Грехи Флоренции

Глава 4

Каменные стены башни пахли сыростью и страхом.

Не просто запахом — он был физическим, как туман, проникающий в лёгкие, обволакивающий горло. Бьянка, втолкнутая стражниками в круглую камеру, споткнулась о неровности пола — древние камни здесь никто не выравнивал веками. Каждая трещина, каждый скол словно хранили крик тех, кто до неё прошёл этим путём. Её свадебное платье, ещё вчера сиявшее жемчугами, теперь было покрыто пылью и следами грубых рук стражников. Ткань, когда-то белоснежная, как утренний туман над озером, теперь казалась серой, словно пепел, насыпанный на память.

Герцог стоял в дверях, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне факелов в коридоре. Огонь за его спиной колебался, и тень его руки, вытянутой в угрожающем жесте, напоминала когтистую лапу чудовища, вырастающего из стены. Он не вошёл. Не приблизился. Он просто стоял — как будто сам был частью той тьмы, что ждала за дверью.

— Ты будешь молиться здесь о прощении своих грехов, — его голос скрипел, как несмазанные дверные петли. — До тех пор, пока не признаешься, кто твой любовник.

Бьянка подняла голову. В свете единственной масляной лампы стены камеры казались живыми — покрытые плесенью в виде кошмарных узоров, они дышали сыростью. Узоры двигались. Или ей только казалось? Плесень образовывала лица — женские, искажённые болью, с открытыми ртами, будто кричащие в немом ужасе. Одно лицо было почти чётким — оно напоминало её саму. Она отвела взгляд. Стены не прощают тех, кто смотрит на них слишком долго.

— Я невиновна, — прошептала она, но герцог лишь закашлялся в ответ, оставив на каменном пороге кровавые брызги. Они блестели в свете факела, как рубины, брошенные в грязь. Он не вытер их. Он ушёл, оставив кровь как печать. Как предупреждение.

Когда дверь захлопнулась, звук был гулким, как удар в колокол. Бьянка бросилась к узкому окну — не шире ладони, перегороженному железной решеткой. Через него виднелся лишь клочок ночного неба да верхушки кипарисов, чьи тонкие силуэты стояли, как чёрные свечи на могильном поле. Луна висела высоко, холодная, безучастная. Она не видела Бьянку. Или видела — но не могла помочь.

Она опустилась на соломенную подстилку — здесь явно спали и до неё. Солома была влажной, источала запах гнили и пота. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Приглядевшись, Бьянка разглядела выцарапанные имена:

Изабелла, 1510

Катерина, 1518

Беатриче, 1521

Все жены герцога.

Все умершие «от лихорадки», как говорили слуги.

Все, как и она, начинавшие здесь.

После этого она уснула..

Скрип железной засова разбудил Бьянку от тревожного сна. В дверном проеме, освещенном тусклым светом факела, стояла фигура в коричневой рясе с глубоко надвинутым капюшоном.

— Мир дому сему, — прозвучал нарочито грубый голос, но Бьянка сразу узнала ритм дыхания — прерывистый, как в ту ночь в винном погребе.

Монах приблизился, и когда он поднял голову для благословения, свет упал на шрам над левой бровью — бледный, как лунный серп.

— Какие грехи тяготят вашу душу, дочь моя? — громко спросил он, доставая деревянное распятие.

Бьянка опустилась на колени, сложив руки в молитвенном жесте, но ее глаза не отрывались от его губ.

— Я... я желала чужого мужа, — шепнула она, играя в его игру.

— Как часто? — он наклонился ближе, и его пальцы под рясой коснулись ее запястья.

— Каждый день. Каждую ночь.

Его рука скользнула под рукав ее платья, большой палец провел по внутренней стороне локтя — тому самому месту, что он целовал в их первую встречу.

— Этот грех требует особого... покаяния, — его голос стал глубже, пальцы теперь рисовали круги на ее колене, скрытые складками одежды.

Бьянка услышала, как где-то за дверью звякнули ключи.

— Стража, — прошептал Лоренцо, но не убрал руку. Вместо этого он резко притянул ее к себе, так что губы почти соприкоснулись.

— Ты знаешь, где монастырская келья у восточной стены? — его дыхание обжигало. — Беги туда, когда они войдут.

Шаги становились все ближе.

Лоренцо отстранился, громко произнеся:

— Исполни епитимью, дитя! Сто земных поклонов за каждый греховный помысел!

Дверь дрогнула — кто-то вставлял ключ в замок.

Крошечная монастырская келья пахла воском, ладаном и чем-то затхлым — словно здесь десятилетиями вымаливали грехи, которые так и не были отпущены. Бьянка, дрожа от холода и адреналина, прижалась спиной к грубой каменной стене, пока Лоренцо запирал дверь на тяжелый деревянный засов.

Над узкой кроватью с соломенным тюфяком висело распятие — Христос с страдальческим лицом смотрел вниз пустыми глазницами.

— Ты уверен, что мы в безопасности? — прошептала Бьянка, стирая с губ привкус страха.

Лоренцо резким движением сорвал рясу, и она упала на пол, обнажив его привычный камзол из черного бархата.

— Этот обет безбрачия я нарушу с радостью, — проворчал он, вытирая с лица поддельную бороду из козьей шерсти.

Бьянка впервые рассмотрела келью:

Голая каменная стена с выцарапанными молитвами

Деревянный столик с потрескавшимся глиняным кувшином

Потир — золотая чаша для причастия, оставленная на полке

Она сделала шаг вперед — и вдруг сама притянула Лоренцо за шнуровку камзола, чувствуя, как дрожат его пальцы от неожиданности.

— Я больше не хочу быть пассивной, — прошептала она, целуя его так жадно, что они оба споткнулись и рухнули на жесткую кровать.

Солома зашуршала под их телами, когда Бьянка впервые взяла инициативу:

Ее зубы впились в его нижнюю губу

Руки рвали шнуровку на его рубашке

Колено прижалось к его бедру, чувствуя, как он напрягся

Лоренцо застонал, перекатывая ее под себя:

— Ты стала опасной, моя грешница.

Где-то за стенами зазвонили колокола — начиналась утренняя молитва. Но в келье царил свой священный ритуал.

После, когда их дыхание немного выровнялось, Лоренцо потянулся к полке и снял потир.

— Вино? В доме Господнем? — приподняла бровь Бьянка.

— Это не просто вино, — он сделал глоток и передал ей. — Это "Кровь Христова" из погребов Медичи. 1509 года — как год твоего рождения.

Они пили из священного сосуда, смешивая грех и святость, пока где-то в коридоре не раздались шаги монахов.

Лоренцо резко потушил свечу, когда эхо шагов раздалось прямо за дверью кельи. Темнота сомкнулась вокруг них, густая и непроглядная, как сама судьба.

— Здесь, — его пальцы нашли скрытую панель в полу, открывающуюся с глухим скрипом.

Запах плесени и сырости ударил в нос, когда Бьянка спустилась по скользким каменным ступеням. Ее босые ноги ступали по костям прошлых беглецов — белесые осколки в темноте, словно предупреждение.

Лоренцо зажег крошечную масляную лампу. Свет озарил:

Фрески еретиков на стенах — обнаженные фигуры, пляшущие вокруг костра

Ржавые цепи на стенах с кожаными ремнями

Выцарапанные надписи на латыни: "Libertas", "Amor vincit omnia"

— Туннели времен Савонаролы, — прошептал Лоренцо, протягивая ей руку. — Они ведут к реке.

Они бежали, согнувшись, по узкому коридору, когда впереди раздался лязг оружия.

— Стража!

Лоренцо резко прижал Бьянку к стене, его ладонь закрыла ей рот. Факелы приближались, освещая кривые тени на стенах.

— Ты доверяешь мне? — его губы коснулись ее уха.

Не дожидаясь ответа, он толкнул ее в боковой проход — узкий, как горло бутылки. Они пробирались ползком, срывая кожу с коленей, пока за спиной раздавались проклятия солдат.

И вдруг — свежий ветер.

Туннель выводил к подземному причалу, где на черной воде качалась лодка.

— Нас ждут в Венеции, — Лоренцо помог ей ступить на скользкие доски.

Бьянка обернулась в последний раз. В темноте туннеля еще виднелись огненные точки факелов.

Ее пальцы сжали четки, случайно оставшиеся в кармане монашеской рясы — последнюю нить, связывающую с прошлой жизнью.

— Я больше не герцогиня, — прошептала она, бросая деревянные бусины в воду.

Лоренцо обнял ее за плечи, и лодка скользнула в ночь, унося их к новому будущему.