Их было трое

Его партийный билет

— Я сам из Осетии, родился в Зильги. Отец мои, Бимболат, был красным партизаном, членом ВКП(б) с 1918 года. В 1926 году он погиб при выполнении задания по борьбе с кулацкой бандой…

Мягкий свет от плафонов льется на сцену. Энвер говорит тихо, чуть склонив голову. Чуб низко спускается на широкий умный лоб, подчеркнутый ломаными линиями кавказских бровей. Фигура подтянута. На груди поблескивает орден Красной Звезды, полученный за отличие при охране Государственной границы.

— Я хотел быть строителем, воздвигать новые дома. Окончил рабфак. Но потом думаю: послужу в славной нашей коннице, а как разобьем фашистов, вернусь к любимому делу. Народ чуял и партия предупреждала — не миновать войны.

Уже немолодой бритоголовый капитан Устинов взял со стола прозрачные листки — рекомендации. В скупых, но значительных словах заключена вера, что будет Ахсаров достойным памяти отца, Бимболата.

В легком дрожании воздуха от всплесков сильных ладоней, в дружном взлете сотен рук и приветливых взглядах Энвер прочел напутствие боевых товарищей: «Не подведи, брат, ты теперь — коммунист».

Август 1941 года. Ночь в смоленском лесу глубока и таинственна. Ютится у большака Велиж — Духовщина маленькое село Гуки. Хлопают открытые ставни, зияют пустые глазницы окон, скрипит неподвязанный журавль колодца.

Только в западной его части есть признаки жизни, но не нашей — чужой. Маячат в полумраке силуэты в касках, иногда слышен треск мотоциклов.

Здесь размещается командный пункт 78-й пехотной дивизии и отряд СС.

Полковник Готцендорф, высокий, сгорбленный, седоусый, ходит из угла в угол. С некоторых пор он говорит со своим адъютантом Зольцем только по-русски. Необходимо для постоянной практики. Столица России совсем рядом. Еще удар… Весьма возможно, что фюрер назначит его, старого прусского офицера, комендантом какого-нибудь крупного района Москвы.

— Не нравится мне осень, — мрачно говорит полковник, следуя своим мыслям. — Откуда взялись казаки с лошадьми? Танк не лезет — они лезут как зукин син…

— Герр оберст, лошадей мы будем обуздать и — на мыло.

— Идите, Курт, позаботьтесь лучше о легком ужине. Скоро полночь.

Стало тихо. В передней комнате потрескивала рация, копошились связисты и денщики.

Старый полковник присел у приемника, поймал Берлин. Диктор торжественно вещал: «Группа германских армий «Центр» генерал-фельдмаршала Теодора фон Бока победоносно движется на Москву. Смоленск взят в клещи. Девятая армия Штрауса подошла к притоку Западной Двины — реке Меже…»

— Знаем, — ворчливо заметил оберст и перевел настройку.

Услышав осиный звук телефонного зуммера, неохотно поднял трубку.

— Герр региментес? Слушаю. Что?!. Кто прорвался? Куда прорвался?.. Почему бросили трубку?!.

Нащупал сигнализацию. И как будто от нажатия кнопки в селе послышалась нервозная стрельба. Трясущейся рукой снял с ковра «вальтер».

— Зольц! Где вы, Зольц!..

В дверь заглянул перепуганный денщик и тут же исчез. Совсем близко взорвалась граната. Оберст опустился на стул. Маленькая электрическая лампочка раскачивалась в воздухе. На белой стене металась тень старого офицера в виде какой-то фантастической птицы с большим загнутым клювом и щетиной на голове. Очнулся. Шагнул к вешалке, поспешно накинул плащ с капюшоном и вышел в маленькую дверцу, к сараям. Совсем забыл, что тут большая канава, где недавно солдаты нашли спрятанное колхозниками зерно. Оберст рухнул вниз и потерял сознание.

Комнату заполнили люди в зеленых плащ-накидках. Потом появился Зольц — без фуражки, с пустой кобурой. Под глазом красовался массивный синяк. Зольц ткнул пальцем на табуретку.

— Герр казакен! Это есть кресло оберста Готцендорф!

— Где он сам? — эскадронный Ахсаров вскинул «ТТ».

Немец пожал сухими тонкими плечами. Только что он сидел на табуретке.

Энвер произнес какую-то гневную фразу по-осетински и обратился к казакам:

— Ключ от сейфа… Документы… Письма… Кроме оружия, трофеев не брать.

— Веди его, Энвер, вместе со всеми гренадерами, — предложил политрук Потехин, — а мы тут прихватим, что надо.

— Хорошо. Не забудьте взять у радистов таблицу позывных.

— Все возьмем!

— Герр казакен офицер. Позвольте мне забирайт фотографий, — забормотал Зольц.

— Какую там еще фотографию! — крикнул кто-то. — Веди этого фрукта, Мищенко!..

— Портрет моей дочери, моей крошки Марты…

— Портрет дочери, говоришь? Бери, пойдем со мной. — Ахсаров вышел на крыльцо. Он ткнул черенком плетки в сторону двух виселиц. На одной из них — казненный колхозник.

— Смотри, гадюка… Он тоже был фатер и у него есть тохтер — дочь… теперь смотри в глаза своей крошки Марты, если имеешь право смотреть ей в глаза… — Последние слова Энвер выкрикнул зло, хлестко.

— Товарищ комэск, давайте сделаем его тоже бывшим дер фатером, — сказал кто-то приглушенно и гневно.

— Не подражай зверью, казак, — оборвал Ахсаров. — Мы — люди и останемся ими…

На дворе моросил дождь. Километрах в трех, должно быть, на большаке, зло рокотал крупнокалиберный пулемет, скрежетали танковые гусеницы. Но казаки не обращали внимания. Знали, что моточасти противника, прибывшие для выручки своих, будут до самого утра топтаться на грейдере и не двинутся дальше: лес и болота недоступны им.

Возле опушки эскадрон встретился с оперативной группой 50-й кавдивизии. Заметив на петлицах переднего всадника знаки различия, Энвер доложил:

— Товарищ комдив, мы захватили несколько офицеров штаба и эсесовских «баннфюреров». Вот они. Документы следом везет политрук Потехин. Докладывает старший лейтенант Ахсаров.

— Ахсаров? Зильгинский? Что же ты не узнаешь земляков! Нехорошо.

— Теперь узнаю вас, товарищ Плиев. Я недавно приехал из города Мары…

— Знаю. Только прибыл и — «с корабля на бал». Ну, молодцы. Пленных ведите через болото. Там эскадрон заслона и проводники-партизаны. Смотрите…

Кто-то осветил фонариком карту. Плиев показал пунктирную линию — маршрут отхода рейдовой группы.

— Противник обходит нас, чтобы прижать к трясине: она считается непроходимой. Ждут утра, чтобы захлопнуть «ловушку». А полковник Доватор уже пробирается на ту сторону. Понял, джигит?

— Понял, Исса Александрович.

…У болота спешились. Пленных офицеров, чтобы не утонули, привязали арканами к седлам.

Тропинка была такой же «пунктирной», как и на карте Плиева. Прыгали с кочки на кочку. Кони выбивались из сил, иногда падали. От взмокших впалых боков шел пар. Казаки подкармливали лошадей сахаром и хлебом.

В минутную передышку Энвер встретился еще с одним земляком, майором Кцоевым, комиссаром полка из соседней дивизии. Кцоев сидел на коне и, как показалось Ахсарову, держал в руке казачью пику, завернутую в плащ-палатку.

— Что это у вас?

— Знамя третьего полка «непобедимой» 78-й дивизии вермахта! — тоном заправского фельдфебеля ответил майор.

Но Энвер даже не улыбнулся. Он думал о своем.

— Все-таки это тряпка, не больше… А вот командир дивизии уплыл из-под самого носа. Искать не было времени. Ушел, старая собака…

— Досадно, конечно, — поддержал Кцоев. — Вчера эскадрон нашего полка налетел на село Рибшево, прямо днем. Там оказался батальон охраны и целый вагон топографических карт. С батальоном покончили быстро. Пленные показали, что несколько часов назад из Рибшево выехал генерал Штраус, командующий 9-й фашистской армией. Эта птица покрупней… Мы тоже кусаем локти…

Несмотря на дождь, в небе кружилась «рама»[48], бросала висячие ракеты, чтобы нащупать дивизии кавгруппы. Но черная, как спекшийся шлак, смоленская ночь была надежной спутницей казаков.

Наконец по цепочке передалось долгожданное: «Твердая земля!». Люди оживились. Тихо переговаривались. Ахсаров догнал майора Кцоева.

— Ну, товарищ майор, порядок в кавалерии!

— Порядок, Энвер. Кстати, ты можешь обходиться без всякого «майора». Зови просто Петр. Мой Хаталдон, кажется, не очень далеко расположен от Зильги.

— Да. И старый Батакоюрт, родина Исса Александровича, тоже не за горами. Но от эскадронного до комдива надо ехать рысью лет пятнадцать, а то и двадцать, по гладкой дороге…

— Значит, в мирное время? — усмехнулся Петр в свои небольшие черные усы. — Но в военное бывает путь короче: по лесам и болотам.

— Один цыган рассказывал, — возразил Ахсаров, — что война такая штука, что там даже и убить могут…

Земляки рассмеялись.

— Сейчас самое золотое время в Осетии — уборка кукурузы, — вздохнув, сказал Энвер.

— Ничего. Закончим «уборку» здесь и в Европе, а потом и дома поработаем в поле. — Подумав, Петр добавил: — Наш путь к дому через Берлин…

За лошадью Энвера понуро плелся длинный, как Дон-Кихот, обер-лейтенант Зольц. Он тяжело вздыхал, прислушиваясь к разговорам казаков. Думал: «Лучше бы я не знал русский язык. Шагаю пленный и мокрый, слушаю речи о дороге на Берлин. А хотел явиться в Москву собственной персоной… О, майн гот!..»

Это был первый глубокий рейд советских казаков в тыл неприятельских войск, первая «ласточка», добрая вестница. Она облетела мир.

Пятого сентября 1941 года Советское информационное бюро сообщило о том, что кавгруппа, перейдя на южный берег Межи, проникла в оперативную глубину 9-й немецко-фашистской армии, уничтожила около двух с половиной тысяч солдат и офицеров противника, девять танков, свыше двухсот автомашин, захватила пленных и боевые трофеи. Кавалеристы отвлекли на себя с линии фронта более двух дивизий и сорок танков, что помогло советским войскам задержать врага в боях под Ельней.

В то грозное время даже один выигранный день решал многое — вражеская армада рвалась к сердцу родины, и нам нужно было успеть стянуть в Подмосковье лучшие войска и дать генеральное сражение.

50-я кавалерийская дивизия И. А. Плиева с помощью партизан преодолела болото, затем с ходу прорвала оборону противника на Духовщинском большаке и соединилась с главными силами советских войск. Теперь она находилась в первом эшелоне рейда.

На петлицах Плиева появились генеральские звезды, на груди — орден Ленина. Более пятидесяти казаков награждены орденами. Среди них — Петр Кцоев и Энвер Ахсаров.

Вскоре землякам пришлось расстаться. Комиссар Кцоев был направлен на курсы строевых командиров. Энвер получил легкое ранение, некоторое время полежал в полевом госпитале и поехал «долечиваться» на курсы командиров танковых частей, специально предназначенных для действий совместно с конницей или в качестве десантов. Опыт первого рейда казаков показал жизненную необходимость такого содружества. Танки и конница, слитые в единый боевой организм, обладали мощной ударной силой, мобильностью действий.

Вернулся Ахсаров в боевую семью казаков в декабре 1941 года. К этому времени 2-й гвардейский кавкорпус сосредоточился в районе северо-восточнее Рузы для второго рейда в глубокий тыл вражеских дивизий.

Батальон легких танков, куда получил назначение Энвер, был придан 3-й гвардейской кавалерийской дивизии генерала И. А. Плиева. О прибытии танков докладывал комбат, и капитану Ахсарову не пришлось встретиться с Плиевым.

Зима стояла снежная. Щедрый снегопад позволял разводить костры. В небе было тихо. Вместе с конниками грелись у огня танкисты.

Энвер сидел в новеньком сибирском полушубке и жадно слушал рассказы гвардейцев о том, какой славный путь прошли их дивизии за время его учебы.

— Стояли мы на Рузовском шоссе, — рассказывал молодой смуглолицый казак в косматой кубанке. — Отбили три атаки пятидесяти танков… Кончились боеприпасы. Что делать дальше? За нами — Москва… Приходит на передовую Исса и говорит грозно: «Ни шагу назад!» Мы стоим, как живая скала…

Казак поморщился от дыма, неторопливо закурил цигарку, продолжал:

— Захватили фашисты Иванцово и Морозово. Что делать? В Москве нам спасибо не скажут… Настала ночь. Два наших полка как рванули в атаку… Гитлеровцы спросонья не успели даже сказать «добрый вечер» — босиком бежали, которые разулись. Не скажу, что я герой. Случалось, уходила душа в пятки. Конечно, временно… Но в эту ночь я и не вспомнил о страхе, — то ли потому, что так дружно мы его шибанули, то ли потому, что наш Исса Александрович, командиры и комиссары полков выступали впереди. По гроб жизни не забуду этот бой…

Слушал Энвер, как молодой, но бывалый воин учит солдатскому житью-бытью необстрелянных новичков. В воображении вставали события минувших дней.

…Казаки вели тяжелые бои маневренной обороны восточнее Волоколамска, на берегу Ламы, у Волжского водохранилища; стояли насмерть под Москвой плечом к плечу рядом с легендарной Панфиловской дивизией. От лютых морозов потрескались лица солдат, обледенелые полы шинелей ломались, как стекло…

16 ноября немецкая армейская группа «Центр» повела наступление на Москву огромными силами мотопехоты и ударных танковых групп, пытаясь окружить столицу с севера и юга. Против северного крыла оборонялись панфиловцы, гвардейские танкисты и кавкорпус Доватора. На юге, в числе других войск, сражался кавалерийский корпус П. А. Белова.

— Как сейчас помню, — вел повествование смуглолицый, — держали мы деревню Язвище, было это 19 ноября. Утром прошел слух: панфиловцы потеснились. Получили мы приказ Плиева: «Борьбу продолжать до последнего человека, но не допустить выхода танков на шоссе». Приказ нам в боевых листках разъясняли. Мы как раз обедали. Ложки еще не облизали, как начался малый сабантуй… — Казак сделал паузу.

Какой-то нетерпеливый солдат в белом полушубке, из которого еще не выветрился запах овчины, заторопил:

— Дальше-то что?

— На следующую ночь, не стану брехом заниматься, поперло на нас… Если уж танки прорвались в Язвище, там где стояли казаки, можешь представить, сколько их было. Но, братцы, скажу я вам, ворваться в казачий стан — все равно, что в гроб лечь… Наделали мы факелов из тех танков… А почему так произошло? Потому, что у нас свои танки появились. Этакие юркие, быстрые…

— Какие? — спросил Ахсаров.

— Такие же, как ваши, товарищ капитан: легонькие, верткие — «тридцатьчетверки». Стукнули тогда крепко противника. Отогнали гадов на приличное расстояние.

— Сам-то как действовал? Где был в момент атаки? — поинтересовался тот же молодой казак в новом овчинном полушубке.

— Сам-то? Известно где — в цепи. Не забуду случай. Под Мартыново веду пленного гренадера. Подъезжает Исса Александрович и спрашивает: «Ты, Колесников, куда ведешь гренадера?»

— А он тебя знает, генерал-то?

— Знает даже, что я был призван из станицы Троицкой. Да… Так вот, отвечаю: «Веду в штаб полка. Гренадера поймали в соломе. Спал, прохвост, с похмелья…» Генерал и говорит: «Ну, хорошо, товарищ сержант, очень хорошо», — и поехал дальше на своем знаменитом «Севере». Думаю: ошибся Исса Александрович, ведь я рядовой казак. Не прошло и дня, вызывает эскадронный и поздравляет со званием сержанта… Удивляюсь, как, мол, за что… Оказывается, Плиев говорил с нашим эскадронным, узнал обо мне все, что полагается, и приказал: дать звание.

…Непродолжительными были часы воспоминаний. Но Энвер по солдатским рассказам узнал путь Кавдивизии.

Кончилась передышка. 13 декабря утром 2-й гвардейский кавкорпус с танками прорвал оборону противника между Власово и Марьино. 3-я гвардейская дивизия И. А. Плиева, как и всегда, находилась в первом эшелоне. Продвигаясь с боями в полосе Петрово — Сафониха, гвардейцы приблизились к большаку Истра — Руза.

Вдали появились танки с черными крестами на бортах. Двигались — один за другим. Из редколесья казаки выкатывали пушку полковой батареи. Из снежной низины вынырнули наши «тридцатьчетверки». Передний танк поднялся на большак и на высокой скорости двинулся прямо навстречу колонне вражеских «пантер».

Генерал Плиев посмотрел в бинокль.

— Кто на передней машине?

— Капитан Ахсаров, — ответил офицер связи, майор с петлицами танкиста.

Стреляя на ходу из пушек, танки Ахсарова подожгли две «пантеры» и обратили в бегство всю колонну. Казаки оседлали большак.

Вечерело. Снегопад не прекращался, Плиев решил: эскадронам 43-го полка ночью прорваться в конном строю в район Сафониха — Денисиха, окружить деревни, уничтожить их гарнизон, а затем отрезать путь отхода мотопехоты по большаку на север.

По данным разведки в Сафонихе находился штаб 78-й немецко-фашистской дивизии, с которой казаки уже имели дело четыре месяца назад — на Духовщине, в Смоленском лесу.

Старый оберст ворчал:

— Очень паршивый зима. — Обернувшись к новому адъютанту, пожаловался: — Штраус дал мне сорок танков и говорит: «Уничтожьте казаков!» Чем? Не танки, а черт знает что! Надо принимать срочные меры.

…Никаких мер полковник Готцендорф не успел принять. Части 20-й кавдивизии ворвались в Денисиху. Оберст успел выехать из Сафонихи в бронеавтомобиле под охраной нескольких танков — «на последующий командный пункт».

На большаке оказалась крупная колонна мотопехоты и танков. Без всякого приказа они ринулись на север. Готцендорфу ничего не оставалось, как влиться в поток и плыть, куда вынесет.

В бронеавтомобиле было тепло, но тесно. Острый запах бензина щекотал ноздри. Оберст морщился.

Машина часто буксовала. Идущие впереди танки скрывались в снежном буране.

Из маленького репродуктора послышались отрывистые, нервные возгласы водителя: «Герр оберст… Впереди русский танк… наводит пушку… Вылезайте…»

Готцендорф последним выбрался из автомобиля. Беспокойно оглянулся по сторонам: ни адъютанта, ни экипажа. Из люка советского танка выпрыгнул человек в комбинезоне. Справа и слева на большак выбегали солдаты с карабинами и автоматами.

Оберст поднес «вальтер» к виску, но опоздал — сильный удар в спину сбил его с ног.

— Колесников, сюда! — крикнул Ахсаров. — Быстрей его — в мой танк! Тут недалеко КП дивизии… Герр оберст попал в казакам 3-й гвардейской и 20-й кавдивизии.

С трудом казаки впихнули неуклюжего полковника в люк.

— Шуба дюже богатая, — приговаривал троицкий казак Колесников. — Должно, генерал: белые усищи…

С юга доносились глухие хлопки танковых пушек. В ту же сторону двигались всадники.

…К рассвету на много километров вытянулись по большаку снежные холмы, под которыми скрывались автомобили, танки, бронетранспортеры, кряжистые шкодовские пушки, низенькие офицерские «оппели», привязанные тросами к грузовикам. Все замерло.

Из небольшого сугроба белой иглой поднимался ствол зенитки. Колесников повесил на него стальной шлем, соорудив недолговременный памятник завоевателям, что покоились под снежным покровом.

У Дядьковской переправы капитан Ахсаров повел в атаку танковый десант автоматчиков и был тяжело ранен в грудь. Солдаты вынесли любимого командира с поля боя и отправили в медсанбат.

Тонко пели полозья крестьянских розвальней. Энвер открыл глаза. Серое, как оловянное блюдо, небо было спокойно. Санки неслись быстро, словно под гору. Пахло теплой шерстью коня, свежим снегом и ломаным сосняком. Грудь теснило. Хотел глубоко вздохнуть, но что-то забулькало внутри. Снова закрыл глаза.

Вечером 20 декабря в белую палатку медсанбата вошел комиссар дивизии Обручев, статный, моложавый офицер со светлыми вьющимися волосами и тяжелым взглядом.

— Спит? — спросил он врача.

— Да. Пуля прошла в нескольких миллиметрах от сердца. Вот посмотрите документы Ахсарова. Может быть, чего не хватает…

Комиссар присел на складном стуле, держа в руках простреленный партийный билет Энвера. С трудом перелистал серо-зеленые странички, склеенные запекшейся кровью. Пуля пробила нижний угол, у самого переплета.

— Заменять не будем, — как бы про себя сказал Обручев. Он бережно завернул билет в чистый лист бумаги.

Ахсаров проснулся. Долго смотрел на комиссара, пока узнал его. Глаза застилал какой-то розоватый туман.

— Как себя чувствуете?

— Хорошо… Только дышать трудно… Что рассказал пленный?

— Все решительно. В Москву его отправили. Командир корпуса Плиев представил вас к большой награде.

— А Доватор где?

— Убит. Вчера на берегу Рузы.

Ахсаров молчал. Молчал и комиссар.

— Кажется, без сознания… — тихо сказал врач и взглянул на часы. Обручев понял намек, поднялся. Доктор проводил его.

Выйдя из палатки, спросил комиссар:

— Будет жить?

— Да. Будет жить Ахсаров, — и врач устало направился в палатку.

Прошли дни госпиталя — серые, однообразные, как застиранные халаты санитаров.

По дороге в Действующую армию, в теплушках, на вокзалах и продпунктах Энвер присматривался к погонам и петлицам воинов, не встретит ли кого из своей школы? Только в отделе кадров фронта довелось встретить человека из 2-го гвардейского — младшего лейтенанта Ефима Колесникова. Поговорили. Оказывается, Колесников только что окончил школу младших лейтенантов, куда был послан примерно в то же время, когда Энвер попал в госпиталь. Теперь возвращался в свою часть.

Младший лейтенант отвечал на вопросы четко, лаконично, видно, школа наложила свой отпечаток.

— Плиев? Он уехал от нас. Командует другим корпусом, на Дону.

— Почему уехал?

— С Власовым[49] схватился. Слышали, конечно, предатель. Исса Александрович еще тогда раскусил его. Говорил открыто: «Или Власов круглый идиот, или работает на немцев». Подхалимы донесли. Власов пожаловался Сталину. Пришлось Плиеву принять другой корпус. Хорошо, еще так. Могло быть хуже…

— А где Кцоев?

— Где-то на первом Белорусском. Полком командует.

Пожелали друг другу доброго пути. Расстались. Ахсаров как танкист обязан был явиться в распоряжение отдела кадров своего рода войск. Получить назначение к генералу Плиеву невозможно — он находился на другом фронте. Кочевать с фронта на фронт офицер не имел никакого права.

Майору Ахсарову исполнилось двадцать шесть лет, когда его назначили командиром танково-десантного полка. Полюбили десантники молодого командира за храбрость и заботу о воинах.

Под Харьковом, у небольшого хутора, в заброшенном саду, стояли гвардейские танки. Теплый февральский ветер пошевеливал голые ветви. Снег осел, покрылся слюдяной корочкой. Весна приближалась.

Для партийного собрания перед боем не было времени. Произошла короткая перекличка членов партии. Ахсаров говорил о главном — быстроте и внезапности удара. Только так можно выбить врага из города.

— Готовы ли вы к штурму? — спрашивал Энвер.

— Готовы!

— Освободим прекрасный город Украины Харьков от фашистской нечисти?

— Освободим!

— Оправдаем великое доверие партии?

— Оправдаем!

Были тут и беспартийные. Они подняли руки с заявлениями о вступлении в ряды Коммунистической партии. Заместитель командира полка по политчасти майор Аносов отвечал сразу всем:

— Прием оформим в Харькове, а кто погибнет, будем считать коммунистом.

И повел Энвер свои батальоны. Сам впереди. Так требовала обстановка. Рядом коммунисты полка — автоматчики.

Бывали минуты, когда присутствие любимого командира в атакующей цепи решало успех боя. Умный командир понимал, что эти минуты — кульминационная точка сражения, потом он обязан вернуться на свое место и управлять частями.

Случилось так, что геройский порыв командира стал для него роковым. Теперь поздно судить-рядить, «грамотно» ли поступил Ахсаров, возглавив цепи, штурмующие Харьков. Одно ясно: он не пожалел жизни для победы, он был беззаветным героем.

Воины видели перед собой белую кавалерийскую кубанку Энвера и смело двигались вперед. С могучим «ура» они первые ворвались в город.

…Вечером в политотдел дивизии пришел майор Аносов и положил на стол партийный билет со старой и свежими пробоинами.

— Осколками мины, — тихо сказал Аносов.

Склонив коротко стриженную голову, долго смотрел секретарь политотдела на уцелевшую маленькую фотографию: совсем еще юное, но волевое лицо, на петлице — три кубика и скрещенные сабли под блестящей подковой.

— Он из кавалеристов? — спросил секретарь.

— Воспитанник конной гвардии. Ходил по тылам врага с Плиевым на Смоленщине и под Москвой.

— Вот бланк. Он прикрепляется к партийному билету. Заполните, товарищ Аносов. В этой графе напишите: «Пал смертью героя при освобождении Харькова».

Шумит густая листва задумчивых кленов над могилой Героя Советского Союза Ахсарова. Не о той ли славе, что ходит по Украине о нем — сыне осетинской земли!..

В тот день, когда воины и харьковчане прощались с Ахсаровым, еще не было этого парка, еще не выросли новые прекрасные дома вокруг. Но уже чувствовалось дыхание весны и победы. И кто-то из старых друзей Энвера тихо повторил слова, произнесенные им на собрании коммунистов:

— «Он хотел быть строителем, воздвигать новые дома…»

Донская подкова

К вечеру бой утих. С трех сторон еще полыхали зарницы горящих хуторов, словно вехи, расставленные в безбрежной степи для обозначения границ «Малой земли». Она двигалась на Восток, эта земля, как плавучий остров, на берегах которого оборонялись полки и дивизии, а в центре шли части резерва, штаба да нескончаемая вереница повозок мирного населения, бричек с колхозным добром, многотысячные отары и стада…

Боевой порядок конницы представлял собой огромную подкову со стальными шипами — из танков и артиллерии.

Блики пожарищ падали на всадников, на короткие стволы пушек, на притихшие башни танков, стоящих в укромных ложбинах в засаде.

Главные силы продолжали двигаться и ночью. Части прикрытия остановились в местах, помеченных на карте рукой командующего. Выиграть время, чтобы удержать пространство, — эти слова знал каждый воин.

На восточном берегу Дона готовилась оборона советских войск. Чтобы прочно закрепиться на рубеже и затем остановить нашествие, требовалось несколько дней.

Сдержать натиск огромных масс танков и мотопехоты противника, избежать окружения да еще спасти сотни тысяч мирных советских людей с их добром было для казаков-кавалеристов делом нелегким, а с чисто военной точки зрения — невозможным.

Но люди творили чудеса. Днем вели тяжелые бои, используя каждую балку, каждый курган. Ночью сами нападали на колонны врага, громили его штабы, захватывали офицеров, создавали ложные линии обороны, завлекали преследующих под губительный огонь артиллерийских и танковых засад.

Уже вторые сутки не приходилось спать.

Где-то, за большаком, откуда доносилось злое урчание моторов, догорал хутор Егорушкин.

— Если сунется ближе, тут мы ему и дадим прикурить, — говорит казак Гриша Микитенко своему командиру, младшему лейтенанту Куркову.

— Это точно, — одобрительно кивает Курков, вглядываясь в красноватый сумеречный горизонт. Младшему лейтенанту по душе такое настроение казака.

— Зараз я ходил за махоркой к танкистам, — продолжал Гриша. — Говорю им: смотрите в оба. Без сигнала нашего младшего лейтенанта — ни звука.

— А они что?

— Хорошо, говорят, но махорки не дадим. Служба службой, а табачок врозь.

— Не дали?

— Дали. Куда им деваться! Хозяин обороны пришел…

— Молодец, Микитенко.

— Потом пошел я к зенитчикам. Они поставили две своих скоростных пушки на прямую наводку по наземным целям. Трассирующими будут лупить — для паники…

Микитенко повернулся боком в своем узком окопчике, достал кисет.

— Наблюдателю не положено курить, — строго сказал Курков. — Уже ночь, учтите…

— Есть, уже ночь!.. Так вот, я им и говорю, зенитчикам, тоже самое. Взял и у них махорки.

— И пошел к полковым батарейцам? — усмехнулся командир.

— Факт. Пошел. Дело серьезное: взаимодействие надо установить со всеми родами оружия. Давайте, говорю, махорки побольше. Дали. Теперь нам на весь взвод хватит, пока старшина привезет…

— Ладно, «хозяин обороны», иди кури в овраг, да поосторожней. Я понаблюдаю пока.

Подполз Закир Казиев — природный кавалерист и весельчак из Башкирии. Как всегда, улыбается.

— Всех наблюдателей проверил. Порядок! Тихо везде, только трава шелестит маленько…

— Хорошо, Закир. Сейчас с Микитенко и Тороповым продвиньтесь вперед на 300—400 метров. Разведайте большак и Сухое русло за ним. Что там — доложите. Предупредите всех, чтобы не обстреляли при возвращении.

— Слушаюсь.

Закир опустился в овраг. Микитенко что-то задерживался.

— Почему так долго курите? — спросил младший лейтенант с недовольством. — Опять «взаимодействие»?

— Тут дело одно, товарищ младший лейтенант…

— Что за «дело»?

— Решил я заглянуть на батарею сорокапяток. Иду по оврагам, смотрю — телега стоит. Гляжу, там целый табор детишек и женщина, их мать. Не знаю, как они отбились от колонны гражданских. Что делать? Велел я им садиться на телегу, коня под уздцы, и отвел к нашей кухне. Тут ведь, если бой, побьют всех, а дети — один другого меньше…

— Хорошо сделал, что отвел. А теперь зови Торопова: вместе с Казиевым в поиск пойдете, на Сухое русло. Начальник разведки приказал.

— Есть, в поиск!..

…Поползли вперед. Зоркий глаз Закира заметил вдалеке несколько высоких, не наших, пилоток над серебристой гладью ковыля.

Решили отойти чуть в сторону, наблюдать. Вражеские солдаты двигались осторожно, но, как показалось, неуклюже — почти на четвереньках. На спине одного — ящик.

— Рация… — тихо шепнул Закир на ухо Микитенко, — разведка. Захватим?

— Как? Скажи!

— Ползи к эскадронному. Веди человек десять. Клянусь, возьмем…

Григорий исчез. Закир и молоденький казак Торопов стали отходить назад, чтобы не обнаружить себя. Казиев нервничал — долго. Наконец увидел наших. С ними сам Курков.

Разбились на две группы. Условным сигналом служил возглас эскадронного: «Хенде хох!»

Вражеским разведчикам не дали опомниться, смяли, обезоружили. Неудачливый командир группы сделал один выстрел из парабеллума, ранил Торопова в руку, но тут же был сбит прикладом с ног и связан крепким темляком.

Пленных доставили в штаб полка. Приехало начальство разведотделения дивизии.

Белокурый веснушчатый лейтенант Хольсте, поддерживая пострадавшую челюсть, отвечал на вопросы переводчика. А через час диктовал своему радисту «разведдонесение», составленное в штабе кавдивизии:

Еще через час лейтенант передал своему штабу короткое:

Младший лейтенант, возвратясь в свой овраг, приказал свертываться и отходить в назначенный район. По дороге говорил Закиру и Григорию:

— Теперь можно спокойно уйти.

Над тем местом, что на карте противника именуется «Солнечным сплетением оврагов», уже кружились фашистские разведывательные самолеты, бросали осветительные ракеты. Значит, информация лейтенанта Хольсте дошла до цели.

— Не посмеют сунуться сюда.

— Надули, значит?

— Надули. Генерал Плиев надул. Без единого выстрела задержать такую махину! Дело!

— Ну, теперь мои детишки доберутся до Дона, — сказал Микитенко.

— Детишки? Твои? — удивился Закир.

— Ну — наши, советские. И яка сила занесла их в боевые порядки.

…В блокноте адъютанта генерала И. А. Плиева, лейтенанта Воронова, появилась запись о награждении разведчиков. Писать приказ пока не было времени — дорога каждая минута.

С рассветом казаки подошли к Дону.

Ветер дул на восток.

Он низко клонил ковыль, ласково приглаживал белокурые волосы маленькой девочки, стоящей на берегу. Девочка смотрела на желтые, зеленые и красные шары, которые лопались вокруг самолетов с черными крестами и превращались в маленькие белые дымки.

— Что, красиво? — спросил дюжий казак в пожелтевшей кубанке, сидя на стройном дончаке.

— Класиво, — ответила та, моргая белесыми ресницами.

— Э… Эх… — откуда-то из глубины вырвалось у казака. Он вгляделся в небо, и как бы про себя произнес: «Дают нам прикурить, чертовы «птицы». Дончак перебирал ногами, нервничал, прядая острыми ушами. Сделав шаг вперед, конь фыркнул в самое лицо девочки. Она утерлась ладошкой и побежала к возку, возле которого лепились ее братья и сестры. Казак тоже повернул — у самого спуска к переправе осадил своего коня всадник в косматой бурке и полевой фуражке с генеральской кокардой.

Более часа шла переправа конницы на восточный берег Дона.

Полноводный, покрывшийся рябью Дон нес на себе десятки плотов с пушками, пулеметами, автомобилями, радиостанциями, штабами. Сабельные эскадроны шли вплавь.

«Донская подкова» кавдивизий сжалась. Передние полки взломали железную цепь прорвавшихся вперед танков противника, задние продолжали сдерживать натиск врага, фланговые части прикрывали переправу.

Командующий сидел на беспокойном ахалтекинце, глядя в бинокль на плоты, скользящие вдалеке по малахитовой глади Дона, на его изгибе. Там переправлялось мирное население. Время от времени к генералу подскакивали на взмыленных конях офицеры связи, докладывали о ходе переправы. Адъютант, молоденький, подтянутый лейтенант, что-то записывал в блокнот.

В минуты затишья казак в пожелтевшей кубанке переговаривался с девочкой.

— А ты сахар любишь?

— Люблю. Дай мне сахал. — Глаза девочки загорелись.

— На. — Казак протянул кусочек рафинада.

— О чем это ты, Микитенко? — раздался голос Плиева.

— Да вот, товарищ генерал, маленька дивчина. А там их мать у повозки.

Только тут генерал заметил повозку с домашним скарбом и детей. Их было семь — вместе с девочкой. Самый младший, белобрысый одногодок, повязанный материнским платком, сидел в корзине. Возле колеса телеги тихо всхлипывала женщина. Светлые волосы в беспорядке падали на худые плечи. Видно, она потеряла способность говорить. Беспомощно блуждал ее взгляд, полный безысходного горя.

Плиев вздохнул, задумался.

К берегу подошел плот. Солдаты поспешно подкатывали противотанковую пушку к причалу. Два сапера на плоту что-то кричали, ругая артиллеристов за медлительность.

Девочка с хрустом раскусывала сахар.

Саперы ухватились за ствол пушки.

— Отставить, — сказал генерал.

— Отставить! — громким эхом повторил адъютант.

— Погрузить повозку с детьми и женщиной, — приказал Плиев адъютанту. — Пошлите Микитенко с письменным приказанием начпроду дивизии — снабдить детей хлебом, сахаром и маслом.

— Слушаюсь!

Отделение казаков из охраны бросилось выполнять приказ командующего. Женщина очнулась.

— Как же это? Родненькие мои… Нас перевезете?..

— Перевезем, тетка, — отвечал Микитенко. — Не слыхала, генерал приказал: пушку побоку, а детей на плот.

— Как же это? Родненькие…

Вдруг она встрепенулась, подбежала к генералу, упала на колени у ног ахалтекинца. Казаки подхватили женщину и перенесли на плот.

Смотрел генерал, как плот с маленьким возком и стайкой ребятишек все дальше отплывал от берега.

Подошел очередной бревенчатый «порожняк». Бойцы охраны помогли артиллеристам быстро поставить пушку на плот. Выше по течению, примерно, в километре у изгиба реки, вражеские штурмовики налетели на караван плотов. Через несколько минут на быстрине чернели головы плывущих солдат. Выслали спасательные лодки.

С запада нарастал гул приближающегося боя.

Когда возок переправился, Плиев облегченно вздохнул. К берегу подходили последние полки.

Причалил плот для оперативной группы штаба.

— Я переправлюсь последним, — ответил генерал на вопрос адъютанта.

А на том берегу казак Микитенко прощался с многочисленным семейством. Дети жадно уплетали хлеб с маслом.

— Як же тебя зовут, дивчина? — спрашивал казак у знакомой девочки.

— Катя.

Вытирая слезы кончиком платка, мать пыталась узнать, кто же этот генерал-спаситель, как его фамилия.

— Не положено тебе, тетушка, знать про то, — серьезно отвечал Грицко. — Красная Армия тебя спасла. Тикай теперь спокойно, вперед — на Восток… — Грицко побежал к порожнему плоту.

Генерал Плиев вывел из-под удара танковых масс свою группу и всех, кто двигался вместе с ней в центре «подковы». Войска стали твердой ногой на сильный рубеж обороны, таившей в себе грядущее наступление.

К исходу дня, когда тихий Дон перенес на себе десятки тысяч людей и высветился зарницами багрового заката, Исса Александрович вошел в блиндаж. Там сидел, склонясь над блокнотом, чубатый адъютант. Генерал прочитал последнюю строчку:

Глубокий рейд

17 марта 1944 года командующий фронтом Р. Я. Малиновский и член Военного Совета фронта Н. С. Хрущев доложили в Ставку об окружении и разгроме 6-й немецко-фашистской армии на территории Николаевской области.

Главное поражение нанесено противнику 13—16 марта, когда командование 6-й армии в связи с выходом гвардейской группы генерал-лейтенанта И. А. Плиева на немецкие тылы потеряло всякое управление войсками.

Стремительные действия 1-й гвардейской конно-механизированной группы сыграли решающую роль в этой огромной по своим масштабам и результатам операций в Великой Отечественной войне.

4 марта, накануне прорыва вражеской обороны на реке Ингулец и последующего выхода гвардейцев на Южный Буг, парторг сабельного эскадрона лейтенант Александр Браев получил письмо из станицы Терской Моздокского района. Браев решил показать письмо начальнику политотдела полковнику Кошелеву, который находился в соседнем эскадроне.

— Интересное дело! — сказал полковник. — Пойдем-ка, лейтенант, к Плиеву.

Исса Александрович сидел в своей просторной светлой палатке, чертил на карте то красным, то синим карандашом и, казалось, не заметил вошедших. Он как будто разговаривал с кем-то про себя, то пожимал плечами, то скупо улыбался и звонко стучал карандашом по ручке перочинного ножа, лежавшего на карте.

— Ну и как твоя язва желудка? — спросил он вдруг Кошелева.

— Она у меня перед боем затягивается, а после боя открывается, — смеясь, ответил полковник.

— Умная язва…

— Вот письмо из Осетии, Исса Александрович…

— Письмо? На берегу Южного Буга почитаем. Некогда сейчас… — И снова карандашик поехал куда-то за синюю зубчатую линию — оборону врага.

— Старики пишут.

— Старики? Ну, давай тогда, читай побыстрей. — Генерал взглянул на часы.

— Лейтенант прочтет, ему адресовано.

Чеканя слова, Александр Браев быстро читал, как боевое донесение или рапорт.

Командующий задумчиво слушал.

Когда Александр закончил и отшагнул в сторону, звякнув шпорами, Кошелев сказал:

— Думаем зачитать его в дивизиях, на собраниях казаков.

— Доброе дело, — заметил Плиев. — Только все, что там про меня написано, вычеркнуть.

— Но это же документ, — возразил полковник.

— Тем более. Никому не нужны похвалы.

— Хорошо, фамилию вычеркнем.

— Вот-вот. И не опоздай на совещание. Посоветуемся насчет текста шифровки Малиновскому и Хрущеву.

Кошелев и Браев направились к выходу.

— Значит, говоришь, затянулась язва? — спросил напоследок генерал.

— Да. Почуяла каналья бой…

Выйдя из палатки, Браев наткнулся на адъютанта командующего, капитана Воронова.

— Как ты сюда попал? — испуганно спросил Воронов.

— Письмо из Осетии…

— Тогда другое дело. Он даже меня не пускает сейчас…

— И правильно делает, — рассмеялся Браев, — потому что у тебя в кармане письмо от тещи, а у меня — от старейших казаков. Понял?

— Понял. Держи на отвал.

— Есть, держать «на отвал»!

Заимствовали эту фразу они у Закира Казиева. Присутствие полковника не смущало офицеров. Казачьи разговоры всегда были окрашены юмором. Однако простота отношений не мешала суровой воинской дисциплине.

Скользя сапогами по размокшей земле, Кошелев и Браев шагали к Кривой балке, где размещались эскадроны гвардейцев. Шел дождь со снегом.

— В этакую пору лучше всего носить шпоры в кармане, — заметил язвительно Кошелев.

— Виноват. Сниму, почищу.

— Письмо читай сам, Браев. Во всех эскадронах. Скажешь: приказ начальника политотдела.

— Слушаюсь, товарищ гвардии полковник.

…К вечеру письмо облетело все полки 10-й казачьей дивизии, расположенной рядом со штабом корпуса и командованием Группы. Под конец Браев читал почти наизусть, все так же отрывисто, по-военному.

В большой выцветшей от дождей палатке мерцала «катюша» — огромная свеча из стреляной гильзы зенитки. Казаки сидели на корточках, курили «в рукав», слушали.

Браев прервал чтение: бойцы переливчато смеялись. Дрожало пламя «катюши», на сером пологе качались тени — головы в кубанских шапках, рябые стволы автоматов, гнутые рукояти сабель.

— Интересно, кто писал? У меня много знакомых в станице Терской, — подал голос Григорий Микитенко.

— Слушай до конца, узнаешь, — ответил кто-то.

— А не твой ли это дедушка — Савелий Мартынович? — полюбопытствовал Закир Казиев, — Четыре дня пил который…

— Ты его не поил. На отвал держи…

— Внимание, товарищи! Продолжаю… — Браев приблизил письмо к глазам.

Много еще наказов было дано. В самом конце написано:

Помолчали гвардейцы, все ясно. Никаких речей и клятв не нужно. Только полковник Кошелев (он подошел уже к концу чтения) сказал несколько слов.

— Ответ напишем после боя. Партия оказывает нам великое доверие. Во взаимодействии со стрелковыми соединениями фронта мы должны покончить с 6-й немецко-фашистской армией генерал-полковника Голидта. Вы помните, товарищи, 6-я армия была разгромлена и пленена у стен волжской твердыни. Гитлер приказал вновь сформировать под этим номером армию из отборных фашистских громил и утвердить за ней славу «непобедимой».

Родина дала нам все, чтобы успешно провести невиданную по своему размаху операцию конно-механизированных войск.

…Еще до рассвета 6 марта корпуса двинулись через дымящийся весенними туманами Ингулец.

— Складно сложили старики, — вспоминали молодые казаки: «Идите за нашей партией — в огонь и в воду, в ночь и в непогоду, в снег сыпучий и мороз трескучий. Будет победа!..»

Операция началась.

Ненастная ночь рано опустилась на землю, как обычно, в мартовские дни на юго-западе Украины.

Вроде и нечего делать наблюдателям — тьма кромешная. Но служба идет. На гигантской сосне сидят, как два филина, Кузьма Тищин и Рахим Калданов. Временное затишье у противника позволяет им потолковать о делах. Кузьма словоохотлив. Зато Рахим такой — он готов сколько угодно слушать, лишь бы самому не говорить.

— Ты вот все мечтал о кавалерии и жалел, что ее не видать на войне, — говорит Тищин. — А где же ее увидишь, когда она за спиной у немцев работает! Вот именно. Вчера, пока ты ходил в ротную баню, я сидел в нашем гнезде и смотрел в бинокль в сторону противника.

— Ага.

— Ты там полсуток парился…

— Большой очередь.

— Вот именно. А мне, понимаешь, надоело смотреть туда. Я и думаю: дай-ка хоть раз в жизни погляжу через оптику на свою землянку под сосной. Навел бинокль и чуть не упал вниз: прямо в мои очи смотрит генерал. Уж на что я не боюсь этих генералов (ты сам знаешь), а тут оробел. Таких я не видал — в косматой бурке, сабля кривая, плетка в руке…

— Боишься плетки…

— Вот именно. А ну, говорит, слазь вниз. Ты чего на меня в бинокль смотришь? Ты куда должен смотреть?

Виноват, отвечаю, товарищ генерал. Слез с сосны, доложил, кто я есть такой. Снимает он бурку, дает мне подержать и мигом забрался по лестнице. За ним — полковник.

Долго они смотрели, о чем-то говорили. Тут как раз наш командир дивизии подъехал и представился казачьему генералу. Тот тоже. «Плиев». Потом они все сели на коней и уехали…

Весь вечер шла конница мимо нашей сосны. Прямо через реку. У немцев на передовой был маленький шум и треск, но недолго. Должно быть, разбежались гады, как увидели эту тучу… А ты мылся.

— Ждал воды. Намыленный сидел, а вода, понимаешь, кончился…

— Вот именно. Н-да. Как святые апостолы, перешли они в своих бурках линии обороны. Потом смотрю — опять фашисты заняли свою траншею. А казаки там. Чудно!

— Где?

— Там. Как в воду канули. И молчат. Нам наступать с рассветом. Хорошо бы они ухнули с тыла. Не пришлось бы нам и снаряды тратить на прорыв.

— Много снарядов, Кузьма. У каждого куста пушка торчит.

— Вот именно. Но, учти, каждый снаряд деньги стоит. Помни, Рахим: один залп — и миллионы летят. Парторг говорил. Потому что тут экономика, которая…

Не успел наблюдатель высказать свою мысль насчет экономики, как за вражеской обороной, где-то далеко в ночи, раздались сильные взрывы, нервозная пулеметная стрельба, резкие, как взмах кнута, щелчки танковых пушек и снова потрясающие взрывы…

Кузьма и Рахим только переглянулись. В какую-то минуту затишья Кузьма сказал:

— Началось! Слезай вниз, заранее укладывай все в вещмешки. Прощай, высокая сосна!

— Зачем «прощай»?

— Бегут немцы. Не слышишь? Моторы гудят…

Тищин доложил по телефону в разведотделение о том, что видно и что слышно на переднем крае противника и в глубине его обороны. Вскоре на НП прибыл командир стрелковой дивизии с адъютантом. Посмотрел на ту сторону реки, взял телефонную трубку, велел соединить со всеми «сорок первыми».

— Говорит «41-А». Слышите меня? Паническое бегство немцев, вызванное действиями в их тылу конно-механизированной группы, началось. Высылайте вперед в заданном направлении разведгруппы и усиленные батальоны преследования. В дальнейшем перехожу на радиосвязь. Мой последующий командный пункт — в квадрате «20-А». Все. Повторите.

…Стрелковая дивизия двинулась вперед, к берегам Южного Буга, к Ново-Севастополю. Где-то у хутора Шевченко занимался пожар, там взлетали в воздух вражеские склады с боеприпасами и метались в страхе гитлеровцы, повсюду натыкаясь на засаду советских казаков.

Предрассветное небо было озарено пламенем горящих танков и автомобилей. Гул боя усиливался.

«Сабельный веер» рассек на три части войска 6-й немецко-фашистской армии. Пути отхода находились в руках казаков и танкистов — всюду огневые засады с пушками и танками.

Тищин и Калданов сели на подъехавшую двуколку. Кузьма посмотрел на сосну, на землянку у ее ствола, как будто с жалостью махнул рукой, и колеса покатились, врезываясь в мокрую целину.

— Береги сухари, Рахим, далеко ехать придется! Понял?

— Ага.

И вдруг Рахим стал против обыкновения разговорчивым.

— Сбегу я, Кузьма. Клянусь лисьим малахаем деда Тюлюпергена, который с царем воевал…

— Сбежишь? Куда?

— В кавалерию. Рапорт писать буду. Нехорошо. Сидим на соснах, как эти…

— Филины, — подсказал Тищин. — Такая, брат, у нас служба: «глаза да уши». Как медный котелок, служить будешь.

— Не буду.

— Вот именно — будешь.

Двуколка катилась вперед, туда, где гремели взрывы.

Что было там, за бывшей немецкой обороной, об этом толком не знали ни Кузьма, ни его приятель узбек Рахим. Они только чувствовали, что там — «кавалерийский порядок»…

Близился рассвет. Беспорядочными колоннами двигались на запад войска всех родов оружия, «доджи» со снарядами, радиостанции на колесах, обозы, походные кухни, штабы, запасные полки, трофейные команды, медсанбаты. Казалось, что нет конца этому мощному, как весенняя река, потоку.

Не так это было просто, как представляли издалека наблюдатели стрелковой дивизии. Не всюду казаки, танковые и механизированные дивизии прошли через линию фронта, «как святые апостолы».

Конно-механизированная группа вводилась в прорыв вслед за 8-й гвардейской армией В. И. Чуйкова. Из-за сильного тумана артиллерийская подготовка началась лишь в 11.45. Армия продвинулась в глубину вражеской обороны на три километра. Дивизии и корпуса Группы генерала И. А. Плиева допрорывали оборону противника в полосе, занимаемой 16-й мотодивизией немцев, 24-й танковой дивизией, 3-й и 9-й гренадерскими дивизиями.

Только соединение генерала И. В. Тутаринова прошло «цугом» сквозь туман, именно там, где сидели наблюдатели Кузьма Тищин и Рахим Калданов.

Командиры корпусов, дивизий и полков твердо усвоили замысел генерала Плиева: преодолев всю глубину неприятельской обороны, двигаться вперед и вперед, как можно быстрее; не обращать внимания на огонь мелких групп противника, не отвлекаться. Для подавления этих групп выделить специальные подразделения. Главный бой будет дан в оперативной глубине, после полного окружения гитлеровских войск в трех районах, охватывающих все пространство, занимаемое 6-й немецко-фашистской армией.

План операции исходил из простого расчета: главную опасность для себя противник увидит в лице конно-механизированных войск. На восток пути нет. Гитлеровцы ринутся на запад. А там будут наглухо закрыты все выходы; на большаках, проселочных дорогах и тропах — «танковые ежи», засады артиллерии и конницы. Важно, чтобы окруженные вражеские штабы и войска поняли свою обреченность и сказали бы себе: «Спасенья нет». Но продвигаться в тыл не следовало далее намеченных пунктов.

— «Мышеловка» должна быть тесной, — говорил Плиев. — Меньше будет беготни, возни и излишней суеты. У нас мало времени: впереди Одесса, Румыния, Венгрия, Чехословакия; впереди — Берлин…

Войска конно-механизированной группы рванулись вперед в нескольких направлениях. За каждым их шагом внимательно следили Василевский, Малиновский, Хрущев, начальник штаба фронта Корженевич. То один, то другой из них связывался по радио с И. А. Плиевым, оказывал помощь авиацией, направлял удары крупных стрелковых соединений и тяжелой артиллерии туда, где это было жизненно необходимо для успешного развития глубокого рейда. Казаки и танкисты забывали о бессонных ночах и сверхчеловеческом напряжении сил, дух войск был поднят на высоту массового героизма. Понятие о подвиге органически сливалось с обыденной нормой поведения в бою.

Сотни партийных работников и тысячи партии рядовых являлись душой этого знаменательного похода.

«Сабельный веер», задуманный И. А. Плиевым для рассечения 6-й армии Голидта на три части, последующего окружения и полной изоляции частей друг от друга, действовал в боевом содружестве со стрелковыми войсками фронта.

«Сабельный веер» — образное понятие. Главной ударной силой Группы были танки, механизированные части, артиллерия — при усиленной поддержке, с воздуха. Конно-механизированная группа войск представляла собой сложный боевой организм, успешно управлять которым мог лишь полководец-новатор, человек высокой военной культуры, редкой воли и смелых до дерзости решений.

Таким был И. А. Плиев в легендарных рейдах на Западе, а в последующем — на Дальнем Востоке. День за днем росли и закалялись боевые его товарищи — генералы, офицеры, младшие командиры, солдаты.

Бывали и сабельные атаки. Но не в них суть, а в том, что лихость, храбрость и стремительность, присущие коннице, перенесены в танковые и механизированные соединения; возник своеобразный боевой стиль, и гвардейцы Плиева не знали поражений. Такова история.

На одном из главных направлений операции «сабельный веер» находился эскадрон капитана Гераськина, где был парторгом лейтенант Браев. Подразделение участвовало в окружении противника в районе Березнеговатое и Снигиревка, крупных населенных пунктов Николаевской области.

К вечеру окружение завершилось. Эскадрон развернулся на опушке подлеска, недалеко от берега темноводного Ингула.

В палатке эскадронного сидел Гриша Микитенко с привязанной к уху телефонной трубкой. Он временно заменял раненого телефониста, сам тоже был ранен — легко, в мякоть правой ноги. Шел небольшой дождь со снегом.

В двери показалась круглая и плоская, как сибирский калач, шапка эскадронного. Гераськин поморщился на свет, сбросил затвердевшую мокрую плащ-накидку, присел на ящик из-под мин.

— Ну, Гриша, докладывай обстановку… — шутливо сказал он. Телефон был подключен к осевому направлению связи, поэтому Микитенко слышал все разговоры и находился в курсе многих дел.

— Обстановка с одной стороны хорошая, а с другой — плохая.

— Почему «плохая»? — перебил капитан.

— С одной стороны… вернее, со всех сторон мы окружили противника хорошо. Но с западной протекает река Ингул — за нашей спиной. «Он» может прорваться, уйти за Ингул и станет там в оборону, имея перед собой водный рубеж. Негоже так.

— Выйди из палатки, послушай, — сказал капитан, набивая мшистым трофейным табаком маленькую трубку.

Чуть прихрамывая, Григорий вышел наружу. Вскоре вернулся.

— Слышу шум подходящих со стороны танков. По звуку — наши.

— То-то. Твои опасения верны. Командование прочитало твои глубокие мысли и выдвигает вперед танковый и артиллерийский заслоны. Не я командующий Группы — присвоил бы тебе «младшего» и дал взвод. Тем более, что ты хорошо знаешь принципы взаимодействия родовых войск, — как чуть, мчишься за махоркой на батарею или к танкистам…

— Ужинать будете? На кухню сбегаю.

— Не бегай особенно со своей ногой. Открывай тушенку. Закусим.

Поужинали. Покурили.

Микитенко вдруг изменился в лице, снял привязанную к голове телефонную трубку и передал капитану.

— Слушаю… Есть. Понял…

Переговорив с начальством, Гераськин торопливо оделся, на ходу бросил Грише:

— Лезь со своим телефоном в щель, а то зацепит…

Ничего не спрашивая, Микитенко опустился в маленькую щель, вырытую у самой стенки палатки. Плотно прижал трубку к уху, вслушиваясь в разговор. О противнике говорили открыто. Все стало ясно: группировка, окруженная в Березнеговатом и Снигиревке, предприняла отчаянную попытку пробиться к Ингулу.

Звуки боя приближались. За рекой рвались снаряды — это противник…

В палатку заглянул парторг эскадрона, командир взвода Браев.

— Где Гераськин?

— На передовой, товарищ лейтенант. Вы туда? Можно с вами?

— А нога?

— Зажила. Честное комсомольское…

— Сиди пока.

Минуту спустя, Александр Браев привел ездового Януса Ямадаева, лет пятидесяти, единственного в полку калмыка; приказал ему сидеть у телефона.

— Микитенко — за мной! Гранаты взял?

— Взял! И свои и хендехоховские[50]…

Выйдя из овражка, Александр и Григорий пригнулись. Огненные точки трассирующих пуль противника летели и гасли за Ингулом. На востоке гигантским полумесяцем опоясывало землю дымное зарево боя. В разных местах горели «фердинанды» и «пантеры» — их было не меньше десяти, беспрерывно взвивались кривые огненные стебли осветительных ракет.

На изрытом снарядами горизонте появились «живые» вражеские танки. Они шли углом вперед, за ними — бесконечные колонны автоматчиков в стальных шлемах.

Казаки сидели в окопчиках для стрельбы с коленей. Между ними притаились готовые к контратаке «тридцатьчетверки», окопались батареи полковых пушек и самоходные орудия — приземистые, как рассвирепевшие носороги. Чуть подальше от переднего края копошились связисты, вызывая то «Звезду», то «Легенду», то «Гусеницу». Командиры разных родов войск стояли за стенками земляных укрытий, наблюдали за полем боя или говорили по радио. Сновали пешие и конные связные. Иногда по пути встречались санитары с носилками.

Возле корня вывороченного из земли дерева стоял Плиев и смотрел в бинокль. Он хорошо видел поле боя, освещаемое «факелами» горящих танков и огненным ливнем разноцветных ракет. Говорил резким гортанным голосом. Окружавшие его офицеры связи как бы на лету схватывали слова и мчались на резвых конях по частям с устными приказами.

Рядом с Исса Александровичем — вездесущий начальник разведки Группы, полковник Пох. Он выслушивал донесения разведчиков и коротко, в нескольких фразах, передавал самую суть командующему.

— Можно начинать, — сказал Исса Александрович, махнув перчаткой командиру десятой кавдивизии полковнику Поприкайло, сидящему на корточках у маленькой радиостанции. Тот кивнул: «Понял!».

…Сопровождаемый Гришей, Браев прибрался к цепи и разыскал Гераськина.

— Прибыл, товарищ капитан!

— Зачем вызывали в политотдел?

— Кошелев дал листовки. Вот они.

— О чем?

— Чтобы сдавались, подлюги, в плен. Листовки должны разбросать наши разведчики.

— Ясно. Отнеси офицеру разведки полка. Вон он сидит в окопчике.

Командир полка И. И. Болдырев приказал эскадрону Гераськина двигаться повзводно за танками. Задача: во время танкового боя не дать возможность пехоте противника просочиться к берегу реки.

Взвод Браева поднялся и пошел вперед, следом за двумя «Т-34». Они двигались медленно, чтобы не отстали казаки.

Едва ли Григорий Микитенко мог когда-нибудь толково рассказать об этом бое, хотя он слыл в полку за «стратега». Когда началась дуэль наших «Т-34», усиленных огнем самоходок, с немецкими танками, стоял такой гул и треск, что трудно было разобраться в обстановке и понять что к чему. Порой фашистский танк поворачивался в сторону, бросив многолюдный хвост своей пехоты. Тогда руки сами поднимали автомат, глаз нащупывал цель. Рядом заливались длинными очередями ручные пулеметы. Противотанковые пушки со своих позиций стреляли прямой наводкой по стальному зверю немцев — «королевским тиграм» и «пантерам». Болванки проносились с урчанием и так низко, что ветром сносило казачьи шапки и донские фуражки. Скорострельные зенитки, приспособленные для наземного боя, посылали трассирующие снаряды в гущу колонн немецкой пехоты. Они сеяли ужас не только в рядах отчаянно идущих вперед фашистских громил, но и заставляли самих казаков плотно прижимать голову к земле.

И еще одно «дополнение»: минометы всех калибров по сигналу с НП командующего давали такие залпы, что за «тиграми» и «пантерами» образовался сплошной огненный вал. В сражении участвовали и дивизионы «РС» — «катюши»; они вели огонь по глубине боевых порядков противника, чтобы не зацепить своих.

Порой мина рвалась прямо на башне танка. В таких случаях он застывал, как парализованный.

Браев что-то кричал в ухо Григория, но тот ничего не слышал. Наконец, понял в чем дело. Уже все передовые части поднялись в атаку. Значит, надо двигаться быстрей. Наши танки удалялись. Взвод Браева догонял их.

На какие-то секунды прекратилась стрельба. Григорий осмотрелся и понял, что находится на самом правом фланге наступающей цепи. Через кустарник, что виднелся невдалеке, ползли какие-то солдаты. «Но почему назад, а не вперед?» — подумал Микитенко. Промелькнуло в мозгу: враги. Нашли лазейку…

— Товарищ лейтенант! Немцы! — Григорий указал автоматом на кустарник.

— Казаки! Гранаты к бою! За мной! — скомандовал лейтенант Браев и побежал к кустам. Обгоняя его, казаки на ходу бросали гранаты, останавливались, прикладывались к потным ложам автоматов. Вдруг перед ними выросла фигура немецкого солдата. Он воткнул штык в землю и поднял крючковатые руки.

— Прекратить огонь! — крикнул лейтенант.

Из ложбины выходили дюжие гренадеры, бросали оружие…

Александр назначил трех казаков в конвой и приказал вести пленных более двадцати человек на НП.

Бой угасал. Раскаты его еще раздавались где-то около Снигиревки. Там орудовали танкисты, а также эскадроны тридцатой кавдивизии — в конном строю.

На пути к горевшей деревне встречалась то одна, то другая колонна пленных. Иногда их конвоировали всадники.

К подразделению Браева присоединились остальные взводы эскадрона. Гераськин с перевязанной рукой шел рядом. Спешить уже было некуда. Шагали мимо брошенных батарей гаубиц, пушек и стальных поленниц — шестиствольных минометов, мимо танков, возле которых стояли безоружные люди в комбинезонах под присмотром казаков. Видно, не знали, куда вести пленных, где пункт сбора.

Солдаты оглянулись и расступились. Григорий увидел — рысью скакали к деревне командующий, два других генерала, полковник Кошелев и несколько всадников из эскадрона охраны.

Прошло не менее часа, пока добрались до села.

На околице Браев и Микитенко столкнулись с двуколкой. На ней сидели два солдата.

— Скажи, браток, где тут наши? — спросил один из них Григория.

— Ваши? Которые, милок?

— Ну, наши — КП дивизии.

— Вы стрелкачи или казаки?

— Вот именно, стрелкачи.

— Э, брат. Нашел у кого спрашивать!

— Ну, дайте хоть закурить, братцы. Всю ночь ищем. Все ваши да ваши. А где же наши?

Микитенко вытащил кисет. Спутники остановились передохнуть. Где-то сзади коноводы шли с лошадьми.

— Закурить дадим — для взаимодействия с пехотой. Да ты хоть скажи, из какой ты области?

— Смоленской. А вот Рахим — из Бухары.

— Как же вы вперед своей дивизии махнули на двуколке? Ведь вы угодили в рейд. Чуете?..

— Чуем. Держались сначала за своими, за ротой связи. Ночь темнющая. Смотрим, роты уже нет, а впереди нас — конники с пушкой. Мы за ними да за ними. Ну, задаст теперь нам генерал…

Тут Кузьма Тищин (наблюдатель) увидел группу всадников и среди них — своего генерала. Была такая распутица, что и оперативная группа штаба стрелковой дивизии передвигалась на конях. Бросив цигарку, Кузьма подбежал к командиру дивизии.

— Товарищ генерал! Наблюдатели прибыли!

— Вы? Здесь уже? Вот молодцы. Не ожидал. — Генерал подал руку солдату. — Орлы!

— Вот именно. А как же! Я и говорю: комдив впереди, а НП сзади. Не годится так. Не по уставу!..

Кавалеристы тихо смеялись. Двуколка скрипнула, двинулась за оперативной группой и скрылась в ночи.

Выведенные из села колонны пленных возвращались назад. Это генерал Плиев вернул их, когда проезжал по полю боя.

Вначале командиры частей направляли пленных к наблюдательному пункту высшего начальства. Теперь, после ликвидации окруженной группировки, была открыта дорога на восток, туда и повели побежденных.

Коноводы догнали казаков. Повзводно выезжали эскадроны к северной окраине села.

Небо просветлело. Гвардейцы остановились и несколько минут смотрели, как по большаку двигались многочисленные колонны пленных.

— Никогда бы не подумал, что их такая тьма была! — воскликнул Гриша Микитенко. — Тысяч десять…

— Больше, — отозвался парторг Браев. — Завтра узнаем…

Гриша осунулся. Дышал тяжело. Прежде здоровое, смуглое лицо покрыла светло-зеленоватая тень хворобы.

— Мне бы на перевязку, товарищ лейтенант, — виновато обратился он к Браеву. — Ногу что-то дергает, распухла…

Капитан Гераськин услышал.

— Едем, Микитенко, в медсанбат. Моя рука тоже того… Браев остается за меня. Мы — скоро…

И они поскакали к маленькому городку из зеленых палаток с красными крестами. Там суетились девушки в свежих халатах, сновали с носилками пожилые санитары. Тут же стояли повозки, на которых лежали раненые.

Кони спокойно пили мутную воду Южного Буга, бряцали недоуздками, отфыркивались. Слышался визг злых монгольских лошадок, когда какая-нибудь из них, самая задиристая, норовила укусить ближнюю.

Стройный карабаир Полумесяц все дальше двигался в глубь реки, погрузив длинную морду в воду по самые глаза.

— Хватит! — сказал Закир Казиев. — Будешь потом дрожать с перепоя. На отвал держи! — И всадник вывел Полумесяца на берег.

С водопоя возвращались тихим шагом, гуськом. Свежесть утра бодрила казаков.

— Плохая будет погода, — заметил Закир.

— Хорошая! — возразил Гриша Микитенко.

— Кому хорошая, а нам — плохая. Дороги подсохнут, немец уйдет.

— Не по тем ли дорогам и мы пойдем?

— Мы без дороги ходим, «стратег». Дождь идет, гренадер спокойно шнапс пьет, не верит, что обойдем, аркан накинем. А мы идем, как по улице Карла Маркса — привыкли…

— Теперь и они ученые стали, — сказал Гриша. — «Ход конем» надо делать. Два шага вперед, шаг в сторону. Ненастьем не прикроемся. Небось, в самой Одессе не спят, катюги…

— Комдив знает, комкор знает, Исса Александрович знает — куда ход конем, куда ход танком…

После чистки лошадей собирались у бездымных костров на маленьких полянках. Дымить нельзя — верное взыскание. Хотя и спокойно пока, сидят в штабах прусские генералы, как контуженные, сидят над картами, с тупым недоумением поглядывая на то место, где еще три дня назад стояла их 6-я армия. Теперь оно обведено траурной линией и перечеркнуто крестом.

Но силен еще враг, много у него самолетов и дивизий, не пришел час, когда можно забыть о маскировке и осторожности.

«Уборка» территории Николаевской области в основном закончилась, но кое-где в лесах остался «мелкий мусор»; бродят оравы небритых и ободранных немецких автоматчиков, как тараканы-прусаки, группами и в одиночку лезут на запад. Не воины, а сброд. Казаки смотрят в оба: Исса приказал.

Закир и Гриша шли от коновязей к кострам. Навстречу — капитан ветслужбы Бублик. Расточая «малиновый звон» тончайших шпор и аромат трофейных духов, он приблизился к казакам, остановил на них жесткий взгляд.

— На каком основании поили лошадей в неуказанном месте? Как фамилия?

— Фамилия? Бандуркин, — невозмутимо ответил Микитенко. — А этот, — указал он на Закира, — Савраскин.

Бублик деловито записал фамилии в блокнот и направился еще куда-то — наводить порядок.

— Зачем соврал? — спросил Закир товарища.

— Военная находчивость… Пусть он лучше лошадей осмотрит, нет ли мокреца или вздутия. Надушился и ходит, фамилии спрашивает. Щеголь!..

Сели возле угольков костра. Служили они в разных взводах: Гриша — в сабельном, Закир — в разведывательном. Старые друзья — с самого Дона вместе. Таких наберется в 4-м гвардейском корпусе не одна сотня. Служили раньше в других соединениях, лежали в госпиталях, а потом искали свою часть по имени командующего, по сводкам Совинформбюро. Ехали не в запасной стрелковый полк по направлению, а туда, куда сердце направляло. К такого рода «нарушителям» сочувственно относились различные начальники, что встречались на пути к фронту, и помогали им разыскивать своих. Были тут и казаки, что ходили с Плиевым по лесам Смоленщины, стояли насмерть под Москвой, хотя та, 3-я кавдивизия, находилась теперь где-то за тридевять земель. Они шли к своему прежнему командиру, благо теперь под его началом находилось несколько корпусов: глядишь и найдется кто-нибудь из знакомых офицеров или земляков-товарищей.

…У костра разведчиков сидели бойцы соседних подразделений. Был тут и парторг сабельного Александр Браев.

Разведчиков лейтенанта Самойлова называли «пластунами», вероятно, потому, что их участь — ползать по-пластунски в ночные поиски.

— Сидят они, играют в карты. Хорошо… — рассказывал Иван Касюдя, казак средних лет, с лицом, похожим на шершавую коричневую дыню. Зеленоватые живые глаза одухотворяли его лицо. — Отлично… Захожу я непосредственно в хату (часового мы уже спутали) и говорю:

— «Кончай игру, все давно проиграно. Выходи по одному. Фашистское племя!..» Превосходно…

— Ох, и врешь же ты, Касюдя. На каком языке ты разговаривал с немцами?

— Как на каком?.. Гм…

— Хватит, братцы! — выручил беднягу Браев. — Давайте до завтрака делом займемся. Как раз тут все собрались. Зайцев набросал ответ в станицу Терскую на письмо старых казаков. Обсудим и подпишем. Читай, Зайцев!

Эскадронный писарь надел очки с одним только стеклышком, достал из трофейного планшета тетрадку и принялся читать с выражением.

Закир и Гриша сидели в стороне и потихоньку «осваивали» сухую баранью колбасу из «нз» — все равно испортится, другие давно поели.

Подошел капитан Гераськин. Солдаты расступились, дали место. Капитан примостился возле угольков, попросил набить трубку — левая рука забинтована.

— «Дорогие станичники! — читал Зайцев «под Левитана». — Шлем вам привет с самого поля боя, усеянного мертвыми головами…»

Послышались возражения.

— Э-э-э! Постой, Зайчик. Не годится. Сразу видно, что писарь сочинял. «С поля боя…» Какое тут «поле»?

— Да ведь Зайцеву и тут дюже страшно. Поймите, товарищи!..

— Вычеркнуть!

— Да, — поддержал капитан. — И насчет мертвых голов тоже. Давайте без «поголовья»…

Бледное лицо писаря чуть покраснело. Он продолжал смущенно:

— «Первый ответ на Ваше авторитетное письмо вы уже прочитали в наших газетах, и по радио слышали сообщение Совинформбюро. Оно было большое. Мы повторим лишь несколько строк…»

— Вот это — дело! Правильно, Зайчик, двигай дальше!

— Хорошая ссылка.

— «Как вам известно, дорогие товарищи, войска 3-го Украинского фронта продолжали наступление. В результате стремительного удара пехоты и конно-механизированных войск…»

— Сократить. Надо сразу из сводки слова брать.

— Хорошо, немного сокращаю. — Зайцев провел по тетрадке огрызком карандаша, привязанного к поясу за шпагатинку.

— «После выхода наших гвардейских соединений в тыл противника немецкое командование отдало приказ — пробиваться на запад мелкими группами и даже одиночным порядком. Окруженные колонны врага уничтожались быстрыми и решительными действиями наших дивизий и корпусов; противник не смог свои отрезанные войска собрать в общую группу, что дало возможность уничтожить их по частям, главным образом в районе Ново-Севастополь, Ново-Сергеевка, хутора Шевченко и в районе Березнеговатое, Явкино, Снигиревка…»

— Лучше к нашему письму прикрепить вырезку из газеты, а это все не писать, — посоветовал Гераськин. — О людях надо.

— О людях дальше сказано, — заметил Браев и, достав, блокнот, перелистал его. — Вкратце все же напишем: «Ликвидированы начисто семь пехотных, две горно-стрелковых и одна танковая дивизия врага; разгромлено восемь пехотных, две танковых дивизии и одна мотопехотная; разогнаны и неизвестно где слоняются четыре пехотных дивизии. Пленных и убитых — 50659; захвачено большое количество боевой техники и средств материального обеспечения». Это — точно по сводке. А главное — согласен — о людях…

— Правильно! Верно! Порядок!..

У костра собралось человек пятьдесят. Многие стояли. Дневальные эскадронов уже звали на завтрак, но капитан Гераськин отмахнулся: подождут, не остынет каша.

— «14 марта эскадрон лейтенанта Мартынюка, — продолжал читать Зайцев, — в сабельном бою вырубил почти весь батальон полевой жандармерии и захватил тяжелые орудия 52-го артдивизиона резерва главного немецкого командования. При захвате в плен штаба 97-й горно-стрелковой дивизии младшему лейтенанту Николаю Остаеву оторвало кисть правой руки и выбило осколком глаз. Отважный сын Осетии схватил клинок левой рукой и рубил им до тех пор, пока не упал с коня. Страшная была картина! Гитлеровские солдаты бросались в стороны, увидя всадника с окровавленным лицом…

Казаки разведывательного эскадрона Самойлова взяли в плен целую ораву пьяных офицеров. В этой операции отличились рядовой Иван Касюдя, кубанский казак из Преградной и младший сержант Закир Казиев — из Башкирской АССР.

А ваш земляк (из соседней станицы Троицкой), сержант Григорий Микитенко, будучи раненным в ногу, добровольно пошел в ночной бой и обнаружил группу гитлеровцев, которые пытались пролезть к Ингулу. Все они взяты в плен. Капитана Гераськина ранило в руку, но он продолжал командовать эскадроном до конца боя…»

— Не стоит писать. Пустяк, — возразил Гераськин. Он поднялся и отошел в сторону.

— О нас с Закиром тоже не стоит, — отозвался Гриша и, подражая своему командиру, удалился от востра. Казиев подошел к нему. Оба они направились к походной кухне — продолжать завтрак.

— А все-таки, — с сожалением заметил Микитенко, — мало о тебе написали, Закир. Ведь вы такую операцию провели!

— И о тебе мало. Больше надо было. Скажи?

— Оно конечно. Но мы люди не гордые. Пусть…

Между тем казаки решили дать письмо на редактирование замполиту полка Родионову и сегодня же отправить с очередным рейсом почтового самолета «ПО-2»

Следующим утром войска конно-механизированной группы возобновили наступление. На этот раз командующий решил использовать и дневное время: пошел дождь, авиация не угрожала.

Некоторое время вместе с соединениями казаков шли штабные подразделения стрелковых дивизий, которые принимали участие в операции.

Большак поблескивал мутными лужами выбоин. С вязкой проселочной дороги выбралась на грейдер скрипучая двуколка. Рахим Калданов и Кузьма Тищин неудобно сидели на катушках кабеля, прикрыв их полами плащ-накидок.

— Наша арба, — сетовал Рахим, — клопом ползет… Уйду к казакам: там жить можно.

— Поклянись лисьим малахаем дедушки Тюлюпергена! — говорил Кузьма ради собственного развлечения.

— Могу. Что думаешь…

И снова довелось встретиться Кузьме Тищину с генералом, на которого смотрел в бинокль с высокой сосны.

— Гляди, Рахимбей, Плиев едет!

На большак выехали всадники. Кавалькада поравнялась с двуколкой, Плиев всмотрелся в Тищина.

— Наблюдатель! Едешь НП под Берлином выбирать?

Кузьма не растерялся.

— Вот именно! Без пересадки, товарищ генерал!

Конные одобрительно рассмеялись и поехали дальше. Среди них Рахим успел рассмотреть своего комдива: это и удержало природного наездника от дерзкого намерения попроситься на службу в кавалерию.

На перекрестке, возле столба с немецкой дорожной табличкой, указывающей, сколько километров до города Одессы, всадники остановились. Прощались за руку. Комдив стрелковой и еще несколько конных пехотинцев неуклюже затрусили на север, по грейдеру, а Плиев с охраной свернул влево, строго на юг.

— Теперь туда все казаки уйдут, — резюмировал Тищин. — Они мыслят рубануть «его» с хвоста, а мы — прямо мыслим. Теперь, Рахимбей Мурзинович, не увидишь свою любезную конницу целых полгода. Поминай, как звали!

Мимо шла нескончаемая колонна казаков.

Уныло молчал Рахим. Нет, не на двуколке сидеть бы ему, потомку степных воинов!..

Костры похода

Хотя стояла невообразимая распутица, хотя выбились из сил кони, а казаки не смыкали глаз уже более суток, настроение людей не падало.

С моря, со стороны Николаева, ползли весенние туманы, надежно укрыв гвардейцев от зловещих линз воздушных разведчиков — ненавистных «рам». Ничто не причиняло столько горестей коннице, как вражеские бомбардировщики и штурмовики. Вокруг — степная равнина, и негде укрыть коня — боевого друга. На больших привалах рыли щели для лошадей, но не всегда это удавалось сделать вовремя.

Пока все шло спокойно. На биваках тлели угольки костров, лились речи бойцов о минувшей знаменитой операции. В эскадроне Виктора Самойлова душой компании обычно бывал известный Иван Касюдя из Преградной. Некоторые казаки не знали в точности фамилии балагура, потому что конь его тоже был Касюдя.

— За Снигиревкой есть маленький хуторок, — рассказывает Иван, сладко затягиваясь крепчайшим самосадом. — А бой идет километрах в двух. Отлично. Недалеко от их передовой гремит немецкий репродуктор — усилительная установка. Хорошо. А мы ползем вперед за контрольным пленным — непосредственно. Рядом со мной месит коленками грязь сержант Хачай. Он по-немецки балакает не хуже другого Ганса… Новичок у нас, из пополнения.

Закир Казиев нервно покручивает вокруг пальца витой темляк сабли. Он не участвовал в поиске, и досада грызла душу.

— Я и говорю Хачаю: «Переводи, что он там плетет по микрофону». Сержант переводит. И получается какая-то несуразица. А именно: «Солдаты! Будьте храбры, как всегда! Я — вместе с вами… Шульц, налей коньяку и индюка подвинь ближе». Последнее тихо, а потом опять громко: «Мои солдаты! На вас смотрит великая Германия. Будьте стойкими». И снова тихо: «Икру подай, болван плешивый…» Я и думаю: причем тут закуска и кто такой говорит в усилитель? Хачай еще раз внимательно послушал и объяснил, что командир сидит где-то в отдалении и поднимает дух солдат, а сам, мерзавец, пьет и закусывает. К тому же забывает выключить микрофон, когда говорит о выпивке. Солдаты ругаются, грозят кулаком в сторону репродуктора, а наши из минометов дают жизни, сыпят по его передовой — непосредственно.

— Короче, Касюдя. Добрались до закуски-то?

Гриша Микитенко подкладывает потные веточки в костер, жмурится от сизого смолянистого дымка.

— Погоди, газырный стратег, слушай пластуна и мотай на ус. Ползем. Я думаю — надо пробраться туда, где он, гад, закусывает. Вношу предложение младшему лейтенанту Попову. Он утверждает. Пошли в обход. Видим — хуторок. Отлично. Нас пять человек. Еще откуда-то приблудные артиллеристы с пушкой попались. Сплошного-то фронта нет, вот они и влезли в самый тыл немецкой группы.

Хорошо. Пробрались к домику. Слышим, там уже патефон турлюкает. Нашли время, сволочи, развлекаться. У крыльца стоят «Оппель» и «Мерседес». Наш младший лейтенант Попов говорит: «Лежи, Касюдя, ты за меня, а я пойду к артиллеристам. Без них мы не управимся». Замечательно! Попов договорился с батарейцами: стукнуть разок по сарайчику, что рядом с домом стоит, и нагрянуть в дом — непосредственно. Сдадутся. Куда им тикать? Все дороги перерезаны, мы кругом.

Иван осматривается, снова вынимает кисет.

— Туман сгущается. Эх, погода! В самый раз бы сейчас в поиск!

— Да ты, поди, рад, что сидишь тут и на самого себя лак наводишь, — ввинтил кто-то. — А туман-то в твоих балачках сгущается…

Гриша лукаво смотрит на пластуна.

— Если хоть наполовину правду говоришь — превеликое тебе спасибо!

— Иди проверь, — с ленивой независимостью отвечает Иван.

— Ну, дальше давай! — поторапливает Казиев.

Касюдя задумался, пошевеливая палочкой угольки, минутной паузой воспользовался известный в эскадроне «трофейщик», толстый, грузный и гладкий казак Митюхин, тоже любитель поговорить.

— Вот я кадровик. Завсегда привык к сигналам горниста. А на войне — горн только что в бою…

— Ну и что? — с какой-то свирепостью в голосе спрашивает Закир.

— Вот теперича время обеда. Так? Я уже восчувствовал: живот сигнал подает…

— Ты, Митюхин, — с деланным испугом предупреждает Гриша, — отодвинься, пожалуйста, подальше со своим сигналом из живота…

— Хлопнули из пушки, — продолжал Касюдя, — и захватили мы их целиком и полностью. Тут наш младший лейтенант говорит ихнему полковнику: «Немедленно передавайте по усилителю приказ всем батальонам — сдаваться в плен. Иначе — худо будет». Полковник Клод (так его звали) тут же передал приказ. Отлично. Повели мы Клода к своему комдиву да набрели на самого Плиева — непосредственно. Доложили все как есть по уставу. Исса Александрович махнул рукой. Нет, говорит, у меня времени допрашивать всяких пьяниц, ведите до кучи, пусть проспится, прусская пивная бочка…

К костру подходит взводный Попов — небольшого роста, светловолосый, с продолговатым бледным лицом. Слушает стоя.

— А что говорил Клод своим солдатам? — обращается Гриша не к разведчику, а к младшему лейтенанту. Но ответил все-таки сам Касюдя.

— Клод говорил в микрофон: «Солдаты! Настала роковая минута. Именем русских казаков дарую вам жизнь. Приказываю сложить оружие!» А тут я еще добавил: «Сдавайтесь, паразиты!»

— Да… Хороший из тебя будет мастер художественного слова, — усмехается Попов. — Выйдем из боев, создадим драмкружок. Я всех артистов на учет взял. Ты — первый.

От хохота казаков разлетается пепел костра. Поняли казаки: приплел Касюдя насчет «паразитов».

— Опять попался! Крышка.

Иван как ни в чем не бывало раскуривает цигарку от уголька. Вроде и доволен осечкой насчет микрофона.

Рассказывали, будто он для красного словца по своей озорной натуре прибавлял иной раз лишнее, но в деле был гораздо серьезней, хотя и там при случае выказывал свой веселый казачий нрав.

— Что, мины кончились? — спрашивал лейтенант Браев у трех минометчиков, сидящих за котелками ароматной гречневой каши с бараниной.

— Два часа молчим — ствол холодный, — отвечал пожилой сержант, по-видимому, командир расчета. Он неторопливо вытирал кулаком желтоватые усы и смотрел на Браева своими «иглистыми» глазами.

— Загораем, товарищ лейтенант. А доселе контролировали огнем дорогу.

— Сейчас подвезут штуки три деревянных. — Браев смотрел на дорогу, позвякивая блестящими шпорами.

— Чего? — сержант отложил ложку.

— Деревянных привезут, говорю.

— Зачем?

— Стрелять.

— А ежели в стволе лопнет? Сами будете стрелять? Мы не будем.

— Заводские мины вашего калибра. Не взорвутся, небось.

Минометчики с недоверием смотрели на лейтенанта.

— Для чего деревянные-то? — недоумевал сержант.

— Для разложения войск противника, — скороговоркой ответствовал Браев, продолжая глядеть на дорогу.

— От деревянной не будут разлагаться: не убьет, — убежденно заключил молоденький подносчик мин, почти подросток.

Наконец приехал начальник политотдела в сопровождении инструктора «по разложению войск противника», старшины Леонтьева, бывшего артиста Ленинградского Пушкинского театра. На должность «разлагателя» (так в шутку называли его солдаты) он попал благодаря знанию немецкого языка и образованию.

Полковник Кошелев решил воспользоваться случаем применить агитмину, узнав о том, что у проселочной дороги, юго-западнее Березовки, стоит какая-то бродячая колонна противника из числа разбитых войск 6-й армии. Поисковая партия наших разведчиков, обнаружив эту колонну, передала донесение по крохотной радиостанции «Север» и продолжала вести наблюдение.

В минувшей операции «разлагателю» Леонтьеву ни разу не удалось выстрелить агитминами, доставленными в КМГ на самолете «ПО-2» из политуправления фронта. Бои развертывались стремительно, противник сдавался тысячами, а казаки, танкисты и части мехкорпуса совершали глубокие обходные маневры с такой быстротой, что Леонтьев еле поспевал на своем рыженьком иноходце за вторым эшелоном штаба Группы. Он почти один оставался в политотделе: все разъехались по дивизиям и полкам; находились там, где решалась судьба боя.

Теперь Леонтьев сам разыскал начальника политотдела и доложил: за агитмины придется отчитываться, надо же пострелять ими, авось, листовки возымеют действие. Плюс к работе!

У огневой позиции, как из-под земли, вырос командир минометного батальона капитан Михалянц — стройный, смуглый офицер со сросшимися широкими бровями. Взгляд ясный, смелый.

Капитан доложил Кошелеву о готовности выполнить задание.

Миномет навьючили на двух крепких трофейных «битюков» и выехали к передовым дозорам 10-й кубанской дивизии — строго на юг, в сторону Днепровского лимана.

Туман рассеивался, что предвещало новые трудности похода: совершать марш придется ночью. С часу на час могли появиться чернокрылые «хейнкели» и «юнкерсы».

За рубежами дозоров, у кустистого овражка, всадников встретил младший лейтенант Попов.

— Товарищ гвардии полковник, — доложил он, — дальше ехать нельзя. Прошу в укрытие. Там у меня стереотруба есть…

— Далеко противник? — Кошелев легко спрыгнул с породистой «Ягодки».

— В четырехстах метрах. Вон, топольки на дороге…

Капитан Михалянц сам открыл «огонь», послал три бризантных мины. Один за другим появились темные дымки над тополями. Из дымков летели в разные стороны, как белые голуби, листовки, тихо спускаясь на землю.

— А что, — спрашивал старый минометчик, — ежели осколок от нее вкатит кому-нибудь по лбу — что будет?

— Шишка, — ответил Кошелев, глядя в стереотрубу.

— И то польза, поди поумнеют, — почти шепотом сказал Александр Браев.

Прошло минут десять.

— Идут! — объявил полковник. — Белый платок!

Из-за кустов выходили трое в мундирах мышиного цвета. Как будто офицеры…

Деревянная мина сработала.

Но почему сдались только три человека? Кто они? Парламентеры?..

Среди сдавшихся в плен был раненный в руку немецкий летчик лейтенант Киплинг. Он выпрыгнул с парашютом из горящего «хейнкеля» и приземлился невдалеке от группы солдат — собранных в кучу остатков 258-й пехотной дивизии, разбитой под Ново-Севастополем.

Колонной командовал гауптман (капитан) Вейзен, бывший пианист Мюнхенской оперы. Он давно искал случая сдаться в плен. Но в группе обосновался фашистский гаулейтер Фиц и сумел поднять дух фанатизма среди солдат, в основном, бойцов отряда СС при штабе 258-й пехотной дивизии. «Запад или смерть!» — таков был девиз гаулейтера. И когда прилетели листовки из деревянной мины, солдаты начали их рвать с возгласами: «Хайль Гитлер!»

Вейзен отвел подальше лейтенанта Киплинга и спросил его, как быть. Лейтенант оказался из той же породы, что и Фиц, потребовал объяснения, что значит вопрос Вейзена, видимо, заподозрив его в «предательстве».

Капитан пошел на хитрость, предложил Киплингу идти с ним в качестве парламентера и договориться с русскими, чтобы они дали возможность отойти колонне на пять километров на юго-запад. «Иначе — огонь из шестиствольных минометов с химическими снарядами»… Летчик не соглашался, ссылаясь на рану. Вейзен назвал его трусом. И попал в точку. Киплинг согласился. Гаулейтер тоже поверил в выдумку о «парламентерстве». Прихватив своего верного ординарца Карла, Вейзен направился к передовому дозору казаков. Дорогой он приставил к спине Киплинга парабеллум, а Карл обезоружил летчика.

Такова история трех пленных.

Допрос фашистского летчика происходил в одной из палаток эскадрона Самойлова. Полковник Кошелев время от времени задавал вопросы. Кошелев находился в курсе дела некоторых прогнозов И. А. Плиева. Важно было установить, верны ли они. От этого во многом зависел успех развития рейда. Прежде всего необходимо подтвердить предположение о том, что Гитлер и его Ставка подготовили свой «ответ» на разгром 6-й армии Голидта. Ведь армия — не иголка. Ее исчезновение с лица земли и оперативных карт немецких генштабистов что-нибудь да значит!

Генерал Плиев предполагал, что единственной ответной «мерой» может быть массированный удар бомбардировочной авиации по району сосредоточения советских конно-механизированных войск.

…Молодой «рыцарь железного креста», близкий родственник какого-то большого военного чина, вел себя вызывающе.

— Ничего не имею сказать. Я есть верный солдат фюрера. Все. Более ни слова. — Киплинг крутил в левой руке потухшую сигарету; правая подвязана бинтом к шее. Жиденькие усики «под Гитлера», светло-голубые глаза, вертикальная морщина на слишком высоком лбу — все выражало крайнюю надменность.

— Ужинать будете? — как бы невзначай спросил Кошелев.

— О, да? Ужинать надо.

— Ну, вот. А говорите «ни слова…».

Переводчик велел принести трофейных консервов и немецкого шнапса, взятых из захваченных складов противника.

— Во всех армиях мира кормят пленных, — буркнул Киплинг.

После шнапса «рыцарь» оказался разговорчивей. Несколько раз он спросил, скоро ли его отправят на восток, в глубокий тыл Советского Союза.

— Примерно через месяц, — бросил Кошелев.

Пленный изменился в лице, перестал есть. Впрочем, выпил еще полкружки шнапса.

Когда Киплинг окончательно опьянел, начальник разведотдела полковник Пох предложил:

— Расскажите все начистоту, отправим в тыл сегодня же.

— Хорошо. Только вы обещайте мне, что расстреляете эту облезлую театральную крысу…

— Кого? — сдерживая гнев, спросил Кошелев.

— Гауптмана Вейзена. Он предал фюрера и… меня.

— Говорите все!

— Завтра…

— Что «завтра»?

— Прилетит третий имперский воздушный флот генерала фон Реца. Его задача опустить свинцовый занавес на пути русских к Одессе и Румынии. Я был в высшем штабе, и я вел воздушную разведку для фон Реца, но — увы — сбит. Все, господа. Прошу еще шнапса…

Закончив допрос, Кошелев и начальник разведки пошли на доклад к командующему.

Ясно. Под «занавесом» от своих же бомб и опасался погибнуть пленный лейтенант Киплинг. Потому так рвался в тыл.

Его опасения были основательны.

— Ну, хлопцы, туши костер, — вежливо приказал старшина эскадрона Павло Налетов, с тревогой поглядывая на юго-западный горизонт.

Казаки взялись за лопаты, начали забрасывать угли пластами сырой земли. Юный воспитанник эскадрона, одиннадцатилетний Вася Малеев, принялся танцевать на комьях грязи. Сдвинув черную косматую шапку на бок, запел: «Эх, яблочко, д’куда котишься…»

Налетов легонько хлопнул его по затылку, кубанка слетела.

— Нашел время петь… Марш в укрытие!

Вдали, куда так пристально смотрел старшина, уже появилась вездесущая «рама». Снизу совсем поредела, растаяла полоска утреннего тумана. Степь опустела. Все укрылось в щелях. Свежая земля возле щелей была прикрыта кирпичиками дерна, а кое-где солдатскими плащ-палатками.

Эскадрон располагался недалеко от наблюдательного пункта генерала Плиева, возле густого кустарника.

Между двумя линиями укрытий проехал командир эскадрона Михаил Мартынюк. Крепкий, «ухватистый», он как будто сросся с конем…

— За костер — под суд! — крикнул он, не сбавляя рыси. — Оружие укрыть!

Люди понимали: дым и блестящие предметы могли выдать. Все возможное старались сделать для того, чтобы избежать больших потерь. Уйти далеко на юго-запад за один день войска не могли — двигались под покровом ночи, в бездорожье и распутицу. Этой ночью остановились на привал за три часа до рассвета, чтобы успеть сделать более надежные укрытия. Еще на полпути к новой стоянке, когда внезапно перестал дождь и просветлело небо, командующий приказал: выслать несколько взводов на прежние места дневки, развести там большие костры и к рассвету вернуться к своим частям. Такие меры, как полагали Плиев и его начальник штаба генерал Коровников, могли хотя бы на время отвести в сторону удар чернокрылых эскадр. К тому же на старом месте брошено немало трофейных танков, машин, пушек и пулеметов; там же оставались лишние и неисправные повозки, немецкие артиллерийские фуры, словом все то, что могло лишь затруднить стремительный маневр в обход крупного узла сопротивления противника — станции Раздельная.

Гвардейцы продвинулись так далеко от штаба фронта, что радиостанция командующего Группы не достигала с ним связи. Еще затемно самолет связи «ПО-2» офицера Генерального штаба при КМГ Б. Д. Смирнова (в распоряжении штаба Группы таких самолетов было несколько) вылетел в штаб фронта с коротким донесением И. А. Плиева. Он писал о предстоящем «занавесе» и просил обеспечить с воздуха дальнейшее продвижение Группы в глубокий тыл врага для завершения Новобугско-Одесской операции.

Исса Александрович ходил взад-вперед на своем НП с зажатой в руке нагайкой. Только люди, которые постоянно находились с ним, знали: командующий крепко держит свои нервы.

Корпуса истребительной авиации, необходимые сейчас здесь, чтобы отогнать армаду 3-го вражеского воздушного флота, находятся в распоряжении Ставки. Известно ли там о готовящемся ударе врага? Да можно ли вообще оставлять такую огромную группу войск без надежного прикрытия с воздуха! Долетел ли офицер до места?..

Командующий приказал радистам прекратить попытки связаться с фронтом: толку нет — далеко! — а противник может нащупать НП по сигналам рации.

С корпусами и дивизиями временно установлена телефонная связь: раньше вечера так или иначе придется стоять на месте.

Над лагерем кружились «рамы». Потом одна из них повернула в направлении вчерашней дневки. Наши истребители появлялись редко и ненадолго.

Из-за легкого весеннего облака выплыл диск солнца. Небо почти очистилось — только где-то над Днепровским лиманом и дальше к морю темнела гряда рваных мокрых туч.

К НП подъехал на коне генерал-лейтенант Танасчишин, командир мехкорпуса. Ординарец отвел коней в укрытие.

— Будет «гроза», Исса Александрович? — спросил комкор.

— Не миновать. Мы предвидели, да и пленный подтвердил. Напрасно вы обосновались в Березовке, ориентир солидный.

— Ничего. Мне там, на окраине, хлопцы соорудили блиндаж в шесть накатов.

Плиев неопределенно пожал плечами. У него было свое мнение о том, где, в какой обстановке спокойней работать. Иной командир за шестью накатами чувствовал себя, как у Христа за пазухой. Иной — напротив, стремился на воздух да поближе к противнику. Бомбежка? Для этого есть не очень глубокая щель с легким перекрытием: от прямого попадания авиационной бомбы не спасут никакие накаты.

Невдалеке от НП за грейдерной дорогой окопались так называемые «боевые группы прикрытия» немцев. Они изображали собой «оборону», имея задачей предупредить внезапный удар конно-механизированных войск и задержать их до поры до времени, пока приблизятся крупные резервы из Одессы. Намерение противника подтверждали все те же пленные.

Над головой с шипением и свистом пролетели очереди трассирующих пуль.

Генерал Танасчишин решил все вопросы с Плиевым и попросил разрешения вернуться на окраину Березовки, на свое НП, или, лучше сказать, на КП, потому что наблюдательный пункт комкора не мог находиться за спиной командующего Группы.

С запада летели три стаи средних немецких бомбардировщиков — углом назад. Над ними, как мелкие воробьи, сновали и кружились визгливые «мессершмитты».

Исса Александрович кивнул в их сторону и недовольно сказал комкору:

— Оставались бы здесь пока.

— Да нет, товарищ командующий, я уж поеду. Разрешите?

Плиев снова пожал плечами, кивнул и поднял телефонную трубку. Танасчишин поскакал к Березовке; ее мазаные хаты рисовались маленькими кубиками в двух километрах севернее НП.

…В тесных щелях притихли казаки. Редко перебрасывались словом-другим. Чаще всего фразой, которая отвлекала людей от мыслей об опасности — то о слабеньком, как мох, трофейном табаке, то о непомерной тяжести сабель запорожцев, найденных в каком-то степном кургане… Один Ваня Касюдя говорил по существу вопроса.

— Когда летят наши самолеты, мой тезка (так он называл своего коня) ухом не поведет, смирно стоит, хвостом помахивает только. А как появятся стервятники, он аж задрожит весь и тут же ложится наземь. По звуку знает, кто летит и по какому заданию…

Никто не возражал, потому что многие казаки замечали нечто подобное, наблюдая за поведением коней при налетах авиации.

А Иван продолжал:

— Летит, бывало, дальнобойный снаряд — тезка смирно стоит, подремывает, а если калибром меньше — сразу присядет, чтоб осколком не зацепило. Умственный конь!

— Воздух! Пулеметы к бою! — прозвучал откуда-то резкий голос комэска.

Приспособленные для стрельбы по воздушным целям пулеметы и сохраненные для этих же целей противотанковые ружья высунулись из траншей. Стрельбу обычно начинали в момент пикирования бомбардировщика или бреющего полета штурмовика. Но «юнкерсы» пролетели над полем и спикировали на Березовку. Ходуном заходила земля. Из-за низеньких хат послышалась дробь полуавтоматических зениток мехкорпуса. Но ни один самолет не был сбит. «Юнкерсы» пошли по второму кругу. Они низко пронеслись над эскадроном Мартынова. Несколько противотанковых ружей стрельнули. На борту одного самолета блеснул огонек от бронебойно-зажигательной пули, по-видимому, не причинил вреда бомбардировщику — он продолжал лететь в строю.

Снова взрывы. Березовку окутал черный дым.

С запада наплывали одна за другой густые стаи самолетов. Большая часть из них шла на северо-восток; там вдалеке рвались тяжелые бомбы.

— Кажется, «обрабатывают» наш вчерашний район, — громко говорил начальник разведки Пох.

Бомбежка все нарастала, и трудно стало что-либо услышать.

В прежнем лагере, по всем данным, не могло быть советских войск — там оперировала нависшая с севера группировка противника, стремясь осуществить окружение ушедших в глубокий рейд войск КМГ. Пытаясь пролезть в скважину, гитлеровские генералы по существу окружали самих себя. Они или не понимали этого, или слепо выполняли безрассудный приказ своей Ставки.

Пох еще что-то хотел сказать, но в это время три бомбардировщика появились прямо над головой. Бомбы падали совсем рядом — в районе расположения эскадрона Мартынюка.

Кошелев выглянул за траверс, но взрывная волна сбила с него полковничью папаху. Земляной град сыпался на головы. Пришлось зайти в крытую щель.

Плиев присел у маленького «столика» из ящиков, чуть склонил голову. Вероятно, командующий думал:

«Хотя бы один полк истребителей. Неужели не долетел офицер связи?».

Все: радисты, связные, адъютанты — сидели на корточках, вздрагивая от чудовищных взрывов. А ведь эти люди видали виды. В самой страшной боевой кутерьме они не испытывали этой тихой, смертельной тоски от сознания, что находятся во власти слепой случайности. Самое жуткое — беспомощность… Тут уж никакой героизм не поможет.

Один из наблюдателей пробрался к столику, прокричал:

— Зеленые ракеты!

— Где? — повернулся к нему генерал.

— Впереди!

Исса Александрович рванулся к выходу. За ним — остальные.

Да, боевые группы прикрытия противника, сидящие за грейдером, посылали в воздух одну за другой зеленые ракеты. Пехотинцы давали опознавательный сигнал самолетам, чтобы они не сбросили бомбовый груз на своих.

— Ракетницу! — Плиев строго посмотрел на адъютанта. Но тот понял, принес ракетницу и цинковый ящик с патронами.

Генерал послал вверх зеленую ракету. Потом — вторую. Разыскали еще две ракетницы. Связные побежали передавать приказ: «Всем стрелять зелеными ракетами»…

Телефонисты кричали в телефоны, три маленьких рации ключом передавали штабам корпусов и дивизий.

Прошло не более десяти минут, как над дымящейся степью и над разбитой Березовкой замелькали зеленые светлячки ракет. Самолеты плавно пролетали мимо и, чуть, набрав высоту, уходили вдаль и там бросали бомбы.

Наконец появились первые эскадрильи советских истребителей — «Яков». Завязывались воздушные бои…

Кончился ад.

Исса Александрович устало присел на ящик. Только теперь он подумал: что могло произойти, если бы не послали на «ПО-2» офицер а связи, если бы не врылись заранее глубоко в землю, не разгадали замысла противника, готовящего удар 3-го воздушного флота?.. Лицо командующего горело, он вытирал его большим тонким платком.

Встал, отогнал тяжелые мысли.

— Всех командиров корпусов — ко мне, — резко сказал адъютанту. И Кошелеву: — С наступлением темноты — наше время…

…Час настал. Простились воины с погибшими товарищами, постояли минуту с непокрытыми головами у их безвестных могил.

Простился командующий с убитым взрывной волной в Березовке генерал-лейтенантом Танасчишиным, славным, бесстрашным командиром мехкорпуса; простился со всеми, кто пал под дымным огненным «занавесом».

Двинулись казаки дальше в рейд. Знали, верили, что в грядущем бою (может быть, уже утром) ждет врага стократная расплата…

Ночная темь набухла густым приморским туманом. Вскоре заморосил дождик.

Не смыть и сотням дождей горечь в душе солдата по утраченному другу!

Боевые колонны идут и идут. Ночь добра.

Ночь на станции Раздельная

Воспитанник Тамбовского кавучилища, сам из тех мест, Витя Самойлов был задумчивым пареньком. Внешне он чем-то напоминал адъютанта командующего, капитана Воронова — тоже светлые глаза, тоже традиционный чуб, серьезное выражение на мальчишеском лице.

Во время стоянок в походе или на отдыхе Самойлов часто сидел и сосредоточенно что-нибудь писал — весточку ли матери, наградную реляцию на казака или дневник, называемый «журналом боевых действий».

В небольших подразделениях журналы велись редко. Их никогда не смотрело начальство, потому что всегда куда-нибудь да спешило и не имело времени заниматься «беллетристикой». А Самойлов аккуратно записывал свои мысли обо всем происходящем.

Уезжая из части, он прихватил с собой заветную тетрадку, потому что это уже был не «журнал», а личный дневник офицера.

С большим трудом удалось выпросить у Самойлова его записки. Он застенчиво посмеивался, краснел, нервно поглаживал свой светлый чуб, говорил: «Нет, зачем же. Надо многое вспомнить, добавить, тогда и почитать можно…»

Согласился все-таки дать. А пробелы восполнил устными воспоминаниями.

Вот что писал комэск Самойлов:

В маленькой походной палатке И. А. Плиев диктовал шифровальщику кодограмму командующему 3-го Украинского Малиновскому и Члену Военного Совета фронта Хрущеву. Адъютант освещал американской электрической «свечой» карту, лежавшую на коленях генерала.

— Я подошел к Раздельной. Медлить с наступлением нельзя: утром противник непременно обнаружит нас и бросит сюда крупные силы авиации. На станции — более ста эшелонов с заводским оборудованием из Одессы и другим награбленным добром. Есть эшелон с нашими людьми. Решил: атаковать станцию с ходу, ночью, во взаимодействии с другими частями. Мой последующий командный пункт — на северо-западной окраине Раздельной.

По брезенту палатки дробно постукивал мелкий дождь. Снаружи стояли в бурках генералы и офицеры — в палатке места не было. К перелеску, в котором разбита палатка, подходили все новые части. Слышался лошадиный храп и изредка — стрекотание виллисов.

Гвардейцы Плиева подошли к Раздельной в три часа 5 апреля. Это был стремительный фланговый маневр конно-механизированной группы войск. Противник не предполагал, что казаки проникнут так глубоко.

Командующий группой немецких войск, сосредоточенных в районе Раздельной, генерал фон Розенштрумф отужинал и спокойно улегся спать. Только что ему доложили о том, что русские войска находятся в двадцати шести километрах от станции, что апрельская распутица непременно заставит их отложить наступление недели на две…

…Отослав кодограмму, Исса Александрович вышел из палатки. Перед ним стояли комдив девятой Тутаринов, моложавый генерал в бурке, командиры танковых соединений, двух стрелковых дивизий и еще несколько офицеров. В темноте помахивали мокрыми мордами лошади, бряцали уздечками, отфыркивались от дождя.

— Все ли сделано для захвата узла связи? — спросил командующий.

— Полчаса назад ушли две группы, — отвечал полковник Пох. — С ними два переводчика. Один из них хорошо знает немецкую аппаратуру связи.

— Добро, — кивнул Плиев. — Важно, чтобы связисты противника не успели передать в высшие штабы о нашей атаке.

Направляясь к виллису, тихо добавил:

— Через 22 минуты — серия зеленых ракет. Я буду находиться в вашем среднем «хозяйстве».

Последние слова относились к генерал-майору Тутаринову. Тот как-то растерянно улыбнулся. С одной стороны ему, видно, льстило присутствие командующего в боевых порядках дивизий, а с другой… Кто знает, как пойдут дела?.. Бывают неудачи, случайности, которых не может предвидеть никто…

Тутаринов решительно шагнул к коню. Он знал: без победы с коня не сойти, можно только упасть на поле битвы…

Командиры разъехались по частям. За несколько минут до атаки начальник политотдела 1-й гвардейской конно-механизированной группы войск полковник Кошелев успел провести кое-какую работу. В передовых подразделениях, сосредоточившихся за узкой полоской леса, Кошелев провел «инструктаж». Заключался он всего в нескольких словах: «Серия зеленых ракет; коммунисты и комсомольцы — вперед!»

Все — от рядового казака до генерала — понимали, что начался один из решающих боев. Кошелев был скуп на громкие слова и произносил их только в самые критические минуты.

Только внезапным стремительным штурмом можно взять Раздельную. Люди и кони утомлены до предела. Казаки держались «на одном самолюбии»…

Свежа еще была память о «свинцовом занавесе». Под Баштанкой погиб командир танкового корпуса КМГ генерал-лейтенант Пушкин. В Березовке застрелился командир артдивизиона капитан Городецкий — не выдержал ада бомбежки.

Виктор Самойлов видел не один десяток брезентовых носилок, пропитанных темно-рыжими пятнами. Нелегка утрата близких товарищей. Тяжело ранен неутомимый, никогда не унывающий Иван Касюдя; увезли в медсанбат младшего лейтенанта Попова, всегда спокойного, безотказного труженика войны. Убита Валя Варивончик, санинструктор. Сколько раненых вынесла с «нейтральной зоны» и перевязала их под огнем тихая, скромная девушка из маленькой белорусской деревни Рудня! Контужен юный воспитанник гвардии Вася Малеев.

Они как будто присутствуют среди казаков, ожидающих сигнала к атаке, среди поисковых групп Самойлова, ползущих по одичалому станционному парку к узлу связи. Да, они еще в строю!

…У входа в парк Самойлов наткнулся на разведывательную группу мотодивизии. Она тоже пробиралась к узлу связи. Почему никто не предупредил? Договорились действовать совместно. Самойлов быстро принял решение — что должна делать группа соседей.

Впереди чуть возвышался над землей купол большого бункера, от него в разные стороны тянулись толстые и тонкие нити кабеля. На бетонном столбике у бункера указатель — «С-18».

— Здесь, — тихо сказал Самойлов лейтенанту Черепанову.

Лейтенант послал маленькую группу для захвата часовых.

В составе группы мотострелков — комсомолец Анатолий Прошунин, добровольно ушедший на фронт. Было ему восемнадцать лет с небольшим.

Подползли к часовым. Один стоял у входа в бункер, другой ходил взад-вперед. Некоторое время бойцы лежали за мокрыми и колючими кустами чубашника. За бункером кто-то безуспешно заводил движок для зарядки аккумуляторов.

«Вот гады!» — думал Анатолий. — «В плохом состоянии содержат технику, а еще немцы! У нас в МТС движок с полоборота заводился…» (он работал слесарем). И тут же сообразил, как только заведется движок, сразу надо ползти к часовому — под треск ничего не услышит. Командир одобрил предложение солдата.

Слишком поздно часовой вздумал оглянуться и сразу же «познакомился» с прикладом карабина старшего сержанта, узбека Абдуллина. Второй часовой попал под «кучу малу»; рот его закляпали обмоткой.

Узел связи захватили бесшумно.

Старший лейтенант Самойлов хорошо усвоил задачу: немедленно выключить коммутатор и радиостанции, тем самым парализовать связь в войсках, обороняющих Раздельную; оставить в рабочем состоянии только телеграфную станцию, связанную с «верхом». — телетайп на прямом проводе со штабом группы армий и Ставкой. Высшее немецкое командование как можно дольше должно оставаться в неведении происходящего в Раздельной. Выиграть хотя бы час времени — большое дело для успешного развития операции. Самойлов приказал дежурному телеграфисту продолжать работу, передавать всякого рода второстепенные телеграммы, написанные открытым текстом, — разумеется, под контролем нашего переводчика. За лишнее слово — расстрел.

Лейтенант Черепанов позаботился о том, чтобы вход в бункер надежно охранялся нашими бойцами, переодетыми в немецкую форму часовых, теперь мирно отдыхающих в бункере.

Вскоре обстановка осложнилась. Пожилой немецкий телеграфист с побледневшим землистым лицом доложил переводчику:

— «К-10» требует генерала фон Розенштрумфа к аппарату!

— Кто такой «К-10»? — спросил переводчик.

— Позывная фельдмаршалов. Кейтель или командующий армейской группой, — с дрожью в голосе ответил немецкий телеграфист.

Поговорив с Самойловым, переводчик строго приказал:

— Передайте: «Розенштрумф будет у аппарата через 15 минут».

Виктор Самойлов взглянул на бронзовый диск трофейного хронометра: через две минуты должна начаться атака наших войск.

Секундная стрелка медленно ползла вперед. «Скорей, скорей, скорей», — глядя на нее, шептал старший лейтенант. В груди гулко стучало…

Наконец, за вагонным депо блеснула ракета. Ее хорошо видел Толя Прошунин, стоящий возле бункера.

Он ходил с автоматом наперевес, в просторном немецком мундире, и всем приближающимся остервенело кричал: «Хальт!..» Денщики и фельдъегери, по какому-то делу посланные на узел связи, останавливались, с недоумением глядя на грозного часового. Иногда Прошунин вызывал переводчика. Одетый в офицерский китель с погонами обер-лейтенанта, переводчик Коробкин отвечал назойливым посетителям: «Сейчас нельзя. Здесь генерал СС».

К счастью, «гости» не часто навещали узел связи.

…За корпусом депо и товарной станцией послышался мощный нарастающий гул и густая свирепая пересыпь автоматных и пулеметных очередей. Изредка ухали пушки.

— Началось, — тихо сказал Самойлов. — Исса Александрович идет!..

Не каждому высокому начальнику выпало счастье быть своим среди солдат. Случалось так, что слово «командующий» воспринималось снизу как обозначение далекого, таинственного звена власти. В Волгограде Чуйков являлся не только властью. В воинской семье его звали отцом. Так же тепло звучали имена Гречко и Плиева среди казаков. В Н-ском гвардейском соединении, входившем в конно-механизированную группу, нередко возникали такие разговоры: «Если не захватим мост, Исса Александрович будет огорчен…» Или: «Прорвем с ходу эту ниточку, уйдем поглубже, он будет доволен нами». Так, по-свойски, именовали Плиева солдаты за глаза.

Под Раздельной генерал Плиев ссадил с седла молодого казака и сел на его маленькую крестьянскую лошадку. По передовым полкам и эскадронам пошло; «Исса — на коне. Держись, братцу!»

— Садись в виллис, — сказал Плиев спешенному бойцу, — подоспеют мои кони, верну твоего гнедого.

Так весь бой и просидел казак Стринжа в машине командующего. Друзьям говорил: «Командующий оставил меня за себя, а сам поехал наводить кавалерийский порядок в Раздельной…»

Между тем Плиев кивнул адъютанту. Глухо ударила ракетница.

Казаки увидели впереди бурку командующего. И лавина с громовым «ура» устремилась к станционным корпусам и видневшимся вдали цистернам.

Войска пошли на штурм. Все двинулось: цепи кавалеристов, танки, самоходные пушки…

Охранявшие станцию румынские части не успели как следует развернуться в новый боевой порядок — в свой тыл, откуда нагрянули казаки. Это решило исход сражения.

Не выдержали натиска конницы, частей мехкорпуса и немецкие войска. Многие подразделения сдались в плен.

Так пал важный опорный пункт вражеской обороны на юго-западе Украины.

Еще слышались выстрелы за северной окраиной города (гитлеровцы в беспорядке отходили на север), когда к Плиеву подъехал комдив Тутаринов. Он коротко отрапортовал:

— Захвачено 26 танков, 44 орудия, 500 вагонов с военным и награбленным имуществом, 16 эшелонов под парами, 460 автомобилей… Пленных — до тысячи. Один эшелон — с нашими людьми, которых собирались отправить в Германию.

— Хорошо, быстро подсчитали… — ответил командующий. — Всюду выставьте караулы. Вышлите свежий полк для преследования противника — к станции Кучурган и дальше — на Страсбург.

— Слушаюсь.

Подъехал начальник политотдела Кошелев. Он тоже обратился к Исса Александровичу:

— Что будем делать с эшелоном раненых немецких солдат и офицеров?

— Можно было бы дать им «зеленую улицу», пусть едут в Германию, — ответил Плиев. — Но пути разрушены артиллерией. Отправим эшелон в наш тыл. Советским врачам придется лечить их.

Стоявший рядом черноусый донской казак с удивлением посмотрел на генерала. «Лечить немцев? Странно…» — говорил его взгляд. Командующий понял казака и сказал:

— Бросать раненого — последнее дело.

— Так это ж враги! — смело возразил казак.

— Вперед надо смотреть, казак… — уже думая о чем-то другом, бросил Плиев.

На узле связи все было в порядке.

Расхаживали наши патрульные.

Толя Прошунин сбросил с себя немецкую «спецовку» и вошел внутрь бункера.

Телеграфист нервничал, вопросительно поглядывал на переводчика Коробкина.

По-прежнему лента кричала: «К-10» вызывает к прямому проводу фон Розенштрумфа». А в эти минуты генерал фон Розенштрумф где-то петлял на автомобиле по глухим дорогам в поисках шоссе…

Пришел командующий. Быстрым взглядом окинул длинный зал хорошо благоустроенного бункера. Выслушав доклад Самойлова, поблагодарил его и солдат, обратился к переводчику:

— Пусть передадут: «Я у аппарата». Просто «я», без всяких позывных.

Телеграфист передал.

Поползла ответная лента. Где-то там, далеко, может быть, в самом логове врага, стоял у аппарата прусский фельдмаршал и диктовал:

— «Фюрер крайне недоволен вашей инертностью. Вы командуете самым крупным резервом на Одесском направлении. Стыдитесь, в вашем распоряжении румынский корпус, имперские гренадеры, танки, тяжелые орудия, авиация. Под самым вашим носом оперируют конно-механизированные части советского генерала Плиева. Излишне напоминать о горестных последствиях, к которым привело генерала Голидта его пренебрежение к рейдам казаков. Немедленно сообщите, что вами будет предпринято для ликвидации подвижной группы войск Плиева, угрожающей вам с юго-запада и с севера. Фюрер полагает, что для операции достаточно и ста танков. И вполне справедливо. Отвечайте. «К-10».

Исса Александрович вспомнил, что в гражданскую войну был почти такой же случай с Григорием Котовским и, кажется, тоже под Одессой. Рассмеялся и продиктовал ответ, который немедленно передал в «верх»:

— Ваши мудрые указания принял генерал Плиев. Вопросы будут?..

Из аппарата ползла пустая лента…

Выполняя приказ Военного Совета фронта, Исса Александрович двинул войска дальше. Предстоял большой, многотрудный рейд до самого Днестра.

Анатолий Прошунин крутился возле виллиса, когда командующий садился в него. Плиев ответил на приветствие Прошунина и, махнув, как бунчуком, сложенной вдвое нагайкой, весело сказал:

— На Одессу!

Писал Витя Самойлов, сидя в маленьком овражке неподалеку от Хаджибеевского лимана. Овражек скрывал казаков от глаз противника, засевшего в Пересыпи — воротах Одессы.

Участник ночной операции в привокзальном парке Раздельной Толя Прошунин сидел в гостях у соседей с теми, кто ползал с ним вместе по заданию командования. По существу то было боевое крещение Анатолия, и он восторженно рассказывал со всеми подробностями, как использовали треск движка, как сержант Абдуллин хватанул часового по золотым зубам…

— Хорошая закуска!.. — смеялись казаки. — Русская ветчина образца 1944 года!..

Как всегда, говорили о подвигах товарищей, о тяжких сердцу потерях. А сержант Григорий Микитенко рассказал об удивительном случае, происшедшем на берегу разлившейся речки Кучурган.

— Наши части прижали несколько батальонов противника к реке; перебраться им невозможно — топь сплошная. Несколько подразделений автоматчиков, чтобы прорваться, двинулись вдоль по берегу — на север. Вдруг откуда-то из низины выскочил всадник в пилотке; среди казаков таких не найдешь. Он пригнулся к самой луке седла и помчался наперерез немцам с саблей наголо. Комэск Мартынюк сразу не понял, кто такой, подумал, кто-нибудь из начальства, и подал сигнал — в сабельную атаку. Два взвода рванулись с места и помчались степным наметом. Немецкие автоматчики почти без выстрелов повернули назад к реке, побежали. А казакам только того и надо: осталось на поле десятка полтора-два солдат в мышиных мундирах. Тут Мартынюк повернул взвод назад; нельзя было далеко «зарываться» — у реки автоматчики непременно встретили бы их шквалом огня: там оборона.

Вернулись на исходное. Стали искать того необыкновенного всадника в пилотке. Нашли. Он был солдатом. Спрашивает Мартынюк:

— Ты кто такой?

— Калданов Рахим.

— Из какой дивизии?

Калданов назвал номер.

— У нас нет таких дивизий. Странно…

В дело вмешался капитан ветслужбы Бублик. Он был здесь же, на исходном положении эскадронов. Это и неудивительно: тылы полков находились рядом с боевыми подразделениями, потому что не могли отрываться от них в ночных «походах.

— На каком основании вы сели на эту лошадь? — строго спросил Бублик.

— На поле взял. Казака убило — ночью — я взял этот лошадь, саблю казака взял, в бой пошел.

— Ваши документы!..

Казаки взяли под защиту Калданова; а когда вмешалось начальство повыше и разобралось в чем дело, сразу договорились с командованием стрелковой дивизии о переводе этого «стихийного» кавалериста в эскадрон 9-й кавдивизии.

Так наблюдатель Рахим Калданов из далекой Бухары достиг своей заветной цели — стал гвардейским казаком.

В Белоруссии родной

Наталья Федоровна Бездольная (Биджелова) — работница завода «Электроцинк»[51] — получила желанную весточку от сына Николая. Он был самым молодым офицером в 30-м полку 9-й кавдивизии 4-го гвардейского Кубанского казачьего корпуса. Видимо, Николай слишком увлекся премудрой стратегией или забыл, что его мама не носит погонов и не командует казачьими полками, — половину Наталья Федоровна не поняла из письма и пошла в партком завода за разъяснениями.

Секретарь партийного комитета, пожилой металлург Василий Акимович с видом знатока прочел:

— Вы довольны действиями сына и его друзей? — спросил секретарь парткома, глядя из-под очков.

— Очень довольна, Василий Акимович, только понять не могу — что к чему. Разъясните, пожалуйста.

— Гм. Что ж тут особенного! Все ясно. — Василий Акимович многозначительно покашлял, покряхтел, повздыхал и стал читать дальше.

Дошел до конца, помолчал, еще раз прочел одно место.

— Какой же «камень» залатали? Почему он мне «хорошо знакомый»? Кто земляк?.. — разводила мозолистыми руками работница.

Пришел на выручку лектор из военкомата республики.

— Ваш сын Николай Иванович «закодировал» свое письмо, хотя секретов-то нет. Военная привычка.

— Значит, нельзя, — с серьезным видом возразил Василий Акимович. — Вы лучше, товарищ капитан, расшифруйте, а Наталья Федоровна расскажет после о фронтовых делах сына в своем цехе.

Лектор достал из планшета объемистую записную книжку.

— Вот она, сводка, в «Правде» напечатана.

Капитан Рябов (так звали лектора) переложил письмо гвардии лейтенанта Бездольного на понятный язык.

…1-й Белорусский фронт. Закончена Бобруйская операция. Наступление продолжается. Преодолев сопротивление гитлеровцев на промежуточных рубежах, конно-механизированные войска генерал-лейтенанта И. А. Плиева 30 июня с боем заняли Слуцк. 2 июля части 1-й гвардейской КМГ овладели крупными населенными пунктами Столбцы и Городня, перерезали железную дорогу Минск — Барановичи. Таким образом, за сутки до освобождения Минска обе железные дороги на юго-запад и северо-запад от Минска «оседланы» казаками. 3-го июля войска 1-го Белорусского совместно с «большим соседом» — 3-м Белорусским фронтом — замкнули окружение вражеской группировки восточнее Минска.

— А насчет живой стены и камня? — с тревогой спрашивала Наталья Федоровна.

Военный лектор улыбнулся успокаивающе:

— Скажу, скажу. Хочу еще дополнить письмо вашего сына.

…4-го июля соединения подвижной группы И. А. Плиева получили новую задачу — развивать наступление на юго-запад, нанося удар в направлении Барановичи, Брест и выйти на рубеж Слоним, Пинск; в последующем овладеть Брестом и создать плацдарм на левом берегу Западного Буга.

В этот период между двумя боями писал свое замысловатое послание командир пулеметного взвода Бездольный, получивший ранение в предплечье осколком фашистской бомбы. Три дня пролежал в медсанбате — и в строй.

После взятия крупного узла сопротивления Барановичи (обходным маневром танков и кавалерии И. А. Плиева и ударом общевойсковых соединений с фронта) и последующего освобождения Слонима, 15 июля конно-механизированные части вышли на линию: станция Свислочь — Пружаны — Картуз-Береза. К исходу 16-го была полностью ликвидирована окруженная группировка немецко-фашистских войск.

Во второй половине июля 1-я гвардейская КМГ включилась в Люблинско-Брестскую операцию.

События развивались не менее стремительно, чем в Новобугско-Одесской операции. В боях за освобождение Белоруссии участвовало несколько фронтов, с севера нависал даже 1-й Прибалтийский. План огромной по масштабам операции был блестящим образцом оперативно-стратегического искусства советских полководцев. «График» ударов по врагу составлен таким образом, что противник то там, то здесь показывал свою «открытую челюсть» и получал по ней сполна. Шаг за шагом гитлеровское командование отдавало на «съедение» свои крупные резервы. Некогда грозная группа армии «Центр» была обескровлена. Она потеряла только тридцать дивизий в районе Витебска, Бобруйска и Минска…

— Наша родная Белоруссия почти полностью освобождена, — говорил лектор Рябов. — Вы должны гордиться своим сыном: он участвовал в этих сражениях и получил рану, спасая с друзьями своего любимого генерала…

— Как? Когда ранен? — воскликнула мать. — Ведь Коля ничего не пишет об этом…

Рябов успокоил Наталью Федоровну, объяснил смысл непонятных строк. Земляк из Старого Батакоюрта — Исса Александрович Плиев. Что касается раны Николая, то она зажила. «Выбоину залатали…» Кажется, все понятно. Коля жив и здоров, он в строю.

О многом в тот день не мог рассказать капитан Рябов — он пользовался только материалами «Красной Звезды», «Правды» и «Известий».

В Белорусскую операцию — под Жабинкой, Пинском, в районе Барановичи, Слоним и под Брестом мне довелось встречаться с плиевскими солдатами и офицерами. Я был тогда офицером войсковой разведки. Перед рейдом казаков в тыл видели мы прославленную 9-ю гвардейскую казачью дивизию Тутаринова, где служил земляк, Коля Бездольный, воспитанник комсомольской организации города Орджоникидзе.

В те дни офицеры и солдаты нашего корпуса, входящего в 61-ю армию генерала П. А. Белова, восхищались ратными делами казаков Плиева, особенно когда шли с ними рядом в одной сложной цепи общей операции.

На болотистой, лесистой и песчаной земле Белоруссии враг строил свою оборону по типу укрепленных районов.

В тылу противника был создан наш «внутренний фронт», главной ударной силой которого явились 1-я гвардейская конно-механизированная группа и многочисленные отряды, советских партизан. Войска генерала Плиева обеспечили возможность полного окружения и ликвидации группировок противника под Бобруйском и Минском.

В дальнейшем шла борьба с двумя полевыми армиями группы «Центр» и левофланговыми соединениями 4-й танковой армии группы (фронта) «Северная Украина» — они прикрывали варшавское направление.

20 июля левое крыло 1-го Белорусского фронта нанесло поражение 8-му армейскому корпусу и 56-му танковому корпусу 4-й танковой армии врага. К исходу 21 июля группа генерала И. А. Плиева вышла с боями к Западному Бугу, к Государственной границе СССР с Польшей.

В ночь на 23 июля подвижные войска форсировали реку Вепш, продвинулись на тридцать километров и очистили Люблин. 24 июля заняли Луков, перерезали дорогу Брест — Варшава. С выходом на эти рубежи танкисты и кавалеристы освободили множество населенных пунктов Белоруссии и Польши и создали благоприятные условия продвижения наших войск к Висле на широком фронте.

Лейтенант Бездольный писал: «Мы его одного загородили, а он тысячи спасет…»

За время Белорусской операции, совершая дерзкие по замыслу и стремительные по исполнению обходные маневры, войска генерала Плиева почти без потерь со своей стороны ликвидировали множество укрепленных районов и несколько сильнейших узлов сопротивления. Не будь смелых неожиданных ночных ударов, враг твердо стоял бы на своих рубежах, и брать его пришлось бы ценой большой крови. Наши воины хорошо понимали значение глубоких рейдов.

Один пожилой кубанский казак, участник гражданской войны (не помню фамилию), говорил на биваке, в лесу под Брест-Литовском:

— Пехота идет с фронта, а наш командующий, осадив коня, молвит: «Подождите, братцы, до следующего утра, не лезьте под огонь; мы «ему» сегодня темной ноченькой дадим с тыла под зад, он сам будет драпать и бросит все пушки и пулеметы — заберете их как трофеи, нам-то они не нужны, мы налегке ходим»… Подходят казаки к Седлецу. Рвутся взять его с ходу. А Плиев останавливает: «Куда? Жизнь надоела? Ночью проутюжим танками спину — сам сбежит, прохвост, а там партизаны в облаву пойдут по лесам. А лезть днем на «ура» не годится. Я своего родного казака за сто гренадеров не отдам. Вот он где, казак, сидит у меня…» — и Плиев стучит своим пудовым кулачищем по сердцу…

Конечно, не совсем так говорил командующий, но в этом смысле. В огне войны вынашивали советские воины святой принцип: «Один за всех — все за одного».

Николаю Бездольному пришлось познать силу солдатской дружбы. Бывал он в переплетах. Однажды в бою за маленькую железнодорожную станцию взвод Бездольного оказался в тяжелом положении. Николай был ранен и не нашел в себе сил, чтобы подняться и отползти в овраг, где стояли лошади и коноводы. Рядом — два убитых казака. Цепь гитлеровцев поднялась в атаку. Враги приближались. Коля, сохранив последний патрон в обойме, приставил горячий ствол «ТТ» к своему виску: попасть живым в руки врага — страшнее смерти… Как в тумане пронеслись картины прошлого: хутор Шевченко, захват четырех танков и тридцати пленных, встреча с Плиевым — он протягивает орден и поздравляет… Город Орджоникидзе, мать, маленькие сестренки… Мать!.. Мысль о ней заставила отвести пистолет в сторону и направить его в цепь приближающихся врагов. Выстрел… И в этот миг кто-то подхватил ослабевшее тело лейтенанта. Коновод Василий Селиванов поднял раненого командира, взвалил на седло и, вспрыгнув на круп коня, галопом помчался к оврагу. Под огнем автоматной пальбы верный солдат доставил в укрытие командира. А по оврагу уже бежали бойцы сабельного взвода с автоматами наперевес отбивать атаку.

В истории гвардейцев КМГ подобных случаев немало. Старый казак Величко, находясь в разведке, неожиданно столкнулся у станционного разъезда со штабом крупной артиллерийской части. Величко (он был старшим разведгруппы) послал казака с донесением командиру полка, занял высоту и продолжал вести неравный бой. Кончились патроны. Казаки, делая вылазки, собирали оружие убитых. Держались. И вот слышит Величко: «Держись, батько! Мы идем!» Сын, лейтенант, подоспел со взводом автоматчиков, выручил отца и его товарищей…

А коновод Селиванов лишь по возрасту годился в отцы молоденькому взводному Коле Бездольному. И, как родного сына, рискуя жизнью, он вынес его из-под самого носа гитлеровских солдат.

Благородные дела рождало боевое товарищество советских казаков!

…26 июля 1944 года в районе Бреста нами окружены четыре немецко-фашистских дивизии. В ночь на 29 июля казаки Плиева подошли к стенам крепости. Эскадрон гвардии лейтенанта Бездольного, а за ним другие передовые подразделения 30-го кавалерийского полка дивизии Тутаринова ворвались в город. Брест — освобожден.

1-я конно-механизированная группа получила приказ следовать на 2-й Украинский фронт. Предстоял отдых, а потом — снова поход.

Двигались по белорусской земле. Часто встречались эшелоны с партизанами. Они сражались рядом с гвардейцами Плиева в глубоких тылах врага, на Малой земле «внутреннего фронта».

Когда покидали пределы 1-го Белорусского, командир эскадрона Коля Бездольный повстречался со старым знакомым — заместителем начальника политотдела майором Павлом Алешиным.

— Теперь и о боях в Белоруссии можно писать без «маскировки». Передай мой привет в Орджоникидзе своей мамаше.

— …Спасибо, Павел Павлович, передам…

…Не получила бы работница «Электроцинка» Наталья Федоровна этого привета, если б не вынес из-под огня ее сына верный друг Василий Селиванов.

Возможно, не повел бы и генерал Плиев свои войска на новый фронт, если б не возникла вокруг него «живая стена» казаков во время бомбежки на берегу реки Вепш…

Никогда не забывали гвардейцы мудрый совет старых станичников. «Раньше всего выручай друга из беды, помогай товарищу в сражении, тогда и тебя не бросят воронам на расклев».

Передышка

Глубокой осенью 1944 года войска 1-й гвардейской КМГ, находясь в составе 2-го Украинского фронта, провели Дебреценскую операцию, в результате которой противник лишился важных опорных пунктов обороны и узлов коммуникаций, связывающих будапештскую и трансильванскую группировки. Гитлеровское командование бросило в бой все свои резервы, но задержать стремительного наступления советских войск не могло. Конница и танковые соединения генерала Плиева, совершив обходной маневр в сочетании с фронтальной атакой крупных сил пехоты, 20 октября взяли Дебрецен, а 22 — Ньиредьхазу. Наши войска вышли в Венгерскую долину в междуречье Тиссы и Дуная. Тем самым были созданы возможности нанесения непосредственного удара на Будапештском направлении.

После этих сражений конно-механизированные соединения Группы были выведены на кратковременный отдых.

Стояли в укромных местах — как будто и нет войны: уют, тишина. Странно, непривычно…

Тут и поймал майор Голиков Закира Казиева. Несколько раз приезжал он в эскадрон, где служил Казиев. Старшина или писарь отвечали: «На задании» или «На рекогносцировке с командиром». А в блокноте Голикова — зампреда парткомиссии — давно значилась фамилия Казиева.

Речь пошла о приеме в ряды партии. Казиев говорил:

— Я ждал Гришу, он в медсанбате руку лечил. Нога прошла — руку зацепило. Теперь и рука зажила — левая, понимаешь.

— Так ведь сам ты не лежал в медсанбате? Почему заявление не подал? Оно давно у тебя написано, я точно знаю от капитана Браева.

— Верно, — отвечал Закир. — Точно знаешь, товарищ майор. А Браев тоже в медсанбат попал — это знаешь? Его в плечо зацепило — в Гродно.

— Знаю, но у него есть заместитель, — возражал Голиков. — А при чем тут Гриша?

— Мы, товарищ майор, договорились в один день и час поступить в партию, потому что больно хороший друг он. И я тоже, ничего. Понимаешь?

— Понимаю. — Майор улыбнулся. Он понимал и то, что Казиев говорит с ним на манер башкирского языка, в котором нет «вы», а есть только «ты».

В тот же вечер Закир и Гриша были приняты в ряды Коммунистической партии. Они явились в парткомиссию дивизии с орденами «Славы» третьей и второй степени (у того и другого) и с медалями «За отвагу». Оба подтянутые, шпоры начищены, чистые подворотнички: оба смуглые, загорелые, бритые, сияющие — «как два гвардейских значка, только что отчеканенных на монетном дворе», — сострил кто-то из казаков.

Как только вернулись в часть, сразу пошли к коновязям: один к Ястребу, другой — к Полумесяцу. «Если у нас сегодня праздник, то и вам — ласка». Подсыпали им овса из своего «нз», чистили их, холили, говорили теплые слова. Закир что-то по-башкирски шептал на ухо Полумесяцу, гладил по теплой бархатной морде. Праздник!..

Писали письма домой — сдержанные, без похвальбы и щедрых обещаний. Просто так: «Воюем помаленьку, в газетах пишут про нас хорошее, Родина довольна, а солдату большего и желать нечего!».

— Далеко мы живем друг от друга, — говорил Грицко Закиру. — Где она, твоя Башкирия? На самом верху где-то…

— Наша Бухара еще дальше, — вступил в разговор уже освоившийся в казачьей среде Рахим Калданов. — Зато мы здесь собрались вместе на большой сабантуй…

— Кем ты до войны был? — спросил кто-то.

— Коневодом. Передовой фермы. У нас коней по-своему зовут. Мне дали лошадь Крошку, я другое имя давал…

— Как же ты назвал ее?

— «Тан Юлдуз».

— Что это означает?

— «Утренняя звезда». Самый красивый…

— У Закира — Полумесяц. Вы как сговорились.

— Полумесяцем он и раньше был, — возразил Казиев. — Откуда-то с родины Рахима привезли: карабаир.

— Из Монголии тоже хорошие лошадки, хотя и мелковатые, но выносливые. Одно плохо — кусаются, шельмы…

— Не подходи к чужой, не укусит…

Разговор происходил в тихий послеобеденный час. Жалели, нет Ивана Касюди — ранило беднягу, увезли в глубокий тыл.

Арсентий Стринжа (тот, что «замещал» командующего, сидя в его «виллисе» под Раздельной) вынес из землянки большой туристский рюкзак и положил его в самый круг беседующих солдат.

— Ты что?

— Трофеи? А?..

— Крупнокалиберный вещмешок товарища Митюхина, — ответил Арсентий.

— Знаю, — подтвердил чей-то низкий голос. — Он его в каптерке возит. С ездовым сговор имеет.

Стринжа внес предложение: опорожнить рюкзак, сделать опись трофеям и устроить над Митюхиным солдатский суд. Кое-кто возражал, мол, неприкосновенность и так далее, но большинство решило: судить по-братски, по-свойски, но беспощадно. Тотчас был вызван писарь Зайцев, сделана длиннейшая опись. Назначили «суд», «прокурора», «защитника», «эксперта по трофеям», «стражу» и даже «судисполнителя».

Разбудили Митюхина, спавшего в сене, привели, посадили в круг.

Суд начался. Гриша произнес гневную обвинительную речь. Митюхин покорно сидел на охапке соломы: куда попрешь против воли солдат?

— Граждане судьи! — говорил Микитенко. — Вы посмотрите на эту жадную личность! (он имел в виду лицо обвиняемого). Ведь она больше макитры! А пузо!.. Разве ж это казак?

На мясистом круглом лице Митюхина выступили капли пота, хотя было прохладно.

— Граждане судьи! — говорил трагическим полушепотом «защитник» Стринжа, — вы посмотрите на эти невинные младенческие глаза… И, уходя в вашу совещательную комнату, не забудьте, что лошадь — и та спотыкается…

«Граждане судьи» — Казиев и Калданов — под воздействием прочувствованной речи «адвоката» начинали деланно всхлипывать, а под конец Закир махнул рукой и окончательно расплакался. В унисон истошно голосил Рахим.

Хохот стоял невообразимый. Но суд продолжался. У командира полка шло офицерское совещание, и казачья «вольница» не имела ограничений.

Снова говорил «прокурор». «Эксперт» зачитал опись трофеев Митюхина. Чего там только не было? Латунные и оловянные наконечники от снарядов, пуговицы, кривые обойные гвозди, желтоватые бриджи венгерского гусара, румынская мазь от клопов, обойма от венгерского автомата, зажигалки, ложки, вилки, сапожные щетки… Всего и не перечислишь. Среди хлама — несколько ручных часов, маленький «вальтер» с коробочкой мелких, как тараканы, патронов.

Суд решил: хлам закопать в землю, часы (за исключением тех, что на руке Митюхина) сдать в полковую казну, начфину или заместителю командира по тылу, оружие — командиру.

Приговор обжалованию не подлежал. На том месте, где закопали скарб заядлого трофейщика, «судисполнитель» поставил осиновый кол.

Посрамленный Митюхин долго ни с кем не разговаривал, держался особняком. Прошли дни, месяцы, и никто не видел, чтобы он когда-нибудь вновь проявлял интерес к барахлу. В «приговоре» произнесена и такая суровая фраза:

— Не выполнишь волю товарищей — напишем письмо в твою станицу, и ляжет на тебя великий позор. Будь настоящим казаком!

Рассказывали, что Митюхин со временем стал им. Впрок пошла солдатская наука!..

«Ржавый листопад»

Гвардейцы — казаки и танкисты — уже десятки раз подтвердили, что конно-механизированная группа способна делать чудеса.

Это был многоязыкий огромный коллектив, в котором общая, «роевая» жизнь управлялась не одними боевыми приказами, а высшими принципами поведения в бою.

Группа генерала Плиева перебрасывалась с одного фронта на другой. Там, где не хватало артиллерии, но нельзя было откладывать наступления (а враг оборонялся отчаянно), приходили на помощь войска КМГ или отдельные кавкорпуса, которые действовали самостоятельно и тоже заслужили звание гвардейских (вся советская конница Действующей армии была гвардейской). Они являлись как бы «ключом», чтобы открыть изнутри крепость вражеской обороны. Совершали дерзкие фланговые маневры, парализовали «кровеносную систему» немецко-фашистских дивизий, корпусов и армий. Не потому ли враги в своих газетах, в речах по радио, в листовках кляли на чем свет стоит советских казаков?

30 марта 1945 года, накануне выхода войск КМГ к восточным скатам Малых Карпат, во многих частях побывал лектор из политуправления 2-го Украинского фронта подполковник Шабашов. Прежде он служил замполитом командира кавалерийского полка во 2-м гвардейском кавкорпусе. После ранения учился в Москве. Это был истинно солдатский пропагандист. Он ходил по землянкам, подолгу сидел у костров с записной книжечкой. Рассказывал такие истории, что слушать их солдату — хлебом не корми. Недешевые анекдоты, факты, подтвержденные документами. Порой казаки смеялись так, что дежурный по эскадрону или полку издали призывал всех к порядку, но, узнав в чем дело, возвращался к молчаливой семье полевых телефонов.

Подполковник Шабашов хорошо знал язык противника. Он брал с собой целую пачку фашистских газет и бегло переводил. В одной из них он показал напечатанный портрет человека с небольшой круглой бородой, как у Дениса Давыдова, с диким взглядом и надменно сомкнутым ртом. Под фотографией подпись: «Ярый большевик, советский генерал Плиев». В комментариях к липовому портрету говорилось:

— Не первый раз, — говорил Шабашов, — перед тем, как вы захватили Раздельную, они тоже писали.

Несколько поздней нечто подобное в другой газете — о Рокоссовском. Наконец, маленькая хроникерская заметка:

Шабашов свернул газету, посмотрел на часы — время доклада. А кругом сыпались вопросы:

— Чей же портрет — с бородой — напечатали?

— Это у них спросить надо.

— Вот брешут, стервецы! О Рокоссовском-то какую муть наплели. Насолил…

— Хотя бы бороду сбрили с того артиста…

— Не от хорошей жизни языком мелют…

— Геббельс прикажет — вот и пишут. Выше его нету брехуна…

Фронтовой лектор говорил о действиях отдельных кавалерийских корпусов за последние месяцы в полосе Карпат и на 2-м Белорусском фронте. Вести о братьях по оружию особенно были дороги казакам.

…Гвардейцы-конники обошли в Карпатах горы Кудлонь, Турбач, Буковина, Горц. Взяли с двух сторон город Новы Тарг. На рубеже по реке Чарны Дунаец гитлеровцы оказали отчаянное сопротивление. Наши войска ночью переправились в «тихом месте» через реку и разбили противника. В Новы Тарге захватили 120 орудий, 500 автомобилей, 30 паровозов…

На Белорусском фронте части гвардейских кавалерийских соединений вышли на подступы к городу Нойштейтин и с боем взяли его. Захватили итого трофеев. Освободили полторы тысячи советских граждан, угнанных фашистами на каторжные работы…

Докладчик рассказывал со всеми известными ему подробностями, со схемами и картами, с фамилиями захваченных в плен генералов; сообщал и о славных делах отличившихся конников, показывал их портреты во фронтовых газетах.

— Портреты настоящие, — весело говорил Шабашов, — живые люди, ваши боевые товарищи из других корпусов, а бороды 1812 года пририсованы.

Слушали гвардейцы посланца политуправления с думами о новых походах.

Осень 1944 года выдалась трудной, но «урожайной» для войск КМГ, как говорил лектор, — потрясли гвардейцы фашистское дерево. И зимой много слетело и сгинуло «листьев». А теперь начался «ржавый листопад». Если принять каждый листик за дивизию и тряхнуть как следует, полетят они жухлые, изъеденные черными пятнами разложения.

— А там и до корней доберемся в Берлине. Уже трещат, лопаются. От вас зависит, товарищи, долго ли стоять ядовитому дереву в европейском саду. Ведь это — сорняк человечества. Уничтожим его!

Когда лектор Шабашов улетел на своем «ПО-2» в политуправление фронта, одобряюще вспоминали казаки:

— Знают, кого присылать!

— Сам комиссаром полка был. Видал — два «Знамени» носит. И нога подбита.

— Надо, хлопцы, меры принимать, чтобы Шабашов-то через недельку полетел в те корпуса, про которые здесь речь вел, да им рассказал, как мы за хребтом орудуем.

— Дело. Пусть знает, что гвардейцы КМГ дают прикурить…

— Ход конем надо делать…

— Не волнуйся. На карте у нашего Исса Александровича таких ходов — сотни…

— Верно. Успевай поворачиваться, казак!

За Малыми Карпатами

Малые Карпаты… Одна из ярких страниц фронтовой биографии конно-механизированной группы.

2 апреля «Совинформбюро» скупо сообщило о том, что войска КМГ овладели городами Трнава и Сенец. Операция происходила под покровом ночи.

— Самое важное — беречь солдата, — каждый раз напоминал командующий своим офицерам и генералам. — Помните: придет время, Родина спросит нас, куда мы девали столько золотых людей…

Слова подкреплялись делом. Все свои творческие порывы, смелые, порой рискованные расчеты И. А. Плиев обращал на то, чтобы добыть победу как можно меньшей кровью.

Высшее командование, как правило, планировало операцию на всю ее глубину, но никогда не сковывало инициативу талантливого руководителя казаков.

Бывало, действия войск 1-й КМГ не только ошеломляли противника внезапностью и новизной, но и изумляли наших стратегов-разработчиков. Кое-кто полагал, что главное место занимают глубокие традиции кавалерии — так же внезапно налетали с неожиданной для противника стороны, так же вызывали страх в стане врага, удесятеренный ночной темнотой… Такими способами пользовались воины Тимура, казаки атамана Платова, лихие рубаки Григория Котовского… Но в конно-механизированной группе Плиева — шесть кавалерийских дивизий, танковый и механизированный корпусы (несколько дивизий и бригад), полки и дивизионы артиллерии — наземной, противотанковой, противовоздушной, инженерные части, средства материального обеспечения… Как с такой громадиной достичь внезапности, стремительности маневра и сохранить ударную силу, боеспособность воинов — в тылу противника, в лесах и болотах, в распутицу, бездорожье?.. Тут уж никак не подходят мерки и категории прежней конницы.

Управление войсками 1-й гвардейской КМГ было глубоко научным, свободным от штампов и каких-либо постоянных норм — всегда в движении, в развитии.

…На Малых Карпатах командование конно-механизированной группы искало перевал, через который можно «невидимками» проскочить за гребень, спуститься по его западным склонам вниз, в лесистую долину, и с ходу проехать каленым утюгом всей Группы по штабам, тылам, базам, резервам гитлеровских войск, сидящих на высотах перевала.

Об этом думали бессонными ночами Плиев, начальник штаба Коровников, командиры корпусов, дивизий, офицеры разведки. К этому готовились полки, эскадроны, дивизионы.

Преодоление Малых Карпат намечалось начать севернее Братиславы, одновременно с ударом войск фронта в направлении города.

Чтобы подойти вплотную к перевалу для последующего его штурма, пришлось взять с боем опорные пункты немцев Модра и Пезинок — у восточных склонов гор.

Командный пункт Группы расположился в районе Модра. Шли последние приготовления к рейду за перевал.

4-й гвардейский кавкорпус должен преодолеть полосу Малых Карпат из района Надаш в общем направлении Плавецки и Яблонице (Западные скаты); 6-й гвардейский кавкорпус — из района Пезинок, Модра в направлении Малацки. Внезапными ударами в двух операционных направлениях дезориентировать врага, даже если он успеет опомниться. Первому направлению (Плавецки — Яблонице) придавалось особо важное значение.

Решающим фактором операции была внезапность: 4-й гвардейский кавкорпус обрушивался на крупные штабы немецко-фашистских войск.

Накануне выступления штаб КМГ и близкие к нему части подверглись усиленной бомбардировке с воздуха.

Налету немецкой авиации предшествовал один эпизод, о котором шло много разговоров среди бойцов и офицеров. Да и теперь по поводу таких случаев возникает немало пересудов и «философских» рассуждений.

Должен ли командующий крупной группой войск водить солдат в атаку? По логике — нет. Такого ранга командир должен видеть перед собой все войска и отвечать за них. Но если вопрос задать тем, кто действовал по тылам противника, последует и другой ответ. В тылу неприятеля любой начальник с его охраной и штабом может подвергнуться нападению. Что тогда? Руководить боем по «телефону» или возглавить атаку?

Передо мной письмо гвардии полковника А. К. Коненко из Москвы, датировано от 24.I.1960 года. Он пишет:

Так было и в Раздельной. Тогда никто не нападал на штаб КМГ, но ночная атака решала исход операции, и командующий возглавил штурм. Таких случаев немало. О командирах дивизий, полков и говорить нечего — они почти всегда с казаками.

Не следует думать, что командование 1-й гвардейской КМГ и ее войска брали противника «на ура» и командиры соединений, подражая И. А. Плиеву, всякий раз лично водили солдат в атаку.

Плиев имел при себе сильную оперативную группу, радиосвязь, самолеты «ПО-2», представителей родов войск, офицеров разведки и связи. Но дела в тылу противника порой складывались так, что командующий должен был «прижиматься» к передовым войскам, видеть сложный калейдоскоп обстановки и непосредственно влиять на войска. Это мог делать только храбрый генерал. И тот военный историк, который неодобрительно отнесется к личной отваге генерала и умолчит о ней, только обеднит портрет полководца. Действия по глубоким тылам врага не всегда вмещались в рамки общепринятых академических норм.

…Утром третьего апреля 1945 года группа немецких солдат набрела на командный пункт КМГ и открыла огонь.

Казак Арсентий Стринжа, участник атаки, позже рассказывал на биваке:

— Наш генерал как раз был сильно занят, сидел над картой, и очень рассердился. Выхватил шашку из ножен, взлетел на коня и повел эскадрон охраны с места в атаку. Лошадь его Искра — злая, зубами рвет противника. Парторг Саша Браев крикнул: «Коммунисты, вперед!» Он всегда давал такую команду, когда дело пахло керосином… Бросились мы на конях догонять своего командующего (лошадь-то под ним получше наших!). Пока догоняли, время зря не теряли — рубили — от гренадеров ничего не осталось. Троих наших ранило только, под Браевым лошадь сбило… Вернулся Исса Александрович в палатку, ругается: «Подлецы. Хулиганы. Не дают спокойно работать…»

КП переместился на южную окраину чешского населенного пункта Пезинок. Командующий только что отпустил командиров соединений после короткого совещания о предстоящем рейде. Внезапный налет «юнкерсов». Многие солдаты успели выбежать из домов и укрыться в щелях. Плиев остался в комнате. Во двор угодила крупная бомба. Дом завалило. Хозяин — музыкант из Братиславы, — его жена и дети, все погибли. Кинулись искать генерала. Нашли под грудой обломков на месте бывшего его кабинета без сознания, голова залита кровью…

Сообщили по радио в штаб фронта. Оттуда немедленно прислали главного хирурга фронта профессора Еланского. Прилетает он в Пезинок. Плиев сидит в новом кабинете с забинтованной головой, работает. Перед этим он велел переменить бинт, старый весь промок от крови. Боялся генерал, что профессор увидит кровь и поднимет панику.

Стринжа стоял внутри кабинета — на часах. Слышал их разговор.

— Если вы, Исса Александрович, не ляжете в постель, — говорил Еланский, — плохо будет. Вы тяжело контужены и ранены.

— Не могу, Николай Николаевич, — отвечал генерал.

— Нужно сейчас же лететь на фронтовую базу, в госпиталь, — настаивал хирург. — Необходимо принять горизонтальное положение, иначе, — кровоизлияние…

— И речи быть не может. Не могу я ездить на коне «в горизонтальном положении»… Я — не Али-Бек Кантемиров…

Повздыхал Еланский, велел сделать вливание крови, выписал какие-то порошки и встал.

— Подождите, Николай Николаевич, — остановил его Плиев. — Сколько раненых может взять ваш самолет?

— Смотря каких… Человек пять-шесть.

— Возьмите тяжелораненых. Среди них есть Григорий Микитенко, старшина. Ранен в голову. От самого Дона с нами.

— Заберу.

— И еще просьба: сообщите мне по радио, выжил ли он.

— Обещаю.

Они расстались. Самолет увез пятерых раненых солдат и двух офицеров.

Через несколько дней пошли дальше — в рейд. Напоили коней в голубом Дунае. Недалеко от города Брук завязался бой. Наши танки почему-то немного отстали. Но и без них спешенные казаки прорвали оборону противника. На промежуточных рубежах произошло несколько схваток. У реки Лайта пулеметы прижали казаков — носа поднять нельзя. Сидят солдаты, «как суслики в норе», ждут. Вдруг за их спиной какой-то шум. Смотрят — три бронетранспортера несутся прямо по тропе в сторону противника. Кое-кто подумал, что они по ошибке попали сюда. Нет! На передней машине стоит молоденький лейтенант и машет фуражкой, дескать, подниматься надо.

Парторгом эскадрона стал взводный Петров (Браева ранило осколком бомбы у населенного пункта Пезинок).

Поднялся над цепью Петров, закричал:

— Хлопцы! Командующий догоняет нас… вон, видите белая «чалма»!

И в самом деле — на второй машине белеет забинтованная голова Исса Александровича.

Поднялась цепь — и густой зеленой лентой метнулась вперед. Долго не пришлось идти. По сигналу гвардии майора Гераськина из-за кустистой сопки высыпали казаки в конном строю. Таких сопок было четыре. За каждой — эскадрон притаился. Все пришло в движение.

Казаки Петрова уже летели вперед на конях, встречая то тут, то там группу гитлеровских солдат. «Гренадеры» почти не стреляли, чтобы не выдавать себя — притихли в ямках или бежали укрыться к лесной полосе. Парторг не призывал: «Коммунисты и комсомольцы, вперед!». В эскадроне к этому времени большинство казаков коммунистами и комсомольцами стали.

Шли в атаку конные полки, двигались самоходчики к дзотам, стреляя прямо по их зияющим амбразурам, рвали танки густую ржавую паутину колючей проволоки — спираль «бруно» на сомкнутых рогатках. Пронеслись через первую траншею. На главном направлении, где еще в прошлую ночь нащупали пластуны «ущелину» для прорыва конницы, началось такое движение, будто косяк молодых лошадей мчался, сломя голову, гонимый раскатами грозы или градом. Но здесь было не бегство, а стремительная атака, буйный волевой порыв. Защитники укрепленного рубежа превратились в дикое обезумевшее ох страха стадо.

В те минуты, часы и дни белая «чалма» командующего, мелькавшая в цепях и предбоевых порядках, служила для солдат своеобразным символом победы.

…«Чалма» осталась позади, бронетранспортеры посторонились. Плиев вышел из машины, поднялся на мшистое ребро горного отрога. Вскинул бинокль. Увидел зеленые скаты хребта. Там впереди — лесная долина, там уже вспыхивают короткие, как трехпатронная очередь, бои…

— Мы — за Малыми Карпатами, — как будто думая вслух, сказал стоящий рядом с командующим офицер Генерального штаба Б. Д. Смирнов.

— Да. Мы прошли, — ответил генерал и указал на извилистую гряду хребта. — Теперь там все рухнет… Завтра двинемся на Брно и Злату Прагу…

«Каленый утюг» КМГ проехался по лесной равнине. Гвардейцы с боем овладели железнодорожным узлом Малацки. Все, что прежде находилось на казавшихся неприступными высотах хребта, все это многотысячное войско противника в беспорядке и панике, без связи, резервов и штабов (они попали под «утюг») ринулось к реке Морава.

Между Дунаем и озером Ферте (Нойзиндлер-Зее) разбитые части влились в состав резервных соединений. Немецко-фашистское командование надеялось приостановить наступление советских войск.

Заранее подготовленные ярусы траншей ощетинились проволокой, стволами пушек и пулеметов. Плотность обороны превышала всякие нормативы. Участок представлял собой ту «сдавленную пружину», о которой день и ночь трубили геббельсовские радиокомментаторы.

Но стоило передовым частям конно-механизированной группы войти в соприкосновение с обороной, как «пружина» расслабла, перерубленная казачьим клинком. Форсировав реку Лайта, кавалеристы совершили глубокий обходный маневр и, нанеся неожиданный удар противнику, заняли Брук и несколько других населенных пунктов.

7 апреля севернее Братиславы танкисты и кавалеристы стремительно продвинулись вперед и на широком фронте вышли к восточным берегам Моравы. Гвардейцы вступили в соприкосновение с гитлеровскими войсками в районе Ступава. Заключительные сражения — на пороге долгожданной победы…

Перед началом операции у реки Морава вернулся в родной полк из «летучего» госпиталя гвардии капитан Браев. Он принял эскадрон и обязанности секретаря партийного бюро полка. После объезда подразделений и немногословных бесед с вожаками коммунистов Александр зашел к Кошелеву. Полковник тепло принял старого боевого друга.

Маленький «кабинет» начальника политотдела чем-то напомнил Браеву ленкомнату полевого стана за селением Фарн в цветущей долине Терека. Чистенькие стены, за окном — панорама зеленеющих гор, но не таких суровых и неприступных, как у входа в Дарьяльское ущелье… На стене, вместо рисунка, изображающего колхозное пастбище и чабана в легкой войлочной шляпе, висит военный плакат: советский солдат в тяжелом стальном шлеме обнимает мирных хуторян Западной Украины. Внизу крупно написано: «Мы знов з вамы» («Мы снова с вами»).

— Сбежал, поди? — спросил Кошелев.

— Упросил, еле отпустили. И вот, мы знов з вамы, товарищ гвардии полковник!

— Были в эскадронах?

— Да. Проверял, какие партийные поручения даны коммунистам на время боя.

— Ну и как? — Кошелев поднял свои серые добродушные глаза на капитана. — Да ты садись, Браев.

— Поручения такие. Обстрелянные воины-коммунисты прикреплены к молоденьким казакам, чтобы не робели и чувствовали плечо… Одного «старичка» я заменил — Нагибина. Сам он только из санбата, малярия трепала, еле ноги передвигает, а тут еще дух у людей поднимать должен… Куда там…

Кошелев рассмеялся. Браев деловито продолжал:

— Перевели его коноводом, пока окрепнет. А еще поручено: в случае, если обстановка подскажет, командиру полка выставить на большаках и шоссе «танковые ежи», туда пойдут коммунисты добровольно. «Еж», сами знаете, — ходячая крепость, люди там особые нужны.

— Верно. Сам где будешь?

— По боевому приказу, эскадрон — в квадрате 29-Б, у северо-восточной окраины Ступавы, на перекрестке дорог…

— О! — полковник оживился. — Тут, брат, чертова подворотня… Немцы попрут сюда всей лавиной, чтобы выскочить из кольца.

Лицо Александра выражало упрямое «восточное» спокойствие. Надломленные линии черных бровей чуть сомкнулись.

— Не пройдут. Нашему эскадрону придана батарея артдивизиона и два танка «Т-34».

— Держите ухо востро. Рекомендую прямо сейчас потребовать у подполковника Гераськина усиления огневых средств, Тут, пожалуй, дело не обойдется без установок «РС».

— «Катюш»? Они в распоряжении командующего. А какую надо иметь совесть, чтобы просить Исса Александровича о помощи за десять часов до начала боя!..

— Совесть… Жизнь воинов нам дороже всего. Час назад мне говорил генерал Плиев: «Тому командиру, который поведет в бой свою часть без достаточного огневого обеспечения, пощады не будет. Я не позволю ставить своих казаков под прямой расстрел…» Вот и думай, брат.

— Учту, товарищ полковник.

Кошелев сделал на карте какую-то пометку возле квадрата 29-Б, поставил большой вопросительный знак.

— Я переговорю с начальником штаба. Если противник изберет для прорыва «подворотню», вы явитесь гвоздем всей, операции. Проскочив, полки 318-й пехотной дивизии врага поставят в крайне тяжелое положение левый фланг кавдивизии Тутаринова.

— Понимаю. Но… Они не пройдут!

Кошелев встал, крепко пожал руку Браеву.

— Домой-то пишешь?

— Да, знаете… — Александр смутился.

— Что, времени не хватает? Вот что. Сейчас же идите к себе и пишите письмо жене и брату, Зелимхану.

— Слушаюсь. Только жены у меня нет…

— А невеста?

— Была вроде… — смущенно ответил капитан.

— Вот и отлично… Пиши ей, что до нашей победы, а следовательно и до невесты — рукой подать…

Придя к себе в подвал, где расположилась «канцелярия» эскадрона, связисты, старшина и ординарец, Браев присел за столик, извлек из планшета блокнот с каким-то штампом Пинского имперского банка.

— Не мешай и тихо дыши, — сказал ординарцу Остроушко. Ординарец носил черкеску шинельного сукна, короткую, до колен. В этом одеянии тонкий круглолицый Остроушко выглядел смешно, напоминая балерину.

— Есть, тыхо дышаты…

Лампочка, подключенная к аккумулятору из немецкого танка, ярко освещала подвал, похожий на застенок средневекового замка: низкие своды, крючки и петли из кованого железа, вделанные в стены, и даже какие-то ржавые цепи в углах.

Александр писал в далекое осетинское селение.

Довольный своей затеей написать письмо в два приема — до и после боя, — Александр дал необходимые указания Зайцеву и прилег отдохнуть. Было за полночь. Через несколько часов эскадрон должен выступить, чтобы прибыть в заданный район до рассвета.

В квадрате 29-Б части 318-й пехотной дивизии немцев не прошли. Уже пятый час длился бой. Оперативный дежурный штаба дивизии докладывал по телефону в «верх».

— В капкан Саши Браева попало два батальона, мотопехоты противника. Уничтожено тридцать шесть автомашин, девять бронетранспортеров, захвачено восемь орудий средних калибров и шестнадцать полковых минометов…

Бой продолжался. Командующий заранее передвинул основной кулак установок «РС» к предлагаемой «подворотне», куда хлынули колонны немецко-фашистских войск. Эскадрон Браева усилен двумя взводами мотополка мехкорпуса и тремя самоходными пушками.

Командование зажатой с трех сторон пехотной дивизии врага поняло замысел казаков и пошло на сближение с ними, чтобы избежать губительных последствий залпов «РС» и артиллерии. Повторилась примерно та же картина, что и в Снигиревской операции на берегу Ингула.

Казалось, будто на оранжевый диск солнца смотришь через закопченное стекло: над моравскими берегами стояла темная завеса дыма от горящих автомобилей, танков и нескончаемых взрывов, снарядов и мин. Танковые «ежи» Браева развернулись в трех местах — на зигзагах шоссе — и вели кинжальный огонь по колоннам гитлеровцев. Еще ночью саперы заминировали обочины дорог и, глядя на два подорванных «тигра», вражеские танки не решались свернуть в сторону. У перекрестка шоссе возникла чудовищная пробка. Высыпавшие из машин и бронетранспортеров гитлеровские солдаты предпринимали отчаянную попытку пробиться в юго-западном направлении.

— Именем генерала Плиева приказываю: стоять насмерть! — передал Браев всем офицерам. Он управлял боем на линии огня. В-половине двенадцатого разослал устный приказ: в 12.00 открыть шквальный огонь из всех видов оружия, а в 12.10 контратаковать противника с двух направлений и принудить его сложить оружие.

Несколько минут танки, орудия и минометы почти молчали, а когда стрелки хронометра слились над цифрой 12, первыми заговорили установки «РС», присланные генералом Плиевым. Хвостатые реактивные снаряды дружным рядком пронеслись над боевыми порядками казаков и извергли лавину огня в самой гуще скопления моточастей противника.

Началась настоящая канонада, берега Моравы дрогнули от гулких ударов самоходных орудий, танков и полковых пушек.

Капитан Браев поднял в атаку свой эскадрон и взводы мотополка. Цепи бежали вперед. Когда они приблизились к противнику на двести — двести пятьдесят метров, Александр выстрелил из ракетницы: сигнал — «перенести огонь артиллерии вглубь».

«Как на Ингуле, — подумал капитан. — Только там была ночь, а тут — ясный день…»

Вдруг Александру почудилось, что свет меркнет и наступает ночная мгла. Что-то кольнуло в боку. Он не мог вздохнуть, остановился, оперся о плечо ординарца.

— Что же это такое, Остроушко?.. Связного к Селиверстову, приказ: принять командование… Я… кажется… ранен…

Казаки подхватили капитана и занесли в глубокую, еще не остывшую от взрыва воронку.

…Оперативный дежурный докладывал:

— В капкане Саши Браева — тишина. Казаки ведут пленных. По предварительным данным — свыше пятисот человек. Порядок!..

— Кто доложил о числе пленных? — спросил «верх».

— Старший лейтенант Селиверстов.

— А Браев?

— Ранен. Повезли в медсанбат. В бедро… разрывной пулей…

Пройдет два дня, и офицер оперативного отдела штаба КМГ напишет несколько скупых строк в журнал боевых действий о том, что казаки Браева, показав истинный героизм, грудью преградили путь гитлеровцам к юго-западу от Ступавы и дали возможность усиленному полку Гераськина провести успешную операцию в тылу главной группировки немецко-фашистских войск.

Операция гвардии подполковника Гераськина у многоводной Моравы была одной из завершающих страниц боевого пути гвардейцев генерала Плиева.

…Из-за буйной листвы многолетнего клена блестят стеклышки бинокля. Конь без привязи стоит у дерева, не шелохнется. По старой памяти, Рахим Калданов имеет тягу к наблюдению за противником. Рахим смотрит минуты две, видит два «королевских тигра», видит множество зеленых бронетранспортеров, темную ленточку траншеи и десятки солдат. Некоторые из них ходят свободно по тропинкам, носят плоские железные ящики с минами — как чемоданы. Из-за колючей гривы кустарника выглядывают крашенные в зеленый цвет стволы двух пушек. Все понятно. Рахим спускается с дерева прямо в седло и, чуть пригнувшись, едет шагом через просеку. Там, в сырой, покрытой прелым валежником низине, ждут Рахима друзья. Вот и они.

Калданов докладывает просто, без лишних слов, так, как он говорил по телефону еще там, на высокой сосне, когда лишь мечтал о службе в коннице.

— Батальон мотопехоты с пушками и танками. Много транспортеров. Траншеи узкие — можно перескочить на коне: место ровное, кусты низкие.

Старший лейтенант Мартынюк тут же посылает связного к командиру полка Гераськину. Он близко, в трехстах метрах, в соседней низине стоит с другими эскадронами. В лесу совсем тихо, рядом плещется весенняя игривая Морава. Солнце уже пробивается сквозь буйную листву. Деревья бросают пятнистую тень на крупы и бока присмиревших лошадей.

Подполковник Гераськин сам приехал в сопровождении ординарца и старшего сержанта Казиева. Спешились, пошли к клену, с которого наблюдал Рахим.

Всегда спокойный и серьезный, Гераськин был талантливым учеником Плиева. В нужную минуту принимал решение быстро, не размышляя о риске и не давая подчиненным повода и времени для колебаний.

Взвесив обстановку, Гераськин бросил решительно:

— Атаковать!..

Мартынюку приказал налететь на группу противника прямо — через поляну, но не раньше, чем сам Гераськин атакует с северо-западной стороны двумя эскадронами: строго на восток немцы выставили две батареи тяжелых орудий. Подполковник имел особые соображения насчет этих батарей…

Двух связных Гераськин направил к командиру соседнего полка Ракитному с устным донесением. Возможно, потребуется его вмешательство в дело, если оно осложнится.

Бой начался. За поляной, которая просматривалась с клена, оказалось еще две, и там — не меньшее число противника. Значит, тут полк немцев, а не батальон. Умно сделал Гераськин, послав связных к Ракитному.

На следующий день «Совинформбюро» сообщило:

Читали воины сообщение о самих себе, удивлялись.

Два «тигра» взяли! Почему один записали?..

— Хватит тебе и одного, Рахим. Некогда сейчас подсчитывать «тигров» — писарей не хватит.

— Почему не пишут, — возмущался Рахим, — что наш Гераськин заставил две немецких батареи стрелять по своим, по шоссе, где они бежали?

— Мало места в газете. Всего не опишешь.

— Да-а, — говорил Казиев, как всегда крутя витой темляк на пальце. — Бежали… Хвост в воротах прищемили… Башкирский сказка…

— Ты сказки не рассказывай. Давай французскую сигаретку.

— Не курю. На отвал держи!

— Бросил?

— Бросил. Слово давал: побьем Гитлера — курить бросаю.

— Я тоже брошу. Клянусь лисьим малахаем дедушки…

— А Браев-то умер, — тихо, неожиданно сказал Стринжа.

— Как? Когда? Кто сказал?! — казаки повскакивали с мягких кресел.

— Из фронтовой базы сообщили, — подтвердил старшина Налетов. — Умер от раны. Газовая гангрена…

Казаки сияли фуражки, молча стояли, понурив вихрастые, чубатые и стриженые головы. «Нет нашего парторга… Прощай, друг…»

Почтовый самолет «ПО-2» вез на Родину неоконченное письмо в далекое осетинское селение:

…«Я вернусь… Не забывай меня…»

Прошел месяц. Каждый день приносил все новые вести о катастрофическом крушении гитлеровской вооруженной армады; войска нескольких фронтов зажали остатки фашистского зверья в его логове. Уже не требовались рейды в глубокий тыл врага — «глубины» не существовало. 1-я гвардейская конно-механизированная группа сыграла свою благородную роль в войне. Горнисты протрубили отбой.

Тихим майским вечером И. А. Плиев простился с командирами соединений КМГ, со штабом, поехал на свою квартиру. Полчаса назад он получил новое назначение. Почти в это же время маршал Р. Я. Малиновский сообщил ему о том, что фельдмаршал Кейтель, генерал-адмирал Фридебург и генерал Штумпф вылетают в Берлин, а затем направятся в Карлсхорст для подписания акта о безоговорочной капитуляции немецко-фашистских вооруженных сил.

Исса Александрович приехал к себе. У подъезда и на веранде, как всегда, стояли часовые, в передней сидел телефонист, дремал у столика уставший адъютант.

В кабинете — полумрак. Тишину нарушает лишь мягкий размеренный стук высоких — в полный рост человека — темного дерева часов. Отражая свет настольной лампы, золоченый диск маятника как будто сигналит далеким мелькающим огоньком: «отбой», «отбой», «отбой»…

— Отбой, — тихо проговорил командующий и стал аккуратно свертывать лежащую на столе огромную топографическую карту. Вся она исполосована устремленными вперед красными стрелами. Рядом — по-змеиному изогнутые назад синие стрелы, как будто их острые ядовитые головы чья-то могучая рука повернула в обратную сторону, на Запад: разгромленные группировки гитлеровских войск…

На карте — весь победоносный путь 1-й гвардейской конно-механизированной группы. Пройдут годы. И над оперативно-стратегической картой склонят головы военные историки, каждый шаг гвардейских соединений облекут в форму научных обобщений и напишут интересные книги…

Генерал собрался, накинул плащ, с трудом надел фуражку на перевязанную бинтом голову. Пожал руку каждому казаку, поблагодарил за верную службу. Вышел с адъютантом.

Уже стемнело. Гвардейцы высыпали на улицу.

Смотрели казаки на забинтованную голову командующего, вспоминали, как за Малыми Карпатами водил он в бой дивизии и корпуса, не покинул боевых товарищей, хотя раны терзали и силы покидали его. С грустью прощались они со своим генералом. И никто не знал, что Исса Александрович едет на Дальний Восток, где ждут его новые походы и сражения.

Плиев приложил руку к крутому козырьку. Шофер включил фары.

Война в Европе окончена.