Христос рождается

ОТЧЕГО НЕ ПОЮТ АНГЕЛЫ

В просторной детской, освещенной висячей лампой, был большой беспорядок: по столу и по полу валялись книги и игрушки, стулья стояли кверху ножками, а хозяин комнаты, семилетний Боря, стоял у окна и смотрел на небо.

— Спать пора, Боря, — сказала няня, — ложись, милый, а я приберусь. Праздник завтра, а у нас с тобой, гляди, словно Мамай воевал.

Старушка подошла к мальчику и ласково обняла его за плечи.

— Сейчас, — сказал Боря, — подожди…

— Да чего подождать-то? Пора… Ложись, касатик. Завтра с утра уедем к бабушке. Сам просил, чтобы елку тебе убирать позволили… То-то будет тебе забавы! Ложись, родимый!

— Няня, — задумчиво спросил мальчик, — а ведь Христос ночью родился?

— В ночь, батюшка, в ночь. Так она и зовется Рождественская ночь.

— И тогда, правда, ангелы пели? И всегда в эту ночь ангелы поют?

— Как им не петь, милый: этакая радость, этакий праздник великий.

— Да какая же радость-то, няня? — спросил мальчик. — Ведь Христос только на землю родился, а с ними-то, с ангелами, он и прежде был всегда, всегда.

Старушка задумалась.

— Ах, милый, — наконец умиленно заговорила она: — ангелы-то разве за себя? Ангелы за людей радовались: что вот, мол, пришел к ним их Спаситель и поселился среди них, и будет Он их учить, и избавит от грехов.

— От каких грехов, няня?

— От всяких, батюшка. Люди-то грешные были, язычники.

— Так ангелы радовались, что люди будут безгрешными?

Нянька опять умильно улыбнулась.

— Так как же им не радоваться, батюшка? Ангелы-то добрые…

— А что же, люди теперь безгрешны?

— И-и! Безгрешны! Бог с тобой, что сказал! Где же безгрешным людям быть? Силен грех, Боренька, а человек слаб… Ну, раздевайся-ка, да молись. Знаешь, как сегодня молиться надо! Сегодня всякая молитва скорее доходит.

— Я хочу послушать, — упрямо сказал мальчик. — Может быть, теперь рано, а потом запоют.

— Не услышим мы с тобой, батюшка.

— Отчего не услышим, — упрямился Боря. — Я завернусь в платок, а ты открой форточку и давай ждать.

— Ах, Борюшка, поют-то они высоко, далеко… Давай-ка, разденемся да ляжем спать.

Мальчик неохотно повиновался. Он отошел от окна и лениво стал расстегивать свою курточку.

— Нет, няня, — мечтательно сказал он, — если бы теперь не в городе быть, а в поле где-нибудь, вот там, пожалуй, услышишь.

Он зевнул и потянулся всем своим длинным худеньким тельцем.

— А вот, кто уж наверно слышит — это мама. Правда, няня?

— Правда, милый, правда.

— Да где они там, мертвые-то, няня? Так все около Бога с ангелами? Мама, значит, тоже будет радоваться и петь?

— Упокой, Господи, ее душеньку! — с тихим вздохом сказала няня и вдруг всхлипнула и утерла лицо краем фартука.

— Все-то ты думаешь, все-то ты думаешь! — говорила она, укладывая мальчика в постель. — Все у тебя мысли… Спи, дорогой… А завтра у бабушки елку украшать будешь.

Она стала убирать комнату, а мальчик лежал, глядел на нее и думал. Большие синие глаза его были мечтательны, а личико выражало грусть и ожидание.

— Папа не вернулся еще? — тихо спросил он и зевнул.

— Если бы вернулся, пришел бы к тебе, — сказала няня.

Она потушила лампу и вышла, тихо стукнув за собою дверью.

«Светлый ангел явился пастухам и сказал им: „Не бойтесь! Я возвещаю вам великую радость: родился Спаситель, Который есть Христос Господь“. Пастухи обрадовались, потом явилось еще множество ангелов, и они пели всю ночь».

Боря припоминал рассказ о рождении Христа, и маленькая душа его исполнялась умиления и непонятной, смутной тоски.

— Как это, должно быть, было красиво и радостно, когда пели ангелы, а теперь они уже не поют, или их не слышно, потому что наверху, над головой, квартира присяжного поверенного, а на улице предпраздничная суматоха, и люди не прислушиваются, а все бегут куда-то или едут, и у всех свое спешное дело, своя личная забота. А как бы хорошо было послушать ангелов!

Боря мечтал, а глаза его невольно смыкались, и мысли становились все туманнее и сбивчивее.

Вдруг мягкий, ровный свет озарил комнату. Мальчик встрепенулся и приподнялся на постели. Ни свечи, ни лампы в детской не горело, а свет разливался — голубоватый, ласкающий.

— Что это? — спросил мальчик, удивленный и обрадованный.

— Это я! — сказал тихий, серебристый голос, и над кроватью ребенка склонилась легкая светлая тень и словно обвеяла мальчика нежной, но властной лаской.

— Мама! — задыхаясь от волнения, прошептал мальчик.

— Да, это я! — продолжал голос. — Милый! Я пришла за тобой. Ты тосковал… Ты хотел слышать, как поют ангелы.

— Здесь нельзя слышать, — сказал ребенок и протянул ручки.

— Я унесу тебя с собой… Ты поймешь, ты услышишь, — нежно говорил голос.

— Куда, мама? В поле? К пастухам?

— Ты поймешь, ты услышишь, — звенел голос.

И вдруг ласковые объятия сильнее охватили его, голова закружилась от незнакомого сильного ощущения и один миг ему показалось, что неведомая сила подняла его и помчала куда-то с невероятной быстротой.

Когда он очнулся, он стоял на полу.

Кругом, в тусклом освещении маленькой коптящей лампы чернели тесные стены избы; на скамье у стола сидела худая, бледная женщина и кормила ребенка грудью. Ребенок жадно сосал, но вдруг отворачивался, жалобно плакал и опять, с новой энергией, принимался теребить грудь. Мать глядела на него большими глазами, в которых как бы замерло отчаяние, и шептала что-то пересохшими губами. В углу, под образами, сидел муж женщины. Он горбился, упирался руками о колени, и из груди его вылетали странные, хрипящие звуки, похожие на беспрерывный кашель. На полу и на другой лавке лежали еще взрослые и дети и не то спали, не то томились каким-то непонятным страданием.

«Зачем я здесь? — думал мальчик. — Мама принесла меня сюда и оставила». Он пристально вгляделся в кормящую женщину и узнал ее.

— Да ведь это Дарья! — решил он. — Дарья, которая ходила к нам стирать, когда мы летом жили в Михайловке, и ее муж Антон. Вот он и горбится также и кашляет. Он прежде был у нас садовником, а потом заболел и ушел. Пожалуй, здесь и Миколка есть… Сын у них Миколка… Няня еще всегда гнала его, потому что он грязный ходил и ругаться меня учил.

Боря с любопытством оглянулся и узнал теперь избу. Он вспомнил, как не один раз забегал сюда с Миколкой и как няня и мама, которая тогда была еще жива, сердились на него, когда узнавали об этом.

Должно быть, Антон страдал, потому что кашель его перешел в стон, и он, сидя, раскачивался, как бы стараясь унять невыносимую боль. Ребенок плакал. Тогда Дарья поднялась, достала с полки соску, обтерла ее рукой и сунула в рот младенцу.

— Нет у меня молока! Нет ни капли, — глухо сказала она и стала укачивать плачущего ребенка на руках.

Боря услыхал ее жалобу и удивился.

«Ребенок голодный!» — с глубокой жалостью подумал он и сейчас же опять припомнил, что они очень бедны. Припомнил он также, что Иосиф и Мария были тоже бедны…

— Миколка! — прохрипел Антон. — Миколка! Подай мне испить!

Один из сидящих поднялся, ушел в угол и вернулся с ковшом воды.

— И Миколка есть, — обрадовался Боря.

Но он едва узнал своего товарища. Это был бледный, истощенный мальчик, и у него, казалось, едва хватало сил исполнить приказание отца. Он поставил ковш на стол и опять устало повалился на пол.

«Что же это? Отчего он такой?» — подумал мальчик.

И видя, что никто не обращает на него внимания, незаметно пробрался в тот угол, куда лег Миколка.

— Здравствуй! — сказал он тихо. — Ты узнаешь меня? Меня принесла сюда мама, чтоб слышать, как будут петь ангелы. Моя мама у Бога: она умерла.

— Здравствуй! — тихо ответил Миколка.

— Ты что же? Болен? — спросил Боря.

— Я голоден, — сказал Миколка, — у нас у всех нечего есть.

— А ты поешь хлеба, — посоветовал Боря.

— У нас нет хлеба, — сказал Миколка.

— Неприятно, когда хочется есть? — спросил Боря.

Товарищ не ответил и только поглядел на него глазами, полными страдания.

— Махоньких больше жалко, — наконец сказал он.

Боря задумался.

— Если у вас нет, надо взять у тех, у кого есть, — сказал он. — Как же так можно!

Миколка задумчиво уставился в потолок.

— Я просил, — сказал он. — Праздник теперь, кому до нас дело! Всякому до себя.

Боря сидел на полу, близко к изголовью приятеля и вертел в руках кончик своего шелкового галстука.

— Подожди! — сказал он вдруг, и его личико радостно вспыхнуло. — У меня есть в карманах леденцы! Хочешь? Ешь. А уж я не буду.

Миколка встрепенулся, глаза его блеснули радостью, и рука быстро протянулась к мальчику.

— На, бери! — радостно сказал Боря, выворачивая свои карманы. Леденцы посыпались на пол, а Миколка жадно подбирал их и зажимал в своей грязной, худой руке.

Вдруг лицо его выразило острое страдание.

— Нет, — глухо сказал он, — уж я как-нибудь. Пусть уж едят махонькие. Пуще всего их жалко. А уж я как-нибудь.

Он разжал руку, и на глазах его показались слезы.

— Миколка! — чуть не вскрикнул Боря, Миколка, не плачь! Ты отдай, а я принесу еще!.. Я и хлеба принесу и денег. У меня свои деньги есть. Я на часы себе копил. Да я уж не хочу часов… Я тебе отдам, чтобы ты не плакал. Подожди, Миколка, ты подожди…

Он вытянул ноги на полу и стал быстро, нервно шарить в карманах.

— Ты подожди, ты не плачь, — повторял он, напряженный и взволнованный. И вдруг, громко, радостно вскрикнул:

— Здесь деньги, здесь, со мной! Мне еще папа сегодня подарил. Я все часы просил. Не хочу часов! Бери себе все, все!

Миколка робко, недоверчиво глядел на маленький плюшевый кошелек.

— А ты-то? Как же? — спросил он чуть слышно.

— Не хочу! — крикнул Боря. — Зачем мне часы?

Он закрыл лицо руками и заплакал, заплакал от стыда, от жалости, от радости, которая в эту минуту причиняла ему невыносимую боль.

Миколка поднялся.

— Послушай, — возбужденно сказал он. — Может быть, где-нибудь еще и не спят. Я пойду и попрошу за деньги хлеба и молока, а ты останься, и если тятька или мамка позовут — послужи им.

— Как ты пойдешь! — ужаснулся Боря. — На дворе снег, а у тебя нет сапог.

— Я духом, — улыбнулся Миколка.

— Нет, нельзя. Мои сапоги тебе впору, надень их и иди.

— Рассерчает на меня твоя нянька! — улыбаясь, сказал мальчик. — Но он взял сапоги, надел их и незаметно проскользнул к двери.

— Господи! — молился Боря, — Господи! Только бы ему удалось найти хлеба и молока!

— Миколка! — послышался слабый женский голос. — Покачай, родимый, зыбку. Смерть моя, моченьки нет!

Боря вскочил и бросился на зов. Ребенок жалобно плакал в люльке, а Дарья уронила голову на стол и лежала неподвижная, точно нашла, наконец, то положение, в котором сердце ее не ныло от горя, а тело не чувствовало ни болезни ни голода.

Боря, стоя на полу босыми ногами, качал зыбку и пел, но он уже не думал о том, где он и зачем. Он старался угадать, где теперь Миколка, удастся ли ему раздобыть в предпраздничную ночь хлеба и молока для тех, кто умирал от голода и истощения.

— Господи! Господи! — молился Боря и качал зыбку и пел тихим, неверным голоском.

Наконец дверь отворилась и вошел Миколка. Лицо его светилось от радости и счастья, в руках он нес большую кринку молока, прикрытую краюхой хлеба.

— Мамка! — позвал он и поставил свою ношу на стол…

Боря смотрел и плакал. Он смотрел, как ели голодные, измученные люди, он смотрел, как прояснялись их страдальческие лица, он видел, как улыбка загоралась в их глазах, и он плакал. Он плакал легкими, теплыми, ласкающими слезами, и радость разрасталась в его сердце и теснила ему грудь.

Когда мать, накормив ребенка, опять уложила его в люльку и отошла, Боря робко прокрался к младенцу, который теперь уже не плакал, и ему захотелось взглянуть на его личико и убедиться в том, что он спит. Осторожно нагнулся он над зыбкой и… замер: прямо в лицо ему глядели светлые, любовные, разумные очи Младенца, а ротик, который так недавно кривился от плача, улыбался теперь такой лучезарной улыбкой, от которой, как от сильного света, у Бори закрылись глаза. И тогда он услыхал кругом себя легкий, воздушный шелест невидимых крыльев… Шелест увеличивался, делался все сильнее и сильнее, он колебал воздух и наполнял его.

И тогда послышалось что-то… Какие-то звуки, тихие, нежные, стройные… Какая-то мелодия, которую нельзя было ни уловить, ни запомнить. Мелодия, которую робко ловила душа мальчика и которая казалась ему блаженством. И Боре представлялось, что он не слушал, а пил это блаженство, и сколько он ни пил, жажда его все еще была велика и никогда не должна была утолиться.

— А я не знал! — шептал он. — Я не знал, что тут Христос. Мне просто жалко и больно… Я пожалел, я полюбил… И я теперь знаю, как поют ангелы.

— Милый! — сказал близко к нему родной, любимый голос. — Ты плакал, милый. Ты много, много плакал.

— Мама! — восторженно вскрикнул Боря, — никогда, мама, никогда я не был так счастлив!

— Так не бойся же слез, мой мальчик! — ласково шепнул голос, и опять нежная, властная ласка охватила его и подняла. Голова Бори приятно закружилась от быстрого движения, в ушах сильнее зазвучала мелодия.

— Не бойся слез, не бойся страданий, — ласково нашептывал голос. — Я, твоя мать, я говорю тебе: ищи слез, иди на страдания!

Слова ее стали отлетать, точно сильный ветер подхватывал их и уносил.

— Если бы я жила… я бы жалела… я б устраняла. Но меня нет с тобой… Я дух… И я могу радоваться твоим слезам… я умею… я все… поняла… Пора… Пора…

— Пора, батюшка, — говорила няня, наклоняясь над Борей и лаская его головку. — Что это заспался как, Господи светы! Я уж всю раннюю обедню отстояла и чаю напилась, да уж и соскучилась по тебе. Аль ночью плохо спал?

— Я спал? — спросил мальчик и глубоко задумался.

— Няня! — зашептал он и обвил шею старушки своими худенькими ручонками. — Няня, я знаю, почему у нас не слышно, как поют ангелы!