Хазарский каганат VII–VIII вв.: история вопроса, проблемы

3.1 История изучения материальной культуры Северо-Восточного Дагестана IV–VIII вв

В 1966–1967 г. начали работу археологические экспедиции ИИЯЛ совместно с историческим факультетом МГУ под руководством Г.С. Фёдорова, целью исследования которых являлось изучение памятников средневековья в Присулакских районах. За два полевых сезона было исследовано четыре поселения в Бабаюртовском районе — «Новая Надежда», «Герменчик — тебе», «Некрасовское» и «Тенг-кала». Эти археологические объекты были обнаружены ещё в 1951 г. М.И. Пикуль [1967:148–149]. Материалы раскопок 1966–1967 гг., Г.С. Фёдорова, несмотря на скромные масштабы, показали, что жизнь в Присулакской низменности, несмотря на появление тюркоязычных кочевников на территории Терско-Сулакского междуречья в конце IV в., продолжилась на новой этнокультурной основе, при этом сохранив преемственность по отношению к культуре предыдущего периода, ограниченного рамками позднесарматского времени [1966–1967].

«Если согласиться с М.И. Артамоновым и С.А. Плетнёвой, — пишет Г.С. Фёдоров, — что южная граница Хазарии проходила по междуречью Терека и Сулака, то следует признать исследованное поселение Хазарским. Материалы верхнего слоя поселения также должны быть отнесены к хазарскому варианту салтово-маяцкой культуры»[1968:93].

Ограниченность материалов раскопок поселений в Присулакском районе позволяет для сравнительного анализа основного фонда привлечь материалы поселения «Новая Надежда» и «Герменчик-тебе», а также поселений Бавтугайское, Верхнечирюртовское и Сигитминское и, прежде всего Бавтугайского и Верхнечирюртовского могильников. Ибо, как считают Я.А. и Г.С. Федоровы, основывающиеся на анализе археологического материала, южная граница Хазарского каганата проходила в среднем течении Сулака [1970:84]. И, исходя из этого утверждения, памятники Среднего Сулака должны отразить взаимодействие двух основных этнокультурных элементов раннего средневековья в Северном Дагестане: пришлого (тюркоязычного) населения, составившего впоследствии костяк Хазарского каганата и местного — дагестанских автохтонов, далёких потомков носителей каякентско-хорочоевской культуры.

Одновременно в Северо-Восточном Дагестане велись работы археологической экспедиции Ленинградского университета под руководством А.В. Гадло[1974].

Хотя обстоятельный анализ древностей раннего средневековья Северо-Восточного Дагестана сделан Путинцевой Н.Д., однако некоторые ее установки и выводы требуют пересмотра [1965:113].

Для нас очень существенно, что археологические исследования, проведённые в среднем течении Сулака, в долине при выходе его на плоскость, показали хронологическую сопоставимость перечисленных выше памятников: Бавтугайское поселение, нижние слои датируются автором раскопок М.И. Пикуль IV–V вв., верхняя его дата — IX в. [1966:83]; Верхнечирюртовское поселение Н.Д. Путинцева датирует VI–VIII вв. [1965:114]; Сититминское нижнее поселение один из его исследователей К.А. Бредэ датирует VI–VIII вв. [1958:9]; Бавтугайский могильник датируется М.И. Пикуль VII–VIII вв. [1966:84]; Верхнечирюртовский V — концом VII вв. [Путинцева Н.Д., 1961:263].

Перечисленные памятники связаны между собой не только общностью территории и времени, но и единообразием материальной культуры. Поэтому исследователи в качестве основного фонда исследования привлекают материалы Верхнечирюртовского могильника, а для сравнительного анализа привлекают также материалы из других памятников, что позволяет дополнить картину культурной и хозяйственной жизни населения Сулакской долины в раннем средневековье, в дохазарское время, т. е. в IV — начале VII вв.

Поселения, исследованные М.И. Пикуль и Я.А. И Г.С. Фёдоровыми содержат два культурных слоя: позднесарматский и раннесредневековый [1970:83]. В первые века нашей эры в Северо-Западном Прикаспии господствующее положение занимали сарматы. Если взять за основу памятники позднесарматского времени, то они, согласно выводам, сделанными М.И. Пикуль и К.Ф. Смирновым, указывают на проникновение пришельцев вглубь северо-восточных предгорий Дагестана вдоль долин Сулака, Шура-озень, Манас-озень и других рек [1961:218; 1967:148–157]. Поэтому исследователи ищут генетические корни раннесредневековой материальной культуры Северного Дагестана в сарматской этнокультурной среде I–IV вв, и это, несмотря на то, что в послегуннскую эпоху сарматский мир Северо-Западного Прикаспия был поглощён новыми пришельцами — тюркскими племенами. Как отмечают Я.А. и Г.С. Фёдоровы, иранский субстрат растворился в мире тюркском, но не бесследно: он оплодотворил примитивную культуру степняков, заложил фундамент салтово-маяцкой культуры Хазарского каганата [1970:84].

Наиболее массовый материал — керамика, её форма, орнамент, технология производства — может служить, как считает Плетнева С.А., одним из надёжных источников об этническом составе населения Северного Дагестана [1967:133–134]. Если украшения, оружие, изделия из металла распространяются путём обмена, т. е. в основе своей являются привозными, то керамика почти никогда не служила предметом обмена по очень простой причине — нетранспортабельность. Она либо производилась на месте, либо распространялась из центра ремесленного производства на сравнительно небольшие расстояния. С.А. Плетнёва считает, что на Нижнем Дону, например, район распространения керамики из производственного центра, не превышает в радиусе 150 км. [1967:133–134].

Так в древнем Беленджере решающую роль сыграло взаимодействие традиций, свойственных кочевому и полукочевому населению степей, тюрок и иранцев.

В окружении иранского мира Северо-Восточного Кавказа, включая ближайшие предгорья Дагестана, в первой половине 1-го тысячелетия н. э. формирование традиций керамического производства в Беленджере было почти целиком изолировано от влияния местных дагестанских традиций. Это нетрудно установить хотя бы из сравнения раннесредневековой керамики Верхнего Чирюрта и горной Аварии [Атаев Д.М., 1965:72]. В то же время, в районе Среднего Сулака наиболее сильно проявилось влияние с севера, из сармато-болгаро-хазарского мира [Котович В.Г., 1960:134]. Особого внимания заслуживает лепная керамика Бавтугая IV–VIII вв. из глины с обильными примесями и плохо обожжённая. Преобладающая форма — горшки с утолщённым венчиком, тёмного, иногда чёрного цвета. По краю венчика — насечки или вмятины, тулово орнаментировано горизонтальными бороздами» [Канивец В.И., 1955]. Этот вид керамики исследователи сопоставляют с лепной кухонной керамикой, широко распространённой в кочевническом мире [Плетнева С.А., 1967:103–104].

Осуществлялись также внутридагестанские связи. Находки небольшого количества красноглинянной, иногда ангобированой керамики свидетельствует о связи степного населения с их южными соседями — горцами Серира и жителями предгорий, «царством гуннов»-савир Джиданом или Суваром [1970:87]. С конца IV в. Северный Дагестан оказался в сфере влияния «гуннских племён».

После распада гуннского союза племён здесь остались, главным образом, савиро-булгарские племена: барсилы, савиры и, возможно, хазары. Со второй половины VI — начала VII в. Северный Приморский Дагестан находился в составе Западного Тюркского каганата. После распада Западного Тюркского каганата Северный Дагестан стал колыбелью Хазарского государства [Федоров Я.А., Федоров Г.С., 1970; Магомедов М.Г., 1985], Экономика, а значит, и культура этого нового объединения только начинали складываться — на основе культуры савирского союза («царства гуннов»), поэтому выделить её можно не по типологическим признакам, а хронологически. Надо отметить, что долгое время именно отсутствие таких признаков и очень незначительные полевые работы, проводившиеся на средневековых памятниках, делали археологическое изучение хазарского периода на земле Дагестана вообще невозможным.

Как отмечает С.А. Плетнёва, новый этап археологического хазароведения на дагестанской земле связан с М.Г. Магомедовым, который открыл Прикаспийскую Хазарию на обширной территории Терско-Сулакского междуречья и далее на юг почти до Дербента [2000:179–180].

Основной массив памятников, связанных с хазарской эпохой в этом регионе, расположен в дагестанских предгорьях. Одним из наиболее крупных и известных городищ является Верхнечирюртовское, стоявшее на правом берегу Сулака, у выхода реки из предгорий на равнину.

Большая часть захоронений, особенно выделяющихся крупными размерами, полностью разграблено. Однако даже по тем обломкам вещей, брошенным за ненадобностью предметам или потерянным грабителями мелким деталям наборов украшений можно уверенно говорить, что погребения отличались изобилием самого разнообразного инвентаря: оружия, сбруйных наборов, богатых поясных воинских наборов, различных украшений.

На основе анализа Верхнечирюртовских украшений исследователи определили культурную общность Северного Дагестана с сопредельными странами, а также выделили здесь оригинальную Северо-Дагестанскую культуру. Находки криц (шлаков) показывают, что в Северном Дагестане в эпоху раннего средневековья было развито собственное металлургическое производство. Отсутствие анализов состава бронзы не даёт возможности определить, откуда доставлялось сырьё. Вероятнее всего, медная руда привозилась в район Среднего Сулака из горного Дагестана, где в верховьях Андийского Койсу находятся значительные месторождения меди [Варданянц Л.А., 1935:80]. Д.М. Атаев составил карту распространения бежтинско-дидойских бронзовых изделий. Они встречаются не только в памятниках горной Аварии, но и в предгорной зоне — в Большом Буйнакском кургане, Кумторкале и Урцеках [1968:223]. С другой стороны, в горных районах обнаружены изделия, происхождение которых связано с Северным Дагестаном, т. е. районом современного Верхнего Чирюрта, где, по мнению Н.П. Путинцевой, находился самый крупный центр металлургического производства [1962:224–225]. По-видимому, отсюда в горную Аварию попали зеркала с геометрическим орнаментом, описание которых дал в своей работе Д.М. Атаев [1965: вклейка между страницами 224–225]. Причём зеркала такого типа характерны именно для сармато-аланского ремесленного производства. Д.М. Атаев датирует эти зеркала V–VII вв., т. е. тем же временем, которым датируется Верхнечирюртовский могильник [1965: вклейка между страницами 224–225].

Верхнечирюртовцы получали руду от племён горного Дагестана в обмен на готовые изделия. В оживлённом внутреннем обмене, охватывавшем весь Дагестан, очевидно, следует видеть главную причину сопоставимости некоторых видов украшений Среднего Сулака и горных районов вместе с предгорьями. Металлурги Среднего Сулака были тем промежуточным звеном, с помощью которого в горы попадали элементы традиций северокавказской торевтики, и наоборот — элементы горского металлургического искусства и орнаментальные мотивы по горным путям вдоль Койсу-Сулака достигали северодагестанских степей. Исследователи определили, что керамика Верхнего Чирюрта и Среднего Сулака, в целом, совершенно отлична от керамики горных районов Дагестана. В то же время металлургические изделия, как известно, распространялись в средние века чрезвычайно широко, наряду с бусами и другими украшениями, а поэтому в значительно меньшей степени могут служить в качестве этнического признака [Атаев Д.М., 1968].

Как мы отмечали выше, исследованием Верхнечирюртовского могильника занимались Н.Д. Путинцева [1962] и И.П. Костюченко [1956]. Как известно, Верхнечирюртовский могильник был открыт случайно, при прокладке дороги к строительству Чирюртовской ГЭС. Благодаря этой случайности мы имеем перед собой доказательство яркой и богатой культуры средневекового Дагестана.

Верхнечирюртовский археологический комплекс содержит остатки городища, поселений, оборонительных сооружений и могильников. Ныне могильник затоплен при строительстве водохранилища Чирюртовской ГЭС. Чирюртовский могильник находился на правом берегу Сулака и был некогда защищен со стороны степей Северного Дагестана мощной стеной. Раскопки относятся к 1957 г. [1996:44].

Верхнечирюртовский могильник содержит разнотипные погребальные сооружения, и это уже является неоспоримым доказательством этнической неоднородности населения района Среднего Сулака V–VII вв.

Основной тип исследованных погребальных сооружений — катакомба. Катакомбные погребения сгруппированны в южной части могильника и занимают обособленную от грунтовых погребений территорию. Имеется пример, когда грунтовое погребение прорезает дромос катакомбы. Это обстоятельство свидетельствует о самостоятельности этнических групп, хоронивших покойника по различным ритуалам [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:47]. Аналогичная изоляция двух этнических групп наблюдается и в Верхнем Салтове и в других могильниках, содержащих различные типы погребальных сооружений, а именно, катакомбы и грунтовые могилы — отмечает С.А. Плетнёва [1967:95]. Из отчётов исследователей известно, что Верхнечирюртовские катакомбы — подземные погребальные сооружения, врытые в твёрдом суглинке; они находились на глубине 0,7–1,3 м. от поверхности. Каждая могила состояла из погребальной камеры и дромоса. Погребальные камеры сооружены в продольной стенке дромоса и имели овальные, округлые или подчетырёхугольные в плане очертания. Длина дромоса до 1,7 м. Ширина у входа в камеру до 0,8 м. Пол дромоса у верхнечирюртовских катакомб горизонтальный. Некоторые семейные усыпальницы достигают размеров 2,4×1,3×1,5 м. В некоторых случаях камеры сооружались по обеим коротким сторонам дромоса, т. е. один дромос служил входом в две погребальные камеры. Встречаются довольно сложные погребальные сооружения, сочетающие катакомбу с подбоем, устроенным в дромосе. Так, например, в камере № 127 вдоль длинной стенки дромоса был сооружён небольшой подбой размером 0,65×0,32 м. [Путинцева Н.Д., 1962:248; приложение 1].

По данным Н.Д. Путинцевой, на сводах камер сохранились следы орудия типа тесла шириной 10–15 см, которым производилась работа при сооружении катакомбы. Пол катакомб почти всегда ниже пола дромоса на 10–20 см. Входное отверстие в камеру тщательно закрывалось либо плитами, поставленными на ребро, либо стеной из валунов, причём щели закладывались камнями. Валунами заделаны и дромосы камер [1962:248–250].

Большинство исследователей, которые занимались интерпретацией Верхнечирюртовских могильников, отмечают, что при сопоставлении их с другими катакомбными могильниками Северского Донца и Северного Кавказа имеется много общего. Верхнечирюртовские катакомбы, судя по данным Н.Д. Путинцевой, содержали от одного до семи костяков, но при этом величина погребальной камеры не зависела от числа погребённых. Костяки в катакомбах находились в вытянутом положении, на спине, руки вдоль тела [1962:250].

Н.Д. Путинцева отмечает, что были обнаружены скорченные погребения на спине с согнутыми в коленях ногами или на боку [1962:рис. 3, 4, 5]. Все скорченные костяки принадлежали женщинам. Н.Д. Путинцева находит объяснение скорченности костяков в том, что размеры погребальной камеры были малы [1965:74].

Но тут возникает вопрос — почему именно женские костяки неизменно находились в камерах, которые не соответствовавших их размерам? Хотя сама Н.Д. Путинцева отмечает в своём анализе, что величина катакомб не зависела от числа погребённых, и в этом случае катакомбы заранее должны были сооружаться как семейные усыпальницы, в которых положено было лежать как мужчинам, так и женщинам [1965:83].

Подобные случаи скорченных погребений были обнаружены А.П. Руничем в семейных катакомбах аланского могильника на окраине Кисловодска. В некоторых камерах этого могильника находились одиночные скорченные погребения. Проведение аналогий с Верхнечирюртовскими скрюченными погребениями затрудняется тем, что автор не определяет пола погребённых в скорченном положении [1968:209]. Также в катакомбах аланского могильника V в. Байтал-Чапкан в Черкессии Т.М. Минаевой обнаружены женские скорченные погребения [1956:237]. С.А. Плетнёва, по материалам Дмитриевского могильника в верховьях Северского Донца также отмечает обычай погребать женщин в скорченном положении и считает, что скорченность женских костяков указывает на неравноправность положения женщин в раннесредневековом аланском обществе [1967:113]. Аналогичной точки зрения придерживается и другой исследователь В.А. Кузнецов [1967:76]. И, исходя из отчётов археологов-алановедов, можно смело утверждать, что мы имеем дело с аланскими сооружениями.

Н.Д. Путинцева сопоставляет погребальный обряд Верхнечирюртовских катакомб и их конструкцию с катакомбами могильника Байтал-Чапкан в Черкессии [1962:254]. Г.С. Фёдоров обосновывает такое сопоставление тем, что оба могильника датируются одним временем: нижняя дата — V в. [1996:104]. Но помимо этого сходства, между этими захоронениями имеется ряд различий. В частности, катакомбы Байтал-Чапкан имеют ниши у входа в дромос для вещей и некоторые лежанки, на которые клали покойника [Минаева Т.М., 1956:237]. Всего этого нет в катакомбах Верхнего Чирюрта. Это можно объяснить путём сравнения памятников Карачаево-Черкессии более раннего периода с могильником Байтал-Чапкан [Минаева Т.М., 1956:193–307]. Сразу становится ясным, что ниши для вещей у входа в дромос и лежанки — всё это местная традиция, которая прослеживается в памятниках Карачаево-Черкессии предыдущего периода, и сохранившаяся в аланскую эпоху.

Мы считаем, что и Верхнечирюртовскому могильнику гораздо ближе и территориально и по конструкции катакомб вышеупомянутый Кисловодский могильник: аналогичная овальная форма погребальной камеры, те же размеры дромоса камеры, то же положение покойника по длинной оси катакомбы, вытянутое на спине, руки вдоль туловища; тот же семейный характер усыпальниц, содержащих несколько костяков, один из которых иногда в скорченном положении; та же преимущественная ориентировка северо-запад-юго-восток всегда головой влево от входа в камеру, т. е. на северо-запад [Рунич А.П., 1968:208–209].

По предположению А.П. Рунича — нижняя дата Кисловодского могильника — VII в. Но А.П. Рунич датирует Кисловодские катакомбы на основании обнаруженных в одной из них индикаций с гексограммами императоров Ираклия и Константина [1968:44], которые занимали византийский престол в первой половине VII в. (Ираклий с 610 года, Константин II с 641 года). Известно, что такие же индикации византийских монет найдены и в катакомбах Верхнечирюртовского могильника [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:48]. Обнаружение одних и тех же золотых византийских монет или их индикаций в обоих памятниках бесспорно свидетельствует о том, что они находились на одном и том же древнейшем пути, который связывал в течение многих веков страны Передней Азии и Западный Прикаспий с Причерноморьем. Путь от берегов Каспийского моря пролегал вдоль северных склонов дагестанских предгорий через Сулакскую переправу около нынешнего Чирюрта, далее — через аланские центры Магас, Эльхотовские ворота и Дедяков (Змейская — Джулат), затем через район Пятигорья, территорию западной Алании и перевалами в Абхазию. На этом пути осели византийские монеты в катакомбах Верхнечирюртовского могильника и Кисловодска. Находки относятся к эпохе византийско-персидских войн, в которых северокавказские и дагестанские племена принимали активное участие в составе тюркских войск [Артамонов М.И., 1962:155–156].

Теперь перейдём к сравнению катакомб Верхнего Чирюрта и погребальных сооружений и обрядов аланских племён Северского Донца. За основу берём Дмитровский катакомбный могильник. При сравнении катакомб Верхнечирюртовского и Дмитровского могильников исследователи определили, что костяки Дмитровского могильника в подавляющем большинстве почти всегда лежали головой влево от входа в катакомбу. Но, в отличие от Верхнечирюртовских, камеры Дмитровского могильника ориентированы на юго-запад — северо-восток. Как и в Верхнем Чирюрте, катакомбы Дмитровского могильника большей частью служили семейными усыпальницами [Плетнева С.А., 1967:77–89].

Можно привести и другие особенности погребального ритуала, отмеченные Н.Д. Путинцевой, полностью совпадающие с особенностями, характерными для катакомбных погребений Дмитровского могильника и других аналогичных памятников Северского Донца и Нижнего Дона. Так, например, обращает на себя внимание выбор жертвенного животного для помещения его в катакомбу. И в Верхнем Чирюрте, и в Дмитровском могильнике на Северском Донце для этой цели использовался козлёнок, который был частью ритуального обряда. Н.Д. Путинцева подчёркивает, что в могилы клали не тушу или её часть, а только голову козлёнка [1962:252], Г.С. Фёдоров считает, что вероятнее всего использование жителями Дмитровского поселения в качестве жертвенного животного именно козлёнка является реминисценцией кавказской традиции, где в горных условиях коза с глубокой древности была одним из распространённых домашних животных. Даже в условиях оседлого хозяйства мелкий рогатый скот, среди которого наверняка значительное место занимали козы, составлял в стаде приморских поселений в районе Верхнего Чирюрта, как и на Северском Донце около 29 % [1996:48].

Вряд ли отмеченные совпадения в особенностях погребальных сооружений и погребального ритуала Верхнечирюртовских катакомбных погребений и заведомо аланских катакомб района Кисловодска и Северского Донца, случайны. В ходе раскопок Верхнечирюртовского могильника было обнаружено 30 грунтовых погребений из общего числа, превышающего 150 могил, хотя по сообщению Н.Д. Путинцевой, грунтовых погребений было несомненно больше, ибо значительная территория северной части могильника, где были сосредоточены грунтовые погребения, уничтожена земляными работами, причём грунтовые могилы никоим образом не связаны с катакомбами и занимают особый участок в Верхнечирюртовском комплексе, что является неоспоримым доказательством исходной этнической неоднородности населения Верхнечирюртовского городища в послегуннское время и в эпоху господства в Юго-Восточной Европе Западного Тюркского каганата [1965:77–79].

Н.Д. Путинцева характеризует погребальный обряд грунтовых захоронений следующим образом. Положение костяков в могильных ямах, вытянутое на спине, руки — вдоль туловищ. В некоторых случаях левая рука покоилась на подвздошной кости таза. Наблюдаются случаи, когда руки приподняты в плечевых суставах и отведены в сторону (могила № 4). Иногда ноги перекрещены в голенях, причём правая покоится на левой. Ориентировка неустойчивая, хотя преобладает северо-восточная. Погребальный инвентарь в грунтовых захоронениях однотипен с инвентарём катакомб, но более беден. Н.Д. Путинцева приходит к выводу, что в грунтовых могилах хоронили представителей беднейшей части населения [1965:79].

И третий вид погребальных сооружений, обнаруженных в Верхнечирюртовском могильнике Н.Д. Путинцевой, это грунтовые ямы с подбоем. Было вскрыто лишь три таких погребения. Н.Д. Путинцева рассматривает их как реликт более древнего погребального обряда [1962:250], т. к. ввиду утери отчётов раскопок И.П. Костюченко неизвестно, были ли подбойные могилы среди исследованных им 150 погребений.

Как отмечает В.А. Кузнецов, по форме, технологическим приёмам — обжиг при недостатке кислорода и CO, по отделке поверхностей и орнаменту керамику Среднего Сулака нетрудно сопоставить с керамикой восточного варианта аланской культуры Северного Кавказа VI–VII вв. [1951:таб.27].

Не случайно, что и сама Н.Д. Путинцева находит общие черты керамики Чирюрта с керамикой аланских памятников Прикубанья-Песчанки и Пашковского могильника [1965:263]. Таким образом, весь облик керамики Среднего Сулака очень близок облику салтово-маяцкой керамики Северского Донца, подробно описанной С.А. Плетнёвой [1967:103–117].

Известно, что важным этнографическим признаком является одежда. И хотя в распоряжении исследователей нет образцов одежды верхнечирюртовцев, а также данных для её реконструкции, однако некоторые виды «украшений» столь специфичны, что по их форме можно представить порой и способ ношения одежды, распространённой в V–VII вв. на Среднем Сулаке. К таким предметам относятся пуговицы-стерженьки, широко распространённые в раннеболгарских памятниках, поясные наборы и, наконец, «фибулы» — подвески.

Пуговицы-стерженьки не могли найти применение в распашной одежде, считает Фёдоров Г.С. — по-видимому, одежда чирюртовцев застёгивалась наглухо и затягивалась поясом. Такой вид верхней одежды, нечто вроде бешмета, наиболее удобен для всадника-воина недавнего кочевника. Ненужными для такой одежды оказались и фибулы. Они потеряли своё значение застёжек и превратились в обычные подвески-украшения [1996:64]. Известно, что в Дагестане такие фибулы были широко распространены [Атаев Д.М., 1968:рис. 32]. А в погребениях кочевников близ Саркела их нет [Плетнева С.А., 1963:216–260], зато в самом Саркеле, где проживали и ранние болгары имеются находки костяных застёжек-стерженьков, но по своей конструкции повторяющих такие же металлические изделия из Верхнего Чирюрта [Артамонов М.И., 1958:рис. 25].

Здесь необходимо упомянуть о находках на Андрейаульском городище — это фрагменты котлов с внутренними ушками, а такие котлы принято считать болгарскими [Кузнецов В.А., 1964]. Характерно, что и в Верхнем Чирюрте, и в Саркеле, и в кочевническом могильнике, исследованном С.А. Плетнёвой в низовьях Дона, встречаются близкие по форме и по орнаментации костяные изделия, например, накладки для луков, принадлежность которых к кочевническому оружию не вызывает сомнений у исследователей[1967:257; 1958:39].

Что касается этнической принадлежности Верхнечирюртовского захоронения, Н.Д. Путинцева относит его к местной автохтонной культуре, хотя и признаёт сходство конструкции верхнечирюртовских катакомб с катакомбами аланских памятников Северного Кавказа.

Исходя из описаний могильника, сделанного Н.Д. Путинцевой, можно искать аналогии на стороне, тем более, что антропологический тип, характерный для серии черепов Верхнего Чирюрта, чужд автохтонному типу населения Дагестана того же времени из смежных районов как предгорной зоны, так и высокогорной.

Антропологи утверждают, что часть черепов из этого могильника характеризуется ярко выраженной монголоидностью. Как отмечает А.Г. Гаджиев, что возможно несколько более широкая лицевая часть, брахикрания, сравнительно слабое выступание носовых костей на некоторых европеоидных черепах из того же могильника объясняется монголоидной примесью. Вероятно, заключает А.Г. Гаджиев, этим обстоятельством объясняется сходство черепов из Верхнего Чирюрта с серией Зливкинского могильника [1975:74]. Известно, что Зливкинский грунтовый могильник принадлежал праболгарам. И именно в праболгарской этнической среде, как считают Я.А. и Г.С. Фёдоровы, следует искать этнические корни части населения Среднего Сулака [1978:115].

Если же взять для сравнения данные исследователей болгарских памятников, расположенных далеко от Северного Дагестана, то путём анализа можно резюмировать, что их погребальный обряд чрезвычайно сходен с погребальным обрядом ямных захоронений Верхнего Чирюрта [Гинзбург В.В., 1859:362; Крупнов Е.И., 1948:31]. А то, что булгарские племена побывали в Северном Дагестане, исследователями это давно доказано [Федоров Я.А., Федоров Г.С., 1978; Магомедов М.Г., 1983, 1990]. По-видимому, генетические корни археологического комплекса, представленного в долине Среднего Сулака Верхнечирюртовским могильником, городищем и окружающим и его поселениями IV–VII вв. нужно искать в позднесарматской этнокультурной среде, т. к. по мере продвижения из степей Приуралья культура племён чужого круга подвергалась значительной сарматизации [Федоров Г.С., 1998:29–32].

В то же время основной антропологический тип пришельцев (болгаро-хазаро-савирских племён) изменялся в той мере, в каких количественных отношениях находились монголоидные элементы завоевателей с коренным антропологическим типом аборигенов. Тюркоязычные пришельцы не только сохраняли свой язык, но и распространяли его среди угорских и сарматских племён [Артамонов М.И., 1962:43].

М.С. Акимова считает, что монголоидные черты приобретены древними болгарскими племенами в результате появления гуннов в пределах расселения предков болгар. Процесс смешения происходит к востоку от Урала и именно там, вероятнее всего, и шло формирование антропологического типа ранних болгар [1964:191].

По данным исследователей все вышесказанное доказывает болгарскую принадлежность Верхнечирюртовского могильника. Фактически именно в Северном Дагестане формировалась салтово-маяцкая культура Хазарского каганата (Артамонов М.И., Плетнева С.А., Федоров Я.А., Федоров Г.С., Магомедов М.Г. и др.).

Котович В.Г. и Шейхов Н.Б. выдвигают предположение, что одну из основных причин распространения на Среднем Сулаке к концу VII — началу VIII в. материальной культуры, условно называемой алано-хазарской, составляет объединение кочевых племён в составе Хазарского каганата, что привело к длительному отрыву местных племён Северного Дагестана от общедагестанской культуры [1960:359], хотя некоторые исследователи полагают, что само понятие «общедагестанская культура» является абстрактным, т. е. сам процесс формирования этой культуры шёл под влиянием извне.

Нам кажется правильной точка зрения исследователей, которые полагают, что Северный Дагестан был одним из очагов салтово-маяцкой культуры Хазарского каганата. Материальная (археологическая) культура Верхнечирюртовского могильника, керамика, широко распространённая в то время на Среднем Сулаке и на поселениях Терско-Сулакской низменности, а также остатки предметов украшения, свидетельствуют о самобытности этнического мира Северного Дагестана и его органической связи с миром степей Юго-Восточной Европы. Именно Северный Дагестан стал колыбелью Хазарского каганата, о чём мы не раз упоминали.

3.2 Некоторые дискуссионные вопросы о хазарском этносе, культуре, городах

После распада Западного Тюркского каганата прямым наследником этого государства стал Хазарский каганат. Историю самостоятельного Хазарского каганата надо вести приблизительно с 651 г. [Артамонов М.И., 1962]. Хазарская правящая династия каганов принадлежала к роду Ашина, ведущему свои корни от тюрков [Кляшторный С.Г.; 1994:11–12; 2000:74]. Хазарский каганат сохранил государственные традиции и международный авторитет Тюркского каганата и стремился к возрождению его могущества. Однако до сих пор остаются спорными вопросы о происхождении хазар, их культуре и не определены с точностью границы Хазарии и локализации ее городов.

Споров вокруг вопроса о происхождении хазар велось немало. В последнее время за основу берётся уже доказанная, в частности А.П. Новосельцевым, версия о тюркских корнях хазарского этноса. Как отмечает А.П. Новосельцев, главную роль в этногенезе хазар сыграли племена савиров. Даже сами тюрки называли хазар сабирами [1990:81]. Вероятно, собственно савиры относятся к финно-угорской группе племён, базировавшихся в основном на территории Западной Сибири.

Когда савиры оказались на Северном Кавказе, они начали контактировать с местным населением, которое по составу было разноэтничным. Как уже упоминалось в предыдущей главе, савиры вступали в союз с Византией. Савиры упоминаются в различных источниках вплоть до 70-х годов VI в. Предположительно савирский союз распался в результате неудачной борьбы с аварами. Источники упоминают об отдельных племенах, которые можно отнести к савирской группе, но эти упоминания незначительны. Предполагается, что часть из них появляется под названием савар [Путешествия Ибн-Фадлана на Волгу, 193 9:76] в Среднем Поволжье, где возникло государство Волжская Булгария [Смирнов А.П., 1951]. Часть же савиров осталась в Восточном Предкавказье, когда сюда хлынул поток тюркских племён. Среди них могло быть и тюркское племя ко-са, известное из китайских источников. Исследователи именно с ним связывают этноним «хазары» [Golden Р., 1980:58]. Но почему же до сих пор не выработана единая версия происхождения хазар? По-видимому, причина кроется в противоречивых сведениях источников о хазарах, т. к. само применение этнонима «тюрки» было до XI в. не всегда определённым.

Как отмечает А.П. Новосельцев, в период, когда тюрки стали господствующим этническим элементом в степях от Алтая до Дона (IX–X вв.), мусульманские авторы часто включали в их число и финно-угров и иногда даже славян [1990:84].

Думается, что необходимо также учитывать и тот факт, что несмотря на то, что хазарский язык относится к тюркским, большинство языковедов считают, что он вместе с булгарским относится к обособленной группе, довольно сильно отличаясь от других тюркских, наиболее распространённых в IX–X вв. (огузского, кимакского, кыпчакского и др.), хорошо известных в мусульманском мире [Минорский В.Ф., 1963:142]. По-видимому, этим и объясняется тот факт, что большинство мусульманских авторов дают противоречивые данные о языке хазар. Ибн-Хаукаль писал, что «язык чистых хазар не похож на тюркский, и с ним не схож ни один из известных языков» [1908:133]. Другой арабский автор ал-Истахри отмечал, что язык хазар «не сходен с языком турок, персов и вообще не похож на язык ни одного из народов, нам известных» [1901:39].

Каким образом хазары оказались в пределах Северного Кавказа? Исходя из данных исторических источников того времени, можно сделать вывод, что под нажимом авар значительная часть савир переселилась в Закавказье, и господствующее положение в Северном Дагестане перешло к хазарам, а савиры оказались в числе подвластного им населения [1962:128].

Довольно интересна легенда об образовании Хазарского каганата, приводимая сирийским историком Иоанном Эфесским (ум. ок. 586 г.) в пересказе более поздних авторов Михаила Сирийского (1126–1199) и Бар-Гебрея (1226–1286) Там отмечается, что в царствование императора Маврикия (586–602 гг.) из внутренней Скифии вышли три брата с 30 тысячами скифов. Находясь у границ Римской империи, один из братьев, по имени Булгар, отделился от своих братьев, перешёл Танаис и вышел к Дунаю; он обратился к царю Маврикию с просьбой дать ему землю с тем, чтобы жить в дружбе с римлянами. Римляне назвали этих скифов булгарами. Два других брата пришли в страну алан, называемую Берсилия, в которой римлянами были построены города Каспия. Когда над той страной (Берсилией) стал господствовать чужой народ, они были названы хазарами по имени того старшего брата, имя которого было Хазарик. Это был сильный и широко распространённый народ [Артамонов М.И., 1962:128].

В этой легенде привлекает внимание одно обстоятельство — локализация хазар. Согласно источнику, они помещены в стране алан, называемой Берсилия, где находился город Чора. А Чора — это ирано-армянское наименование Дербента. Исходя из этого, исследователи давно определили, что страна Берсилия соответствует современному Северному Дагестану [М.И. Артамонов, С.А. Плетнева, Я.А. Федоров, Г.С. Федоров, М.Г. Магомедов, А.В. Гадло и др.]. О местоположении хазар упоминают и византийские средневековые авторы — Феофан и Никифор, которые родиной хазар называют Берсилию: «Хазары — великий народ, вышедший из Берсилии…» [Чичуров И.С., 1980:62–63, 163–166]. Многочисленные сведения о происхождении и локализации хазар мы находим и у арабских авторов: аль-Истахри, Ибн Хаукаль, Табари, ал-Иакуби и др. Вот что, в частности, пишет Балазури в своём труде «Китаб футух ал-Булдан» (Книга завоеваний стран), в которой излагается история арабских завоеваний от пророка Мухаммеда до аббасидских халифов первой половины IX в. «Шах Кавад I (486–531) (персидский) встретился с тюркским или хазарским каганом в месте Баршалия, к северу от Дербента» [1958:202–204].

По данным Мовсеса Хоренаци, около 216 г. «Толпы хазар и барсилов, соединившись, прошли через ворота Джора под предводительством своего царя Внасепа Сурхапа, перешли Куру и рассыпались по сю сторону её» [1963:134]. И опять встречаются рядом наименования хазар и барсил. Можно сделать вывод, что хазары и барсилы были тесно связаны. На это еще раз указывает Мовсес Хоренаци: «хазары и барсилы, соединившись, прошли через ворота Чора (Дербент) и подвергли Армению грабежу и разорению» [1963:134]. Это ещё раз подтверждает, что хазары и барсилы были объединены этнической и политической общностью, и поэтому они выступали в походах на Закавказье совместными силами. Подробный разбор сведений о взаимоотношениях барсил и хазар и их совместного пребывания в Терско-Сулакском междуречии мы имеем в работе Магомедова М.Г. [1990:57–61].

Территория Берсилии простиралась на юге до Дербента, и на севере — до равнин при Сулаке и Тереке [Минорский В.Ф., 1963:110]. Мы уже упоминали о легенде, где говорится о трёх братьях и, по некоторым данным, младшего звали Берсол. По всей видимости, берсилы ведут происхождение от ветви булгар-берсил, оказавшихся в Приморском Дагестане до прихода хазар. Они находились с хазарами в ближайшем родстве, и даже хазарский каган женился на представительнице племени берсилов [Хвольсон Д.А., 1869:93].

Именно территория барсилов, родственных хазарам, и стала колыбелью зарождающегося каганата. А так как у нас уже имеются сведения о местоположении Берсилии, то можно утверждать, что первоначально территория Хазарского каганата охватывала пределы Северного и Приморского Дагестана. Остановимся на этом подробнее.

Как мы уже упоминали, точные границы Хазарского государства в разные эпохи существования каганата до сих пор окончательно не определены. Мы получаем информацию в основном из письменных источников, данные которых не всегда верны и точны. В качестве примера недостоверности можно привести документы еврейско-хазарской переписки. Как отмечает Фёдоров Г.С., исследователи, комментируя эти выдающиеся памятники средневековой письменности, иногда без должной критики принимали хвастливые сообщения кагана Иосифа и его заморских корреспондентов. Хазария изображалась огромной империей, что никак не соответствовало истинному положению вещей [1996:89].

Исследователи уделили этому вопросу должное внимание, пытаясь конкретнее определить границы Хазарии. Попытки продолжались в течение нескольких десятков лет. В этом вопросе наибольших успехов достигли М.И. Артамонов [1962] и Б.А. Рыбаков [1963:141], которые определили некоторые участки границы Хазарии, но оба они в своих изысканиях основывались на сведениях средневековых письменных источников. Но определение границы любого государства невозможно без привлечения данных археологических материалов. Это удалось сделать С.А. Плетнёвой [1967:186–187]. Автор пытается локализовать границы Хазарского каганата путём привлечения огромного археологического материала, накопленного исследователями салтово-маяцкой культуры. Но вопрос о южной границе каганата оставался нерешённым вплоть до проведения археологических исследований в Северном Дагестане и смежных с ним районах. Эти раскопки проводились дагестанскими учёными — Д.М. Атаевым, М.Г. Магомедовым, Г.С. Фёдоровым в 1967–1968 гг.

Прежде чем перейти к конкретному рассмотрению вариантов местоположения границ Хазарского государства, надо обратиться к орографической карто-схеме Дагестана. Пристальное внимание привлекает особенность рельефа северной его части и соседних районов — резкая граница, отделяющая равнину нижнего течения р. Сулака и Терека от северовосточных предгорий. Это — цепь невысоких хребтов и их отрогов; они тянутся от Каспия на северо-запад широкой дугой и в нескольких местах прорезаны долинами. Долины рек являются естественными коммуникациями, которые связывают степи с предгорьями. Степи Северного Дагестана с глубокой древности были обжиты человеком (об этом свидетельствуют остатки поселений, обнаруживаемых вдоль речных долин, курганы, многочисленные следы погребений и находки предметов древней культуры в песчаных выдувах Западного Прикаспия) [Крупнов Е.И;, 1957:84–85]. В силу благоприятных климатических условий, эта территория была пригодна для кочевого скотоводства, а также для земледелия: плодородная почва, огромные рыбные богатства, служившие хорошим подспорьем для жителей Терско-Сулакской низменности. Все эти факторы позволяют придти к выводу, что Северный Дагестан был населён людьми уже в ранний период развития человечества.

Надо отметить, что в 1951 г. М.И. Пикуль были исследованы поселения, на холмах которых автор обнаружил два культурных слоя: позднесарматский и раннесредневековый [д., 1957]. Позже такие раскопки были проведены в 1966–1967 гг. Я.А. Фёдоровым и Г.С. Фёдоровым. Авторы указывают, что только на холмах люди могли быть в безопасности во время весенних и летних паводков, затоплявших Терско-Сулакское междуречье на десятки километров [1969]. Что касается культурных слоёв, то здесь необходимо упомянуть, что в первые века н. э. именно сарматскому племенному объединению аорсов принадлежало безраздельное господство в Северо-Западном Прикаспии, включая плоскостной Дагестан [1967; 1968:9293].

Известные исследователи-востоковеды, как например Л.Н. Гумилёв, который проводил экспедицию по исторической территории Хазарского каганата, высказал предположение, что оптимальные природные условия Юго-Восточной Европы первой половины первого тысячелетия н. э. сыграли свою роль в сложении двух могучих народов: болгар и хазар. Болгары ещё долгое время оставались степняками-номадами, хазары же стали земледельцами; скотоводство, несмотря на его широкие размеры, носило в хазарском хозяйстве подсобный характер [1989].

Другой не менее известный автор Б.Н. Заходер, полагал, что Хазария в представлении средневековых географов была степной страной; жизненные центры её находились в нижнем течении Волги и в Западном Прикаспии [1967]. Тот же автор отмечает, что границей между мусульманским миром и миром «неверных» был Баб-ал-абваб, т. е. Дербент [1967:120]. По-видимому, под «неверными» Б.Н. Заходер подразумевал хазар. Но любой исследователь средневековой истории Северного Кавказа и Закавказья знает, что Дербент в период арабских завоеваний был опорным пунктом, откуда арабы совершали свои походы и вряд ли его можно считать твёрдой границей между двумя враждующими сторонами, а также, что относить к «неверным» только хазар неправильно, т. к. арабские завоеватели считали «неверными» всех тех, кто не исповедовал ислам. К «неверным», помимо хазар, можно также отнести и жителей Джидана, которые сохранили верования своих предков и были до конца преданы Хазарскому государству.

Первый период истории Хазарского каганата, начавшийся в середине VII в. представлял собой процесс объединения в прикаспийских степях Дагестана кочевых и полукочевых племён, вассальных Тюркскому каганату. Часть из них обитала в дагестанских степях ещё с гуннского нашествия, часть пришла из восточных областей каганата, спасаясь от междоусобных войн и вражеских набегов. Все они были носителями не только своих «племенных» традиций, но и носителями, в значительной степени, и культуры Тюркского каганата. Фактически, имея свою культуру, они пришли на территории, где жили автохтонные племена, которые также находились на определённой стадии развития. Из этого можно сделать вывод, что хазарский каганат не возник на пустом месте, а имел в своей основе совокупность различных культур. Всё это способствовало ускоренному экономическому и социально-политическому, а также культурному развитию Хазарского государственного объединения дагестанского периода.

Политическое влияние каганата распространялось далеко за пределы собственно Хазарии и определить границы государства, которое оказывало значительное влияние на соседние страны — первостепенная задача исследователей. Каковы были границы Хазарского каганата и менялись ли они с течением времени?

Из сообщений арабских авторов известно, что в составе обширной Хазарской федерации находилось савиро-дагестанское население. Как отмечают Я.А. Фёдоров и Г.С. Фёдоров: «Здесь в предгорьях, в широких долинах рек, среди невысоких хребтов аборигены-земледельцы ассимилировали пришельцев степняков-савиров так же, как на грани нашей эры они растворили в своей среде сарматских пришельцев. Только так, считают авторы, можно объяснить различия в материальной культуре и антропологическом типе население степей Северного Дагестана и предгорной зоны, причём они никогда не были изолированы ни в культурном, ни в этническом отношении. Обе эти зоны представляют собой единую историко-географическую область» [1970:85–86].

Процесс ассимиляции проходил по-разному. В степях пришельцы-кочевники оттеснили в горы или поглотили аборигенов. В предгорьях же наоборот, аборигены сумели взять верх над пришельцами, которые вынужденно ассимилировались с местными племенами и переняли не только их материальную культуру, но и основные черты антропологического типа [1970:86].

Граница между миром степняков, тюркоязычных хазаро-булгар и миром дагестанских земледельцев проходила по северному склону хребтов, окаймляющих Предгорный Дагестан [Приложение I]. Но уже в период существования Хазарского каганата оба мира объединились. Так как Северный Дагестан был колыбелью Хазарского каганата, можно предположить, что Материальная культура обеих зон может содержать ряд важных для нас сведений. Типичным памятником, который относят к автохтонному дагестанскому населению, является могильник Узун-тала, расположенный к югу по р. Сулак. Этот памятник был полноценно исследован Н.Д. Путинцевой, которая, проведя анализ костных останков Узун-талы, сделала вывод, что в могильнике были погребены типичные представители собственно дагестанского коренного населения IX в. [1961:178–191].

Таким образом, основываясь на исследовании материальной культуры раннесредневекового Северного Дагестана и районов, прилегающих к нему, исследователи пришли к выводу, что граница между миром степняков и миром дагестанских земледельцев чётко прослеживается, и одновременно прослеживаются районы расселения алано-булгаро-хазарских племён соответственно в степях и коренных дагестанцев — в предгорьях. Что касается ответа на наш вопрос по поводу границы Хазарского каганата, то, основываясь на вышесказанном, Федоров Я.А. и Федоров Г.С. пришли к выводу, что южная граница Хазарского каганата в период VII–VIII вв, проходила вдоль северных склонов предгорий. М.И. Артамонов в своем письме Федорову Г.С. писал, «что с большим удовольствием ознакомился с присланною Вами статьей «К вопросу о южной границе Хазарии». К примерно таким же результатам пришел я сам» [см. целиком письмо в приложении 4]. Позже граница изменилась.

Естественно, в период арабских завоеваний и арабо-хазарских войн границы государства значительно изменились. Произошло это в VIII в. Военные действия развивались с переменным успехом. Удача была то на стороне арабов, то на стороне хазар. Судя по свидетельству ал-Истахри — всё пространство от Дербента до Хазарии, т. е. побережье Дагестана с примыкающими к нему предгорьями, было безлюдным [1939:169].

Постоянная опасность, а впоследствии гибель и разруха укреплённых городов вассального «царства» Сувара-Джидана, таких, как Варачан, Хамзин, возможно, и Тарков, вынудили хазарского кагана покинуть Северный Дагестан и перенести свою ставку в низовья Волги. Как отмечают Я.А. Фёдоров, Г.С. Фёдоров, не меньшее значение в этом акте имел разгром г. Беленджера, ремесленного центра и главного опорного пункта Хазарии на её южной границе [1970:92]. Ставка кагана была перенесена из Северного Дагестана на Волгу.

Отныне южным рубежом собственно Хазарии стал Терек. Об этом свидетельствуют такие исследователи, как М.И. Артамонов, С.А. Плетнёва, Я.А. Фёдоров, Г.С. Фёдоров [1962:393; 1967:186; 1970:92]. Причём свидетельство этого мы находим и у арабского автора Ибн Хордадбеха, которое относится к IX в, т. е. приближённому к событиям, которые упоминаются выше, так вот в источнике описывается город Семендер и его местоположение: «Город Семендер лежит за Баб-ал-абвабом (г. Дербент) и вся страна за ним во власти хазар» [1903:15]. После ухода основного ядра хазарского населения в низовья Волги, степи Терско-Сулакской низменности с городом Семендер, вошли в состав территории княжества Сувара-Джидана [1980:391].

В период же VII–VIII вв. граница изменилась, после того как изменилось геополитическое положение всего Хазарского каганата, когда основная его часть вместе с новой столицей находилась на Волге.

Говоря о культуре хазар надо отметить, что хазарская культура складывалась не на пустом месте. Она представляла собой синтез культуры местного населения, а также основ культуры Тюркского каганата, вассалом которого долгое время был Хазарский каганат. До сих пор исследователями не выделена в чистом виде хазарская культура. М.Г. Магомедов относит к хазарской культуре памятники, расположенные на территории Верхнечирюртовского могильника [1983].

С.А. Плетнёва считает, что это одна из возможных гипотез. Автор полагает, что не имеющие аналогов среди окружающих памятников подкурганные захоронения времени господства хазар в дагестанских степях, принадлежавшие наиболее богатой военизированной знати города, действительно могли быть хазарскими [Плетнёва С.А., 2000:183–184; 2002:82].

Г.Е. Афанасьев и А.Г. Атавин полагают, что в попытке выделить хазарские погребения ряд исследователей пользуются в качестве этномаркирующего признака наличие квадратных ровиков. Однако этот признак довольно сомнительный и не все исследователи могут выделить его и они весьма наивны, на что уже обращал внимание В.Е. Флеров [2002:14].

По данным Е.В. Круглова: «До настоящего времени мы практически не имеем представление о культуре хазар, т. е. того ядра, вокруг которого началось образование и шло дальнейшее функционирование этого государства. Курганные погребения с подбойными могилами, окруженные квадратными ровиками, исследователи рассматривают как памятники социальной верхушки Хазарского каганата, однако они не приводят при этом абсолютно никаких аргументов». Наличие «ровика», — считает тот же Круглов, — даже в курганной насыпи, само по себе не главное» [2002:61–62]. С.А. Плетнева, — продолжает тот же Круглов, — подытоживая результат археологических исследований по проблематике Хазарского каганата нач. 90-х гг, отметила, что выделение собственно хазарских памятников будет самым крупным открытием в хазароведении…» [2002:64–66].

Распространение склеповых захоронений ряд учёных также считает возможным связывать с установлением хазарской власти в Предгорном Дагестане. Особенно выразительны склеповые, богатые оружием и украшениями, погребения известного Агачкалинского могильника, сопровождавшиеся конским погребением, совершённым перед входом. Раскопавший этот памятник К.Ф. Смирнов датировал его IX — началом XI вв. и относил Агачкалинский могильник к обширной группе памятников алано-хазарского времени Северного Кавказа, «большинство из которых носят аланский облик» [Смирнов К.Ф., 1951:118].

Что же касается духовной культуры Хазарии, то к ней, в первую очередь, относится религия, хотя сведений о религиозных верованиях хазар очень мало.

Хазары влились в население Северного Кавказа, в частности Дагестана. Мусульманскими писателями хазары именовались «ахлал-аусан», что в переводе означает «идолопоклонники». О языческих верованиях хазар нам сообщает армянский автор Мовсес Каланкатваци, который ссылается на албанского епископа Исраэла. Так, например, Исраэл пространно рассказывает о хазарском божестве, которое носило двойное имя — Тэнгри-хан и Аспандиат, которое являлось богом неба и света. Ему приносили в жертву коней, кровью которых поливали вокруг священных деревьев, а голову и кожу вешали на сучья» [1861:241]. Как и у всех язычников того времени, у хазар было распространено поклонение творениям природы, существование священных рощ и деревьев. Причём, нельзя утверждать, что язычество хазар было чем-то обособленным, отличным от язычества в общем, т. к. содержало в себе основные черты язычества в целом.

Однако на смену язычеству на определённом этапе времени приходит монотеистическая религия. Так произошло и в Хазарском каганате, но утверждать, что там сразу же была принята одна из трёх мировых религий, нельзя. Этот процесс затянулся на длительное время. А.П. Новосельцев полагает, что первая попытка принятия монотеистической религии хазарами относится к 80-м гг. VII в, когда после убийства ишхана Кавказской Албании Джуншера знать этой страны избрала правителем племянника убитого Вараз-Трдата. А упоминаемый Моисеем Каланкатваци епископ Исраэл ездил с миссией к Алп-Илитверу, который был наместником хакана хазар, и вот следствием этого посольства и было принятие христианства Алп-Илитвером и его окружением. Были разрушены языческие капища, срублены священные деревья и даже основана епископия [1990:146].

Христианские храмы были раскопаны М.Г. Магомедовым на некрополе Верхнечирюртовского городища. Причём, исследователь в ходе раскопок нашёл ряд материальных доказательств христианского присутствия на территории Дагестана [1983:158–164]. Но почему же христианство не утвердилось в Хазарии? Мы предполагаем, что по каким-то причинам эта религия была враждебно встречена большинством из хазарской знати, по-видимому, они пока не были к этому готовы. Вплоть до 30-х гг. VIII в. Хазарии сохранялось язычество, что вполне устраивало хазарскую знать. Но всё же необходимо отметить, что, несмотря на всесилие тогдашней Византии, христианство в Приморский Дагестан пришло из Албании и Армении, которые были более ранними центрами распространения христианской религии на Восточном Кавказе [Магомедов М.Г., 1983:155].

После того, как в 737 г. Мерван ибн Мухаммед захватил хазарскую столицу, хакан бежал на север. Арабы преследовали его, и он вынужден был запросить мира и пообещал принять ислам. Эти сведения имеются у ал-Куфи. Но больше ни один источник не сообщает о принятии ислама хазарами, включая и более поздние. Здесь необходимо отметить, что в то время ислам не был распространён ни в Закавказье, ни в Средней Азии, ни в Дагестане, а насаждение его проходило довольно сложно и длительно, поэтому ошибочно полагать, что хакан мог бы пойти на принятие и распространение столь непопулярной религии, даже под страхом разорения и смерти. Возникает другой вопрос — почему же, если хазарская знать приняла христианство (мусульманство, иудаизм), то почему они своих покойников хоронили по языческому обряду?! Почему в дагестанском периоде истории Хазарии мы не находим христианские, мусульманские, иудейские погребения. Повидимому в дагестанском периоде хазары ещё были ахлал аусан (идолопоклонниками).

Итак, хазары отвергли и христианство, и мусульманство. Однако из тех же мусульманских источников мы узнаём, что в волжском периоде истории Хазарского каганата в качестве государственной религии верхушка хазар выбрали иудаизм. Упоминание об этом есть у Ибн Русте, который отмечает, что в Хазарии исповедовали иудаизм «высший глава» (т. е. хакан), а также вожди и знать, остальной же народ придерживался веры, похожей на религию турок [Новосельцев А.П., 1990:148]. Как отмечал М.И. Артамонов, хазары вряд ли сделали сознательный, строго обдуманный выбор. Обстоятельства сложились так, что во главе Хазарии оказалось правительство, исповедовавшее иудейскую религию. В существовавших тогда условиях ему нужно было или отказаться от религии предков, или же попытаться утвердить иудаизм в качестве государственной религии хазар и противопоставить его христианству и мусульманству [1962:264].

Артамонов М.И. предположил, что всё же утверждение иудаизма в Хазарии носило чисто политический характер. Хазарская знать хотела утвердиться среди соседних могущественных государств, таких как Византия и Арабский халифат, в качестве равноправного партнёра, а также одним махом пресечь все попытки и тех и других подчинить Хазарию своим интересам. Утверждая иудаизм, хазары отошли от язычества. Но сразу надо оговориться, что иудейская религия стала религией хазарского правительства и знати, а не племён (народа), входивших в состав хазарского конгломерата. И это ещё раз доказывает, что это был, прежде всего, политический шаг [1962:265].

О принятии хазарами иудаизма мы узнаём из письма царя Иосифа, которое представляет собой ответы на вопросы испанского сановника Хасдая ибн Шапрута [Коковцов П.К., 1932]. Иосиф упоминает некоего хазарского царя Булана, который якобы получил божественное откровение, предписывающее ему обратиться в истинную, т. е. иудейскую веру. Дата этого события отсутствует, хотя в пространной версии письма указано, что это случилось за 340 лет до Иосифа [1932:75–77]. Хотя, в свете последних изысканий, довольно трудно принимать и эти сведения как правдоподобные.

Ал-Мас'уди также упоминает о принятии иудаизма хазарским царём, в своих записках он сообщает о том, что хазарский царь принял иудейскую веру в правление Харуна ар-Рашида (786–809 гг.), а во времена византийского императора Романа Лакапина (919–944 гг.), учинившего гонения на евреев, последние бежали в Хазарию [Минорский В.Ф., 1963:193].

Судя по всему ал-Мас'уди, живший через полтораста лет после правления Харуна ар-Рашида, может лишь приблизительно определить дату принятия иудаизма в Хазарии — это конец VIII — начало IX в. Во всяком случае правящая верхушка хазар могла принять иудаизм в поволжский период существования Хазарского каганата.

Прав М.Г. Магомедов, что в Приморском Дагестане, иудейство не было распространено в древней Хазарии, не найдено ни одного предмета иудейского культа, хотя некоторые селения в Дагестане в местных хрониках и в народе называют джигутскими (еврейскими) — Зубутль, Мекеги, Аракани и другие, а в ряде селений горной части Дагестана существуют так называемые еврейские кварталы и жители этих селений и кварталов имеют этнических или культурных связей с еврейско-татским населением Кавказа. Автор считает, что возникновение упомянутых селений связано с возвращением хазар в Дагестан после уничтожения государства Хазарский каганат в X в, а жителей, которые, по-видимому, уже приняли иудаизм, стали называть евреями [1983:17].

Что касается археологических данных о принятии иудейской веры хазарами то, С.А. Плетнева утверждает, что «можно уверенно говорить о том, что на всей громадной территории каганата только в двух портовых городах (Мангупа и Чуфут-кале) сохранились какие-то следы иудейских погребений, но и там нельзя считать вполне доказательным, что они относились к хазарской эпохе» [2000:215–217].

Подведя итоги, можно заключить, что в дагестанском периоде на территории Хазарского каганата не была распространена какая-либо одна религия. Долгое время его жители были язычниками, затем имела место попытка распространения христианства и ислама. Но ни первая, ни вторая монотеистическая религия не была принята в качестве государственной в дагестанский период Хазарского каганата. Примерно в IX в. в Хазарии исповедовал иудаизм царь, хакан, окружение царя и его род, и это ещё больше отдалило правящую верхушку от простого народа, т. е. от подданных. Помимо иудаизма в каганате исповедовали и ислам, и христианство, и языческие культы, и утверждать, что в Хазарском государстве преобладала иудейская религия, не считаем возможным. Да, в Хазарии наблюдалось разнообразие религиозных культов, но ни один из них не возобладал настолько, чтобы стать единой религией для всего населения Хазарского каганата. Поэтому мы считаем, что хотя иудаизм и был религией правящей верхушки, но повсеместного распространения в Хазарии он не получил. Объединяющей же религией, которая определяла духовную жизнь в каганате, верования и обрядность, было язычество. И это утверждение подтверждается археологическими данными. С.А. Плетнёва отмечает, что ни в степи, ни в лесостепи нигде не было обнаружено ни одного факта, позволившего бы связать какой-либо из раскапываемых памятников с христианским культом. Там всюду, насколько об этом позволяют судить археологические исследования, царили языческие обряды и языческое мировоззрение [Плетнёва С.А., 2000:215].

Что же касается письменности, то можно сказать, что она не была заимствована ни из Закавказья, ни из Византии или Рима и даже не от евреев, с религией которых, как было сказано выше, верхушка каганата была хорошо знакома. Правда, мы знаем, что знаменитое письмо царя Иосифа было написано на иврите, но писал его не сам Иосиф, а умудрённый знаниями еврейской истории придворный чиновник, происходивший, скорее всего, из евреев [Новосельцев А.П., 1990:105].

Этносы, входившие в каганат, пользовались вариантами широко распространённой по всей европейской степи древнетюркской рунической письменности [Плетнёва С.А., 2000:217].

И последний вопрос, который вызывает большие споры — это проблема локализации городов Хазарского периода.

Вопрос о локализации городов хазарского периода интересен, но довольно сложен, поскольку сведений о них много, но все они локализуют города Хазарии в разных местах. Основную же трудность представляет то, что источники, в которых мы находим необходимые для нас сведения, датируются значительно поздним временем, чем время существования каганата.

Один из наиболее известных и древних центров Хазарии — город Беленджер. Согласно персидской версии труда ат-Табари, которая была составлена в середине X в. Абу Али Мухаммедом Балами, Беленджер — целое царство со множеством городов; во главе царства стоял Михтар, наследственный князь болгар [Дорн. Б., 1844:13–14].

Арабские источники локализуют Беленджер к северу от Дербента и к югу от Семендера, т. е. этот город располагался где-то между Дербентом и Семендером. Беленджер упоминается в связи с арабскими завоеваниями на Кавказе [Заходер Б.Н., 1967:171–172].

М.И. Артамонов приводит следующие данные Ат-Табари: во время похода арабов под предводительством Джарраха на хазар в 721 году он сначала взял в осаду Тарки, вблизи современной Махачкалы, а затем уже Джаррах двинулся к Баланджару-Беленджеру. Джаррах расположился лагерем в районе Анжи-кала и в течение шести дней осаждал г. Тарки, пока сами жители не попросили пощады [1962:206]. Если Джаррах начал свой поход из Дербента, а это уже исторически подтверждено, т. к. Дербент (Баб ал-абваб) был опорным пунктом арабских завоевателей и центром распространения ислама, то вероятно Беленджер находился к северо-западу от Махачкалы.

М.Г. Магомедов убедительно локализует г. Беленджер в районе Верхнего Чирюрта в долине Сулака и выше по течению примерно 15 км. [Магомедов М.Г., 1969:34]. Г.С. Фёдоров отмечает, что после взятия Джаррахом Беленджера, его владетель бежал в Семендер и трудно допустить, что владетель Беленджера, спасаясь от своего врага Джарраха, бросился бы вспять, в сторону Тарков, где некоторые исследователи локализуют Семендер [1996:101].

Однако помимо письменных свидетельств есть ещё и археологические данные. Археологические раскопки, проведённые дагестанскими исследователями в районе Сулакской долины, показали, что в хазарское время она была исключительно густо заселена. Здесь сосредоточены самые разнообразные по характеру, но единые по культуре памятники [Магомедов М.Г., 1983]. Среди многочисленных больших и малых поселений хуторского типа особо выделяются крупные и основательно укреплённые городища, связанные между собой общей системой обороны. Структурно и территориально с ними связаны и небольшие крепости, расположенные в долине и на господствующих хребтах вокруг неё. Причём большинство раннесредневековых памятников датируются V–IX вв. [Магомедов М.Г., 1983:33; Канивец В.И., 1956:161–162]. Поэтому исследователями город Беленджер локализуется на Среднем Сулаке.

Кроме того, в дагестанский период Хазарского каганата хазары не строили каменные дома, а строили времянки-полуземлянки. Исследователи нашли их на левом берегу реки Акташ на месте Андрейаульского городища (Артамонов М.И., Федоров Г.С.). Вероятнее всего, Беленджер возник как результат социально-экономических сдвигов в обществе дохазарского населения Приморского Дагестана в качестве резиденции местных правителей, а позже там свою ставку разместили и хазарские хаканы.

Вопрос об идентификации города Семендер также спорен. Одна группа исследователей (Б.А. Дорн, А Я. Гаркави, В.Ф. Минорский, М.Г. Магомедов, Б. Малачиханов и др.) отождествляет его с современным сел. Тарки или же с его окрестностями [1875; 1871; 1963; 1983; 1965].

Другая же часть учёных-хазароведов (П.К. Коковцов, Л.Н. Гумилёв и др.) локализуют Семендер на Тереке или же отождествляют его с современным Кизляром [1932; 1969]. Такое расхождение во мнениях можно объяснить только тем, что письменные источники, находившиеся у исследователей, интерпретировались по-разному. Это происходило, во-первых, из-за сложности прочтения тех или иных источников, т. к. многие из них сохранились лишь фрагментарно, а во-вторых, исследователям из-за неполной информации приходилось самим домысливать их содержание.

Но что же сообщают нам источники? Ал-Истахри упоминает о Семендере как о втором городе Хазарии, где правит малик, находящийся в родстве с царём хазар. В городе много мусульман, мечетей, деревянных построек. Особо отмечается, что между Семендером и Баб ал-абвабом (Дербентом) протянулись виноградники, принадлежащие Семендеру [1939:222–223].

Другой арабский географ-исследователь Шамс-ад-дин ал-Мукаддаси также упоминает г. Семендер. Он сообщает, что Семендер — это большой город, расположенный на берегу «озера» (вероятно под озером подразумевается Хазарское (Каспийское) море) между хазарской рекой (Атилем) и Баб ал-абвабом [1877:361]. Многие источники упоминают о знаменитых садах и виноградниках Семендера, а также отмечается большое число мусульман в этом городе. Иакут ар-Руми в статье о Семендере также отмечает, что этот город расположен за Баб-ал-абвабом, в восьми днях пути от последнего. От Семендера до Атиля те же восемь дней пути. У Иакута мы находим и подтверждение того, что Семендер был «дар ал-Мамлакат» (столицей) хазар до перенесения центра государства в Атиль [1955:389].

Современные же авторы до сих пор не пришли к единому мнению в отношении локализации Семендера. В.Г. Котович, например, полагает, что он находился на месте средневекового города Анжи-кала, находившегося в районе современной Махачкалы [1974:226], и опирается на точку зрения Л.И. Лаврова, который писал: «В 966 г. город Семендер вместе с Итилем и другими хазарскими городами был взят и разрушен дружиной Святослава, и с этого времени его имя не упоминается в документах до середины XIII в, но оно вновь встречается в сочинении Плано Карпини в форме «Тарки» [1958:16].

Б.Г. Малачиханов предположил, что название Семендер имеет книжное происхождение — из слияния топонимов Азами (одно из названий Тарков) и Эндери (литературное название селения Андрей-аул). По его мнению оно прилагалось к низменным территориям, простиравшимся между этими двумя селениями [1965:200–201].

М.Г. Магомедов, как и большинство исследователей, сопоставляет Семендер с Таркинским городищем, расположенного к югу от Махачкалы на склонах горы Тарки-Тау. Размеры городища, протяженность его оборонительных укреплений и встречающаяся в подъёмном материале «сероглиняная керамика» позволяют гипотетически считать это городище одним из хазарских городов. М.Г. Магомедов считает, что различные места локализации Семендера объясняются тем, что существовало два Семендера, полагая, что второй Семендер появился после начала арабских завоеваний и был перенесён к северу от Беленджера, т. к. это было более безопасным местом. А тот факт, что новая столица хазар называлась прежним именем, автор объясняет тем, что Хазарский каганат, с которым считался весь окружающий мир и который соперничал с Византией и Арабским халифатом, вынужден был перенести столицу в результате военного поражения от арабов, а дав другое имя уже известной всюду столице означало бы признать этот факт перед окружающим миром и нанести тем самым ещё больший ущерб своему престижу [1983:58–60].

Плетнёва С.А. считает, что связывать Таркинское городище с Семендером вряд ли стоит, т. к. оснований для этого не более, чем для любого другого крупного городища, в частности Урцекского, размеры которого около 8 га, и на нём, как в Андрей-аульском, выделяется прекрасно укреплённая цитадель. Вокруг городища прослеживаются сельскохозяйственные земли, весьма продуманно защищённые горными ответвлениями хребта и длинными сырцовыми стенами. Семендер же, как известно из источников, был окружён садами и виноградниками [2000:187]. М.И. Артамонов на основе письменных источников приходит к выводу о локализации Семендера в районе Андрей-Аульского городища: «Созвучие названий Эндери и Семендери особенно убедительно, если у последнего отбросить приставку сем, сам, характерную для наименований многих хазарских городов», — пишет автор, — …если это так, то название современного аула Андреево или Эндери, находящегося недалеко от г. Хасавюрта на р. Акташ, можно принять за единственный пока реальный остаток древней столицы Семендера [1937:97].

Если проследить данные арабских источников о пути следования до города Семендер, то получается, что от г. Семендер до г. Итиль — 7–8 дней пути, от г. Итиля до Беленджера — 200 арабских миль, т. е. 400 км, и если идти со скоростью 50 км в день, то путь укладывается в 8 дней, а проследив расстояние от предполагаемой локализации г. Итиль, т. е. от Ахтубы до предполагаемой локализации г. Семендера, т. е. до Андрей-Аульского городища, мы и получим путь, равный 350–380 км.

Версию локализации г. Семендер на месте Андрей-Аульского городища подтверждают данные письменных источников и археологических материалов [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:105–107]. Г.С. Фёдоров считает, что Семендер был столицей полукочевого государства и находился в самом центре кочевий, занимавших степное пространство Берсилии. Здесь же находились пастбища Хазарского каганата, переходивших к оседлости скотоводов-земледельцев и рыболовов [1968:92–93].

И третий город Хазарии — Итиль или Атиль — последняя столица хазар. Об этом городе мы также находим упоминание в различных письменных источниках. Долгое время исследователи выдвигали спорные версии локализации г. Итиль.

Арабские источники, в частности ал-Мас'уди, сообщают, что Атиль состоял из трёх или, точнее, из двух частей, расположенных по обоим берегам реки. Третья часть — остров, на котором находился «дар ал-мулк» (т. е. резиденция) царя [Минорский В.Ф., 1963:192]. Можно предположить локализацию г. Итиля в районе реки Волги, но более точные данные всё же не выявлены.

В 60-х годах была организована экспедиция с целью нахождения остатков третьей хазарской столицы под руководством Л.Н. Гумилёва. Результатом проведенной работы стали выводы о том, что остатки г. Итиль находятся под водой в нижнем течении р. Волги (Атиль), но Л.Н. Гумилёв не обнаружил остатки города, посчитав, что они смыты рекой [1964; 1966:27].

Астраханский историк К.Н. Васильков в поисках остатков Итиля в 1981 г. провёл исследования, и назвал местом расположения последней столицы Хазарского каганата район острова Чистая Банка, лежавшего в северо-западной части Каспия. Как отмечает Васильков К.Н., этот адрес подтверждают и данные съёмок из космоса: в районе острова Чистая Банка просматривается многоугольник диаметром пять-шесть километров [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:106–107]. М.Г. Магомедов поддержал эту версию и в начале 90-х годов на острове Чистая Банка были проведены археологические раскопки. Но с каждым годом возможность проведения археологических исследований в районе Чистая Банка становится всё менее реальной из-за постоянного повышения уровня Каспийского моря.

М.И. Артамонов, анализируя письменные источники, пришёл к выводу, что «приблизительное местонахождение города Итиля в районе Нижней Волги, очевидно, в пределах её дельты, простирающейся более чем на 400 км. Город Итиль, по М.И. Артамонову, находился примерно в 120 км выше Астрахани, приблизительно в районе Енотаевска-Семитряного. А найти его мы не можем, потому что остатки его смыты водой из-за поднявшегося уровня воды» [1962:390].

Семенов И.Г. путем собственных расчетов, базирующихся на данных средневековых письменных источников и исследованиях современных авторов, попытался найти точное местоположение города Итиля. Исследователь пришел к выводу, что город располагался «на продолжении оси основного русла Нижней Волги и недалеко от ее древнего устья» [2001:42].

Совершенно очевидно, что поиски Итиля могут дать хоть какой-то результат только при тщательнейшем исследовании волжских берегов от Каспия и почти до Саратова [Плетнева С.А. 2000].

В настоящее время в низовьях Волги на острове Самосделка Астраханской области ведутся раскопки. Поселение находится в многорукавной дельте реки, в нескольких километрах от берега моря. Астраханские учёные-археологи (Д.В. Васильев и др.) обнаружили здесь на поверхности невысокого холма остатки кирпичных сооружений и обломки поливной керамики, позволившие датировать эти остатки XIV–XV вв. Памятник полузатоплен и сильно разрушен. Если же допустить возможность наличия в нём слоя IX в, то не исключено, что это большое поселение было сначала Итилем, а затем вплоть до монгольских завоеваний (XIII в.) половецким торговым городом Саксином. Раскопки на о. Самосделка продолжаются.

Все перечисленные версии локализации Итиля остаются гипотезами, так как Итиль до сих пор не обнаружен. Может быть, когда Каспий в очередной раз уйдёт в свои берега, Самосделка или какие-либо новые городища будут исследоваться и мы, наконец, получим искомый так долго результат.

Источники упоминают и другие города Хазарии, но сведения о них скудны и единичны.

3.3 Дагестано-хазарские отношения в VII–VIII вв

Границы Хазарского каганата до сих пор не определены, но то, что дагестанские земли входили в его состав — неоспоримый факт [Артамонов М.И., 1962; Плетнева С.А., 1967; Федоровы Я.А. и Г.С., 1978; Магомедов М.Г., 1983]. Не менее важен вопрос о взаимоотношениях Хазарии и Дагестана в период раннего средневековья (в дагестанский период существования Хазарского каганата — 30-е гг. VII в. — 40-е гг. VIII в).

В первую очередь обратимся к письменным источникам, в которых упоминаются хазары и, в частности, их пребывание на территории Дагестана. О хазарах упоминают арабские, армянские, византийские, еврейские авторы [Новосельцев А.П., 1990], связывая свои сообщения с событиями, происходившими либо в пределах самого Дагестана, либо в соседних с ним странах. Также на пребывание хазар в Дагестане указывают некоторые местные историко-литературные памятники — «Дербенд-наме» [1898], «Тарихи Дагестани» [1878] и др.

Ибн Хаукаль — автор X в. — сообщает о хазарах, хазарских городах и о разгроме Итиля — последней столицы Хазарского каганата русами [1908:114–115], ал-Истахри писал, что Атиль начинается близ земли хирхизов, затем течёт между землями кимаков и гузов, после чего поворачивает на запад, протекает через земли русов, оттуда через землю булгар, буртасов и, наконец, впадает в Каспийское море [1901:222], ал-Балазури — автор второй половины X в. сообщает об арабо-хазарских войнах [1927], Ибн Асир также предоставляет нам ценные сведения об арабо-хазарских войнах, а также о хазарах, хазарских городах, о Серире и булгарах [1940], — все они писали о хазарах, их взаимоотношениях с арабами, местным населением, о быте, который сложился в дагестанский период существования Хазарского каганата.

Однако более развёрнутые сведения о пребывании хазар на территории Дагестана мы находим в местных хрониках. В начале XII в. была составлена «История Ширвана и Дербенда» («Тарих ал-Баб») на арабском языке. Как пишет А.П. Новосельцев, «в конце XVI в. османские войска оккупировали Закавказье и в числе прочей добычи вывезли оттуда рукописи, в том числе «Тарих ал-Баб» [1990:27]. В XVII в. турецкий учёный Мюнаджим-баши написал на арабском языке сочинение «Джами ад-дувал» (Собрание известий о династиях) [Шихсаидов А.Р., Айтберов Т.М., Оразаев Г.М-Р., 1993:13], куда и включил в сокращённом виде сведения о правителях Дербента, Аррана и Ширвана из «Тарих ал-Баб». Лишь в 1962 г. Минорский В.Ф. ознакомил широкую публику с содержанием вышеуказанного труда. Описание событий в «Тарих ал-абваб» начинается со второй половины VIII в. и заканчиваются 1075 годом. В этом источнике, пишет Минорский В.Ф., имеются сведения о Джидане [1963].

Другой источник — это знаменитая хроника Мухаммеда Абваби Акташи «Дербенд — наме», созданная на рубеже XVI–XVII вв. В этом труде содержатся сведения по истории Дагестана, в частности, о событиях, происходивших на территории Северо-Восточного Дагестана. Однако многие исследователи дагестанских древностей отмечают компилятивный характер этого произведения [Шихсаидов А.Р., Айтберов Т.М., Оразаев Г.М-Р., 1993:17].

Ценные сведения по истории Дагестана имеются в «Ахты-наме». Источник датируется X в. [Шихсаидов А.Р., Айтберов Т.М., Оразаев Г.М-Р., 1993:67]. Сохранилось и несколько местных историй южнокаспийских областей — Руйана, Табаристана. Но все они датируются XIII–XV веками. В связи с этим необходимо отметить, что все перечисленные источники относятся к более позднему времени. Многие из источников, были попросту компилятивными и доверять им следует осторожно. А так как нет источников современных дагестанскому периоду существования Хазарского каганата, то все наши умозаключения будут построены лишь на логических выкладках с использованием сведений из более поздних источников.

Более поздние сообщения связаны с именем Аббас Кули-Ага Бакиханова и его сочинением «Гюлистан-и Ирам». Автор основывает свои изыскания на материалах арабских и персидских географов и историков. Он даёт перечень укреплённых ущелий Приморского Дагестана [1991:33], строительство которых относится к дагестанскому периоду существования Хазарского каганата.

Значительный вклад в изучение раннесредневековой истории Дагестана и её взаимосвязи с хазарской проблемой внесли М.И. Артамонов, Р.М. Магомедов, С.Ш. Гаджиева, С.А. Плетнёва, Л.Н. Гумилёв, Я.А. Фёдоров, Г.С. Фёдоров, А.Р. Шихсаидов, М.Г. Магомедов, А.В. Гадло, А.П. Новосельцев и др. Все они в различные периоды времени, занимались и занимаются исследованием письменных и археологических данных о раннесредневековом Дагестане.

Мы начнём рассмотрение и анализ проблем, поставленных нами в этом разделе, с периода гуннского присутствия на территории Дагестана. Гунны прошли по территории Кавказа в конце IV в. Уже после распада гуннской державы болгарские, а затем и хазарские племена приобрели господствующее положение не только в Приазовье, но и в странах Восточного Предкавказья, т. е. в Прикумских степях и в Терско-Сулакской низменности [Очерки истории СССР, 1958:697–698].

Здесь необходимо заметить, что ещё в VI–VII вв. эти страны сохраняют у некоторых авторов наименование «пределов гуннских», хотя источники, перечисляя народы, живущие в этих «пределах», упоминают не гуннов, а савир, хазар, аланов и болгар. Впрочем, нередко некоторые армянские источники самих хазар или савиров называют «гуннами» [Каланкатваци М., 1861:105]. Большинство источников именуют Северный Предгорный Дагестан не иначе как «царство гуннов». М.И. Артамонов убедительно доказал, что за этнонимом «гунны» скрываются племена савиры [1962:134].

Итак, покинутые гуннской ордой степи Предкавказья и Дагестана заняли новые племена, примыкавшие к гуннам — савиры, булгары, хазары. И эти племена вступили в разного рода контакты с местным населением и вскоре вместе с ним оказались в сфере политического влияния Западного Тюркского каганата. По традиции племена гунно-болгарского круга так и сохранили за собой прозвище «гуннов», в чём нет ничего удивительного, т. к. эти племена принимали непосредственное участие в «Великом переселении народов», а одним из толчков этого движения было вторжение гуннов в степи Юго-Восточной Европы.

С вхождением Северо-Восточного Кавказа и Дагестана до Баб ал-аб-ваба и всего населения, которое было весьма неоднородным по своему составу, в сферу влияния Западного Тюркского каганата, здесь не только укрепилась роль тюркоязычных племён, которые остались после гуннского нашествия, но и исторические судьбы Северо-Восточного Дагестана надолго оказались неотделимы от тюркской экспансии в Закавказье. Как отмечал Гумилёв Л.Н, Северо-Восточный Кавказ и Дагестан замкнулись в узких рамках локальной политики тюрков, занятых междоусобными распрями [1966:75–76].

Фактически, Северо-Западный Прикаспий вплоть до Тарков входил в сферу влияния Западного Тюркского каганата, а позже, после его распада (30-е гг. VII в.) в состав Хазарского каганата. Весь Северный Дагестан находился в непосредственном контакте с хазарскими кочевыми племенами. Возникает очень важный вопрос: как же уживались и сосуществовали коренные автохтонные земледельческие племена дагестанских предгорий с кочевыми хазаро-булгарскими племенами?

В хазаро-дагестанских отношениях необходимо различать два периода: первый — от 640 г. (год первого известного набега савир-хазар на Закавказье) до 737 г. (год разгрома арабским полководцем Мерваном хазарского войска на Нижней Волге), и второй — от 737 г. до 965 г. (год разгрома Хазарского каганата дружинами киевского князя Святослава Игоревича) [1970:12].

Подробнее остановимся на этой периодизации. Для первого периода характерно стремление хазар к экспансии в Закавказье через Прикаспийскую низменность и Дербентскую теснину. Здесь необходимо заметить, что в это время Закавказье находилось под властью Сасанидов и, население этих территорий не раз давало отпор хазарам. Такие действия местных народов можно объяснить тем, что походы хазар носили характер грабительских набегов и хазарские воины неоднократно громили и грабили богатые закавказские города. Вот одно из свидетельств, которое приводит Мовсес Каланкатваци: «глаз их (хазар) не щадил ни прекрасных, ни малых, ни молодых из мужчин и женщин… Как огонь проникает в горящий тростник, так входили они в двери и выходили в другие, оставив там деяния птиц и зверей…» [1861:105]. И это лишь малая часть из описания того, что творили хазары. Вполне понятно, что народы Закавказья предпочли оставаться под протекторатом Сасанидов, которым они выплачивали определённые подати и предоставляли мужчин-воинов в период сасанидских войн, чем терпеть грабительские набеги хазар.

Сасаниды оказывали помощь подвластным народам, так, в 562–579 гг. они возводят Дербентские укрепления против хазарских набегов. Но, несмотря на все усилия Сасанидов, грабительские набеги продолжались. Хазарам удавалось прорываться в Закавказье. Такое положение сохранилось и после захвата Закавказья арабскими военачальниками, которые со своими многотысячными отрядами прошли завоевательными походами через всё Закавказье и большую часть Кавказа. Но сейчас мы не будем останавливаться на арабских завоеваниях на Кавказе, в частности в Дагестане, сделаем это несколько позже.

После распада Западного Тюркского каганата хазары стали его преемниками, и правители Хазарского каганата продолжили политику Тюркского государства. С целью возрождения былого могущества и международного авторитета тюрков молодое Хазарское государство повторило акции в отношении соседей, осуществлённые в своё время западными-тюркскими каганами в степях Азовско-Каспийского междуморья. Они совершали грабительские набеги на Закавказье и распространили своё влияние на долгие годы на территорию Северо-Западного Прикаспия [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:78–81].

На покоренное население хазары наложили различные подати. Как отмечает Б.Н. Заходер, «…налоги всякого рода на население кварталов и округов, на то, в чём каганат имеет нужду из питья, еды и прочего…» [1962:142]. Имею основание полагать, что форма эксплуатации посредством изъятия натуральных налогов была привилегией не только каганата, но и довольно широкого круга хазарской знати [1962:142–143].

Это свидетельствует о том, что в Хазарии имела место феодальная форма эксплуатации. Об этом свидетельствует и система формирования хазарского войска.

Именно путём завоевания обширных территорий и превращением их населения в данников Хазария смогла превратиться в мощную по тому времени державу Юго-Восточной Европы и сохранить при этом полукочевой уклад.

Что же касается набегов хазар на предгорья Дагестана, то мы не имеем об этом прямых свидетельств. Однако можно предположить, что отдельные отряды хазарских кочевников прорывались через преграду лесистых хребтов, которые ограждали земледельческое население дагестанских долин от внешних вторжений. Хотя на наш взгляд, крупные военные предприятия хазар вряд ли имели место против дагестанских предгорных и горных селений. Ведь эти территории были труднодоступны, и дагестанским племенам было легко обороняться в лесах и горах, защищают от степняков свои плодоносные долины.

Более оправданной была бы попытка хазар прорваться через Каспийский коридор путём, давно проложенным кочевыми ордами, в богатое Закавказье. Это и естественнее и сподручнее, т. к. коридор являлся непосредственным продолжением степного пространства Северо-Западного Прикаспия, местонахождения хазарских кочевий. Может быть отюречивание Хазарии в период включения Азовско-Каспийского междуморья в сферу влияния Тюркского каганата и оставило след в этническом составе плоскостного Дагестана и прилегающих к нему предгорий, но все эти предположения не подкреплены реальными доказательствами, т. к. до сих пор окончательно не выявлены памятники хазарской культуры и хазарского языка.

Первая половина VIII в. прошла под знаком арабо-хазарских войн. Вследствие завоеваний арабов в VII первой половине VIII в. их влияние распространилось на обширнейшие территории Кавказа и Средней Азии, не говоря уже о восточных странах. Хазарский каганат сопротивлялся арабскому засилию на Кавказе, оказывая помощь Византии, и при этом не раз оттягивал на себя силы арабов и тем самым давал возможность своей союзнице оправиться от очередного поражения и подготовиться к новым сражениям. Хазары также неоднократно выступали против арабов самостоятельно [Артамонов М.И., 1962:214]. Многочисленные сражения с арабским военначальником Масламой Абд ал-Маликом с 709 по 732 г, который с двумя перерывами был практически наместником Кавказа, описаны в литературе довольно подробно [Плетнева С.А. 1986:37]. Борьба шла с переменным успехом. Однако продолжительность её уже свидетельствует об упорном сопротивлении, которое оказывали арабам хазарские воины, в частности в Дагестане. Но Маслама не прекращал попыток покорения дагестанских областей. Так, известен случай, который произошёл в 732 г, когда хазары в очередной раз закрепились в Дербенте, Маслама заключил союз с князьями горских племён Южного Дагестана и двинулся к Баб ал-абвабу [Артамонов М.И., 1962:222–223].

Арабы уничтожали все на своём пути и практически опустошили хазарские владения. В этом походе отличился Мерван ибн Мухаммед, который командовал правым крылом арабской армии. Если верить источникам, после длительной осады Дербента Маслама отравил источник, из которого вода поступала в цитадель, и таким образом, заставил её защитников прекратить сопротивление. Хазары бежали под покровом ночи, а Маслама превратил Дербент в опорный пункт арабов.

В 732 г. Масламу на посту наместника Кавказа сменил Мерван. А в 735 году он вернулся в Закавказье и совершил походы в Грузию и Аланию. Лишь после основательной подготовки, Мерван приступил к выполнению своей основной задачи, которой на этот раз был окончательный разгром Хазарии [Артамонов М.Й., 1962:218].

Поход начался в 737 г, когда Мерван возглавил армию в 150 тысяч человек. В состав армии вошли не только арабы, но и отряды закавказских князей, в том числе отряды армян с князем Ашотом и другими армянскими князьями во главе. Затем армия разделилась на две части — одна должна была выдвинуться в Хазарию через Дарьял, другая — через Дербент — во главе с Усайда ибн Зафиром ас-Сулами. С этим войском соединились ополчение «царей гор» (Мулук ал-джибал), которые перед этим были приведены в покорность. А соединиться обе эти армии должны были в Семендере. Эти сведения содержатся в сочинении ал-Куфи, который подробно описал путь Мервана к Семендеру и поход к ал-Байда [Дорн Б., 1844:87–88]. Из более поздних авторов информация наиболее точная имеется у ал-Белазури [1927;207–208].

М.И. Артамонов считает, что, узнав о планах хазар, каган ушёл из Семендера по левому берегу Волги на север к горам, по-видимому, к Уралу, столица же осталась под прикрытием небольшого 40-тысячного войска. Каган направился в Заволжье, где жили подвластные ему союзные хазарам племена с целью собрать войско для отпора арабам [1962:219]. После того, как каган понял, что противостоять мощной армии Мервана не удастся, а тот гарнизон, который был оставлен в ал-Байде, разбит, он запросил мира.

Именно разгромом столицы Хазарии Семендера в 737 году арабами под предводительством Мервана заканчивается первый период дагестано-хазарских отношений.

Что же касается упоминания о Мулук ал-джибал (царях гор), то они, несмотря на участие в походе Мервана, придерживались политики лавирования между Хазарией и Халифатом, по сути дела не подчиняясь ни той, ни другой державе. Фактически горские народы были на стороне того, с которым было иметь дело в данный конкретный момент наиболее выгодно. А делать скоропалительные выводы, исходя из слов ал-Куфи о поддержке горцами политики халифата, мы не вправе. Достаточно лишь вспомнить о семилетней войне арабов с кавказцами, которая явилась следствием начавшегося после похода 737 г. Мервана восстания в горном Кавказе.

Итак, поход Мервана и возникновение постоянной угрозы со стороны Дербента (т. к. Дербент стал опорным пунктом распространения арабской экспансии на север) вынудили кагана откочевать в приволжские степи. Столица переносится из Семендера в Итиль в устье Волги. Установление более или менее спокойного мирного времени стимулировало консолидацию хазарских племён и образование довольно мощного государства, имеющего регулярную армию, несколько городов и довольно развитую экономику. Итиль становится важнейшим торгово-ремесленным центром, связывающим север и юг. В Итиль переселяется каган и приближённая к нему знать.

В то же время Терско-Сулакская низменность (Берсилия), бывшая колыбелью Хазарии, с городом Семендер входит в состав «княжества Джида», которое находится в вассальной зависимости от хазарского кагана. Военно-феодальное государство Джидан было политическим образованием кумыков, которое занимало современные территории Каякентского, Карабудахкентского, Буйнакского, Кумторкалинского районов [Федоров-Гусейнов Г.С., 2000:155–162].

Ряд исследователей, ссылаясь на перевод сочинения Мас'уди, сделанный в 1828 г. Д'оссоном (Минорский В.Ф., Заходер Б.Н., Шихсаидов А.Р.), считают, что Джидан — это ошибочное написание Хайдака (Кайтака). Хотя непонятно, почему ссылка делается на перевод Д'оссона — ведь в подлиннике, который был им переведён, везде имеет место только Джидан, и ни разу не встречается аналогия Джидан-Хайдан. М.Г. Магомедов подробно проанализировал все версии подобных аналогий и убедительно доказал, что в данном случае речь идёт именно о Джидане, а не о Хайдаке (Кайтаке) [1990:127].

После ухода хазар с территории Дагестана, полноправным «хозяином» на территории Северо-Восточного Дагестана становится феодальное владение Джидан. Г.С. Фёдоров отмечает, что в его составе находились городища Урцеки, Ачису, Гент-Оруна, Уллу-яра, Какамахи, Сутай-кутана, Агач-калы, Тарку, Беленждера, Семендера (Андрейаульское городище) [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:70]. Возможно, что политическое влияние Джидана распространялось и на ближайшие к нему предгорья, т. е. район нынешнего Буйнакска т. к. именно на этой территории находится довольно удобный проход между хребтами Салатау и отрогами Таркитау, там, где протекает р. Шура-Озень близ современного селения Кумторкала. Даже если допустить, что могильник и поселение Агач-кала принадлежит населению этого «княжества», то и это не даст нам ничего нового в отношении этнической принадлежности памятника [Смирнов К.Ф., 1963:118]. Единственно, что достоверно мы можем констатировать это то, что Джидан занимал плоскостные районы нынешнего Дагестана [Приложение II].

Этнический состав «княжества» был довольно смешанным. Наряду с автохтонным населением здесь локализуются и остатки савир, которые смешались с местным населением, но сохранили своё название на земле Сувара-Джидана. Наиболее известным и сохранившимся памятником в этой зоне является городище в урочище Урцеки. Причём некоторые исследователи Урцекского городища склонны отождествлять его со столицей «княжества «Джидан» городом Варачаном [Котович В.Г., 1974:182–196].

Сувар-Джидан был в номинальной зависимости от Западного Тюркского каганата. Фактически, тюрки и савиры были союзниками в борьбе с Ираном и в этом совпадали их военные интересы. Савиры были прекрасными воинами и владели современной по тому времени военной тактикой, в то время как осадное искусство было слабым местом кочевников-тюрок [Прокопий из Кессарии; 1950:407–408].

Как было сказано, после падения Западного Тюркского каганата гегемония в Западном Прикаспии перешла к Хазарскому каганату. Каган продолжил политику тюрков и отношения между двумя государственными единицами складывались очень удачно, и даже дочь правителя Сувар-Джидана Алп-Илитвера была выдана замуж за владыку Хазарии [Каланкатваци М., 1861:199]. О зависимости Джидана от Хазарского каганата сообщают и арабские авторы. Так Мас'уди утверждал, что «… жители Баб-ал-абваба (имеется в виду арабское население Дербента и прилегающие к нему районы) терпят неприятности от соседства царства Джидан, подвластного хазарам» [Караулов Н.А., 1958:43]. Однако здесь нужно отметить, что, судя по внешнеполитическим отношениям, а также внутренним связям, Сувар-Джидан был не столько зависимым от Хазарии государством Дагестана, а скорее федератом хазарских каганов. Сувар служил Хазарии надёжным оплотом её южных границ.

В течение около ста лет шла арабо-хазарская война. Главным театром военных действий была приморская полоса Дагестана, территория Северо-Восточного Дагестана и равнины низовий Сулака и Терека. Приморский Дагестан был полностью опустошён и разрушен. И неудивительно т. к. если мы обратим внимание на свидетельство Ибн ал-Асира, который пишет, что боевые действия на территории, примыкающей к Западному Прикаспию происходили — в 706, 717, 721, 722, 723, 726, 727, 728, 729, 731, 732, 738 годах [1940:22–23].

Пунктами сосредоточения войск арабов был город Дербент. Именно оттуда начинались наступательные операции, и первые, наиболее ожесточённые бои происходили на территории приморского коридора. Ахмед ибн Йакуби сообщает, что «… Маслама направился в страну, принадлежащую хазарам, и дошёл до Джурзана, который завоевал и перебил часть его жителей. Далее он прибыл в Маскат и заключил с его жителями мир, а конницу двинул в страну лакзов, жители которой заключили с ним мир, а затем пустился в страну и шёл, не встречая никого, пока не достиг Варсана. И встретил Хакана, царя хазар» [1927:7].

Проанализировав этот отрывок, можно предположить, что войска Масламы по пути в Хазарию завоевали ряд стран, в том числе — Джурзан и Маскут, которые находились к югу от Дербента, т. е. вне пределов хазарского влияния. Затем арабы вторглись в «страну лакзов» (лезгов = лезгин), которая была расположена к юго-западу от Дербента, и, преодолев её, попали в безлюдную страну, простиравшуюся до самого «Варсана». Под Варсаном или Васаном В.Ф. Минорский подразумевает столицу Кайтага Варачан, полагая, что это название одной и той же местности [1963:128]. Под безлюдной страной возможно скрывается низменность Западного Прикаспия от Табасарана до Тарков, т. е. нейтральная полоса, лежащая между владениями хакана (заселённые земли) и страной, захваченной арабами.

Йакуби лишь подтверждает мнение о том, что в раннем периоде хазаро-дагестанских отношений феодальный Сувар-Джидан уже в силу своего исторического положения находился на положении вассала хазарских каганов. Приморская же часть Дагестана была очень удобна для манёвров и сосредоточения хазарских войск, а земледельческое население предгорий, вероятно, поставляло в порядке феодальной повинности не только ополченцев, но и необходимый в походе провиант [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:83].

После изгнания арабами хазар за Терек в ходе очередного похода арабского полководца Мервана, их войска сосредоточились в Дербенте (Бабал-абвабе). Можно предположить, что после ухода хазар владетель Сувар-Джидана перенёс ставку с территории Северного Дагестана в древнюю Берсилию, а Приморский Дагестан подвергся полному опустошению. Как отмечает ал-Истахри: «Налево от Абаскуна до хазар — сплошь заселённые места, кроме промежутка между Бал-ал-абвабом и хазарами» [1901:169]. По всей видимости речь идет о приморской полосе Дагестана.

Таким образом, можно сделать вывод, что собственно территория Хазарского каганата не прилегала непосредственно к району нынешнего Дербента, а отделялась от него незаселённым пространством. Эта безлюдная территория была как бы нейтральной полосой между владениями кагана и Южным Дагестаном, находившихся под контролем арабов [Приложение II].

По данным исследователей, предгорные районы Сувара-Джидана пострадали меньше, чем приморские, т. к. вся основная тяжесть арабо-хазарских войн легла на Приморский Дагестан. Об этом свидетельствуют и археологические памятники средневекового предгорного Дагестана — Каякентского, Карабудахкентского, Сергокалинского и Буйнакского районов [Федоров-Гусейнов Г.С., 1996:138].

Что касается зависимости дагестанских земель от Хазарского каганата, то в то время границы Хазарии были довольно расплывчатые. Мы можем предположить, что Хазария, как таковая, т. е. территория, подчинённая в той или иной форме кагану, начиналась к северу от Таркинского дефиле. К югу примыкали предгорья Дагестана, где так же, как и в горных районах, обитали местные племена: они имели свои укреплённые опорные пункты для отражения возможных нападений врагов, к которым относились и хазары. Они сохранили не только самобытную культуру, но и этническую самобытность.

Известно, что экспансия тюркских племён в Средней Азии повлекла за собой включение местного населения в состав Тюркского каганата и, как следствие, их тюркизацию. Такой процесс имел место и в степях Северного Кавказа, в частности, в Западном Прикаспии. Вторжение тюрок ускорило консолидацию местных племён, а уже в дальнейшем на базе этой консолидации образовалось кочевое государство, известное нам под именем Хазарский каганат. В состав этого государства вошли многие племена, говорящие на разных языках, и имеющие различную культуру, но доминирующим (господствующим) языком среди этого многообразия был всё-таки тюркский.

Первоначально на этой территории была распространена политеистическая религия, на смену которой пришло христианство. О широком распространении христианской религии свидетельствуют и тесные связи, которые устанавливаются с христианским Востоком и с Византией. Дагестанские предгорья постепенно включаются в круг христианского культурного мира. Момент внедрения христианства подробно описан у Моисея Каланкатваци, который рассказывает о борьбе князя с родовой знатью, в частности, со жрецами, представителями и хранителями идеологии патриархально-родового общества. Алп-Илитвер очень жестоко расправился со жрецами, попытавшимися поднять народное восстание, после вырубки священной рощи с культовыми идолами и деревьями [1861:200].

Принятие христианства ещё больше сблизило и политически и экономически Дагестан с Византией. Тем более, что после образования Хазарского каганата эти отношения вышли на более высокий уровень. Сближение Хазарии и Византии носило в первую очередь характер внешнеполитического союза против Сасанидского Ирана, который упорно пытался сохранить своё влияние в Закавказье.

Византия в то время была сильным и влиятельным государством, но действовала, естественно, лишь в своих интересах. Хазарский каган понимал это, но на тот момент этот союз имел смысл. В результате вся приморская низменность к северу от Дербента превращается в плацдарм хазарской экспансии против Персии, в то время как Дербент продолжает оставаться опорным пунктом в системе обороны Закавказья со стороны кочевников.

После перенесения столицы каганата из Берсилии в низовья Волги в IX в, Хазария обратила внимание в сторону степей Юго-Восточной Европы и на среднее течение Волги. Из Волжской Булгарии и от буртасов шла в Итиль драгоценная пушнина, приводили рабов, отмечает Б.Н. Заходер [1962:242243]. Наиболее известный путь — это караванная дорога вдоль западного берега Каспия через Семендер и далее вдоль прибрежной полосы Дагестана, т. е. через территории Сувар-Джидана. Товары шли на рынки Каспия и Дербента. Фактически, хазарские каганы, находясь вне своей территории контролировали торговлю Ближнего Востока с Восточной Европой [Бартольд В.В., 1965].

Как мы уже отмечали, первый этап дагестано-хазарских отношений заканчивается после 737 г. с перенесением ставки кагана в г. Итиль. Судя по вышеизложенному, отношения эти носили характер простого соседства и не особенно влияли на жизнь дагестанских племен.

Несмотря на непрекращающуюся борьбу в приморской и предгорной части Дагестана, имевшую место и в период гуннского нашествия, и в период хазаро-персидских и арабо-хазарских войн, жизнь в Дагестане развивалась. В долинах, защищенных природой со стороны Западного Прикаспия, процветало земледелие, скотоводство, ремесла. Об этом свидетельствуют находки, сделанные в Агачкалинском могильнике, в районе Буйнакска, т. е. в центре северных предгорий Дагестана, а также предметы материальной культуры, обнаруженные К.Ф. Смирновым при исследовании городища Агач-кала [1951:113].

Исходя из анализа предметов, найденных в Агачкалинском могильнике можно заключить, что уровень экономического развития населения, оставившего его, был на довольно высокой ступени. В захоронении было найдено большое количество оружия: железные наконечники копий и стрел, сабли, ножи, оселки; предметы конского убора — удила, стремена, бляхи, пряжки, кольца; бронзовые фибулы, зеркальца, бронзовые, серебряные и стеклянные браслеты и перстни, золотые и серебряные с позолотой серьги, головные булавки, позолоченные бубенчики и пуговицы, медальончики с зернью и цветными стеклянными и каменными вставками, среди них медальоны с изображением человеческого лица из сердолика и женской протомы из голубой пасты [1951:113]. И это далеко не весь перечень предметов, найденных при раскопках могильника. А это уже является ярким показателем уровня жизни населения. Наряду со склепами имеют место и грунтовые погребения. И если склепы, судя по характеру и наличию инвентаря, являются захоронениями знати, то грунтовые погребения более бедные. И это свидетельствует о наличии резкого классового расслоения в обществе того времени в предгорном Дагестане.

Наличие в Агач-кале большого количества изделий из золота, серебра и меди указывает на имевшие место в период раннего средневековья тесные связи предгорного Дагестана с Северным Кавказом, где эти металлы добывались ещё в глубокой древности.

Особое внимание необходимо уделить найденному в Агачкалинском могильнике оружию, вернее его количеству. Судя по обилию оружия, найденного археологами, можно сделать вывод о воинственности обитателей городища, а также о том, что даже, несмотря на защищённость долин предгорного Дагестана лесным массивом хребтов, которые служили серьёзной преградой для вторжения кочевников, военная опасность в этих долинах была вполне реальной. Жители ежечасно ожидали нападения и были к нему готовы. Опасность вторжения особенно возросла после захвата арабами Закавказья и их последующих попыток подчинить народы Дагестана власти дербентских наместников, и возможно, именно благодаря постоянной готовности отразить нападение враждебно настроенных племён попытки вторжения закончились неудачей, а граница халифата не продвинулась севернее Дербента.

Правители Сувар-Джидана поддерживали тесные связи с дагестанскими народами. Нередки были случаи, когда Джидан приходил на помощь своим соседям. Так, Минорский В.Ф., основываясь на арабских письменных источниках, сообщает, что между 303 (919) и 318 (930) годами Хиджры правитель Джидана «Салифан» оказал эмиру Дербента поддержку «хазарскими» войсками в борьбе с взбунтовавшимися раисами, городской аристократией [Минорский В.Ф., 1963:144].

Исходя из этого, можно уже говорить о широких внешнеполитических связях Сувар-Джидана.

Одно из первых мест в развитии экономики Сувар-Джидана принадлежало торговле. У Джидана было выгодно положение на важнейшей торговой коммуникации, которая проходила со времён глубокой древности вдоль западного берега Каспия. А так как хазары не имели собственного флота, на что указывает В.В. Бартольд, со ссылкой на арабские источники [1926:5], то путь этот имел в торговле Хазарии решающее значение. Дербент на этом пути играл роль пограничного торгового центра между иранским, а затем арабским миром и степными кочевниками. Фактически, Джидан представлял собой своего рода торговую базу. Достоверно известно, что соседние с Джиданом области современного Азербайджана «… славились выделкой красок, а также тканей шёлковых и бумажных. О Дербенте же говорится, что здесь изготовлялись особые полотняные ткани, которые не выделывались ни в одном другом городе из этих областей» [1925:35]. А Джидан оживлённо участвовал в торговом обмене.

Помимо торговли Дербента и других областей Кавказа со странами Востока эти территории использовались также русскими купцами в их торговле с Восточным Кавказом и странами Передней Азии. Русы выходили со своими товарами к устью Волги, далее, к кавказским берегам, а оттуда уже сухопутный путь в различных направлениях. Известно, что рынок Дербента в X веке славился как центр работорговли (рабы поступали из Восточной Европы) и русского льна [Греков Б.Д., Якубовский А.Ю., 1937:19].

Без сомнения, в торговле с Дербентом принимал активное участие и Джидан, т. к. в склепах Агачкалинского могильника были обнаружены вещи не только местного происхождения, но и предметы, импортированные из мусульманского Востока, из Закавказья [Смирнов К.Ф., 1958:117]. Возможно, русы выходили на прямой контакт и с Джиданом, о богатстве которого они были прекрасно осведомлены. О богатстве Джидана свидетельствовали арабские авторы. По данным Мас'уди «…Джидан, столицей которого служит Семендер… из всех царств, находящихся в этих странах, самое могущественное. Царь этой страны мусульманин и считает себя принадлежащим к арабскому семейству Кахтан…» [Караулов Н.А., 1908:51]. Вероятно, русы и предпринимали опасные походы на Каспий с целью нажиться за счёт богатого Джидана, да и других стран Кавказа, а также расширить торговые связи Киевской Руси с Ближним Востоком. Нам известны ряд походов князей Игоря и Святослава в Византию, преследовавших эти цели.

К сожалению, в середине IX в, когда обозначился упадок Аббасидского халифата, значение Сувара-Джидана как промежуточного звена на торговом пути из Восточной Европы в страны Передней Азии сошло на нет. Джидан постепенно превращается в самостоятельное дагестанское княжество.

Итак, второй период дагестано-хазарских отношений, протянувшийся от 737 г. до 965 г, характеризуется перенесением столицы Хазарского каганата из Семендера в Итиль, располагавшийся в районе Волги, в результате разгрома армии каганата войсками арабов под предводительством Мервана. После ухода из Дагестана хазары обратили свой взор, в первую очередь, на районы Поволжья и Юго-Восточной Европы. Очевидно, основные их кочевья были сосредоточены вблизи от своей столицы.

Материальная культура Дагестана VI–VII вв. оставлена автохтонами и алано-булгаро-хазарскими племенами. После ухода хазар они вошли в состав царства Джидан и с ними, вероятно, продолжались этнокультурные контакты местного населения. В середине IX века царство Джидан приобрело независимость и распространило своё политическое влияние на степи, вплоть до низовий Терека [Федоров Г.С.; 2000:160].

Исходя из всего вышесказанного, мы можем сделать следующие выводы:

1. Степи Западного Прикаспия были заняты хазарскими племенами, по крайней мере, с гуннского времени.

2. Приморская часть Дагестана использовалась Хазарским каганатом для вторжения в Восточное Закавказье, издавна привлекавшее кочевников своими превосходными зимними пастбищами, а также как объект для грабительских набегов.

3. Хазарских поселений в пределах собственно Дагестана, т. е. горной страны, отделённой от Присулакской низменности хребтом Салатау и населённой коренными дагестанскими племенами не существовало.

4. В первый период дагестано-хазарских отношений (VI–VIII вв.) направление хазарской экспансии шло мимо горного и предгорного Дагестана вдоль западного побережья Каспийского моря, оставляя в стороне, за лесным массивом, районы древнего земледелия. Попытки вторжения на территорию Дагестана, конечно же, были, но все они были отражены. О хорошей боевой подготовке и отличном военном снаряжении местного населения можно судить по находкам Агачкалинского могильника [Смирнов К.Ф.; 1951].

5. Второй период хазаро-дагестанских отношений (VIII–X вв.) характеризуется частичным переходом кочевого населения степных районов Северного Кавказа к оседлости. Попутно наблюдается консолидация племенных групп и возникновение феодальных отношений не только в степях, но и в предгорьях Северного Кавказа, в том числе и в предгорных районах Дагестана. Консолидации племён Дагестана способствовала захватническая политика Хазарского каганата, т. к. известно, что главные доходы складывались из дани, накладываемой на зависимые племена и из таможенных пошлин. Также этому способствовало вторжение арабов в Закавказье и их попытки поработить дагестанских горцев. Были известны случаи, когда дагестанские племена выступали совместно с хазарами против захватчиков [Очерки истории Дагестана., 1957:57].

6. В то время, как в предгорном Дагестане происходило усиление экономического и политического значения земледельческой аристократии в среде аборигенов-земледельцев, в степных районах Дагестана в Берсилии — продолжало развиваться полукочевое хозяйство на основе постепенного перехода кочевников к оседлости, распада родовых отношений и выделение имущей верхушки.

7. В эпоху расцвета Хазарского каганата в предгорных районах Дагестана жизнь местного населения не изменялась. Вторжения носили локальный характер и не охватывали широких районов этой страны, а местные племена продолжали плодотворно развиваться.

8. В рассмотренных нами особенностях дагестано-хазарских отношений хазарское влияние на этническую историю Дагестана могло выразиться лишь в ускорении процесса консолидации земледельческих племён в предгорных районах и переходе их к более высоким формам общественных отношений.

К сожалению, неполная информация, недостаток материалов, обрывочные сведения, нередко противоречащие друг другу, мешают восстановлению более полной картины дагестано-хазарских взаимоотношений.