина нашего класса", "скольким ложкам равен рост Карлетто", "сколько штопоров уместится на расстоянии от стола до печки"... А от игры до рассказа - один шаг.

Мальчик измерил в девять утра тень от сосны в школьном дворе:

длина тени была равна тридцати ботинкам. Другой мальчик, из

любопытства, в одиннадцать часов тоже спустился во двор и тоже

смерил тень: она была равна всего десяти ботинкам. Стали спорить,

пререкаться и в два часа дня пошли мерить тень вдвоем:

обнаружилось, что не прав ни тот ни другой. "Тайна сосновой тени",

по-моему, хорошее название для истории, которую можно всем вместе

изобразить и рассказать.

Техника придумывания истории математического содержания с "исполнительской" точки зрения ничем не отличается от той, что мы уже проиллюстрировали на других примерах. Если героя зовут "Синьор Высокий", то судьба его предначертана самим именем, оно определит его характер, его приключения и злоключения: достаточно проанализировать имя, и канва повествования наметится сама собой. "Высокий" будет олицетворять определенную единицу измерения мира, особую точку зрения, имеющую свои преимущества и недостатки; он будет видеть дальше всех, но то и дело разваливаться на части, и его придется терпеливо собирать заново. Он тоже будет что-нибудь символизировать - как всякая игрушка или персонаж. Со временем он может и забыть о своем математическом происхождении, приобрести другие признаки: фантазию обуздывать не надо - пока не иссяк ее заряд, пусть она устремляется вслед за "Высоким", не надо, чтобы наша воля или интеллект ее сковывали. Сказке, для того чтобы она вышла удачной, надо служить преданно, веря в то, что преданность вознаграждается сторицей.

38

РЕБЕНОК, СЛУШАЮЩИЙ СКАЗКИ

Чтобы по-настоящему вникнуть в ощущения трех-четырехлетнего ребенка, которому мать читает или рассказывает сказку, у нас слишком мало точных и заслуживающих доверия данных, поэтому нам, в свою очередь, тоже приходится пускать в ход воображение. Мы бы совершили, однако, ошибку, если бы за исходную точку взяли самое сказку или ее содержание: основные моменты жизни ребенка никак не перекликаются с содержанием сказки.

Сказка для ребенка прежде всего - идеальный способ удержать возле себя взрослого. Мать вечно занята, у отца свой непостижимый ритм жизни, что для ребенка является постоянным источником тревоги. Редко, когда у взрослых находится время поиграть с ним, как хотелось бы ему, то есть самозабвенно, с полной отдачей, не отвлекаясь. Гарантировать это может только сказка. Пока сказка длится, мама рядом, она принадлежит своему ребенку целиком, надолго, а это так приятно - чувствовать себя под крылышком у мамы. Если ребенок, прослушав одну сказку, просит рассказать ему еще - это отнюдь не значит, что она его действительно заинтересовала или что его заинтересовала только сказка - вполне возможно, что он просто хочет растянуть удовольствие, чтобы мама как можно дольше оставалась возле его кроватки или сидела, уютно устроившись вместе с ним в кресле. И чтобы ей тоже было удобно - иначе она, того гляди, вскочит и убежит...

Пока струится плавный поток повествования, ребенок может наконец вволю насмотреться на свою маму, как следует разглядеть ее лицо, глаза, рот... Он, конечно, слушает, но при этом охотно позволяет себе отвлекаться например, если сказка уже ему известна (потому-то он, хитрюга, наверное, и попросил ее повторить), то от него требуется только следить, чтобы ее читали или рассказывали правильно. А пока что главное его занятие рассматривать маму или другого взрослого, ведь такая возможность предоставляется довольно редко.

Голос матери говорит ребенку не только о Красной Шапочке или о Мальчике-с-Пальчик, он рассказывает и о себе. Семиотик мог бы сказать, что ребенка интересуют в данном случае не столько содержание и форма, сколько содержание выражения: голос матери, его оттенки, громкость, модуляции, тембр; от материнского голоса исходит нежность, он развязывает все узелки тревог, отгоняет призраки страха.

Потом - точнее, одновременно - происходит знакомство с родным языком, со словами, их формами и структурой. Мы никогда не сможем уловить тот миг, когда ребенок, слушая сказку, впитывая ее, овладевает определенным соотношением лексических единиц, открывает для себя употребление глагольной формы, роль какого-нибудь предлога, и тем не менее сказка, видимо, дает ему обильные сведения о языке. Силясь понять сказку, он одновременно прилагает усилия и к тому, чтобы понять слова, из которых она состоит, проводить между ними аналогии, делать выводы, расширять или сужать, уточнять или корректировать границы морфемы, протяженность синонимического ряда, сферу влияния прилагательного. В этом процессе "расшифровки" момент языковой активности - отнюдь не побочный, а такой же решающий, как и другие. Я говорю об "активности", чтобы лишний раз подчеркнуть: ребенок берет из сказки, из данной ситуации, из каждого жизненного события то, что его интересует, в чем он нуждается, ни на минуту не прекращая работы по отбору.

Для чего еще ему нужна сказка? Для того, чтобы создавать структуру своего интеллекта, устанавливать разного рода связи: "я и другие", "я и вещи", "вещи подлинные и выдуманные". Сказка нужна ему для того, чтобы создать себе представление о пространстве ("далеко - близко") и о времени ("давно - сейчас", "сначала - потом", "вчера - сегодня - завтра"). Традиционное начало сказки "жил-был когда-то" ничем не отличается от "это было тогда-то" подлинной истории, хотя мир сказки - и ребенок очень скоро это обнаруживает - иной, чем тот, в котором он живет.

Я вспоминаю разговор с трехлетней девочкой, спрашивавшей меня:

- А что я буду делать потом?

- Потом ты пойдешь в школу.

- А потом?

- А потом в другую школу, чтобы узнать еще больше полезных

вещей.

- А потом?

- Вырастешь, выйдешь замуж...

- Ну уж нет...

- Почему?

- Потому что я живу не в сказке, а по-всамделишному.

"Выйти замуж" прозвучало для нее по-сказочному, ведь свадьба - это традиционная концовка сказки, участь всех принцесс и принцев, живущих в ином мире, не в том, в котором жила моя собеседница.

Следовательно, сказка полезна и с этой точки зрения, она - средство приобщения ребенка к жизни людей, к миру человеческих судеб, к миру истории, как писал когда-то Итало Кальвино в предисловии к "Итальянским сказкам".

О том, что сказка - это кладезь характеров и судеб, откуда ребенок черпает сведения о реальности, которой он еще не знает, черты будущего, о котором еще не умеет задумываться, говорилось неоднократно. Говорилось и другое, и тоже правильно, что сказки чаще всего отражают архаичные, отсталые культурные модели - по сравнению с социальной действительностью и техническими достижениями, с которыми будет сталкиваться, взрослея, ребенок. Но эти возражения отпадут, если принять во внимание, что сказки составляют для ребенка особый мир, некий театрик, отделенный от нас плотным занавесом. Мир не для подражания, а лишь для лицезрения. Но лицезрения активного, когда на первый план выступает не столько содержание сказки, сколько интересы слушателя. Примечательно, что, когда детство вступает в реалистическую пору, когда важнее всего содержание, сказка перестает интересовать ребенка; и происходит это именно потому, что ее "формы" перестали поставлять сырье для его жизнедеятельности.

Создается впечатление, что в структуре сказки ребенок видит структуру собственного воображения и что он в то же время его в себе развивает, создавая одно из необходимейших средств познания мира, овладения реальностью.

Слушание - это тренировка. Сказка для ребенка такое же серьезное и настоящее дело, как игра: она нужна ему для того, чтобы определиться, чтобы изучить себя, измерить, оценить свои возможности. Например, чтобы измерить свою способность противостоять страху. Все разговоры о том, что сказочные "ужасы", всяческие чудовища, ведьмы, кровь, смерть (например, Мальчик-с-Пальчик, отрубающий головы семерым дочкам Лешего) якобы оказывают отрицательное воздействие на ребенка, мне представляются неубедительными. Все зависит, образно говоря, от обстоятельств, при которых ребенок встречает волка. Если он слышит о нем из уст матери, в мирной домашней обстановке, никакой волк ему не страшен. Ребенок может делать вид, что он боится (эта игра имеет свой смысл для выработки самозащитной реакции), но он уверен: стоит папе показать свою силу или маме запустить в волка туфлей, как тот, поджав хвост, убежит.

- Если бы ты в это время была, ты бы его прогнала, да?

- Конечно! Надавала бы ему как следует, и дело с концом.

Если же ребенка гнетет страх, от которого он не может избавиться, то напрашивается вывод, что страх этот сидел в нем раньше, до того, как волк появился в сказке, сидел где-то внутри, глубоко укоренившись. Значит, волк - не причина страха, а симптом его проявления.

Если историю о Мальчике-с-Пальчик, покинутом с братьями в лесу, рассказывает ребенку мать, то он не станет опасаться, что подобная участь может постигнуть и его, а сосредоточит все свое внимание на знаменитой находчивости крошечного героя. Вот если мамы нет дома или оба - и мама, и папа - в отлучке и ту же сказку рассказывает кто-нибудь другой, ребенка она может напугать только потому, что подчеркнет его положение "покинутого". А вдруг мама больше не вернется? Таков мотив внезапно нахлынувшего страха. Такова проекция на "ось слушания" подсознательных опасений и опыта уже испытанного одиночества; однажды уже так было: он проснулся, звал, звал, но никто не откликался. Стало быть, законы "расшифровки" сказки не одинаковы для всех, они особые, частные, сугубо личные. О "типовом" маленьком слушателе можно говорить лишь в общих чертах, фактически же совсем одинаковых не найдется даже двух.

39

РЕБЕНОК, ЧИТАЮЩИЙ КОМИКСЫ

Если имеется "ось слушания", то имеется и "ось чтения". Попытаемся ее исследовать. Прослеживая или воображая мыслительную деятельность ребенка, читающего комикс, можно сделать интересные открытия.

Ребенку шесть или семь лет. Он уже вышел из того возраста, когда комиксы ему читал отец или когда он придумывал текст сам, интерпретируя рисунок по признакам, доступным ему одному. Теперь он умеет читать. Комикс - его первое самостоятельное и мотивированное чтение. Он читает потому, что хочет узнать, о чем в комиксе идет речь, а не потому, что ему это задано. Читает для себя, а не для других (не для учителя), не для того, чтобы отличиться (получить хорошую отметку).

Прежде всего от него требуется уметь находить и распознавать в чередующихся ситуациях персонажи, твердо помнить, кто есть кто, несмотря на меняющиеся позы, выражения лиц, а иной раз и цвет, значение которого ребенок сам же и истолкует: красный - злость, желтый - страх... Но закон "психологического цвета" не постоянен, рисовальщик волен всякий раз вводить свой, новый - значит, надо заново его и открывать, и интерпретировать.

Каждому персонажу необходимо дать собственный голос. Правда, почти всегда видно, откуда тянется ниточка, заканчивающаяся облачком с текстом: если это реплика, то ниточка идет изо рта, если мысль, то из головы персонажа (кстати, для того чтобы отличить текст, высказанный вслух, от текста-мысли, тоже нужен навык).

Когда между персонажами происходит диалог, ребенок должен уметь определить, кому принадлежат реплики, понять, в каком порядке они следуют (в комиксе хронология событий не всегда соответствует ходу типографской строки слева направо), не одновременно ли произносятся - может быть, пока один персонаж говорит, другой думает, или думает одно, а говорит другое, и так далее.

Кроме того, ребенок должен узнавать и различать место действия - в помещении происходит дело или на улице; отличать, что появилось нового, как это новое сказывается на персонажах, схватывать детали, наталкивающие на мысль о будущих поступках персонажа, о которых сам персонаж не догадывается, ибо он, в отличие от внимательного читателя, не всеведущ. В комиксе фон почти никогда не служит декоративным целям, он всегда функционально связан с повествованием и его структурой.

Чтобы восполнить пустоту между одним рисунком и другим, требуется активная, сверхактивная работа воображения. В кино или на телевизионном экране образы сменяются беспрерывно, действие - сплошное. В комиксе же действие, начавшееся на первом рисунке, уже на втором, минуя промежуточные стадии, может завершиться. Персонаж, на первом рисунке горделиво гарцевавший на коне, на втором - валяется в пыли: момент падения - целиком плод воображения. Само действие не показано, виден только его конечный результат. Предметы все время меняют ракурсы, надо представить себе, какой они проделали путь от первоначального положения к новому. Всю эту работу должен проделать мозг читателя. Если кинематограф можно уподобить обычному тексту, то комикс - стенографической записи: чтобы получить текст, ее еще надо расшифровать.

Одновременно читатель не должен упускать из виду обведенных "облачками" надписей, он обязан ухватывать их стилистические оттенки (не спутать "плюх" со "вжжик") и определять их происхождение. В наиболее банальных комиксах палитра звуков весьма ограниченна и груба. В юмористических же или в более замысловатых комиксах к основным звукам нередко добавляются придуманные, их тоже надо уметь расшифровывать.

Полностью же сюжет слагается лишь после того, как воображение соединит воедино все компоненты - субтитры, диалоги, звуковые комментарии, рисунок и цвет, выстроив в сплошную линию многочисленные черточки сценария, канва которого в течение долгого времени оставалась неуловимой. Читатель главная фигура, только благодаря его усилиям приобретает смысл все, что содержится в комиксе: характеры действующих лиц - они не описаны, а выявляются через поступки, вытекающие отсюда взаимоотношения и, наконец, само действие, предстающее перед читателем скачкообразно.

Для шести-семилетнего ребенка это, как мне кажется, занятие достаточно трудоемкое, требующее усиленной работы мысли и фантазии, независимо от уровня и содержания самого комикса, сейчас не о том речь. Воображение ребенка не остается пассивным, комикс его все время подстегивает, заставляет анализировать и синтезировать, классифицировать, делать вывод. Раз от ребячьей головы требуется усиленное внимание, а от фантазии выполнение самого высокого ее назначения, для пустопорожних домыслов места нет.

Я бы даже сказал, что до некоторых пор главный интерес ребенка к комиксу определяется не содержанием, он тесно сопряжен с формой и сутью комикса как выразительного средства. Ребенку важно овладеть техникой этого дела, вот и все. Он читает комиксы, чтобы научиться читать комиксы, чтобы усвоить соответствующие правила и условия. Ему доставляет больше удовольствия сама работа воображения, нежели знакомство с приключениями персонажа. Игра собственного ума, нежели сюжет. Конечно, категорическому делению эти два момента не поддаются. Но различать их стоит, это лишний раз поможет нам избежать недооценки возможностей ребенка, недооценки той серьезности и прилежания, с какими он относится к любому делу. Все остальное о комиксах уже было говорено-переговорено, плюсы их и минусы известны, и в повторении я не вижу смысла.

40

КОЗА МСЬЕ СЕГЕНА

Однажды ученики Марио Лоди прочли в классе историю о бедной козочке господина Сегена, которой надоело ходить на привязи, и она убежала в горы, где, несмотря на ее героическое сопротивление, ее съел волк. Я сохранил старый номер классной газетки "Инсьеме" ("Сообща"), которую вот уже много лет, из поколения в поколение, сочиняют и рассылают друзьям школьники городка Во. В этом номере приводится дискуссия, вызванная чтением рассказа. Вот она:

Вальтер: Доде написал рассказ о козе; мы его обсудили, потому

что мы с автором не согласны.

Эльвина: Коза, описанная Доде, сбежала, потому что рвалась на

свободу, а волк ее съел. Мы переделали рассказ по-своему.

Франческа: Хозяин предупреждал козу, что в горах живет волк,

но - только потому, что хотел держать ее в неволе и доить.

Данила: Мы написали, что коза убежала и нашла свое счастье в

горах, на воле.

Мириам: Человеку хочется жить свободным; точно так же и козе.

Марио: Она имела на это право. Пусть бы волк только сунулся,

козы бы объединились и забодали его насмерть.

Мириам: Я думаю, Доде хотел показать, что, когда не

слушаешься, может стрястись беда.

Вальтер: Но ведь наша коза перемахнула через забор потому,

что хозяин держал ее в неволе, чтобы ее доить, то есть

обкрадывать; значит, речь идет не о непослушании, а о бунте против

вора.

Марио: Правильно, он крал у нее молоко, а она хотела на

свободу.

Мириам: А если хозяин нуждался в козьем молоке...

Франческа: Пусть бы хозяин водил ее гулять в горы, а она

давала бы ему за это молоко.

Вальтер: Но сам Доде говорит, что коза вовсе не желала, чтобы

ей удлинили веревку, она вообще не хотела на шее веревки, ни

короткой, ни длинной.

Франческа: Эта сказка напомнила мне о борьбе, которую

итальянцы вели, чтобы освободиться от австрийцев.

Мириам: Когда итальянцы освободились, они были счастливы, как

коза, когда она убежала в горы.

Далее в газетке следовал рассказ в том виде, в каком его пересочинили ребята. В нем мечта козочки увенчалась победой содружества свободных коз в свободных горах.

Я избрал эту историю для того, чтобы продолжить - в несколько ином направлении - исследование "оси чтения", начатое с мальчика, читающего комиксы, а также потому, что это ярчайшая иллюстрация тезиса, выдвигаемого специалистами по теории информации, согласно которому "для расшифровки сообщения у каждого адресата есть свой код".

Откровенно говоря, рассказ Доде можно было бы интерпретировать и более тонко. Речь идет не просто о случае наказания за непослушание. Коза в конце рассказа встречает смерть в славном бою. Ей можно было бы даже приписать слова: "Лучше умереть, чем жить в рабстве"... Но ребята из Во предпочли обойтись без нюансов - нюансы, так же как юмор, штука обоюдоострая. Они попросту вычленили из рассказа реакционную мораль и вынесли ей обвинительный приговор. Трагический финал в виде славной гибели - не по ним: герой, с их точки зрения, непременно должен победить, справедливость восторжествовать...

И хотя все участники дискуссии были привязаны только к содержанию, а к прелестям выразительных средств были одинаково глухи, каждый тем не менее занял свою особую позицию.

Мириам, видимо, не склонна начисто отрицать, что, "когда не слушаешься, может стрястись беда"; проявляя чисто женскую способность поставить себя на место другого человека, она говорит: а что, если хозяин "нуждался в козьем молоке"...

Франческа - реформистка, она могла бы удовольствоваться и компромиссным решением: "Пусть бы хозяин водил козу гулять в горы, а она давала бы ему за это молоко".

Вальтер - самый последовательный и самый радикальный из всех: "Коза вообще не хотела веревки, ни короткой, ни длинной"...

В итоге берет верх идея коллективизма с ее основополагающими понятиями: "свобода", "право", "сообща" (в единении сила).

Эти дети много лет живут и работают сообща, небольшим демократическим коллективом, который требует от них творческого участия в деле, стимулирует, а не подавляет, не уводит в сторону, не учит быть конъюнктурщиками. Прочтите две замечательные книги Марио Лоди "Если это происходит в Во, то есть надежда" и "Край, где всё не так". В них объяснено, что дети, произнося такие слова, как "свобода", "право", "вместе", вкладывают в них смысл, подсказанный их собственным жизненным опытом. Это не заученные слова, а слова прочувствованные, завоеванные. Свобода совести и право голоса действительно даны им. Они привыкли упражняться в критике на любом материале, включая печатное слово. Что такое опросы, отметки, им неведомо; над чем бы они в данный момент ни работали, они работают не по бюрократическим программам, не потому, что так заведено испокон веков рутинной системой, продиктованной требованиями школы как государственного установления, а потому, что этого требует жизнь. Их работа - "момент жизни", а не "момент школы".

Вот почему спор о рассказе Доде для них не классная работа, а потребность.

Большинство этих ребят - сыновья и дочери сельскохозяйственных рабочих, обслуживающих небольшую ферму в районе падуанской равнины; в этих местах - крепкие традиции социальных и политических битв, здешние люди внесли свой вклад в Сопротивление. Слово "хозяин" звучит однозначно: это хозяин фермы. Хозяин - значит, враг. Поэтому при расшифровке "послания" ключевым словом и послужило слово "хозяин".

Франческа и Мириам, подстраиваясь под существующие представления, пытаются вывести это слово из сферы классовой борьбы - вспоминают "борьбу итальянцев за освобождение от австрийцев", апеллируя к расплывчато-декламационным образам школьных учебников. Но решающее сравнение уже было проведено Вальтером, когда он поставил знак равенства между "хозяином" и "вором". На основе этого уравнения оказалось возможным подчеркнуть различие между "непослушанием" и "бунтом".

Франческа говорила о хозяине, который держал козу в неволе, "чтобы ее доить". Но Вальтер энергично отверг глагол "доить" и все связанные с ним школьные ассоциации ("овца дает шерсть..."), дабы безоговорочно заменить его бичующим "обкрадывать". Так, в ходе дискуссии слова прочитанного текста утрачивают первоначальную весомость, их место занимают другие слова, и в результате создается иная сказка, основанная на своих правилах.

В древности говорили: "de te fabula narratur" (лат. - "o тебе речь"). Не знающие латыни дети тоже примеряют к себе сказки, которые они слушают. Ребята из Во практически уже позабыли о козе и поставили в ее положение самих себя и "хозяина"; своего отца, сельскохозяйственного рабочего, и "хозяина".

На воображение ребенка-читателя (так же, как и ребенка-слушателя) сообщение действует отнюдь не подобно острию иглы, вонзающемуся в воск, оно наталкивается на энергичную ребячью личность. Это особенно наглядно видно на примере с учениками Марио Лоди, которые были поставлены в условия, благоприятные для проявления вдумчивого аспекта чтения, для творческого самовыражения. Но столкновение происходит всегда. Оно может протекать подсознательно и не дать непосредственных плодов, если ребенок поставлен в условия, при которых он слушает пассивно, лишь приспосабливаясь к тому, что ему читают, и, читая сам, не выходит за рамки культурной и нравственной модели, навязываемой текстом. Однако в большинстве подобных случаев ребенок только притворяется, что со всем согласен, - просто он так воспитан...

Расскажите ему историю козы мсье Сегена, сделав акцент на "бедах", которые ждут всех тех, кто не слушается, и ребенок поймет, что вы ждете от него сурового осуждения всякого непослушания. Дайте ему соответствующее задание, и он вам изложит вашу идею письменно. Он даже может подумать, что сам в нее верит. Но это неправда. Он вам солжет, как лгут ежедневно все дети, когда пишут в сочинениях то, чем они, по их убеждению, могут угодить взрослым. Сам же постарается как можно скорее выкинуть историю про козу из головы, забыть ее, как забываются все нравоучительные истории...

Решающая встреча ребят с книгами происходит за школьной партой. Если эта встреча протекает в творческой обстановке, где главное - жизнь, а не зубрежка, то может появиться вкус к чтению: с ним не рождаются, любовь к чтению - не врожденный инстинкт. Если же это происходит в бюрократической обстановке, если книге уготована печальная участь объекта "проработки" (переписывание, изложение, скучный грамматический разбор и т.п.), если ее будет душить привычная схема "опрос - отметка", то ребенок может овладеть техникой чтения, но вкуса к чтению не приобрести. Дети будут уметь читать, но читать будут только по обязанности. А помимо заданного урока, даже если им по плечу куда более сложные и разнообразные задачи, начнут увлекаться комиксами - возможно, по той простой причине, что в них нет ничего "школьного".

41

ИСТОРИИ ДЛЯ ИГР

Я рассказываю группе детей (для радиопрограммы "Куча историй для игр") историю о привидениях.

Привидения живут на Марсе. Вернее, влачат жалкое

существование, потому что никто там не принимает их всерьез - и

взрослые, и дети смеются им в лицо, даже греметь старыми ржавыми

цепями неохота... И тогда привидения решают эмигрировать

отправиться на Землю, где, по слухам, многие еще их боятся.

Ребята хохочут и уверяют, что они-то привидений не боятся нисколько. На этом месте мой рассказ обрывается.

Надо придумать продолжение и конец. Что бы вы посоветовали? Вот какие последовали ответы:

- Пока привидения летели на Землю, кто-то в космосе

переставил дорожные знаки, и привидения очутились на далекой

звезде.

- Зачем было переставлять дорожные знаки, если привидения

из-под простынь все равно ничего не видят: просто они сбились с

пути и оказались на Луне.

- Некоторым привидениям все-таки удалось добраться до Земли,

но только очень немногим, так что это не страшно.

Итак, пятеро детей в возрасте от шести до девяти лет, всего за минуту до этого дружно потешавшихся над привидениями, теперь с таким же единодушием стараются не допустить, чтобы привидения заполонили Землю. В качестве слушателей ребята чувствовали себя в безопасности и смеялись, но как рассказчики вняли внутреннему голосу, призывавшему к осторожности. Подсознательно их воображение теперь во власти страха (перед привидениями и, стало быть, перед всем тем, что с ними сопряжено).

Так влияют эмоции на математику воображения. Рассказ может быть продолжен, только пройдя через множество фильтров. И хотя началась история явно как гротеск, дети почуяли в ней угрозу. По "закону адресата" зазвонил сигнал тревоги, несмотря на то что по "закону передатчика" должен был бы раздаться смех.

Тут рассказчик может выбрать одно из двух: счастливый конец ("привидения затерялись где-то на Млечном Пути") или будоражащий воображение финал ("они высадились на Земле и пошли куролесить"). Лично я в данном случае выбрал путь, который вел к неожиданности: неподалеку от Луны бежавшие с Марса привидения столкнулись с привидениями, сбежавшими по тем же причинам с Земли, и все они провалились в тартарары. Иначе говоря, я попытался, в виде противовеса страху, вызвать "смех свысока". Если я ошибся, то постараюсь исправиться.

Другой группе детей, для того же цикла радиопередач, я предложил рассказ о человеке, который совершенно не спал, потому что каждую ночь до него доносились жалобные голоса, а он не мог успокоиться до тех пор, пока не прибегал на помощь к тому, кто в ней нуждался, какое бы расстояние их ни разделяло. (Герой рассказа мог за несколько мгновений перелететь из одного конца Земли в другой.) Простейшая формула солидарности. Но когда мы стали обсуждать конец, то первый мальчик, к которому я обратился, не колеблясь ответил: "Ой, я бы на его месте заткнул себе уши!"

Проще всего было из этого ответа заключить, что перед нами эгоист, антиобщественный элемент. Но мы бы ничего не доказали. Все дети по природе своей эгоцентричны, дело не в этом. В действительности упомянутый мальчик "перекодировал" ситуацию и патетическому тону предпочел юмористический: он не прислушался к жалобам, а представил себя на месте бедняги, которому ночи напролет не дают сомкнуть глаз, неважно, по какой причине.

Добавлю, что дело было в Риме, а римляне сызмала остры на язык. К тому же этих ребят нисколько не сковывала обстановка (в радиоцентре встречались уже не раз), и они не стеснялись говорить первое, что приходило на ум. Наконец, надо учитывать и присущее детям желание порисоваться.

Во время дискуссии тот же самый паренек сразу признал, что в мире много страданий, явных и скрытых, много неурядиц, но если стремиться поспеть всюду, где плохо, времени на сон действительно не останется. Однако его первая реакция все равно оказалась для меня ценной, подсказала, что рассказ о слишком добром человеке не надо кончать на патетической ноте, лучше придумать какое-нибудь приключение, сделать так, чтобы герой не был страдающей стороной, а оказывался победителем. (На том и порешили: рассказ кончился тем, что человека, который каждую ночь уходил из дому помогать людям, приняли за вора и посадили в тюрьму, но те, кому он когда-то помог, примчались к нему на выручку со всех частей света.)

Никогда нельзя заранее знать, какая деталь рассказа, какое слово, какой абзац поведет к "перекодированию".

В другой раз я рассказывал одну из историй о Пиноккио, разбогатевшем на продаже дров, которыми он запасся благодаря тому, что непрерывно врал ведь от каждой лжи его деревянный нос удлинялся. Когда открылась дискуссия по поводу концовки, мысль всех ребят заработала в одном направлении: как наказать вруна. Уравнение "ложь - зло" - неотъемлемая часть незыблемой шкалы ценностей, которые не подлежат обсуждению. К тому же этот Пиноккио заведомо известен как плут, а справедливость требует, чтобы порок был наказан. Словом, вволю повеселившись, ребята сочли своим долгом Пиноккио-пройдоху осудить. Ни у кого из присутствующих еще не было достаточно житейского опыта, чтобы знать, что есть категория воров, которые не только не попадают за решетку, но еще и становятся гражданами первого сорта, столпами общества: финал, при котором Пиноккио бы сделался самым богатым и знаменитым человеком на свете и ему бы еще воздвигли памятник при жизни, ребятам в голову не пришел.

Спор стал более оживленным и плодотворным, когда зашла речь о том, какое выбрать наказание. Тут вступило в действие устойчивое парное понятие: "ложь - правда". Дети решили, что в тот самый миг, когда плут скажет правду, все его богатства улетучатся как дым. Но Пиноккио хитер, он правды боится как огня - значит, надо изобрести такой хитроумный способ, такой трюк, чтобы он ее сказал, сам того не желая. Придумывание трюка оказалось очень веселым занятием. Даже сама "правда" (ценность ее всеми признается, но ведь веселого в ней ничего нет) повеселела, когда ее слегка подсолили "трюкачеством".

Детвора выступала в данном случае не в роли палача, призванного отомстить за поруганную истину, а в роли мошенника, который должен во что бы то ни стало перехитрить и надуть другого мошенника. Общепринятая мораль служила лишь оправданием этой их откровенно "безнравственной" забавы. Видимо, и впрямь подлинного творчества без известной толики двусмысленности не бывает.

"Открытые" рассказы, то есть рассказы незавершенные или со многими финалами на выбор, - это своего рода "задача на фантазию": имеются исходные данные, надо решить, в каком сочетании они должны предстать в конце. Но прежде, чем найти решение, надо сделать целый ряд расчетов самого различного свойства: фантастических, основанных только на развитии образов; нравственных, связанных с содержанием; эмоциональных, сопряженных с жизненным опытом; идеологических, если возникает необходимость выяснить, какое же "сообщение" заключено в рассказе, какова его направленность. Случается, спор идет о концовке рассказа, а по ходу дела всплывает вопрос, к рассказу ровно никакого отношения не имеющий. На мой взгляд, в таком случае мы вольны бросить рассказ на произвол судьбы и поступать так, как нам заблагорассудится.

42

ЕСЛИ ДЕДУШКА ВДРУГ ОБЕРНЕТСЯ КОТОМ

Я много раз и в разных местах, в Италии и за границей, давал детям незаконченный рассказ о старике-пенсионере, который чувствует себя дома лишним человеком: все - и взрослые, и дети - до того заняты, что не обращают на него никакого внимания, и он решает уйти жить к кошкам.

Сказано - сделано: старик направляется на площадь Арджентина

(дело происходит в Риме), подлезает под железный брус, отделяющий

улицу от археологической зоны - прибежища всех бездомных созданий

кошачьей породы, - и превращается в серого красавца-кота.

Порядочно намыкавшись, дедушка возвращается домой, но уже в

обличье кота. Ему оказывают самый радушный прием, уступают лучшее

кресло, холят, лелеют, поят молоком, кормят вырезкой. Пока он был

дедушкой, он был никто, а став котом, оказался в центре

внимания...

Тут я спрашиваю у ребят: "Что вы предпочитаете, чтобы дедушка оставался котом или снова стал дедушкой?"

В девяносто девяти случаях из ста дети предпочитают, чтобы дедушка стал снова дедушкой: из соображений справедливости, из чувства привязанности или чтобы избавиться от беспокойного ощущения, за которым, видимо, кроется сознание вины. Как правило, дети предпочитают, чтобы дедушку восстановили во всех человеческих правах и удовлетворили бы его требования.

До сих пор у меня было всего два исключения. Один мальчик запальчиво заявил однажды, что дедушке "следовало бы остаться котом навсегда, чтобы проучить тех, кто его обидел". А одна пятилетняя пессимистка сказала: "Пусть уж он останется котом, все равно - как было, так и будет, на деда никто не станет обращать внимания".

Смысл и того и другого ответа, составляющих исключение, ясен: они тоже продиктованы симпатией к дедушке.

Потом я спрашиваю: "А как удастся коту снова стать дедушкой?"

И тут все дети независимо от того, в каких широтах и на какой высоте над уровнем моря они живут, без колебаний указывают, что надо сделать: "Надо подлезть под железный брус, но только в обратном направлении".

Железный брус: вот оно, волшебное орудие метаморфозы! Рассказывая историю в первый раз, я даже не обратил на него внимания. Правило открыли мне сами дети, это они меня научили, что, "кто подлезает под брус в ту сторону, превращается в кота, а кто в эту, тот опять становится человеком". Имея в распоряжении эту железную штуку, можно было бы создать и другой антипод: "подлезть под" и "перелезть через". Однако на сей счет никто ни разу не высказался. По-видимому, ритуал, связанный с брусом, четко установлен правилами и вариантов не имеет. "Перелезание через", наверное, зарезервировано только за кошками как таковыми. В самом деле, когда кто-то из ребят возразил:

- Почему же другой кот, когда возвращался домой, подлез под железный брус и в дедушку не превратился? - тотчас последовало разъяснение:

- Потому, что он не подлез под брус, а перелез через него, перепрыгнул.

После чего возникает сомнение: только ли соображениями справедливости продиктовано обратное превращение кота в дедушку или же тут вступили в действие, во всяком случае послужили толчком, правила фантастической симметрии? Произошло волшебное событие, и воображение безотчетно ждет, чтобы такое же волшебство свершилось в обратном направлении. Дабы слушатель остался доволен, помимо нравственного обоснования, потребовалось еще и формально-логическое. Решение было подсказано одновременно и математическим умом, и сердцем.

Если порой создается впечатление, что решает одно лишь сердце, то объясняется это только недостаточностью анализа. Я вовсе не собираюсь тем самым отрицать, что свои резоны есть и у сердца - в том смысле, в каком о нем говорил Паскаль. Но, как мы видели, имеются свои резоны и у воображения.

43

ИГРЫ В СОСНОВОЙ РОЩЕ

В 10 час. 30 мин. Джорджо (семи лет) и Роберта (пяти с половиной) выходят из пансионата в сосновую рощу.

Роберта: - Давай искать ящериц!

Я стою у окна и наблюдаю, мне совершенно ясна подоплека этого

предложения: Роберта ловит ящериц руками, ей хоть бы что, а

Джорджо брезглив. Обычно Джорджо предлагает бегать вперегонки,

потому что он бегает быстрее, чем Роберта, но та возражает: "Нет,

давай рисовать", потому что тут она сильнее. Природа в своей

бесхитростности беспощадна.

Дети бродят среди сосен. Не столько в поисках ящериц, сколько в надежде на случай. Новалис так и говорит: "Играть - значит экспериментировать со случаем". Они избегают открытых мест, жмутся к гостиничной кухне - эта часть рощи им уже знакома. Подходят к поленнице.

Роберта: - Мы с тобой здесь прятались.

Глагол несовершенного вида прошедшего времени - признак того,

что выжидательный момент кончился, "нащупывание" вот-вот перейдет

в игру. Глагол несовершенного вида знаменует разрыв между миром,

каков он есть, и миром, превращенным в символ игры.

Дети пригнулись, они медленно крадутся вдоль поленницы, перекладывают с места на место напиленные для кухни одинаковые, ровные поленья, брать их удобно, и дети начинают их перетаскивать - за поленницей видны большая картонная коробка и корзина. Дети завладевают ими. Верховодит игрой Джорджо.

Джорджо: - Мы были в джунглях, охотились на тигров.

Сосновая роща, неотъемлемая часть каникулярных будней, как

таковая их не интересует, поэтому они свели ее к "знаку", точнее,

возвели в "знак" нового содержания (джунгли). "Когда предметы,

говорит Дьюи, - становятся знаками и обретают репрезентативную

способность замещать другие предметы, игра из простого проявления

физической радости жизни превращается в деятельность, которая

включает в себя мыслительный фактор".

Дети подходят к большому камню. Корзина и коробка (предметы становятся знаками) - это два "шалаша". Дети собирают "дрова", чтобы разжечь очаг.

Конфигурация игры открытая, то есть игра протекает как

обнаружение и придумывание аналогий. Слово "джунгли" подсказало

слово "шалаш". Но тут подключается опыт: дети столько раз уже

играли в "свой дом", что теперь невольно вставляют эту привычную

игру в игру "в джунгли".

Роберта: - Мы разводили огонь.

Джорджо: - И ложились спать.

Каждый скрывается в своем "шалаше". Свернулись калачиком, несколько секунд полежали.

Роберта: - А потом наступало утро, я ходила за курами, чтобы у нас был запас продуктов.

Джорджо: - Нет, чтобы приготовить обед.

Дети бродят - собирают сосновые шишки. 11 час. 15 мин.

Прежде всего отметим, что прошел целый "игровой" день. Время

в игре не реальное, его можно скорее назвать упражнением на время,

подытоживанием опыта, связанного со временем: наступил вечер

значит, надо ложиться спать; настало утро - надо вставать.

Собирать в сосновой роще шишки - казалось бы, что может быть

проще, - это занятие напрашивалось с самого начала. Но дети

отложили его до тех пор, пока, изъятые из своего ботанического

контекста, шишки не превратились в "кур", не приобрели нового

значения, не "заиграли". Соприкосновение на оси глагольного отбора

могло произойти благодаря начальному "п" слова "пинье" (шишки) и

"полли" (куры). Воображение работает во время игры по тем же

правилам, что и в любой другой области творчества.

11 час. 20 мин. Прошло всего пять минут после "ночевки", а уже снова пора ложиться спать.

Еще один момент: на ось игры "в джунгли" проецируется другая

классическая игра - "в папу и маму". Таков смысл "укладывания

спать", привносимый отчасти подсознательно.

Джорджо: - Я хочу послушать тишину.

Джорджо произносит эти слова с особой интонацией, явно

подражая своей учительнице, призывающей "поиграть в тишину".

Отметим, что игра все время колеблется между двумя "уровнями"

опытом и воображением.

Роберта: - Ку-ка-ре-ку! Пора вставать.

На призыв к театрализации, исходивший от Джорджо, который

"изобразил учительницу", девочка тут же откликнулась, "изобразив

петушка". В обоих случаях дети превратили себя в "знаки": Джорджо

- в знак "учительница", Роберта - в знак "петух".

Но вот прошел и второй день. Почему нужно, чтобы прошло так

много времени? По-видимому, для того, чтобы увеличить разрыв между

игрой, творчеством и повседневностью. Чтобы "отойти подальше",

"углубиться" в игру.

Джорджо: - А теперь пошли на охоту!

Дети встают, некоторое время бродят молча. Снова подходят к поленнице. 11 час. 23 мин.

Роберта: - Я выпью пива.

Джорджо: - А я - аперитив.

Поленница внезапно превратилась в бар. Почему игра сделала

этот зигзаг, не ясно. Может быть, потому, что исчерпана основная

тема. Но наиболее вероятно, что ребятам, в то утро позавтракавшим

наспех, - им не терпелось скорее идти играть - захотелось поесть,

хотя бы символически. Раз они охотники, то имеют право пить

напитки, которые им обычно не дают.

У Джорджо на поясе два пистолета. Один он протягивает Роберте. Поначалу это не пришло ему в голову, а Роберта слишком самолюбива, чтобы просить. Теперь, после того как они дважды вместе переночевали, дар этот имеет значение признания: Джорджо признает Роберту равным партнером в игре. (Только и всего?)

Роберта (приставляя дуло к виску): - Я кончала жизнь самоубийством.

Сцена длится всего несколько мгновений - нечто вроде

молниеносной любовной трагедии. На сей счет необходимо было бы

послушать психолога.

Роберта: - Я превращалась в мумию, а ты убегал.

Догадываюсь, почему она вспомнила про мумию: видела по

телевизору.

11 час. 25 мин. Относят поленья туда, откуда взяли, на поленницу, видимо, игра окончена. Джорджо из тех детей, кому внушили, что "вещи надо класть на место". Новому виду работы сразу задается ритм: Джорджо подбирает поленья, а Роберта забрасывает их на поленницу.

Роберта: - Я кидала.

Этот глагол несовершенного вида указывает на то, что сбор

поленьев и укладывание их на поленницу превратились в игру, в

"знак". "Я их кидаю" значило бы работать, трудиться, "я кидала"

исполнять некую роль.

11 час. 35 мин. Возле поленницы стоят весы. Ребята делают попытку взвеситься. Не выходит. В качестве "эксперта" подключается бабушка Джорджо, помогает им и сразу же удаляется.

11 час. 40 мин. Роберта усаживается в картонную коробку и предлагает "играть в клоунов". Делает вид, что падает, кувыркается.

Джорджо не принимает предложения: - Лучше давай кататься с горки.

Они подтаскивают коробку к камню, сооружают подобие "горки" и несколько раз с нее скатываются.

11 час. 43 мин. Коробка превратилась в "лодку". Дети забираются в "лодку". "Плавание" совершается от поленницы к камню и обратно.

Джорджо: - Тут есть островок. Давай высадимся. Только лодку надо привязать, а то ее унесет. Взбираются на камень.

Новая трансформация: раз камень - это "остров", значит,

сосновая роща уже не "джунгли", а "море".

Сбегали за корзиной. Теперь у каждого по "лодке". 11 час. 50 мин. "Подплывают" к весам, это - еще один "остров".

Роберта: - Теперь уже был другой день.

На этот раз переход от одного дня к другому произошел без

"ночевки". Оказалось достаточным объявить об этом, как о

свершившемся факте. В действительности очередной перескок во

времени лишь подчеркивает расстояние между игрой "в джунгли" и

игрой "в море".

Распевая, таскают на себе свои "лодки". Снова пускаются в плавание. Коробка Джорджо опрокидывается.

Роберта: - Море бушевало.

Джорджо упал не нарочно, а по-настоящему, таким образом,

глагол несовершенного вида ("море бушевало") подхватывает и

использует промах, истолковывая его творчески, согласно логике

игры.

Джорджо опрокидывается несколько раз подряд. Чтобы сгладить отрицательное впечатление, произведенное неловкостью, паясничает. Роберта смеется. Теперь Джорджо играет "в клоуна", и смех Роберты - достойная награда.

А нет ли в этой клоунаде элемента ухаживания, "свадебной

пляски"?

Джорджо: - Земля! Земля!

Роберта: - Ура!

Высаживаются из "лодок" возле сосны.

Джорджо: - Мир вам!

Джорджо живет в одной из тех областей Италии, где нередко

можно встретить францисканского монаха, собирающего подаяние. Не

исключено, что Джорджо мысленно представил себя таким монахом.

Иначе как объяснить этот новый поворот игры? Именно так: "Мир

вам!" - входя в дом, здороваются монахи... Приближение к сосне,

видимо, было для Джорджо чем-то аналогичным "приходу в дом"... В

игре, так же как во сне, воображение конденсирует образы с

молниеносной быстротой.

Можно также отметить, что появление "островов" придает

осмысленность фразе, произнесенной в самом начале, утром: "Мы с

тобой здесь прятались". Детишки сейчас на самом деле "спрятались",

уплыли далеко в море.

11 час. 57 мин. Джорджо спохватывается, что они потеряли пистолеты. И неизвестно, где их искать. Предыдущая минута отошла в такое далекое прошлое, что они не в состоянии ее воспроизвести. Я из окна показываю, где валяются пистолеты, дети их подбирают, нисколько не удивившись моей сверхосведомленности.

12 час. Джорджо и Роберта обмениваются "пароходами". Теперь коробка достается Роберте. Она ставит ее "на попа", одна из стенок распахивается наподобие двери. Ассоциация столь заманчива, что "лодка" тотчас превращается в "дом". Теперь они отправляются на охоту за кроликами.

"Кролики" - те же шишки, раньше изображавшие "кур". Кстати,

за время игры шишки ни разу не были шишками.

12 час. 05 мин. Собрали полную коробку шишек.

Роберта: - Я в этом домике останусь жить навсегда.

Джорджо: - А я отдыхаю.

Будущее и настоящее время глаголов означают отрыв от игры:

своего рода антракт, отдых.

Возобновившись, игра как бы раздваивается. Джорджо стреляет по "кроликам", а Роберта должна их подбирать, но одновременно она ищет, нет ли чего подходящего для ее "дачи".

Роберта: - У меня была птицеферма.

Джорджо (который тем временем снова сел в "лодку" и отправился в плавание): - А я ездил к тебе в гости, потому что мы дружили.

Игра длится еще несколько минут, но она уже на излете. Наконец Джорджо ее решительно прерывает - идет кататься на качелях, зовет Роберту - просит подтолкнуть. Качели занимают их - то больше, то меньше - до самого обеда.

Мы сделали эту зарисовку с натуры, как наигрывают мотив на музыкальном инструменте - именно наигрывают, а не исполняют, "прочитали" игру, запечатлели ее в виде "рассказа в действии". Стенографии я не знаю; когда я вел эти наблюдения (лет десять тому назад), магнитофона у меня не было, я мог лишь делать пометки в тетради. Возможно, стоило бы обсудить их с психологом и т.д. и т.п. Но для целей данной микрограмматики фантазии сказанного выше, видимо, достаточно, чтобы сделать следующий вывод: на "оси игры", так же как и в случае с вольным текстом, сходятся элементы, привносимые и требуемые теми "осями", которые мы обнаружили, анализируя историю Пьерино и понго, а именно: ось словесного выбора, ось опыта, ось подсознания (вспомним мимолетную, но жуткую игру с пистолетом...), ось, подключающую к игре общепринятые ценности ("порядок", который наводит Джорджо, складывая на поленницу взятые для игры поленья).

Чтобы объяснить игру полностью, следовало бы восстановить шаг за шагом весь процесс символизации предметов, проследить, как происходят их модификация и трансформация - "колебание значений". Одной лишь психологии орудия, несомненно, ценного - для этого недостаточно. Ни психологии, ни лингвистике, ни семиотике не объяснить, почему происходящий сейчас акт забрасывания дров на поленницу требует глагола несовершенного вида, как возникают во время игры определенные аналогии между предметами, почему одна аналогия использует форму, другая - содержание. Имеется много умных "теорий игры", но все еще нет порождающей ее "феноменологии воображения".

44

ВООБРАЖЕНИЕ, ТВОРЧЕСТВО, ШКОЛА

Если мы заглянем в Британскую энциклопедию, мы увидим, что в словарной статье "интуиция" цитируются Кант, Спиноза и Бергсон, но нет Бенедетто Кроче. Это почти все равно, что говорить о теории относительности, не упоминая имени Эйнштейна. Бедный дон Бенедетто! Мне так не терпится его пожалеть, что я совершенно произвольно решил начать главу именно с этого сообщения. Надеюсь, путем сей несложной операции я завоевал себе право изложить ее как можно менее торжественно и с минимальной систематичностью.

Первое, что хочется отметить, основываясь на философских словарях и энциклопедиях, какие есть у меня под рукой - дома и на работе, - это что слова "воображение" и "фантазия" на протяжении долгого времени были исключительной монополией истории философии. Молодица-психология начала заниматься ими лишь несколько десятилетий тому назад. Стоит ли удивляться поэтому, что воображение все еще находится в нашей школе на положении бедного родственника - вниманию и запоминанию отдается куда большее предпочтение; умение внимательно слушать и тщательно запоминать по сей день составляет отличительную особенность примерного, то есть наиболее удобного, наиболее податливого ученика. Все того же Травичелло, дорогой Джусти*!

______________

* Джузеппе Джусти (1809-1890) - итальянский поэт, прославившийся главным образом своими сатирическими стихами; имена многих персонажей Джусти стали нарицательными. - Прим. перев.

Древние философы, от Аристотеля до святого Августина, не располагали в своих языках двумя разными словами, дабы отличать "воображение" от "фантазии" и обозначать ими две различные функции; впрочем, об их существовании не подозревали, при всей проницательности, даже Бэкон и Декарт. Только с наступлением восемнадцатого века мы встречаем (у Вольфа) первую попытку отличить мысленное воспроизведение уже пережитых впечатлений от "facultas fingendi" (лат. - способность фантазировать), которая заключается в "создании совершенно новых построений" с помощью анализа и синтеза начальных впечатлений. По этому пути пошли в своих работах Кант, считавший, что существует воображение репродуктивное и конструктивное, и Фихте, непомерно раздувший роль последнего.

Окончательной формулировкой различия между воображением и фантазией мы обязаны Гегелю. По его мнению, и воображение, и фантазия суть свойства ума, но ум, наделенный воображением, просто воспроизводит, а ум, наделенный фантазией, творит. В таком, начисто поделенном виде эти два понятия заняли свое место на иерархической лестнице и стали исправно служить оправданием чуть ли не расового, физиологического деления людей на поэтов (художников), способных на творческую фантазию, и середнячков вроде какого-нибудь механика, воображение которого не выходит из круга практических задач: он может, например, вообразить себе постель, если устал, и стол, если голоден. Стало быть, фантазия идет по первому классу, а воображение - по второму.

Иногда философы теоретически обосновывают уже свершившийся факт. Именно о таком свершившемся факте говорят Маркс и Энгельс в "Немецкой идеологии": "Исключительная концентрация художественного таланта в отдельных индивидах и связанное с этим подавление его в широкой массе людей есть следствие разделения труда..."*

______________

* См. К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 3, с. 393.

Вот он столп, на котором зиждется общество. Теоретическое обоснование качественного отличия обычного человека от художника (буржуазного) подходит сюда как нельзя лучше.

Сегодня ни философия, ни психология коренного различия между воображением и фантазией не усматривают. Употреблять эти два слова как синонимы уже не смертный грех. Благодарить за это надо, среди прочих, феноменолога Эдмунда Гуссерля, а также Жана Поля Сартра (чье эссе "Воображение" можно прочесть теперь и по-итальянски; там есть следующая прекрасная фраза, я не поленюсь ее списать: "Воображение - это акт, а не вещь").

Раз уж на то пошло, грань следует проводить (об этом говорит Элемир Золла в своей "Истории фантазирования") между "фантазией" и "фантазированием": первая строит с помощью реального и на реальном, второе от реального улепетывает давай бог ноги. Однако: 1) Золла приписывает не "фантазии", а именно "фантазированию" большую часть новейшего и современного искусства, а посему-де его лучше принимать небольшими дозами; 2) в своем "Дологическом опыте" Эдвар Таубер и Морис Р. Грин доказывают, что и фантазирование просто так, за здорово живешь, выкидывать не следует; оно, как правило, апеллирует к самому сокровенному в человеке, поэтому даже такая узенькая лазейка может пригодиться.

Хороший учебник по психологии может дать на сегодняшний день больше сведений о воображении, чем дала вся история философии, включая Бенедетто Кроче: после него были Бертран Рассел ("Человеческое познание") и Джон Дьюи ("Как мы думаем"). Многое можно найти у Л.Выготского в его "Психологии искусства"* и у Рудольфа Арнхейма ("К психологии искусства"). Ну, а для того, чтобы вплотную подойти к миру детей, надо, разумеется, почитать хотя бы Пиаже, Валлона и Брунера: у этой троицы что ни возьми, не промахнешься. Если же автор слишком отрывается от земли, можно подправить его с помощью Селестена Френе.

______________

* См. Л.С.Выготский. Психология искусства. М., 1968.

А вот от чтения диалога "Об изобретательности" Алессандро Мандзони, увы, проку мало. Название многообещающее, но... ничего примечательного.

Зато сплошь из серебра и чистого золота книжка Л.С.Выготского "Воображение и творчество в детском возрасте"*; хоть и не первой молодости, она, на мой взгляд, имеет два больших достоинства: во-первых, ясно и просто описывает воображение как вид мыслительной деятельности человека и, во-вторых, признает за всеми людьми, а не только за немногими избранными (художниками) или немногими отобранными (с помощью тестов, за счет средств какого-нибудь "фонда") склонность к творчеству, выявляющуюся по-разному, главным образом в зависимости от социальных и культурных факторов.

______________

* См. Л.С.Выготский. Избранные психологические исследования. М., 1956.

Творческая жилка воображения есть у всех - у ученого, у инженера; для научных открытий она так же важна, как для создания произведения искусства; в конце концов, она нужна и просто в повседневной жизни...

Зародыши творческого воображения, с горячностью продолжает Выготский, проявляются в играх животных. Что же говорить о детях! Игра - это не просто воспоминание о пережитых впечатлениях, но творческая их переработка, в процессе которой ребенок комбинирует данные опыта, чтобы создать новую реальность, отвечающую его интересам и потребностям. Но как раз ввиду того, что воображение работает только с материалами, взятыми из жизни (потому-то у взрослого человека оно может получить больший размах), следует добиваться, чтобы ребенок мог питать свое воображение и применять его для решения соответствующих задач, закалять себя и расширять свой горизонт. А для этого он должен расти в обстановке, богатой импульсами и стимулами, развиваться разносторонне.

Настоящая "Грамматика фантазии" - здесь, кажется, наиболее уместно окончательно это уточнить - не является ни пособием по теории детского воображения (не тянет!), ни сборником рецептов (типа "Артузи"*, только не для приготовления блюд, а для сочинения историй); я считаю ее не более как одной из многих попыток оживить и обогатить инициативой обстановку (дома и в школе), в которой растет ребенок.

______________

* Пеллегрино Артузи (1820-1911) - автор знаменитой поваренной книги, многократно переиздававшейся в Италии. - Прим. перев.

Разум един. Творческие возможности его должны развиваться всесторонне. Сказки (те, что слушают, и те, что придумывают) отнюдь не исчерпывают всего того, что необходимо ребенку. Свободное владение всеми возможностями языка - это лишь одно из направлений, в каком он может развиваться. Но "tout se tient", как говорят французы, - все взаимосвязано. Воображение ребенка, побуждаемое к придумыванию новых слов, потом применит тот же метод ко всем другим видам опыта, требующим творческого подхода. Сказки нужны математике так же, как математика нужна сказкам. Они нужны поэзии, музыке, утопии, политической борьбе. Короче, они нужны всякому цельному человеку, а не только фантазеру. Они нужны именно потому, что на первый взгляд в них нет никакой нужды, так же как поэзия и музыка, как театр и спорт (если их не превращают в бизнес).

Полноценному человеку они необходимы. Если обществу, основанному на мифе высокой производительности (а в действительности - на прибыли), нужны полулюди, послушные исполнители, усердные воспроизводители, покорные, безвольные орудия - значит, общество устроено плохо и надо его изменить. Для того чтобы его изменить, нужны люди творческие, умеющие пускать в ход воображение.

Творческих людей, разумеется, ищет и нынешнее общество, но в своих особых целях. Кроупли в книге "Творчество" наивно утверждает, будто изучение оригинального склада мышления проводится в целях "максимального использования всех интеллектуальных ресурсов народа", что весьма существенно "для самоутверждения этого народа в мире". Покорно благодарим! "Требуются творческие люди, чтобы мир оставался таким, как он есть". Нет, господин хороший, мы будем развивать творческое начало у всех, чтобы мир не оставался таким, как он есть, а преобразился.

Отсюда напрашивается вывод: о творческом начале надо больше знать. Хороша в этом смысле уже цитировавшаяся работа Марты Фаттори "Воспитание и творчество"; с ней непременно следует познакомиться, сперва просмотрев (и не напрасно) книгу Т.Рибо "Творческое воображение". Марта Фаттори иллюстрирует, комментирует и, где надо, до известной степени критикует недавние американские исследования. (Как бы там ни было, это - первые настоящие работы на данную тему, и пусть мне не говорят, что причина только в том, что американцы богаче других. Частенько они просто внимательнее и поворотливее, чем другие. И умеют здорово работать.)

Творчество - синоним оригинального склада мышления, то есть способности постоянно ломать привычные рамки накопленного опыта. Творческий ум - это ум активный, пытливый, обнаруживающий проблемы там, где другие их не видят, считая, что на все есть готовый ответ; он чувствует себя как рыба в воде в переменчивой ситуации, там, где другим мерещатся одни опасности; он способен принимать свои, ни от кого (ни от отца, ни от профессора, ни от общества) не зависящие, самостоятельные решения, он отрицает то, что ему навязывают, по-новому оперирует предметами и понятиями, не давая себя опутать никакими конформистскими соображениями. Все эти качества проявляются в процессе творчества. И процесс этот - слушайте! слушайте! веселый, игровой всегда, даже когда речь идет о "строгой математике". (Тут надо напомнить, что абсолютно то же самое говорит мой друг профессор Пизанского университета Витторио Кеккуччи в своей брошюре "Творчество и математика", опубликованной Альфредо Нези в его "Корейских тетрадях"; профессор не только это утверждает, но и доказывает - путем блистательных опытов с математическими играми на электронно-счетных устройствах.)

В конечном счете Марта Фаттори тоже утверждает, что "творческими личностями" могут быть все, при условии, что человек живет не в обществе репрессивного типа, не в семье репрессивного типа и не учится в школе репрессивного типа. Ведь возможна же такая система воспитания, которая прививает и развивает творческое начало!

К аналогичным выводам пришли учителя - участники Движения "Кооперационэ эдукатива" в сборнике, озаглавленном "Творчество при самовыражении", где они подытоживают опыт некоторых своих исследований; как мне кажется, они руководствовались вслух не высказанным, но четким девизом: "Давайте создадим такую школу, которая содействовала бы возникновению и развитию у всех ребят качеств и склонностей, обычно выделяемых как характерные черты творческой личности".

Особенно важной мне представляется победа - причем одержана она не одним человеком, а целым боевым Движением, самым передовым в рамках современной итальянской школы, - выразившаяся в том, что, когда они говорят о творчестве, они имеют в виду не отдельные школьные предметы, а школу, систему образования в целом.

Цитирую:

"В прошлом о творчестве говорили почти всегда только в связи с так называемыми художественными видами деятельности и игрой, почти противопоставляя их другим областям человеческой деятельности, таким, как научно-математическая концептуализация, изучение среды, историко-географические изыскания... Тот факт, что даже самые активные и думающие люди обычно привязывают творчество к наименее важным моментам, быть может, есть лучшее доказательство того, что антигуманный строй, при котором мы живем, одной из своих главных целей считает подавление творческого потенциала человечества..." И еще:

"...формирование математика не должно непременно обусловливаться склонностью и способностью к технике, а должно строиться на признании того факта, что концептуализация есть свободная и творческая функция человеческого разума. Даже когда речь заходит о школьном помещении, отмечается, что его основной особенностью должна быть способность трансформироваться, иначе говоря, тот, кто им пользуется, должен иметь возможность не воспринимать его пассивно, таким, как оно есть, а активно творчески его преобразовывать..."

Делая шаг назад (это очень изысканно - делать время от времени шаг-два назад), замечу, что в том, как здесь употреблены слова "творческий", "творчество", не слышится даже отголоска давних и недавних, весьма похвальных, но односторонних попыток придать педагогике иное содержание, иной характер, нежели тот, который учебные заведения приобрели соответственно взятой ими на себя роли в обществе.

Достаточно назвать Шиллера, заговорившего первым об "эстетическом воспитании". (Загляните в его "Письма об эстетическом воспитании человека".) "Человек, - писал великий Фридрих, - играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет" (письмо пятнадцатое). Отталкиваясь от такого решительного высказывания, Шиллер приходил даже к идее "эстетического государства", призванного, по его мнению, "обеспечивать свободу через свободу". Идея была наверняка ошибочная; нам, итальянцам, на своей шкуре испытавшим прелести "этического государства", это стоило немало слез и крови.

В поисках столь же радикальных идей, аналогичных по содержанию, приходится перешагнуть почти через двести лет - обратиться к Герберту Риду и его знаменитому труду "Воспитывать искусством". Его главный тезис: только художественная деятельность, она одна, может дать ребенку полноценный опыт и содействовать его развитию. Рид понял, что для развития логического мышления нет нужды жертвовать воображением - как раз наоборот. Работа Рида, безусловно, сыграла большую роль в изучении и понимании значения детского рисунка.

Не прав он был в одном - нам, потомкам, виднее! - в том, что говорил о воображении только в применении к искусству. Значит, гораздо прозорливее оказался Дьюи, который писал:

"Специфическая функция воображения состоит в способности

видеть действительность так, как она не может быть увидена при

обычном восприятии. Воображение ставит своей целью явственно

увидеть то, что от нас далеко, то, что сейчас отсутствует, то, что

затемнено. Имеется в виду не только история, литература,

география, основы естественных наук; геометрия и арифметика также

содержат много такого, что можно понять лишь с помощью

воображения..."

Тут я цитату обрываю, потому что дальше она, к сожалению, уже не так хороша.

Творчество на первом месте. А учитель?

Учитель, отвечают участники Движения "Кооперационэ эдукатива", превращается в "воодушевителя". В стимулятора творчества. Роль учителя не сводится к передаче знаний в "расфасованном" виде, по стольку-то в день; учитель - не укротитель необъезженных коней и не дрессировщик тюленей. Это взрослый человек, находящийся с детьми для того, чтобы передавать им лучшее, что в нем есть, чтобы развивать в себе самом навыки творчества и воображения, конструктивно участвовать в различных видах деятельности, теперь уже оцениваемых как равноправные: тут и живопись, и пластика, и театр, и музыка, область чувств и нравственности (нравственные ценности, этические нормы), знания (естественные науки, лингвистика, общественные науки), техника, игра. И "ни один из всех этих видов деятельности не рассматривается как просто времяпрепровождение или развлечение в отличие от других, считающихся более почтенными".

Никакой иерархии школьных предметов. В сущности, предмет один: жизнь, реальность, рассматриваемая со всех точек зрения, во всем ее многообразии, начиная со школьного коллектива, с умения быть вместе, с понимания, как надо вместе жить и работать. В школе такого типа ребенок уже не "потребитель" культуры и других ценностей, он их "созидатель".

Это не пустые слова, а плоды раздумий, рождающиеся из знания школьной жизни, из борьбы - политической и в области культуры, из упорного труда и многолетнего опыта. Речь идет не о том, чтобы давать готовые рецепты, а о том, чтобы завоевывать новые позиции - выполнять иную, новую роль. Тут на учителя наваливается бессчетное количество проблем, и каждую из них приходится решать с нуля. Истинная постановка вопроса о школе может быть одна, а именно: школа "потребителей" мертва, и делать вид, будто она еще жива, бессмысленно; момент ее загнивания, разложения (а оно происходит на глазах у всех) отдалить невозможно; новая, живая школа может быть только школой для "творцов", где не будет деления на учеников и учителей, где будут просто люди.

"...Начинает давать себя знать потребность в универсальности, стремление к всестороннему развитию индивида", - говорил Карл Маркс ("Нищета философии")*.

______________

* См. К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т. 4, с. 160.

Правда, он говорил "начинает" много лет тому назад... Когда видишь что-нибудь первым, легко прослыть мечтателем-утопистом, ведь историческое время не совпадает с продолжительностью жизни человека, события не персики, созревают не строго в сезон. Маркс не был утопистом, он обладал мощным воображением.

Немалое воображение требуется еще и сегодня, чтобы заглянуть в завтрашний день школы, представить себе, как будут рушиться стены этого "почасового исправительного дома".

Так ведь без воображения нельзя поверить и в то, что мир будет становиться все более гуманным! Нынче в моде апокалипсис. Классы, господство которых клонится к закату, переживают этот свой закат как катастрофу всей Вселенной, гадая по экологическим картам так, как в тысячном году астрологи гадали по звездам.

Старики, как правило, эгоцентрики. Это понял еще Джакомо Леопарди, пессимист с широко открытыми глазами и живым умом, когда он комментировал одно письмо, переписывая его воскресным утром 1827 года в свой "Дзибальдоне". Письмо было старинным уже в ту пору, и автор его уже тогда сетовал на то, что "погода нынче не та, как прежде".

Давайте прочтем эти строки:

"Он глубоко убежден, что извечный порядок - смена времен года

- нарушен. В Италии все и вся жалуются, что демисезонов не стало,

границы времен года размыты; сомненья больше нет: зона холодов

ширится, наступает. Мне запомнилось, как мой отец говорил, что в

годы его молодости в Риме на пасху с утра все одевались

по-летнему. Нынче же в эту пору - к сведению тех, кто не хочет

кутаться, - лучше ходить в том, в чем ходил зимой, ни с одной

теплой вещью не расставаться". Магалотти, "Семейная переписка",

часть 1, письмо 28. Бельмонте, 9 февраля 1683 г. (Сто сорок лет

тому назад!) Если бы сторонники теории постепенного и

непрекращающегося поныне охлаждения земной коры, а с ними и

выдающийся ученый Паоли (в своих прекрасных и мудрых

"Исследованиях молекулярного движения твердых тел") располагали

данными или доказательствами, помимо сетований наших стариков,

утверждающих совершенно то же, что и Магалотти, и приводящих в

качестве довода тот же обычай, наблюдаемый в то же время года, они

бы никого своими выводами не удивили. Старый "laudator temporis

acti se puero" (лат. - "приверженец времени своей юности"), будучи

недоволен людьми, хочет убедить нас, что и природа в пору его

детства и отрочества была лучше, нежели потом. Причина ясна:

таковой она ему казалась, ибо холод докучал и давал о себе знать

ему смолоду неизмеримо меньше" и т.д. и т.п.

Если наловчиться, то можно брать уроки оптимизма даже у Джакомо Леопарди.

45

КОММЕНТАРИЙ

Новалис

Новалис, на которого я ссылался в первой главе, начал публиковать свои "Фрагменты" в 1798 году в возрасте двадцати шести лет. В первой антологии, озаглавленной "Blutenstaub" ("Цветочная пыльца"), есть следующая мысль: "Искусство писать книги еще не открыто. Но мы на пороге этого открытия. Такого рода фрагменты, как публикуемые ниже, - нечто вроде литературных семян; есть среди них, бесспорно, немало таких, которые всходов не дадут, но какое это имеет значение, если некоторые все-таки прорастут?" Приведенная мною в начале книги цитата о "Фантастике" взята из "Philosophische und andere Fragmente" ("Философских и других фрагментов") и в оригинале звучит так: "Hаtten wir auch eine Phantastik, wie eine Logik, so ware die Erfindungkunst erfunden".

От "Фрагментов" Новалиса расходятся лучи света во всех направлениях. В адрес лингвиста: "У каждого человека свой язык". Политического деятеля: "Экономично все то, что практично". ("Alles Praktische ist ekonomisch".) Психоаналитика: "Болезни надо рассматривать как безумие тела и отчасти как навязчивые идеи..."

Чистейший голос романтизма, мистик, исповедовавший "магический идеализм", Новалис умел понимать реальность, видеть ее проблемы, как мало кто из его современников. В его "Литературных фрагментах" можно прочесть следующее: "Всякая Поэзия вторгается в обыденность, в повседневность - и в этом она аналогична Сну, - чтобы обновлять нас, поддерживать в нас само ощущение жизни". Если мы хотим как следует понять эту мысль Новалиса, надо присовокупить ее к еще одной (которую я нигде, кроме как в "Reclam", Leipzig, не нахожу), определяющей поэтику романтизма как "искусство делать предмет странным и в то же время узнаваемым и притягательным". При ближайшем рассмотрении в этих двух фрагментах, видимо, можно обнаружить зародыш того понятия "остранения", которое в 20-е годы В.Шкловскому и другим советским исследователям формы представлялось основным моментом искусства.

Двойная артикуляция

В серии игр со словом "sasso" (см. главу 2) не трудно будет узнать, сопоставив с "Элементами общего языкознания" Мартине ("Elementi di linguistica generale", Laterza, Bari, 1966), упражнения на "первую артикуляцию" (где каждая единица имеет смысловое значение и звуковую форму) и упражнения на "вторую артикуляцию" (где в слове последовательно анализируются слагающие его единицы, благодаря каждой из которых оно отличается от других; так, "sasso" состоит из пяти единиц: s-a-s-s-o). "Оригинальность мышления, - пишет Мартине, - может выразиться только в виде неожиданного расположения единиц" (первой артикуляции): упражняясь в "неожиданном расположении", приходят к искусству. "Вторая артикуляция" после соответствующего анализа ведет к восстановлению отбракованных слов.

Мартине говорит о "звуковом давлении" и "семантическом давлении", которым подвергается каждый элемент со стороны соседних единиц языковой цепи и со стороны тех единиц, которые "образуют вместе с ними систему, то есть могли бы фигурировать, но были отброшены во имя того, чтобы можно было высказать именно то, что хотелось". Внутри стимулирующей работы воображения, как мне кажется, явственно видна роль деятельности, благодаря которой подвергается обработке каждый элемент, не упускается ни один вид "давления" - напротив, всячески используются все его разновидности.

"Слово, которое играет"

Намереваясь углубить главы 2, 4, 9, 36 - короче говоря, все те, где слово (в данном случае с маленькой буквы) стоит на первом месте, - я запасся кое-какими материалами: несколькими книгами по языкознанию (Якобсон, Мартине, Де Мауро) и ворохом прекраснейшей семиотики (Умберто Эко) - для цитат. Но решил имен не называть - зачем демонстрировать свой дилетантизм, эклектизм, сумбур... Ведь я всего лишь читатель, а не узкий специалист. Этнография и этнология открылись мне, как и многим другим, только благодаря Павезе, придумавшему для издательства Эйнауди знаменитую тематическую серию. Лингвистику я открыл лишь много лет спустя после того, как распрощался с университетом, где умудрился - наверняка с ее же помощью - не получить о ней ни малейшего представления. Но я твердо усвоил одно: что, если имеешь дело с детьми и стремишься понять, что они делают и говорят, педагогики мало, да и психологии создать полную картину не под силу. Необходимо изучить кое-что еще, заручиться орудиями анализа и измерения. Хотя бы самоучкой, что, впрочем, не худший вариант.

Я не боюсь признаться в своей "культурной отсталости" (ввиду каковой и не берусь писать "эссе" о детском воображении, что, однако, не мешает мне свободно оперировать накопленным опытом); не смущает меня и то, что я вынужден отказаться от мысли подкрепить пространной библиографией многое из того, что я сказал и что, возможно, выглядит как экспромт или попытка изобрести зонтик. Меня огорчает, что я мало знаю, а не то, что я могу иметь "бледный вид". Бывают ситуации, при которых уметь иметь "бледный вид" даже обязательно.

После такого вступления я считаю своим долгом заявить, что я многим обязан книге Умберто Эко "Формы содержания" ("Le forme del contenuto", Bompiani, Milano, 1972) и главным образом его эссе "Пути чувственного" и "Семантика метафоры". Я их прочел, законспектировал и забыл, но убежден, что кое-что от этого пиршества ума перепало и мне.

Кроме того, эссе "Генерация эстетических сообщений в эндемическом языке" само по себе служит ярким примером наблюдаемой в наше время тенденции к стиранию граней между искусством и наукой, между математикой и игрой, между воображением и логическим мышлением. Оно читается как роман. Из него можно сделать забавнейшую игрушку для детей. Эко не обидится, если я посоветую учителям начальной школы поработать над его эссе и, исследовав предварительно все его (не малые) возможности, например, попробовать дать эту игрушку в руки пятиклассникам. Сильвио Чеккато (см. "Неправдоподобный учитель" - "Il maestro inverosimile", Bompiani, Milano, 1972) уже доказал, что не надо бояться говорить с детьми "о трудных вещах"; куда более рискованно недооценить их возможности, чем переоценить.

О парном мышлении

(см. главу 4)

Любопытно отметить, что Валлон (в цитировавшейся выше книге "Истоки мышления у детей"), разговаривая с детьми, обнаружил также "парность по созвучию". Он, например, спрашивает: "Что твердое?" (duro [дуро]). Ответ: "Стена" (muro [муро]). Или: "Comment ca se fait qu'il est noir? Parce que c'est le soir" (франц.). "A почему она черная?" (нуар). Ответ: "Потому что сейчас вечер" (суар). Познавательная функция рифмы объясняет, почему рифма доставляет детям большее удовольствие, чем простое созвучие.

Б.А.Успенский в своей работе "О семиотике искусства"* ведет тот же разговор, но в связи с художественным творчеством: "Фонетическое сходство заставляет поэта искать и смысловые связи между словами - таким образом фонетика рождает мысль..."

______________

* См. Б.А.Успенский. "О семиотике искусства" в сб. Симпозиум по структурному изучению знаковых систем. Тезисы докладов. М., 1962.

"Остранение"

По поводу понятия "остранение" надо обращаться к работам Виктора Шкловского "Искусство как прием" и "Строение рассказа и романа"*. Цитирую из той и из другой работы:

______________

* См. В.Б.Шкловский. О теории прозы. М., 1929, с. 13 и 79.

"Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а

не как узнавание; приемом искусства является прием "остранения"

вещей..." "Для того, чтобы сделать предмет фактом искусства, нужно

извлечь его из числа фактов жизни... нужно "расшевелить вещь"...

вырвать вещь из ряда привычных ассоциаций..."

"Сублимированная перцепция"

Звуковое взаимопритяжение "appeso" [аппезо] (подвешен) и "acceso" [аччезо] (зажжен) может произойти и в сфере подсознания (см. главу 5), на уровне того, что Таубер и Грин в своей книге "Дологический опыт" ("Esperienza prelogica", Boringhieri, Torino, 1971) именуют "сублимированной перцепцией". Они пишут: "Ярко выраженные творческие личности лучше воспринимают материал, подлежащий сублимированной перцепции..." И приводят в пример немецкого химика Аугуста Кекуле, который, увидев однажды во сне змею, закусившую собственный хвост, истолковал сон как вещий, предваривший его попытку создания теории некоторых структурных проблем в области химии, - иначе говоря, сначала ему приснилась змея, закусившая собственный хвост, а потом пришла в голову идея относительно "бензольного кольца". На самом же деле онирическая деятельность нового не творит, уточняют авторы, а лишь использует словесные и зрительные "сублимированные перцепции" - кстати говоря, непочатый край материала для активного воображения.

Фантазия и логическое мышление

В связи с историями, придумываемыми детьми (см. главы 3, 5, 35), на мой взгляд, стоит задуматься над рассуждением Джона Дьюи в его книге "Как мы думаем":

"Истории, придумываемые детьми, отличаются самыми разными

степенями внутренней логики: иные из них вовсе бессвязны, в других

концы с концами сходятся. Если история связная, значит, ее

породила рефлексия, а она, как правило, - плод ума, наделенного

способностью мыслить логически. Эти фантастические построения

зачастую предшествуют возникновению еще более строго

последовательного мышления; они же прокладывают ему дорогу".

"Породила"... "предшествует"... "прокладывает дорогу"... По-моему, с нашей стороны не будет излишней смелостью сделать отсюда вывод о том, что если мы хотим научить думать, то прежде должны научить придумывать.

Тому же Дьюи принадлежит следующее великолепное высказывание: "Мысль надо использовать только для нового, для неустоявшегося, для спорного. У детей возникает ощущение подневольности и напрасной траты времени, когда их заставляют рассуждать на семейные темы". Скука - враг мысли. Вот если предложить ребятам подумать, что бы было (см. главу 6), если бы у Сицилии отлетели все пуговицы, то я готов поспорить на все свои пуговицы, что скучно им не будет.

Загадка как форма познания

(см. главу 13)

В своих "Вольных мыслях", книге, которую с увлечением прочтет всякий, а не только тот, кто интересуется педагогикой, Джером С. Брунер, говоря об "искусстве и технике открытия", пишет:

"Английский философ Уэлдом описывает любопытный способ

решения задач. По его мнению, мы решаем задачу или делаем

открытие, когда придаем трудности форму загадки, с тем чтобы

превратить ее в разрешимую проблему и продвинуться в желаемом

направлении. Иначе говоря, мы придаем стоящей перед нами трудности

такую форму, с которой умеем обращаться, после чего начинаем над

ней работать! Значительная часть так называемых открытий зависит

именно от умения придать трудностям такую форму, над которой

представляется возможным работать. Небольшая, но важнейшая часть

открытий, открытий высочайшего класса, происходит путем

изобретения и разработок действенных моделей, путем превращения

задачи в загадку. Тут есть где блеснуть подлинному гению; но

поразительно, что и рядовые люди, получив соответствующее

образование, тоже могут создавать интересные модели, такие,

которые каких-нибудь сто лет тому назад показались бы

сверхоригинальными..."

Прекрасную главу посвящает загадке, "всему разнообразию ее форм", Лучо Ломбардо Радиче в своей книге "Воспитание разума" ("L'educazione della mente", Editori Riuniti, Roma, 1962). В частности, он анализирует игру в "отгадай-ка", где один из играющих "задумывает" что-нибудь или кого-нибудь, а другой, наседая на него с вопросами, как бы берет задуманный предмет штурмом, вынуждает сдаться - открыться.

"Это одна из самых плодотворных и полезных игр с точки зрения

созревания интеллекта и накопления культурного багажа. Прежде

всего малыша надо научить приемам игры (если предоставить его

самому себе, он поначалу не будет знать, какие задавать вопросы).

Лучший прием - постепенно сужать возможности вариантов. Мужчина,

женщина, ребенок, животное, растение или минерал? Если мужчина, то

жив ли, вымышленный персонаж или реальный, но живший давно? Если

мы его знаем, то молодой он или старый, женатый или холостой?

Метод, о котором идет речь, это нечто большее, нежели способ

отгадать загадку, это основной метод работы интеллекта, а именно

классификация, объединение данных опыта в понятия. Будут

появляться интереснейшие вопросы, все более тонкие и точные

разграничения. Если это неодушевленный предмет, то кем он создан,

человеком или природой? И так далее".

Слово "загадка", как это ни странно, появляется даже в "Августине из Гиппона" Питера Брауна ("L'Aqostino d'Ippona", Einaudi, Torino, 1971), в главе, где автор говорит об Августине-проповеднике и о его толковании Библии как своего рода "зашифрованного послания".

"Ниже мы увидим, что отношение Августина к аллегории вылилось

в целую систему взглядов. Хотя и менее изощренных приемов было бы

достаточно, чтобы слушатели оценили проповеди своего епископа. В

свете этих рассуждений Библия и впрямь вырастает в гигантскую

загадку, в нечто подобное длиннейшей надписи, сделанной

неизвестными письменами. Действительно, в этом было что-то от

обыкновенной загадки, от примитивного торжества, испытываемого при

победе над неведомым, победе, состоящей в обнаружении чего-то

знакомого, но спрятанного под незнакомой оболочкой".

Интересно почитать и то, что говорится дальше:

"Африканцев отличала барочная любовь к утонченности; игра

словами всегда была их любимым занятием; они были большие мастера

сочинять замысловатые акростихи; высоко ценили "hilaritas" (лат.

веселость), иначе говоря эмоцию, сочетающую интеллектуальный

подъем и чисто эстетическое наслаждение, вызванное хорошей

остротой. Эту-то "hilaritas" Августин и обеспечивал своей

аудитории..."

Стоит заглянуть также в "Математику среднего человека при решении проблемы выбора" Витторио Кеккуччи, где представлены материалы исследований, которые он проводил вместе со своими студентами - участниками Педагогического семинара математического института Пизанского университета в содружестве с одной средней школой и с Ливорнским морским техникумом. "Сырьем" для исследования послужили несколько загадок и народных головоломок типа "как уберечь козу и капусту".

Эффект "усиления"

Переход от оригинальной сказки к "сказке-кальке" (см. главу 21) происходит преимущественно путем "амплификации", т.е. усиления, как это описано А.К.Жолковским в его работе "Об усилении"*. Цитирую:

______________

* См. А.К.Жолковский. "Об усилении" в сб. Структурно-типологические исследования. М., 1962.

"Ранее совершенно незаметная или неважная вещь,

рассматриваемая в некотором специфическом контексте, вдруг

приобретает значение и вес. Используется многосторонность и как бы

несимметричность вещей: то, что легко в одном отношении,

прокладывает при определенных условиях путь чему-то трудному или

важному в другом.

Становясь свидетелями развертывания этого процесса, мы

испытываем художественное наслаждение. Этот процесс

рассматривается в физике и кибернетике под названием усиления...

Энергия освобождается. Освободившись, она меняет лицо вещей.

Совершается невиданно быстрое развитие, приравниваются недавно еще

несравнимые состояния".

По мнению А.К.Жолковского, "усиление" можно рассматривать как "структуру" всякого открытия - и в области искусства, и в области науки.

Второстепенный элемент первоначальной сказки "высвобождает" энергию для новой сказки, действуя как "усилитель".

Детский театр

В связи с развитием "детского театра", то есть работой над постановкой детских спектаклей в стенах школы и вне ее, помимо книги Франко Пассаторе и его друзей (см. главу 23), стоит полистать также "Театральную работу в школе" в Тетрадях, издаваемых "Кооперационэ эдукатива" (Il lavoro teatrale nella scuola", La Nuova Italia, Firenze, 1971); "Использование театра в педагогике Френе" Фьоренцо Альфьери ("Le tecniche del teatro nella pedagogia Freinet", "Cooperazione educativa", n. 11-12, 1971); "Давайте устроим театр" Джулиано Паренти ("Facciamo teatro", Paravia, Torino, 1971); "Опыты детской драматургии" Серджо Либеровичи и Ремо Ростаньо ("Un paese Esperienze di drammaturgia infantile", La Nuova Italia, Firenze, 1972); "Детский театр" под редакцией Джузеппе Бартолуччи ("Il teatro dei ragazzi", Guaraldi, Milano, 1972).

Эксперты могут попытаться исключить из серии книг, посвященных опыту и театральной технике ребенка как "продюсера", книгу Джулиано Паренти, которая, хоть и является "пособием по театральному делу", лишь в небольшой мере говорит о ребенке как авторе драматургических текстов: его театр "делается" детьми, но, если говорить точно, "детским театром" не является. Упоминавшаяся выше статья Фьоренцо Альфьери стоит на диаметрально противоположной позиции: описываемые в ней дети экспромтом сочиняют пьесы, своими руками мастерят минимум постановочных средств, сами выступают как актеры - импровизируют на заданную тему, втягивают в представление зрителей. И все это под знаком замечательной "неповторимости"; здесь театр - "момент жизни", а не "воспроизведение пережитого".

Мне лично очень импонирует принцип "Театр - Игра - Жизнь", но не менее ценным кажется мне и предложение Паренти задуматься о "грамматике театра", это помогло бы ребенку-выдумщику расширить свой горизонт. После первых импровизаций, чтобы игра не замерла, надо ее чем-то насытить, обогатить.

Свобода нуждается в поддержке "техники"; обеспечить их равновесие трудно, но необходимо. Это говорил еще Шиллер.

Добавлю, что я сторонник и театра для детей, театра юного зрителя, если бы такой был в Италии, разумеется, он удовлетворял бы другие культурные запросы, не менее насущные.

"Детский театр" и "театр для детей" - театры разные, но одинаково важные, если и тот и другой служит, умеет служить детям.

Фантастическое товароведение

Скромный трактатик по "фантастическому товароведению" (см. главу 26) заключен в моей книжечке "Путешествия Джованнино Пердиджорно" ("Ванечки Бейбаклуши"). Где только не побывал ее герой: у человека из сахара, на планете из шоколада, у людей из мыла, у людей изо льда, у людей из резины, у людей-облаков, на грустной планете, на юной планете, у "самых-самых" (то есть у самого сильного человека, у самого толстого, самого бедного и так далее), у людей из бумаги (в линейку и в клеточку), у людей из табака, в стране без сна (где колыбельную заменяет звон будильника), у людей из ветра, в стране "ни" (где не умеют говорить ни да, ни нет), в стране без единой ошибки (то есть в такой, какой пока нет, но какая, возможно, будет). Я напоминаю здесь об этой книжонке не только для саморекламы, но и потому, что многие дети, едва на нее глянув или просмотрев первые страницы, словом, даже не дочитав до конца, принимались выдумывать страны и людей из самых немыслимых материалов, от алебастра до ваты и... электроэнергии!

Овладев идеей и замыслом, дети стали обращаться с персонажами по-своему, так, как они обычно обращаются с игрушками. Если книга вызывает желание играть - значит, она имеет успех, так мне кажется.

Матерчатый мишка

(см. главу 31)

Существует немало убедительных объяснений, почему в мире игрушек так много мохнатых и матерчатых мишек, резиновых собак, деревянных лошадок и других животных. Каждая игрушка выполняет свою эмоциональную роль, что уже было проиллюстрировано на примерах. Ребенок, прихвативший с собой в кроватку матерчатого или мохнатого мишку, вправе не знать, зачем он это делает. Мы же более или менее знаем. Ребенок получает от игрушки то тепло и покровительство, которые в данную минуту не могут дать ему самим фактом своего физического присутствия отец и мать. Деревянная лошадка-качалка, возможно, как-то связана с восхищением кавалерией и где-то подспудно, по крайней мере в давние времена, с воспитанием в военном духе. Однако для исчерпывающего объяснения отношений, связывающих ребенка с игрушкой в виде животного, наверное, следовало бы заглянуть еще дальше, в глубь веков. В далекие-далекие времена, когда человек приручил первых животных и когда рядом с жильем семьи или племени появились первые детеныши-щенята, которым так хорошо расти вместе с детьми. Или еще дальше, в глубины тотемизма, когда не только малое дитя, но все охотничье племя имело животного покровителя и благодетеля, которого они провозглашали своим предком и именем которого себя называли.

Первый контакт с животными носил магический характер. Теория о том, что ребенок, развиваясь, возможно, переживает эту стадию, в свое время показалась кое-кому заманчивой, но для нас не совсем убедительной. Однако что-то от тотема есть в игрушечном мохнатом медвежонке; да и край, где обитает медведь, в чем-то мифический, хотя он отнюдь не плод фантазии, а вполне доступная реальность.

Ребенок, став взрослым, забудет своего "медведя для игры". Но не совсем. Добродушное животное продолжает нежиться где-то внутри него, как когда-то в теплой постели, и в один прекрасный день нежданно-негаданно выпрыгнет наружу, для незоркого глаза неузнаваемый...

Так, мы с удивлением обнаружили его в книге В.Гордона Чайлда "Человек создает себя сам" ("L'uomo crea se stesso", Einaudi, Torino, 1952). Автор рассуждает совершенно о другом:

"Какая-то степень абстракции присуща любому языку. После того

как мы изъяли понятие медведя из его родной стихии, из реальной

обстановки, и лишили его многих свойственных ему одному атрибутов,

можно сочетать это понятие с другими, столь же абстрактными, и

придать ему иные атрибуты, даже если такого медведя в такой

обстановке и с такими атрибутами вам видеть никогда не доводилось.

Можно, например, говорить о медведе, обладающем даром слова, или

описать его играющим на музыкальном инструменте. Можно прибегнуть

и к игре словами, она будет содействовать появлению мифов или

магии, но может привести и к изобретению, если то, о чем вы

говорите или думаете, реально осуществимо, поддается опробованию.

Сказка о крылатых людях намного опередила изобретение летательного

аппарата, которое оказалось возможным реализовать на практике..."

Прекрасное высказывание! О важности игры со словами в нем говорится даже больше, чем может показаться на первый взгляд. Не один ли и тот же это человек - тот, первобытный, наделявший даром слова медведя, и малыш, заставляющий своего мишку разговаривать во время игры? Можете побиться об заклад - и не проиграете! - что в детстве Гордон Чайлд любил играть с мохнатым медвежонком и что рукой его, когда он писал эти строки, водило подсознательное воспоминание о нем.

Глагол для игры

(см. главу 33)

"Дети знают кое-что поважнее, чем грамматика", - писал я 28 января 1961 года в статье, опубликованной газетой "Паэзе Сера". Статья была посвящена "несовершенному прошедшему времени", которое они употребляют, "входя в воображаемую роль, вступая в сказку; происходит это на самом пороге, покуда идут последние приготовления к игре". Это "несовершенное прошедшее время", законное дитя формулы "жил-был когда-то", с которой начинаются сказки, в действительности - настоящее время, но особенное, придуманное: это - глагол для игры, с точки зрения грамматики "историческое настоящее время". Однако словари и грамматики этот особый случай употребления "имперфетто" явно игнорируют. Чеппеллини в своем практическом "Грамматическом словаре" перечисляет целых пять случаев употребления "имперфетто", причем пятый случай сформулирован как "наиболее классический, применяемый при описании и в сказках", но насчет применения "имперфетто" в игре - ни слова. Панцини и Вичинелли (см. словарные статьи "parola" (слово) и "vita" (жизнь) чуть не сделали решающий шаг - сказали, что "имперфетто" описывает волнующие моменты реминисценций и поэтических воспоминаний, и подошли к открытию почти вплотную, когда напомнили, что "fabula", откуда произошло слово "favola" (сказка), ведет свое начало от латинского "fari", то есть разговаривать, "сказывать": сказка - это "то, что сказано"... Но дать определение "имперфетто фабулативо" ("имперфетто, употребляемого в сказках") не смогли.

Джакомо Леопарди, у которого на глаголы слух был поистине сказочный, выискал у Петрарки "имперфетто", употребленное вместо условного наклонения прошедшего времени: "Ch'ogni altra sua voglia era a me morte, e a lei infamia rea" (вместо "для меня это было бы смерти подобно" - "для меня это была смерть"); но на употребление глаголов детьми он, видимо, не обращал внимания, даже когда смотрел, как они резвятся и прыгают "на площади гурьбой", и радовался, добрая душа, когда слышал их "радостные вопли". А ведь один из "радостных воплей" вполне мог принадлежать мальчишке, предложившему сыграть в недобрую игру: "Я еще тогда был горбуном, ну, этим, горбатым молодым графом..."