Грехи Флоренции

Глава 3

Камень под коленями ледяной, но Бьянка не шевелится. Каждый мускул застыл в совершенном послушании, как и подобает невесте в день свадьбы. Тетка Джулия стоит за ее спиной — дышащий ненавистью страж, следящий, чтобы каждое движение было "достойным будущей герцогини".

— Держи голову ниже, — шипит Джулия, ее костлявые пальцы впиваются в обнаженные плечи Бьянки, оставляя бледные отметины. — Сегодня ты становишься собственностью ди Арджента. Это честь для нашей семьи.

Честь.

Бьянка сжимает позолоченный молитвенник так сильно, что острый край впивается в ладонь. Крошечная капля крови падает на страницу с псалмами, растекаясь по пергаменту, как предзнаменование.

В зеркале напротив она видит свое отражение:

Лицо — белее свадебного кружева;

Губы — подкрашенные соком граната, будто уже окровавленные;

Глаза — два осколка зимнего льда.

Запах ладана смешивается со сладковатым ароматом свежих восковых свечей и... чем-то еще. Камфорой. Лекарственным, удушающим запахом старости.

Где-то за дверями капеллы уже слышны шаги. Тяжелые, неуверенные. Он идет.

Джулия с силой дергает шнуровку корсета, заставляя Бьянку вдохнуть резко и глубоко.

— Улыбайся, — приказывает она, закалывая фату серебряной булавкой. — Или я сама пришью эту улыбку к твоему лицу.

Бьянка подчиняется. Ее губы растягиваются в той самой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом всю прошлую ночь. Совершенная маска. Совершенная ложь.

Где-то вдалеке начинают звонить колокола.

Свадебные.

Или погребальные.

Герцог восседал у алтаря на резном дубовом кресле, подушка под ним провалилась под тяжестью его лет и болезней. Шестьдесят пять зим оставили на его лице морщины, похожие на трещины на старой фреске.

— Он не мог стоять даже во время мессы, — прошептала камеристка, затягивая шнуровку корсета так, что перед глазами Бьянки поплыли черные точки. — Выбрал вас из пяти невест. Говорят, последняя герцогиня...

— Молчи! — Тетка Джулия ударила девушку веером по рукам, и тонкие костяные пластины хрустнули по костяшкам.

Герцог повернул голову. Его шея, обвислая, как шкура старого пса, дрогнула от усилия.

Бьянка заметила:

Ногти — желтые, толстые, похожие на когти хищной птицы, — барабанили по волчьему набалдашнику трости.

Глаза — мутные, как испорченный херес, — скользили по ее телу: грудь, перетянутая корсетом, талия, бедра под тяжелым шелком.

Он смотрел так, как смотрят на кусок мяса на рынке — оценивая, стоит ли платить.

— Он не может... понимаешь ли... завершить брачную ночь без помощи, — прошептала Джулия, сунув ей в рукав маленький пузырек с маслянистой жидкостью. — Две капли в вино. Не больше.

Бьянка сжала флакон. Сквозь стекло жидкость казалась черной.

Герцог кашлянул — звук был влажным, глухим, будто из глубины болота. На его губах выступила розовая пена.

— Начинайте, — прохрипел он священнику, не отрывая глаз от Бьянкиной груди.

Трость с волчьим набалдашником глухо стукнула о камень.

Суд вынес приговор.

Палач готов.

Орган заиграл фальшиво — одна из труб захрипела, словно старик на смертном одре. Бьянка двинулась к алтарю, каждый шаг давался с трудом:

Жемчуга на ожерелье впивались в шею, оставляя крошечные красные точки;

Шлейф из парчи весом в сто лир волочился, как кандальная цепь;

Голову давила диадема с сапфиром — фамильная реликвия Арджента, холодная, как сам герцог.

— Кто отдает эту женщину? — голос священника прозвучал гулко под сводами.

— Я! — поднялся дядя Карло. Его перстень с волком Альбицци впился в запястье Бьянки, оставляя сине-фиолетовый отпечаток. — Отдаю по доброй воле и законному праву.

Священник начал читать обряд, но слова тонули в кашле герцога — хлюпающем, как шаги по болотной трясине.

Бьянка опустила глаза. На полу у ног жениха лежала капля крови — он прокусил губу, сдерживая очередной приступ.

И вдруг...

В третьем ряду, между двумя пурпурными сутанами кардиналов, сидел он.

Лоренцо.

Его камзол цвета запекшейся крови резал глаза среди пастельных тонов знати. На поясе — кинжал с рубином в форме капли, будто оружие уже вкусило плоть. Но больше всего Бьянку поразили его глаза — два горящих угля в бледном лице, не отрывающиеся от ее свадебного наряда.

Когда их взгляды встретились, он медленно провел языком по губам — тот самый язык, что всего неделю назад...

— Согласна ли ты? — громыхнул священник, и эхо покатилось под сводами.

Лоренцо поднял руку. Палец приложил к своим губам, затем — к сердцу. Послание было яснее любых слов.

— Да, — ответила Бьянка, и в тот же миг почувствовала, как что-то горячее стекает по внутренней стороне бедра. То ли пот, то ли кровь — она специально затянула подвязку с серебряным шипом, тем самым, что Лоренцо подарил ей в ночь перед свадьбой.

Герцог захрипел от восторга, когда она опустилась перед ним на колени. Его перстень с фамильным гербом вонзился ей в подбородок, когда она целовала холодный металл.

Но Бьянка смотрела сквозь него —

На того, кто уже в мыслях срывал с нее жемчужные пуговицы.

На того, чьи зубы уже впивались в место, где сейчас жгло от пореза.

На единственного, кто видел в ней не приданое, а женщину.

Где-то зазвонили колокола. Гости зааплодировали. Герцог скрипуче засмеялся, обнажия почерневшие зубы.

А Лоренцо...

Лоренцо исчез.

Остался лишь алый след на мраморной колонне — возможно, вино. Или кровь.

Банкетный зал палаццо Арджента пылал от сотен свечей, их дым смешивался с тяжелыми ароматами жареного павлина, трюфелей и переспелых фруктов. Гости, разгоряченные крепкой мальвазией, громко обсуждали новобрачных:

— Говорят, герцог специально выбрал молодую, чтобы кровь освежить, — хихикала дама в павлиньих перьях.

— Да он и года не протянет, как его последняя жена, — ответил ей толстый купец, облизывая жирные пальцы.

Бьянка сидела на возвышении рядом с герцогом, ее свадебное платье — настоящее произведение искусства из серебряной парчи и жемчугов — казалось ей саваном.

— Моя жена будет носить траур по первому мужу еще месяц, — внезапно объявил герцог, хватая ее за запястье так, что кружевные манжеты впились в кожу. — А потом начнем делать наследника.

Его дыхание пахло лекарственной настойкой и чем-то гнилостным. Бьянка едва сдержала рвотный позыв.

И в этот момент между ними возник он.

Лоренцо.

С бокалом вина в одной руке и загадочной улыбкой на губах.

— Поздравляю, синьор. Вы приобрели настоящую жемчужину, — его голос звучал сладко, как отравленное вино. — Могу я пригласить новобрачную на танец? Это древняя традиция Медичи — благословлять брачный союз.

Герцог фыркнул, но кивнул — отказать родственнику правящей семьи он не мог.

Лоренцо протянул руку, и Бьянка вложила в нее свои пальцы, стараясь не дрожать.

Танцующий Лоренцо был опасен.

Его правая рука лежала на ее талии ровно там, где неделю назад оставил синяк своими зубами. Левая — держала ее ладонь, большой палец рисовал круги по чувствительной коже.

— Ты дрожишь, синьора, — прошептал он, когда музыка перешла в быстрый сальтарелло. — Боишься, что я расскажу всем, как ты кричала подо мной в винном погребе?

Бьянка споткнулась, но его железная хватка не позволила упасть.

— Тише, — выдавила она, чувствуя, как жар разливается по всему телу.

Лоренцо лишь улыбнулся и крутанул ее в сложном па, заставив юбки взметнуться, обнажив на мгновение туго затянутую подвязку с серебряным шипом.

— В восточном крыле есть комната за гобеленом с Дианой, — его губы коснулись ее уха, язык слегка лизнул мочку. — Жди меня там в полночь.

Он отпустил ее так внезапно, что Бьянка едва удержала равновесие.

— Благодарю за танец, герцогиня, — громко сказал Лоренцо, кланяясь. — Желаю вашему браку быть столь же страстным, как этот сальтарелло.

Герцог закашлялся в ответ, а Бьянка поняла — она уже приняла решение.

Потайная комната за гобеленом с Дианой оказалась крошечной бывшей молельней, превращенной в тайное хранилище для любовных свиданий. Бьянка, дрожащими руками поправляя растрепавшиеся волосы, едва успела рассмотреть непристойные фрески на стенах - нимфы, сплетенные в греховных позах с сатирами, - когда дверь с грохотом распахнулась.

Лоренцо ворвался как буря. Его камзол был расстегнут, волосы растрепаны, а в глазах горел огонь, который испепелил бы ее на месте, будь у него такая возможность. Его первый поцелуй был жестким, почти болезненным - зубы впились в ее нижнюю губу до крови, руки грубо срывали жемчужное ожерелье, подаренное герцогом. Нити порвались, и драгоценные камни рассыпались по каменному полу, словно слезы.

"Ты принадлежишь ему?" - прошипел Лоренцо, разрывая шнуровку корсажа сильным рывком. Дорогая парча порвалась с характерным звуком. "Эта старая жаба будет касаться того, что по праву принадлежит мне?"

Бьянка попыталась оттолкнуть его, но он прижал ее к холодной стене, его колено грубо раздвинуло ее ноги. Каменная кладка впивалась в спину, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем огнем, что разливался по ее жилам. Впервые за весь этот кошмарный вечер она почувствовала себя по-настоящему живой.

"Я ненавижу тебя," - прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Но ее тело предательски выгибалось навстречу его прикосновениям.

"Врешь," - он укусил ее за шею, оставляя кровавую отметину чуть выше кружевного воротника. "Ты ненавидишь не меня, а то, как твое тело предает тебя. Ненавидишь, что жаждешь этого."

Их соитие было быстрым, яростным, лишенным обычной для Лоренцо изысканной нежности. На полу, среди разбросанных обрывков дорогой ткани, под непристойными фресками, они находили свое мщение - она герцогу, он - судьбе, что подарила Бьянку другому.

Когда где-то в коридоре раздались шаги, Лоренцо исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь окровавленную ленту от ее рубашки и последний шепот, прозвучавший как обещание: "Это не конец."

На следующее утро герцог, рассматривая свою молодую жену за завтраком, заметил свежий синяк на ее шее. Его желтые глаза сузились.

"Комары?" - усмехнулся он, обнажая почерневшие зубы.

Бьянка лишь опустила глаза, притворяясь скромницей, но в уголках ее губ играла чуть заметная улыбка. На языке все еще ощущался привкус - смесь мести и сладострастия, горькая и сладкая одновременно, как самое изысканное вино.