И все-таки Почему Путин?

Валентин ЮМАШЕВ: «ПУТИН СИЛЬНО ПЕРЕМЕНИЛСЯ»

Брать с Путина словесные заверения он посчитал ненужным

Еще один человек, достаточно хорошо знавший Ельцина, тесно с ним соприкасавшийся, — Валентин Юмашев. С 11 марта 1997-го по 23 декабря 1998 года он был главой Администрации президента, затем — его помощником, даже зятем. В разговоре с ним мои недоумения опять крутятся вокруг того, чем можно объяснить странный выбор, сделанный первым российским президентом в момент его ухода.

Собственно говоря, какие вопросы более всего волновали Ельцина, когда он выбирал себе преемника? Почему он не взял с Путина твердого мужского обещания, что тот продолжит его курс — курс на демократию и рынок?

— Да, Бориса Николаевича волновали именно эти вопросы, — говорит Юмашев, — сможет ли его преемник продолжить демократические реформы в общественной жизни и рыночные реформы в экономике, продолжит ли Россия интеграцию в сообщество цивилизованных стран, сможет ли она объединить вокруг себя страны СНГ и т. д. Он считал, что именно Путин наиболее сильная фигура, кто в состоянии обеспечить продолжение пути, который он, Ельцин, предложил России, что остальные либо слабее (как Степашин), либо у них в мозгах не то (Лужков, Примаков), либо не избираемы (Чубайс). Что касается словесных заверений, Борис Николаевич считал их совершенно излишними: он верил Путину.

У меня вновь и вновь возникает предположение, что Ельцин не шибко разбирался в людях: ведь аналогичные — как в случае с Путиным — «кадровые» ошибки Борис Николаевич совершал и прежде: вспомнить хотя бы таких его неудачных назначенцев, как Скоков, Лобов, Баранников, Хижа… Да те же Коржаков, Барсуков, Сосковец…

Точка зрения Юмашева: в принципе, конечно, перебирая фамилии, можно прийти к такому заключению, — что Борис Николаевич недостаточно разбирался в людях; но такой вывод напрашивается в большинстве случаев, когда какому-то администратору приходится делать огромное количество назначений — в одних случаях назначение оказывается удачным, в других — нет…

− Коржаков, Сосковец, Баранников, Лобов… — все правильно, выбор был неудачным, − говорит Юмашев, − и список можно продолжить. Добавить сюда Руцкого, например… Но есть же и другой список: Чубайс, Гайдар, Бурбулис, Сатаров, Немцов, Черномырдин, Дубинин, Кудрин, Лившиц, Волошин… В последнем списке все люди разные. Кто-то был совсем близок к Борису Николаевичу, — как Чубайс или Немцов, — с кем-то у него были в большей степени деловые отношения, — как с Кудриным или Дубининым, — но профессиональные, человеческие качества всех этих людей, их демократические убеждения не вызывают сомнений. Все эти люди — рыночники, они все за открытое, демократическое общество, со свободными СМИ, с нормально действующим разделением властей, то есть со всеми элементами нормального, цивилизованного общества.

Ну да, действительно, можно согласиться: вывод о том, что тот или иной администратор недостаточно разбирается в людях, можно сделать почти всегда, — никто не застрахован от ошибок при кадровых назначениях. Вот только цена ошибки бывает разная…

Кто был Ельцину ближе

Все же такое ощущение, — оно не раз высказывалось, — что немалое значение при подборе людей для Ельцина имела, как бы это сказать, ментальная близость, что ли: он охотнее приближал к себе человека, похожего на него самого, — по жизненному опыту, по образу жизни, по психологии…

— В какой-то мере это так, — соглашается Валентин Борисович. — Ментально, по-человечески, конечно же, Коржаков, с его простотой, любовью к выпивке, или Сосковец — классический «красный директор», жесткий тип руководителя, или Лобов — бывший первый секретарь обкома, говоривший с Борисом Николаевичем на одном языке, — все они, конечно, были гораздо ближе ему, чем те, кто перечислен во втором списке. Но, обратите внимание, он, в конце концов, порвал практически со всеми из первого списка и остался в хороших отношениях с людьми из второго, более того, с кем-то из них продолжал работать до последнего дня своего пребывания в Кремле. Это при том, что говорить с Гайдаром, Чубайсом, Лившицем, Сатаровым или со мной ему было в тысячу раз менее комфортно, чем с теми, из старой гвардии. Те всегда радостно его облизывали, мы же говорили, что думали, — прежде всего, потому, что так привыкли. К тому же, большая часть из второго списка не держалась за свое место. Более того, почти каждый, за редким исключением, с удовольствием простился бы с этой неблагодарной — политической, административной — работой.

С кем он держал совет

В общем-то, Путин, как мне представляется, особо не тяготел ни к первому, ни ко второму списку. Он, насколько я знаю, не парился и не выпивал с Ельциным в бане, но и не слыл «человеком идеи», твердым демократом-рыночником, как Гайдар или Чубайс. Было что-то третье… Спрашиваю Юмашева, что же именно это «третье», что выделило Путина среди других в глазах Ельцина. Может, все-таки все решил чей-то совет? Или чьи-то советы? Борис Немцов, например, не однажды говорил, что Путина Ельцину подсунул Березовский через Татьяну Борисовну. Юмашев категорически отвергает это утверждение:

— Это полный бред, полная чушь! Борис Николаевич никогда бы не воспринял от Татьяны ни одного кадрового совета. Кстати, как и от Наины Иосифовны. В этом смысле он был глубоко патриархален: считал, не женское это дело, — разговаривать с мужчинами о политике. Таня действительно хорошо относилась к Владимиру Владимировичу, и если бы Борис Николаевич ее спросил, правильно ли он сделал, что выбрал его в качестве преемника, думаю, сказала бы: «Папа, ты молодец! Классная идея! Правильное решение!» Но он не спросил.

— Но с кем-то Ельцин, наверное, все же держал совет?

— Конечно, в таких случаях Борис Николаевич советовался, с кем находил нужным. И не потому, что считал, будто сам плохо разбирается в людях — мол, есть у него такая слабость. Он так не считал. Просто советоваться в подобных случаях — это

естественно для любого лидера и даже любого руководителя компании. В общем-то, Борис Николаевич так поступал всегда. Когда, например, он перебирал варианты, кого назначить премьер-министром после Черномырдина, он спрашивал меня, что я думаю о каждом из кандидатов (я был главой Администрации). Это не значит, что у него в этот момент не было решения, — скорее всего, он просто сравнивал наши оценки — свою и мою. Соответственно, и я отвечал, не зная, совпадает его позиция с моей или нет. Думаю, что такой же разговор перед назначением Кириенко на пост премьера весной 2007 года он провел с Чубайсом, с Немцовым. При этом, в отличие от меня (я в силу своих обязанностей руководителя Администрации должен был готовить все документы по снятию старого и назначению нового премьера), когда он говорил с ними, обсуждая ту или иную кандидатуру, они даже не понимали, что он обсуждает с ними будущего кандидата на пост главы правительства.

— Когда президент впервые вас спросил, что собой представляет Путин — как работник, как человек?

— Это было весной 1999 года. При этом речь не шла ни о возможном премьерстве Путина, ни о какой-то другой должности. Просто, — что я о нем думаю. Он уже слышал от меня соответствующие оценки, но, видимо, хотел услышать их еще раз. Я сказал, что могу охарактеризовать Путина только с хорошей стороны. (Кстати, в это время я уже не был главой Администрации). Ни одной претензии с точки зрения поведения, наших отношений, уровня его профессионализма у меня к Владимиру Владимировичу не было. Принял он во внимание мою позицию? Конечно, принял. Мог с ней не согласиться? Конечно, мог. Как множество раз не соглашался. Впрочем, как множество раз и соглашался. Один пример. Я считал неправильным держать на посту начальника Управления делами президента Павла Бородина. Хотя у меня с ним были хорошие личные отношения, тем не менее, я считал, что он плохой экономист, что вокруг него крутится множество проходимцев. Я настаивал, что его следует заменить — поставить на эту должность технократичного менеджера, не политика, который бы прекрасно разбирался в экономике, хозяйстве, и — человека другого поколения. Но Борис Николаевич со мной не согласился. Оставил Бородина. Однако, повторяю, можно привести и много других примеров — когда президент соглашался со мной.

− Каков был круг людей, с которыми Ельцин говорил о Путине?

− Он разговаривал со многими. Причем не только с теми, с кем он работал (с тогдашним главой Администрации Волошиным, с руководителем своего секретариата Семенченко), но и с теми, кого он считал входящими в его команду — с тем же Чубайсом, с Сашей Ослоном (руководителем Фонда «Общественное мнение». − О.М.), Игорем Малашенко (он входил в эту команду до момента, когда группа Гусинского стала агрессивно конфликтовать с Кремлем, поддерживая тандем Лужкова — Примакова)… Говорил и с другими…

− Можно ли все-таки сказать, что чьи-то советы решающим образом повлияли на Ельцина, побудили его остановить свой выбор на Путине?

− Ничьи советы не повлияли. Да, он со многими советовался, и я не знаю никого, кто сказал бы что-то плохое о Путине образца 1996–1999 годов. Но если бы Борис Николаевич почувствовал в нем что-то не то, − никогда бы не согласился сделать его преемником, несмотря ни на какие советы. Я все-таки считаю, что Борис Николаевич на интуитивном уровне блестяще чувствовал людей, и в важный, критический момент

делал правильный выбор. Так было и с увольнением сотрудников, и с их назначением.

«Мы все тогда были счастливы»

− В общем, в окружении Ельцина не нашлось ни одного человека, кто бы ему сказал: «Борис Николаевич, по-моему, вы делаете ошибку»?

— Да, вблизи Ельцина не было никого, кто бы мог так сказать. Те же Чубайс, Гайдар, Кудрин, Дубинин, − они были на седьмом небе оттого, что Борис Николаевич смог сделать такой выбор. Они не просто были счастливы, — для Чубайса, например, это был один из самых счастливых моментов в жизни (хотя сначала он был против кандидатуры Путина). Я просто помню, как на инаугурации Владимира Владимировича мы с ним обнялись, и он мне сказал: «Валя, ты не представляешь, что Борис Николаевич сделал, что мы все сделали! Теперь у страны на десятилетия — только движение вперед и ничто не может его остановить!»

Кстати, напомню, именно Чубайс рекомендовал Путина Юмашеву — тогда руководителю Администрации президента — на должность начальника Главного контрольного управления (причем этот пост совмещался с должностью заместителя главы Администрации). И все годы, что он работал с Путиным, Юмашев, по его словам, был чрезвычайно благодарен за этот совет: Путин был «аккуратен, профессионален, блестяще решал поставленные перед ним задачи». По этой причине Юмашев (уже он, а не Чубайс) все время двигал его вперед. При Юмашеве Путин стал первым замом главы Администрации, потом − директором ФСБ и, через несколько месяцев, еще и секретарем Совета безопасности (это был первый случай, когда человек совмещал два таких важных поста).

Может быть, стоит напомнить и то, что именно Юмашев попросил Ельцина обратить на Путина особое внимание. Это случилось не тогда, когда он предлагал его президенту на должность своего первого зама, а позже, — когда еще более утвердился во мнении, что он «очень сильный работник», несравненно более сильный, чем все остальные ведущие сотрудники Администрации − Ястржембский, Приходько, Орехов…Хотя все они тоже считались достаточно сильными… Ястржембского, например, Юмашев одно время даже подумывал рекомендовать Ельцину на пост президента…

Дальнейший карьерный рост Путина — премьер-министр, президент — происходил уже при Александре Волошине.

Итак, ближайшее окружение Ельцина испытало настоящую эйфорию в связи с избранием Путина президентом. Когда она стала рассеиваться?

— После избрания Путина президентом, — говорит Юмашев, — встречаясь с Чубайсом, мы все время, естественно, переживали за Владимира Владимировича, обсуждали, как у него идут дела, и до истории с Ходорковским у нас не возникало никаких, даже малейших, тревог, что что-то может двинуться куда-то не туда. А ведь это был уже 2003 год. Заканчивался его первый срок…

«Молчи, скрывайся и таи…»

В таком случае, может быть, все дело в том, что, став президентом, Путин пережил некую трансформацию, которую невозможно было спрогнозировать, и, в конце концов, предстал абсолютно другим человеком, нежели тот, на котором остановил свой взор Ельцин? Такое ведь тоже бывает.

— Да, я считаю, это именно так, — соглашается со мной Валентин Борисович. — То, что сейчас происходит, с моей точки зрения, невозможно было предвидеть. Путин сильно переменился. Не знаю, почему. Может быть, он человек, для которого очень важно, кем он окружен, человек, который очень пластичен. Если вокруг него люди демократических убеждений, он — демократ… Потихоньку меняя свое окружение (кто-то уходил сам — Волошин, Илларионов, — кого-то, как Касьянова, он снимал), в конце концов, он стал тем, кого мы видим сейчас. При этом, однако, я не уверен, что тот, кого мы видим сейчас, — это настоящий Путин. И вполне возможно, нас ждут новые повороты и сюрпризы…

Вот ведь забавная вещь. «То, что сейчас происходит… невозможно было предвидеть». Может быть, в какой-то степени это, в самом деле, так. Однако сам факт, что дальнейшее его, Путина, поведение непредвидимо и непредсказуемо, что он вполне может развернуться и на 90, и на 180 градусов, — это-то, наверное, не так уж трудно было заподозрить и предугадать. Почему? Да потому, что он был — из клана «рыцарей плаща и кинжала». Не Штирлиц, конечно. Никаких таких шпионских подвигов за ним не числилось. Пять лет просидел в ГДР, в Дрездене, днем в основном подшивал в папку никому не нужные отчеты, а вечером попивал пиво с коллегами. Но, без сомнения, ПО СВОЕЙ ПСИХОЛОГИИ к тому времени он уже был «человеком с Лубянки» (или откуда там — из Ясенева?) Некоторые азбучные элементы этой психологии он выдрессировал

в себе еще в отрочестве, еще только когда мечтал о карьере Джеймса Бонда. Главный элемент этой психологии — абсолютная, стопроцентная скрытность, закрытость от внешнего взора, зашторенность. «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои!» Так что, сколько бы Борис Николаевич (или кто-то из его окружения) ни изучал его, сколько бы с ним испытующе ни беседовал, по-настоящему узнать, что это за человек, у них не было ни малейшего шанса. По словам его дрезденского сослуживца уже много раз мной упомянутого, Владимира Усольцева, Путин принадлежал к тем людям, кто «думает одно, а говорит другое». В общем, перед Ельциным и его советниками был типичный «кот в мешке». И именно это обстоятельство с самого начала должно было всех насторожить.

− Нет, прошлая служба Путина в КГБ абсолютно не настораживала, − говорит Юмашев. − Не настораживала ни Бориса Николаевича, ни меня, ни кого-либо еще, кому следовало бы насторожиться. Ведь кто шел в КГБ? Не только те, кто мечтал сделать карьеру, дослужиться там до высоких постов… Не только те, кто встал на этот путь, может быть, под каким-то давлением (было ведь и такое − это примерно то же, как в партию вступать заставляли; мне, например, чтобы стать членом редколлегии «Огонька», пришлось вступить в КПСС)… Но у меня есть очень хорошие близкие друзья, которые пошли в КГБ, движимые романтическими побуждениями. Я и сам, когда мне было лет тринадцать, тоже думал, что буду разведчиком… И только потом изменил свои намерения − стал журналистом. В общем, повторяю, есть куча людей, которые какое-то время служили в КГБ, а потом стали хорошими профессионалами, так сказать, «на гражданке»… Так что, в первую очередь, − не только в случае Путина, − когда мы кого-то брали на работу, когда двигали по службе, то старались оценить профессиональные, человеческие качества этого работника, не зацикливаясь на его биографии. Конечно, у тех, кто там служил − в КГБ, — что-то от этого остается. Но не обязательно это является определяющим.

Знал ли Ельцин о расследовании

Марины Салье?

Знал ли Борис Николаевич о той давней истории, когда зимой 1991–1992 года из Питера было вывезено за рубеж сырье как бы в обмен на продовольствие, однако продовольствие в городе так и не появилось? Знал ли он об участии Путина в этой истории? Как ко всему этому отнесся? Задаю этот вопрос Юмашеву, однако Валентин Борисович уклоняется от ответа.

Между тем, по словам бывшего начальника Контрольного управления Администрации президента Юрия Болдырева, он докладывал Ельцину об этом скандале где-то в конце весны − начале лета 1992 года. Какова была реакция президента? Никакой особенной реакции не было. Болдырев (в интервью «Свободе»):

− Тогда вселенная еще не была столь питероцентричной. История с проверкой в Питере… была рядовой проверкой, выявившей существенные нарушения, но не радикально более серьезные, чем в других субъектах федерации. Там были совершенно стандартные вещи, связанные с получением прав

на вывоз стратегических металлов в обмен на продовольствие и с непоставками продовольствия… Такого рода факты были тогда весьма типичными.

Типичными-то типичными, и Ельцин наверняка забыл о болдыревском докладе, но его помощники, готовившие, так сказать, биографическое досье на Путина при его выдвижении в преемники, наверное, должны были бы напомнить и об этой мутной истории: как-никак человек выдвигается в будущие президенты. Но, с другой стороны, о чем напоминать? Дело-то так и осталось не расследованным.

− По результатам проверки и моего доклада Ельцину, − говорит Болдырев, − было принято решение передать все эти материалы в представительство президента в Санкт-Петербурге и Ленинградской области для отслеживания ситуации и принятия мер по исправлению всех выявленных недостатков. Направлялось ли что-то в прокуратуру, я уже не помню.

Однако Марина Салье, как уже говорилось, − помнит: дело направлялось в прокуратуру, еще до того, как оно попало к Болдыреву. Однако никакого расследования проведено не было.

Кстати, когда Болдырев в марте 1992 года узнал от Салье о питерской истории, его реакция на нее не была такой вялой, как он сейчас о ней вспоминает («типичная», «рядовая», «стандартная» история, «массовое явление»). Он сразу же, 31 марта 1992 года, написал на бланке управления довольно решительное письмо министру внешнеэкономических связей Авену:

«Уважаемый Петр Олегович! В Контрольное управление Администрации президента Российской Федерации поступили материалы от депутатов рабочей группы Санкт-Петербургского городского совета народных депутатов, свидетельствующие о возможной необходимости отстранения председателя Комитета по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга Путина В.В. от занимаемой должности. В связи с этим прошу Вас не рассматривать вопрос о назначении Путина В.В. на какие-либо должности впредь до рассмотрения этих материалов Контрольным управлением».

Имелось в виду − о назначении Путина уполномоченным Министерства внешнеэкономических связей, что давало бы ему официальное право выдавать лицензии на вывоз сырья за рубеж. Однако письмо это запоздало: лицензии давно уже выдавались Комитетом по внешним связям питерской мэрии, во главе которого стоял Путин. Не говоря уж о том, что Путин не был отстранен от своей должности председателя этого комитета.

Главные достоинства — аккуратность и исполнительность

Повторю еще раз, с кем бы из людей информированных я ни говорил на тему о том, какие, собственно говоря, качества побудили Бориса Николаевича выбрать Путина на роль преемника, все, за исключением разве что Немцова, перечисляли в основном такие: аккуратность, профессионализм, четкость в работе, исполнительность, прекрасные качества полемиста (хорошая реакция, упорство в отстаивании своих аргументов, своей позиции), способность к жестким действиям, вообще признаки сильной личности… Ни разу ни от кого я не услышал, что Путин показал себя убежденным демократом, причем так показал, что не поверить в это было невозможно.

Да он и не мог себя так показать, потому что он и в реальности таковым не был. Почти всю горбачевскую перестройку, когда вся страна бурлила, когда расшатывались и низвергались основы основ, Путин тихо просидел в этом самом Дрездене за этими самыми отчетами и пивом. В общем, был не вполне в курсе происходящего на родине.

Вернувшись в Россию, он также какое-то время как бы пребывал в неведении, что, собственно говоря, здесь творится.

«…До этого момента (до августовского путча. — О.М.), — признавался он позднее, — я не мог оценить всей глубины процессов, происходящих в стране. После возвращения из ГДР мне было ясно, что В РОССИИ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ (выделено мной. — О.М.), но только в дни путча все те идеалы, те цели, которые были у меня, когда я шел работать в КГБ, рухнули».

Вот веха — август 1991-го, — когда человек как бы с Луны свалился и начал с удивлением оглядываться вокруг, пытаясь понять, куда же он попал…

А спустя всего лишь восемь лет он − фактически глава государства…

Без сомнения, начало политической карьеры Путина и одновременно, как бы на это ни смотреть, первоначальный момент его внедрения в «демократическую тусовку» — это устройство на работу к Собчаку. Устройство совершенно случайное, по протекции приятеля. (Если отбросить в сторону возможность и еще худшего варианта, — что он пошел туда по секретному распоряжению кагэбэшного начальства).

У Собчака Путин опять-таки никак не проявил себя как демократ, вообще как публичный политик — занимался хозяйственной деятельностью, международными связями. На людях — опять та же самая шпионская привычка — прятался у Собчака за спиной.

И в Москву — по протекции своего питерского знакомого, ставшего вице-премьером Алексея Большакова — попал опять-таки на хозяйственную работу — к Паше Бородину…

Затем началась собственно политическая карьера, причем на самом высоком уровне.

Почему все-таки Ельцин не посчитал нужным как-то особо проверять, насколько прочны и глубоки демократические убеждения его преемника?

Юмашев:

– Он был убежден, что после 1996 года в управлении государством уже невозможно отойти от основополагающих демократических принципов. Если, конечно, в результате каких-то потрясений к власти не придет Примаков или Зюганов. Но если он, Ельцин, отдает власть человеку уже следующего поколения, − тут уж нет никаких сомнений, в каком направлении при этом его преемнике пойдет дальнейшее развитие России. Понятно − это рынок. Понятно − это весь набор демократических институтов: разделение властей, свободные суды, свободные СМИ. Ельцин был убежден: если к власти приходят люди из нового поколения, все это не может быть разрушено ни при каких обстоятельствах. Конечно, могут быть какие-то частные, небольшие отклонения, но общий вектор движения абсолютно очевиден и не может быть изменен никак. Поэтому главным для Бориса Николаевича было понять, есть ли воля у этого человека, которого он определяет себе в преемники, сможет ли он преодолеть те трудности, которые всегда возникают при руководстве такой страной, как наша. Давайте представим себе на минуту, что Борис Николаевич начал бы искать на пост следующего президента «стопроцентного» демократа и либерала. На кого бы он обратил внимание? На Гайдара? На Чубайса? У нас ведь таких «технологичных либералов», которым можно было бы доверить страну, − раз-два и обчелся. Но согласитесь: вряд ли Гайдара можно поставить на первую позицию. Его ведь наш добрый народ разнесет в пух и прах за несколько месяцев… Да, он понятный человек, с понятной либеральной, демократической идеологией. Но он никогда не фигурировал как кандидат на эту самую позицию, поскольку ясно: он даже избран не будет

ни при каких обстоятельствах. Про Чубайса, которого тот же народ так же ненавидит, как и Гайдара, даже больше, тоже нечего говорить. В общем, есть какая-то идеальная ситуация и есть возможная. И вот Борис Николаевич вроде бы перебрал в своем воображении всех, кого только можно было бы представить на президентском посту. И у него отпали фигуры, которые он считал недостаточно сильными, отпали те, кто, по его мнению, мог уклониться от главной, демократической, линии… Те, кого не примут избиратели… Остался − Путин.

Неужто главное − возраст?

Неужто все-таки, кроме Путина, никого не было? Почему он не остановился, скажем, на Черномырдине? Да, он попытался его выдвинуть, но не пошел в этом деле до конца. А потом и вовсе решил, что все-таки Виктор Степанович не та фигура, какую он хотел бы видеть в роли преемника. Ну да — возраст. У Бориса Николаевича крепко засела в голове вот эта идея, о которой уже говорилось, − должен прийти человек из следующего поколения. Конечно, в ту пору Виктор Степанович был не так уж и стар − шестидесяти двух ему тогда еще не стукнуло. И без того ведь необычайно узок был круг этих «революционеров», − кандидатов в преемники, − а если еще принимать в расчет и такой критерий, как возраст…

Юмашев:

− Возраст Борис Николаевич понимал не просто как возраст, а как некую ментальную категорию. Его не устраивал менталитет Черномырдина — старого советского хозяйственника, «красного директора», хотя к тому времени ЧВС кое в чем его уже преодолел. Кроме того, Ельцин намучился с премьером Черномырдиным, когда его «мочили» два его первых зама, два первых вице-премьера − Чубайс с Немцовым, особенно Немцов. Уверяли, что он не рыночник, что вместо того, чтобы твердо идти вперед, он топчется на месте. Они накручивали Бориса Николаевича. Особенно опять-таки Немцов. Чубайс-то не так. Ельцину приходилось все это выслушивать, защищать премьера… Это тоже, безусловно, повлияло… Кроме того, была опасность, что если бы Черномырдин стал президентом, страна натерпелась бы бед от всей этой команды − Гусинского, Березовского и прочих. Продолжилась бы деятельность наших безответственных миллионеров (тогда еще − миллионеров), которые энергично, агрессивно пытались влезть в политику, считая, что они не только имеют на это право, но это их долг − влезать в суды, в прокуратуру, проплачивать различные газетные «наезды», «мочить» кого угодно в эфире…

Человек неотразимого обаяния

Итак, как бы о том ни судить, никаких твердых, надежных оснований, чтобы считать Путина убежденным демократом, потенциальным перворазрядным публичным политиком, государственным деятелем (а кто же тогда президент?) не было. А что же было? Кроме твердости характера, силы воли, кроме тех деловых качеств вполне квалифицированного чиновника, госслужащего достаточно высокого (хотя, может быть, и не самого высокого) уровня, которые все время почти все перечисляют, было еще одно — то самое обаяние, о котором постоянно поминает в своей книге Владимир Усольцев. Может быть, Борис Николаевич (а заодно и все его советники, формальные и неформальные) действительно поддались прежде всего этому обаянию? Хорошо ведь видно, как и теперь оно, еще более отточенное самоотверженным трудом имиджмейкеров, неотразимо действует на народные массы. Я и сам, глядючи по телевизору на артистические выступления Путина, порой ему поддаюсь…

− Нет, − возражает мне Юмашев, − насчет того, что главную роль при выборе Путина сыграло его обаяние, − это полная чушь. Начать с того, что сам он никогда не хотел быть президентом. У него такой идеи вообще не было. Это первое. Второе − обаяние, как известно, используется для того, чтобы делать карьеру. А каждое его очередное повышение происходило из-за каких-то совершенно не зависящих от него обстоятельств. Взять хотя бы такое. Чубайс уходит в правительство с поста главы Администрации президента. При этом забирает с собой половину Администрации. Предлагает мне занять его место. Но я не администратор, я журналист. У меня нет ни опыта административной работы, ни людей. Я отказываюсь. Чубайс меня уговаривает, обещает: «Я тебе наберу команду». В конце концов, увидев, кого он предлагает в эту самую «команду», я соглашаюсь. Среди подобранных Чубайсом кандидатов был и Путин: его он предложил на место Кудрина (руководитель ГКУ и одновременно заместитель главы Администрации). Никакого путинского обаяния тут не потребовалось… Второй случай − так называемый «писательский скандал» (помните, Чубайс и ряд его близких сотрудников получили крупные гонорары от одного из зарубежных издательств за еще не написанную книгу о приватизации, после чего «дружественное» Чубайсу телевидение раздуло «дело о коррупции»; это была ловушка, подстроенная Гусинским и Березовским). Борис Николаевич, вынужденный считаться с «общественным мнением» увольняет Казакова, через какое-то время отстраняет от должности Бойко, Коха… − всех, кто участвовал в этом скандале. Кроме самого Чубайса. Казаков, который, по рекомендации Чубайса, занимал должность первого зама главы Администрации, оставляет после себя пустое место. Я ставлю на это место Викторию Митину, однако вскоре понимаю, что ошибся: она явно «не тянет». Я увольняю ее и смотрю, кто бы из числа моих замов мог бы стать первым. Этот? Этот? Этот? И — останавливаюсь на Путине. Почему? По чисто технологическим соображениям. Ни каких-то особенно близких отношений у меня с Путиным не сложилось, вообще не было ничего личного… Просто Путин грамотно, точно работал с регионами, много ездил по стране (работа в ГКУ этого требует). За этот год с небольшим, в течение которого он пробыл на этом месте, он хорошо узнал всех губернаторов. Обо всем этом я мог судить достаточно уверенно: я с замами встречался раз в неделю, так что у меня набралось, наверное, более полусотни встреч с Путиным, это кроме встреч на различных совещаниях. Так что я был уверен: Путин вполне готов был к тому, чтобы подняться на ступеньку выше. Не пытался он ни понравиться кому-то, ни произвести на кого-то хорошее впечатление… Вообще было ощущение, что он не очень-то и дорожит своей работой. После он мне говорил: «Если бы ты не поставил меня в тот момент первым замом, я бы ушел… Потому что машина уже работала, и мне не очень хотелось там просто так сидеть». И вот он стал первым замом. Это серьезная должность. Когда глава Администрации куда-то уехал или его просто нет на месте, за все отвечает первый зам. То есть это серьезный политический игрок. Соответственно, и число встреч Путина с Борисом Николаевичем автоматически увеличилось во много раз… Короче, возвращаясь к вопросу об обаянии, Путин не то, что никогда не «включал» это обаяние, — напротив, если бы он хотел кого-то «обаять», он бы делал все точно наоборот, нежели он в действительности делал. Он вообще не предпринимал ничего, чтобы начальство к нему хорошо относилось. Попросту абсолютно методично выполнял круг своих обязанностей.

Если бы вернуться в 1999-й…

Вот снова я слышу о методичности, точности, аккуратности Путина… Но меня по-прежнему занимает вопрос: как же может претендовать на пост президента человек, не имеющий практически никакого политического опыта? И опять я слышу от бывших близких сотрудников Ельцина: если бы сейчас перенестись назад в 1999 год, − даже с учетом всего того опыта, который у нас есть на сегодня, среди тех кандидатов, которые тогда были, все равно наиболее подходящим следовало бы счесть Путина. Юмашев:

− Единственно, что надо было бы сделать, готовя его в преемники, − больше привлекать его к обсуждению и решению не только каких-то технологических, управленческих, но и наиболее важных общеполитических проблем. Чтобы он как

бы через себя все их пропустил, понял, почему все делается так, а не эдак. Конечно, у него было свое мнение по тому или по другому вопросу, но есть вопросы, в которых по-настоящему разобраться можно только так − будучи непосредственно включенным в их решение. Условно говоря, он действительно находился чуть сбоку от многих политических процессов. Сначала он руководил Главным контрольным управлением, потом, став первым замом главы Администрации, опять-таки занимался регионами… А такие общеполитические вещи, как, усовершенствование правовой, избирательной, партийной системы, федеративных отношений, соблюдение свободы СМИ и т. д., − это все проходило без него. Он вообще никогда не привлекался к обсуждению таких вещей. Глава администрации обсуждал с ним, что там в одном регионе творится, что − в другом… Что с этим губернатором делать, что с этим… Как помогать этому, как тому, как кого финансировать… Потом он перешел на работу в ФСБ, а уж это, понятно, вообще особая, отдельная сфера деятельности… Так что общеполитическими вещами он не занимался или занимался недостаточно. Но если вы доверяете человеку страну, вы, конечно, должны заранее привлечь его к решению общеполитических проблем и после иметь представление, как он будет в этой сфере действовать. В общем, в 1999-м никакой ошибки не было, — просто с годами человек НЕПРЕДСКАЗУЕМО изменился. Да и вообще, ошибся Борис Николаевич или нет, мы поймем, может, лет через десять. Может быть, нашей стране,

нашим людям так и надо, — чтобы ценили свободу, чтобы ценили правду и ненавидели ложь? Может быть, Борис Николаевич специально нам все это устроил, чтобы произошел катарсис, очищение, чтобы прививка, которую мы сейчас получаем, сработала уже навсегда, на века, как она сработала, в конце концов, в Европе?

Не думаю, что Ельцин — при всем моем уважении к нему — был так тонок и глубок, чтобы устроить для России подобную прививку.

К тому же «прививка несвободой» делается нашему Отечеству уже который век, считай с самого дня его основания. Да вот как-то все не возникает из-за этого у нашего народа жажда свободы. Как писал Чаадаев: «…Мы, можно сказать, некоторым образом — народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок… В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу».