"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15

Глава 1

Январь 1708 г., Петербург

Зал морозовского подворья утонул в напряженной тишине. Немыслимое решение Петра вытравило последние остатки праздника. На лицах собравшихся застыла вся палитра растерянности. Старая гвардия, Меншиков и прочие сановники, окаменели с таким видом, будто им предложили отправиться на тот свет без покаяния. Для них государева воля — ехать в Европу не просить, а диктовать — была не просто нарушением этикета, а землетрясением, рушившим вековые устои их мира.

Даже генералы, минуту назад готовые вести полки на запад, растерянно переглядывались: объявленная им война оказалась не по их части — война идей, а не штыков. И лишь моя команда, мой разношерстный сброд из инженеров, солдат и купцов, дышала ровно. Для них приказ Петра был не безумием, а логичным, единственно верным ходом. Они, в отличие от прочих, нутром чуяли, что настоящая сила Империи уже не в числе гвардейских полков, а в дымящих трубах Игнатовского.

Той же ночью, уже в узком кругу, собрали экстренный совет. В кабинете, пропитавшемся запахом воска и кофе, остались лишь те, кто действительно принимал решения: Петр, я, Брюс и Алексей. Настроение было рабочим, почти лихорадочным.

— … и поедем мы не на паршивых их клячах, выпрашивая у каждого курфюрста свежего овса, — говорил Петр, меряя кабинет шагами; энергия из него била ключом. — Поедем на твоих, Смирнов, черепахах. На «Бурлаках». Всей эскадрой. Через всю их Европу. Пусть глядят.

Брошенная им идея поначалу казалась чистым сумасшествием. Идти через всю Европу на дюжине грохочущих, дымящих, изрыгающих пар монстров? Тащить за собой обоз в сотни тонн? Это была не просто дерзость — пощечина всему их миру, их этикету, их представлению о приличиях.

— Государь, — голос Брюса резанул, словно кнут, — мои люди в Берлине доносят: прусский король Фридрих уже стягивает к границе два полка. Просто от слухов о нашем усилении. Увидев у своих рубежей дюжину дымящих крепостей на колесах, он воспримет это не как посольство, а как вторжение. Мы не доедем и до Варшавы. Нас просто сомнут.

— Сомнут? — Петр медленно повернулся к нему. — Два полка… сомнут моих гвардейцев со «Шквалами»? Ты, Яков, считать разучился?

— Я считаю не солдат, Государь, а пули. И политические последствия. Это «casus belli». Повод к войне.

Вот тут-то и мой выход.

— Яков Вилимович прав, война начнется, — произнес я, шагнув вперед. Брюс удивленно вскинул бровь. — Только не та, о которой вы думаете. Она начнется в головах их королей, когда до них дойдет, что именно к ним едет.

Подойдя к карте, которую накрывала ладонь Петра, я начал излагать.

— Первое, и главное, — безопасность. Мы едем летучим корпусом. Двенадцать тягачей, каждый — мобильная огневая точка. Полк отборной гвардии со «Шквалами». Это сила, способная не просто отбиться, а продиктовать свою волю любому мелкому князьку на пути. Мы не станем просить разрешения на проезд — будем уведомлять о своем прибытии.

Убрав руку с карты, Петр одобрительно хмыкнул.

— Второе — независимость, — продолжил я, проведя пальцем по предполагаемому маршруту. — Мы не зависим от их гостеприимства. Своя тяга, свои запасы, свои походные мастерские. Никаких ожиданий, пока нам соизволят выделить подводы или фураж. Мы придем на всем своем — самодостаточная сила, а не просители.

— И третье, — тут я обвел взглядом всех троих, — самое важное. Сам вид нашего «Императорского обоза» — стальной процессии, медленно идущей через их сонные королевства, — станет мощнейшим ударом еще до начала любых переговоров. Каждый стук парового молота, клуб дыма из трубы будет говорить громче дипломатических нот. Они увидят идущую на них промышленную мощь. Пропаганда в движении.

Когда я закончил, в кабинете на несколько мгновений сгустилась тишина. Брюс задумчиво потер подбородок. Краем глаза я заметил Алексея: вцепившись в подлокотники кресла, он смотрел на карту, и в глазах его горел тот же безумный огонь, что и у отца. Яблоко от яблони…

— Быть по сему! — гаркнул Петр, с грохотом опустив кулак на стол. — Смирнов, тебе и карты в руки! Чтобы к весне обоз был готов! Чтоб каждый винтик блестел!

— Будет сделано, Государь. Однако для этого мне нужен надежный канал связи с Игнатовским. Телеграф не готов, реле не везде стоят. Любой приказ с гонцом — это день туда, день обратно. Прорва времени.

— Не поедешь, — отрезал царь. — Ты мне здесь нужен. Руководить будешь отсюда. Что до связи… — он нахмурился, — придумай что-нибудь. Ты же колдун.

Я вздохнул.

— Федьке в Игнатовское — пакет с нарочным! — уже диктовал я адъютанту, пока мысль не остыла. — Форсировать подготовку двенадцати «Бурлаков». Все машины — на полный технический осмотр. Запасные части — тройной комплект. И главное — готовить специальные фургоны. Не телеги, а платформы на рессорном ходу. Для людей, для припасов и для наших… выставочных образцов.

Лихорадочная подготовка завертелась той же ночью. Пока Европа спала, не ведая, какой новогодний «подарок» мы ей готовим, в заснеженных лесах под Петербургом уже кипела работа.

Дни слились в один нескончаемый мозговой штурм, а главный зал морозовского подворья превратился в наш штаб, конструкторское бюро и военный совет одновременно. Среди карт, чертежей и донесений мы ковали оружие для нашего беспрецедентного похода. Не из стали и пороха — из идей, механизмов и человеческого тщеславия. Петр, забросив все прочие дела, буквально поселился у нас, вникая в каждую деталь с азартом корабельного мастера, строящего свой лучший фрегат.

— С пушками и солдатами все ясно, — говорил он, тыча пальцем в списки гвардейских полков. — А чем еще мы их удивлять будем, Смирнов? Какие диковины повезем? Одними твоими черепахами сыт не будешь.

— Государь, — ответил я, разворачивая на столе свежий чертеж. — Мы повезем им товар. Такой, за который они сами нам золото понесут. Так и родился наш «арсенал убеждения» — передвижная выставка, каждый экспонат которой должен был бить точно в цель.

— Первое, — я положил на стол эскиз небольшой, компактной паровой машины. — Вот это — сердце нашей будущей промышленности. Мы не станем хвастаться ею как фокусом. В Берлине поставим ее на лесопилку, в Вене — подключим к насосу, откачивающему воду из шахты. Мы покажем их промышленникам выгоду. Надежный, мощный двигатель. Пусть сами приходят с деньгами, умоляя продать им не машину, а право на ее производство.

Петр хитро прищурился, мгновенно уловив суть: втянуть в экономическую зависимость.

— Дальше, — подтолкнул царь, указывая на следующий чертеж. — Телеграф? Зачем нам эта игрушка, когда мои гонцы быстрее ветра скачут?

— Гонца, Государь, можно перехватить. Подкупить. Или он просто свалится с лошади. А «разговор по проволоке» — это ваша прямая воля, без посредников. Представьте: в каждой столице мы устраиваем сеанс. Вы — в одной комнате дворца, их король — в другой. И на их глазах вы «разговариваете» через сотню саженей, передавая приказы и получая ответы в считанные мгновения. Это станет для них наглядным доказательством: наша Империя отныне едина и управляема, а приказ, отданный в Петербурге, через час исполняется в Азове.

— А если проволоку перережут? — не унимался он.

— А для этого вдоль нее поедут наши «Бурлаки». Мы везем систему его защиты.

Аргумент его убедил. Палец царя ткнулся в сложный чертеж ротационной печатной машины.

— А это что за страшилище?

— Это, Ваше Величество, ультиматум. Мы привезем действующую модель, уменьшенную, но рабочую. Рядом поставим токарный станок Нартова. И продемонстрируем, как за час можем отпечатать тысячу указов и выточить сотню одинаковых деталей для фузеи. Прямой сигнал: мы способны производить оружие и идеи быстрее, дешевле и в больших количествах, чем они.

Он долго смотрел на чертежи. В его глазах восхищение инженера боролось с азартом полководца — это оружие было пострашнее любых пушек.

— Но и это не все, Государь, — продолжил я, переходя к самому деликатному пункту. — Машины — железо. Главное — люди. Нам нужны их мозги. Я прошу у вас полномочий и бюджета на «охоту за головами».

— Это еще что за потеха? — нахмурился он.

— Вербовка. Я собираюсь переманить к нам лучших. Инженеров, химиков, математиков, мастеров точной механики. Всех, кто недоволен своими королями, кому не хватает денег или свободы для творчества. Мы предложим им то, чего они не получат нигде: неограниченные ресурсы, сложнейшие задачи и возможность войти в историю. Лично проведу с ними «собеседования».

— Хочешь мои деньги на заморских умников потратить? — в голосе царя зазвучало сомнение. — А свои где? Нартовы, Магницкие?

— Своих мы растим, однако это долго. Нам нужны готовые специалисты. И не просто умники, а особого склада: прагматики, циники. Те, для кого интересная задача важнее морали, — я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза. — Помните француза, Анри Дюпре? Того, что сидел в Азове?

Петр кивнул.

— Так вот. Мои лучшие умы, Нартов и Магницкий, отказались работать над проектом «Благовоние». Совесть, видите ли, не позволила. А этот француз, едва взглянув на чертежи, не задал ни единого вопроса о морали. И через неделю выдал мне решение, над которым мои «совестливые» гении нос воротили.

— Этому лягушатнику доверять?

— Доверять — нет, Государь. Использовать — да. Он предан красивой инженерной задаче. И пока мы их ему поставляем, он будет нашим верным псом. Вот такие люди нам и нужны. Гении без предрассудков.

Аргумент сработал. Петр, прагматик до мозга костей, мою логику оценил.

— Добро, — коротко бросил он. — Деньги будут. Но если хоть один из твоих «гениев» окажется лазутчиком — спрошу с тебя лично.

Так наше посольство окончательно превратилось в сложнейшую спецоперацию. Мы ехали в Европу не с визитом вежливости, а с коммерческим предложением, от которого нельзя отказаться. Нашей задачей было вербовать, подкупать, соблазнять и демонстрировать силу.

Эйфория от принятых решений схлынула быстро, оставив после себя тяжелое похмелье реальности. Одно дело — начертить на карте дерзкий маршрут, и совсем другое — пройти его. На стол лег исписанный лист. Цифры, выведенные рукой Магницкого, прозвучали как приговор.

— Десять тонн, — произнес я в наступившей тишине. — Десять тонн угля в сутки. Такова цена нашего марша. У кого есть идеи, где мы их возьмем под Берлином? Кроме как из каминов прусского короля?

Над столом стало тихо. Неразрешимая, казалось, задача.

— Значит, нужно везти с собой, — подал голос Алексей. — Нагрузить несколько «Бурлаков» углем под завязку.

— И сколько мы так пройдем? — покачал я головой. — Верст сто, от силы двести. А потом наши «угольщики» сожрут собственный запас. Каждый «Бурлак», груженый топливом, лишает нас одного боевого тягача с гвардейцами. Мы приедем в Гаагу с пустыми топками и без армии. Тупик, Алексей Петрович. Войну снабжения нужно выиграть еще до ее начала. Яков Вилимович, Борис Алексеевич, это ваша работа.

— Тайные склады? — хмыкнул старый купец. — Легко сказать! Моих людей за такие дела в Европе повесят на ближайшем дереве как французских лазутчиков. Риски огромные, барон. Какова моя доля за этот риск?

— Ваша доля, Борис Алексеевич, — это монопольная торговля со всей Европой по нашему возвращении, — возразил я. — Но чтобы вернуться, надо сперва доехать. Никаких фур. Скупать будем на месте. Под Берлином — угольные копи. Ваши люди от имени подставной голландской конторы заключают контракт на закупку угля якобы для отправки морем. Но до порта уголь «не доезжает», оседая на арендованном складе в какой-нибудь глухой деревушке.

Морозов хитро прищурился, его купеческий ум мгновенно оценил изящество схемы.

— А воду как же? Воду в бочках не навозишься, протухнет.

— А воду будем брать из рек, — повернулся я к Брюсу. — Но для этого твои люди должны не просто обеспечить склады, а провести разведку. Мне нужны карты всех рек, ручьев и колодцев вдоль маршрута.

— Мои люди — не землемеры, — возразил Брюс. — Найти заговорщика в спальне короля — одно, а составить карту колодцев в саксонской деревне — совсем другое. У меня нет таких ресурсов.

— Значит, найдите, — отрезал я. — Подкупите местных проводников, наймите географов. Это война, Яков Вилимович, просто ведется она на картах, а не на поле боя. И последнее, — добавил я. — Автономность. Один из «Бурлаков» переоборудуем в передвижную мастерскую. Станки, запчасти, лучшие механики из Игнатовского. Мы должны быть готовы перебрать двигатель или выковать новую деталь прямо в поле.

Рискованный, на грани безумия, но это был план. Логистика нашего «вторжения» начала обретать плоть.

— Маршрут, — Петр, до этого молча слушавший, провел по карте жирную линию. — Я вижу его так: Петербург — Варшава. В Варшаве покажем полякам, кто в доме хозяин. Дальше — Берлин. Пощупаем этого Фридриха, может, удастся его от австрияков отвадить. Из Берлина — прямиком в Гаагу.

Так был утвержден этот дерзкий, наглый, бросающий вызов маршрут.

Пока Брюс с Морозовыми просчитывали тонкости своей тайной войны, я с головой ушел в то, что умел лучше всего — в железо. Путешествие на «Лешем» выявило все детские болезни моих машин, и теперь, перед главным экзаменом, их нужно было срочно лечить. Запершись с Нартовым, который тут же примчался из Игнатовского с первыми набросками, мы принялись перекраивать «Бурлак» буквально на коленке.

— Слишком он прожорлив, Андрей, — говорил я, водя грифелем по чертежу. — И капризен, как барышня. Нужна машина, способная работать на чем угодно, хоть на сырых дровах, хоть на торфе.

Так родился проект «Всеядность»: новая конструкция топки с принудительным поддувом, выжимающая максимум жара из любого подручного топлива. Однако главной головной болью оставалась трансмиссия.

— На подъемах ревет, а толку чуть, — жаловался я Нартову. — Вся мощь уходит в свисток. Мы теряем тягу там, где она нужнее всего.

— Не сходится, Петр Алексеевич! — однажды ворвался он ко мне в кабинет, швырнув на стол чертежи. — Если мы сделаем такую передачу, вал не выдержит, его просто свернет! Нет у нас такой стали!

— А если не один вал, а два? — я набросал на листе идею промежуточной шестерни, распределяющей нагрузку.

Нартов замер, вглядываясь в мои каракули. Взгляд его вспыхнул. Проект «Редуктор», наша примитивная коробка передач, сдвинулся с мертвой точки. Мы не просто готовились к походу — мы на ходу создавали новое поколение машин.

В разгар этих трудов, когда, казалось, мы окончательно увязли в чертежах, в кабинет снова вошел Петр. В отличном расположении духа, он насвистывал какой-то морской мотив.

— Ну что, механики, — бросил он, склоняясь над нашими чертежами, — скоро ли ваши самобеглые кареты будут готовы?

— Работаем, Государь, — буркнул я, не отрываясь от расчетов.

Он постоял еще немного, а потом, ткнув пальцем в карту туда, где за Гаагой простирался Ла-Манш, сказал как бы между прочим:

— А если в Гааге все по-нашему пойдет, заедем в Париж. Хочу на их Версаль поглядеть. Говорят, фонтаны там знатные.

Я удивленно поднял голову. Версаль… Господи, ему еще и фонтаны подавай. Мы готовимся к войне, а он — к экскурсии. Хотя… может, в этом и есть суть его гения? Пока все дрожат от страха, он уже планирует банкет на пепелище. Его уверенность была настолько абсолютной и заразительной, что на миг даже я поддался ей: это не авантюра, а четко просчитанная операция.

Когда Петр уже собирался закончить совет, из-за стола поднялся Алексей.

За эти недели он держался в тени. С головой ушел в бумаги своего нового «Приказа тайных дел», разбирая донесения и составляя отчеты. Я почти списал его со счетов как полезного, но второстепенного клерка. И вот теперь он вышел на середину зала. Его лицо было бледно, но взгляд упрям и тверд, как закаленная сталь.

— Государь-батюшка, — голос его прозвучал на удивление громко и уверенно в наступившей тишине.

Петр медленно повернул голову. На его лице проступило недоумение, смешанное с раздражением.

— Что еще?

— Я прошу включить меня в состав посольства.

Глава 2

Январь 1708 г., Петербург

Мальчишка… Господи, какой же он еще мальчишка. Одним своим дурацким порывом перечеркнул все наши многомесячные работы, все интриги, все риски — коту под хвост. Я видел, как лицо Меншикова напряглось, превращаясь в маску хищника, учуявшего кровь. Видел, как старый князь Долгорукий замер с поднесенной к губам чаркой, а его глаза под кустистыми бровями превратились в две ледяные щелки. Все ждали.

Тяжелый взгляд Петра впился в сына. На лбу Алексея бисером выступила испарина, рубаха под мундиром, я был уверен, уже взмокла. Понял. Наконец-то до него дошло, какую пропасть он разверз у себя под ногами. И тут же это ядро развернулось в мою сторону. Не вопрос — приговор. «Твоя работа, Смирнов? Этому учил?». Я чуть качнул головой, почти незаметно, одними мышцами шеи. Сигнал обоим — и отцу, и сыну. Не дергайся, мальчик. Не усугубляй. Сейчас начнется. Показательная порка, публичное унижение, а потом — тихая грызня за спиной, где каждый из присутствующих постарается урвать свой кусок от ослабевшего царевича и от меня заодно.

И в этот момент Петр откинулся на спинку кресла. Его губы дрогнули, поползли в стороны, обнажая крупные зубы в ухмылке. А потом зал вздрогнул от грохота — раскат густого, басовитого, абсолютно искреннего хохота. Он смеялся, запрокинув голову, хлопая себя по коленям, до слез, до хрипа. Сановники ошарашенно переглядывались, не понимая, что за представление разыгрывается на их глазах — приступ монаршего безумия или какой-то неведомый им политический финт. Смех оборвался внезапно. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, Государь поднялся.

— Слыхали, бояре⁈ — пророкотал он, обводя зал сияющим, чуть влажным взглядом. — Слыхали, каков орел⁈

Он подошел к сыну, стоявшему столбом, и сгреб его в медвежьи объятия. Алексей крякнул, выдержал.

— Не прячется за спины, не отсиживается в тепле! — гремел Петр, встряхивая наследника. — В самое пекло рвется, со мной, плечом к плечу! Благодарю тот день, когда у Империи появился такой учитель! — он метнул в мою сторону полный отцовской гордости взгляд. — Храбрости научил, ответственности научил, думать по-государственному заставил! Вот он, мой наследник! Не затворник книжный, а воин!

Я смотрел на эту сцену и нутром ощущал, как с плеч гора спадает. Гений. Просто гений импровизации. Он простил сыну оплошность и перековал ее в доблесть. Он намертво связал этот дурацкий поступок с моим именем, выставив его результатом моего «правильного» воспитания. Он защищал и Алексея, и проект. Систему. Будущее.

Алексей, поначалу совершенно сбитый с толку этим потоком незаслуженных похвал, залился густым румянцем. Он еще не до конца понимал правил этой большой, взрослой игры, но, поймав мой короткий, ободряющий взгляд и едва заметный кивок, мгновенно сориентировался. Когда отец наконец поставил его на пол, он сделал шаг вперед, обвел зал чуть виноватым, но в то же время лукавым взглядом и развел руками.

— Что ж, господа, я должен был проверить! — его голос, к моему облегчению, прозвучал уверенно. — Авось батюшка в кураже и даст согласие! Попытка не пытка!

Он картинно пожал плечами, и эта простая, обезоруживающая выходка стала последней каплей. Зал взорвался хохотом — искренним и облегченным. Старый князь Долгорукий добродушно крякнул в бороду, Меншиков, оценивший изящество маневра, заулыбался во весь рот, а Брюс позволил себе едва заметную усмешку. Алексей выкрутился, вышел из ситуации победителем, показав себя человеком с самоиронией, способным держать удар.

Мальчик вырос. Он научился импровизировать, чувствовать момент, играть на публику. Проект «Наследник» можно считать успешным.

Позже, когда шум в зале утих, превратившись в сытый гул довольных царедворцев, я нашел Алексея в тихой нише за тяжелой бархатной портьерой. Он стоял у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрел на заснеженный сад. В застывшей линии его плеч угадывалась борьба — остатки адреналина, смешанные с горечью. Он все еще был на взводе, но руки, сжатые за спиной в замок, чуть подрагивали.

— Это был твой лучший ход за весь день, Алексей Петрович, — тихо сказал я, подходя и становясь рядом.

Он удивленно обернулся, в глазах мелькнула тень обиды — ждал, видимо, нотаций.

— Попроситься в поход было глупостью, — сказал я. — Чистой воды мальчишество. Но вот так вывернуться, обратить все в шутку, когда на тебя смотрит сотня волков, готовых рвать… Этому не научишь по книгам. Ты заставил их смеяться вместе с тобой, а не над тобой. Это дорогого стоит.

Мальчишеский восторг на его лице медленно угас. Он отвернулся к окну и тяжело вздохнул, выдохнув на стекло облачко пара.

— Я ведь и вправду хотел, — признался он почти шепотом. — Увидеть все это. Быть рядом. Не в бумагах копаться, а…

Он не закончил. И не нужно было. Я положил руку ему на плечо.

— Ты думаешь, батюшка оставляет тебя здесь от недоверия? Он оставляет тебя, потому что доверяет. Здесь, в столице, война будет не менее жаркой. Без пушек, без знамен. Интриги, доносы, подкупы. Враг будет бить по казне, по приказам, по твоим людям. Удержать тыл, Алексей, — задача посложнее, чем взять вражеский город. Отец оставляет тебя своим наместником.

Он медленно повернул голову. В его глазах отразились отблески свечей из зала, в этом неровном свете я увидел, как уходит последняя детская обида. Он вдруг понял весь масштаб ответственности, которая на него обрушилась.

— Я… справлюсь? — в его голосе прозвучало не сомнение, а вопрос к самому себе.

— Справишься, — ответил я твердо. — Потому что ты уже не один. За твоей спиной — «Щит» Ушакова, казна Морозовых, ум Брюса. И мои заводы. Твое слово здесь — закон. Помни это.

Он долго молчал, глядя мне в глаза. А потом коротко, по-мужски, кивнул.

— Спасибо за урок, Учитель.

С этого дня все завертелось еще сильней. Подготовка к «Императорскому обозу» поглотила нас целиком. Мой кабинет стал перекрестком, где сходились все дороги Империи. Я спал урывками, прямо в кресле, подпитываясь крепчайшим кофе, который мне варил молчаливый денщик. Дни слились в один нескончаемый спор.

— … нет, Государь! — доказывал я, тыча пальцем в чертеж «Бурлака». — Мы не можем вешать на него дополнительные бронелисты! Он и так на пределе веса! Он просто увязнет в первой же весенней луже где-нибудь под Варшавой!

— А я тебе говорю — вешать! — гремел Петр, стуча кулаком по столу так, что подпрыгивали чернильницы. — Чтобы у каждого курфюрста при виде наших черепах поджилки тряслись! Красота тоже оружие, Смирнов!

Каждый день — битва. С упрямством Государя, с жадностью купцов, с собственной усталостью, которая свинцом наливала тело. Я правил чертежи, допрашивал гонцов, орал на поставщиков, пытаясь собрать из сотен разрозненных, вечно конфликтующих деталей единый, работающий механизм.

Именно в разгар этой лихорадочной гонки, когда, казалось, я уже окончательно увяз в бумагах и спорах, из Игнатовского пришел сюрприз.

Это началось с земли. Низкая, неприятная дрожь прошла по промерзшему двору, заставив дребезжать посуду на столе и тонко звенеть стекла в окнах кабинета. Я оторвался от чертежей, прислушиваясь. Не пушки. Ритм был тяжелым, механическим, словно просыпался какой-то исполин. Спустя минуту на улице послышались возбужденные крики, а затем в кабинет без стука влетел Орлов.

— Командир, там… твои чудища приехали! — выпалил он, а в глазах плескался щенячий восторг.

Мы выскочили на крыльцо. То, что медленно, с натужным скрипом резиноида, вползало в ворота морозовского подворья, заставило меня замереть. Три «Бурлака». Но это были не те машины, что я оставлял в Игнатовском. Вместо четырех катков под каждой гусеницей теперь было шесть. Корпус стал длиннее, приземистее, а над броней торчали не две, а четыре дымовые трубы, изрыгавшие в морозное небо густые клубы пара.

С головной машины, едва она замерла с протяжным шипением, спрыгнул на землю чумазый и сияющий от гордости Федька. Мой ученик. Он протянул мне замусоленный кожаный пакет.

— Подарок, Петр Алексеевич, — пробасил он. — Сюрприз!

Пока Петр, выскочивший следом за мной, с азартом ребенка карабкался по одной из машин, я вскрыл пакет. Внутри, помимо пачки технических отчетов, лежало письмо, написанное аккуратным, чуть наклонным почерком Изабеллы, которая стояла тут же — с легкой улыбкой посматривая на меня.

«Петр Алексеевич, — я невольно усмехнулся. — Проведя аудит расходов Инженерной канцелярии, я обнаружила в выстроенной вами финансовой системе критическую уязвимость».

Я оторвался от письма, взглянув на испанку. Уязвимость?

«Ваша модель, — продолжала она, — безупречно отслеживает крупные ассигнования. Однако она слепа к множеству мелких трат по графам „экспериментальные нужды“ и „непредвиденные расходы“. Каждая из них ничтожна, но, сливаясь в единый поток, они образуют значительный и неконтролируемый резерв. За последние три месяца этот „теневой бюджет“ составил сумму, достаточную для постройки и модернизации трех тягачей».

Я опустил письмо. Дошло. Она нашла дыру. Системную ошибку. Собрала то, что просачивалось сквозь пальцы, и пустила в дело. Это был сюрприз, вызов. Она отчиталась о проблеме — и привезла ее решение в виде трех многотонных стальных аргументов.

— … а вот тут, Государь, — донесся до меня возбужденный голос Федьки, который уже водил Петра по нутру машины, — мы поставили не четыре малых котла! На каждое из задних колес — свой! Тяга — звериная!

Петр, который прибыл с очередной инспекцией, вылез из люка, отряхивая с камзола сажу, и ушел с головой в осмотр монстров. Его глаза горели. Он обошел машину, постучал костяшками пальцев по утолщенной броне, качнул ее, навалившись всем телом. «Бурлак» стоял как влитой.

— Шесть катков… — пробормотал он, глядя на новую ходовую. — Смирнов! — его голос тут же обрел силу. — Он же теперь устойчивее скалы!

— Устойчивее, Государь, — подтвердил я, подходя ближе. — Центр тяжести ниже, база длиннее. Ход плавнее будет, и по вязкому грунту пойдет уверенней.

— Значит, и пушку выдержит! — выпалил он, и его взгляд впился в меня с азартом изобретателя, нащупавшего золотую жилу. — Сюда, на крышу! Трехфунтовую! А лучше — шестифунтовую! Представь, Смирнов! Это ж что за зверь получится! Чтобы у каждого курфюрста при виде наших черепах не только поджилки тряслись, но и замки их картонные сыпались!

Я мысленно застонал. Началось.

— Не выдержит, Государь, — устало ответил я. — Это тягач, а не лафет. Вся рама рассчитана на тяговое усилие, а не на ударный импульс от выстрела. Отдача ее просто разорвет на втором залпе. Да и центр тяжести поднимется так, что машина перевернется на первом же косогоре.

— Додумаешь! Укрепишь! — отмахнулся он, как от назойливой мухи. Его уже несло потоком собственной идеи. — Ты мне о зрелище думай! Мы въезжаем в Дрезден, а впереди три таких чудища, изрыгающих огонь! Вся Европа ахнет!

Он был прав в своем стремлении удивлять, но я уже думал о фураже для лошадей, о запасах угля, о ремонте в полевых условиях. Голова гудела от сотен деталей, и эта пушка была сейчас самой ненужной из них.

— Государь, да если понадобятся пушки, я их тебе на месте отолью! — раздраженно бросил я, сам не ожидая от себя этих слов. — Хоть в центре Гааги! Была бы медь да уголь под рукой…

Я замолчал, пораженный собственной фразой. Слова, брошенные в сердцах, вдруг натолкнули на интересную мысль, обретая вес и форму. На месте отолью. Мысль, мелькнувшая как искра, вдруг вспыхнула ослепительным пламенем, осветив совершенно новую перспективу. Не тащить с собой оружие. Тащить с собой возможность его создать. И не только его. Вообще все, что угодно.

Петр удивленно уставился на меня, собираясь возразить, но увидел что-то в моем лице. Я смотрел на эти огромные, устойчивые платформы и видел уже как воплощается идея. Государь может потребовать сотворить любое диво прямо на площади в Берлине. И я должен быть готов.

— Нет, Государь. Не пушки, — сказал я тихо. Я подошел к ближайшей машине, чувствуя, как внутри рождается план. — Это будет гораздо лучше — передвижные мастерские.

Петр удивленно вскинул бровь.

— Один «Бурлак», — я хлопнул ладонью по холодной броне, — мы превратим в кузницу. Сюда — паровой молот, сюда — горн с принудительным поддувом от паровой машины. Сможем ковать любую деталь, от подковы до ствола, прямо в поле.

— Второй, — мой палец переместился на следующего монстра, — станет механическим цехом. Токарный станок Нартова, сверлильный, набор инструментов. Выточим ось или нарежем резьбу, стоя лагерем где-нибудь под Веной.

— А третий… — я посмотрел на последнюю машину, — третий станет моей личной вотчиной. Химическая лаборатория. Запас реактивов, стекло, приборы. Все, что нужно, чтобы собрать любой фокус, который придет вам в голову, Государь. От цветного огня до… всего остального.

Петр смотрел на меня, в его глазах медленно разгорался огонь безумного восторга.

Вечером, когда густые январские сумерки окончательно поглотили город, я немного задержался в кабинете. Голова гудела от цифр. Наконец, отшвырнув бумаги, я направился в главный зал, где должна была собраться моя команда. Еще на подходе, в длинном коридоре, я услышал незнакомый для нашего штаба звук — смех. Не сдержанный смешок Брюса и не солдатский хохот Орлова, а что-то другое — легкое, почти семейное.

Приоткрыв тяжелую дубовую дверь, я замер на пороге. У огромного, жарко пылающего камина, сгрудившись, стояли все мои люди. Изабелла, Нартов, Орлов, даже хмурый Дубов — все слушали, как Орлов, картинно надув щеки и выпятив живот, басом пародировал Бориса Морозова. В центре их круга, щеки которой пылали от смущения, стояла улыбающаяся Анна.

— … и тогда Борис Алексеич стукнул по столу чаркой и говорит: «Что ж, Анна Смирнова, принимай дела!» — прогремел Орлов, и вся группа прыснула со смеху. Анна, вновь покраснела до корней волос, не растерялась и что-то с улыбкой ему ответила.

— Право слово, сударыня, идет вам эта фамилия, звучит! — добавила Изабелла, и в ее голосе, к моему изумлению, не было ни капли яда — дружеская ирония.

Я тихо прикрыл дверь. Они меня не заметили. Стоя в полумраке коридора, я слушал их приглушенные голоса. Так, стоп. Они что, уже все за меня решили? Сговорились за спиной? Это было не просто подшучивание. На моих глазах они принимали ее. Окончательно, без оговорок. Не как временного союзника, не как «московский кошелек», а как свою.

Сделав глубокий вдох, я снова распахнул дверь, на этот раз шумно, и прошел в зал. Разговоры оборвались на полуслове. Наступила неловкая тишина. Все резко занялись делом: Орлов уставился в карту, Нартов начал что-то лихорадочно чертить на обрывке бумаги, Анна отвернулась к огню. Я прошел к столу, уронил на него бумаги с чуть большим стуком, чем следовало, и сел, не глядя в их сторону. Весь вечер я чувствовал на себе их взгляды — любопытные, немного виноватые.

Подводя итоги, на малом совещании, мы практически предусмотрели все случайности. Мне кажется, что этот поход будет в разы интереснее того первого.

Когда совещание закончилось и все начали расходиться, Анна задержалась. Она подошла ко мне.

— Петр Алексеевич, — чуть смущенно сказала она. — Я хотела бы тоже поехать в это посольство.

Я медленно поднял на нее взгляд от чертежей. Я ожидал чего угодно — обсуждения контрактов, новых донесений, спора о ценах, — но не этого. За ее спиной я видел, как в дверном проеме замерли Орлов и Нартов, делая вид, что ищут забытые бумаги. Они не ушли. Они ждали. На их лицах, плохо скрываемых полумраком, застыли предвкушающие ухмылки. Так это не она сама? Это они ее подослали?

— Ты-то куда⁈ — вырвалось у меня.

Громко, грубо, с таким искренним, неподдельным изумлением, что вся моя напускная генеральская строгость разлетелась. Я, человек, который только что распланировал экономическую диверсию против половины Европы, оказался совершенно беспомощен перед простым вопросом одной женщины. Мой голос прозвучал по-мальчишески растерянно.

Доигрался. Теперь еще и эти командуют, кому со мной ехать. Цирк.

Глава 3

Голова трещала от расчетов. Грифель крошился, оставляя на ватмане жирную линию, а в сознании никак не сходились дебет с кредитом всего этого похода. В этот самый момент, когда мир сузился до размеров стола, заваленного чертежами, в кабинет без стука вошел запыхавшийся преображенец. Я ждал чего угодно: нагоняя от Брюса, очередной депеши. Но приказ, переданный гвардейцем, заставил меня оторваться от бумаг и непонимающе уставиться на него. «Его Величество велел вам, Петр Алексеевич, немедля явиться ко дворцу. В дорожном платье».

В дорожном? Ничего не понял. Какая дорога, когда до отъезда в Европу мало времени — каждый час на вес золота? О Государь приказал — ничего не поделаешь. Я направился к императору.

У ворот дворца меня ждала картина, от которой все тревожные предположения показались мелкой суетой. Вместо привычного громыхания повозок и ругани возниц — почти полная тишина. И посреди этой тишины, на фоне заиндевевших стен, стояли легкие открытые сани, запряженные четверкой вороных в начищенной до зеркального блеска сбруе. А рядом, переминаясь с ноги на ногу, маялся сам Государь. Щегольской охотничий костюм из зеленого сукна, отороченный мехом, сидел на нем, как на корове седло. Он выглядел так, словно его нарядили для балаганного представления.

— А, явился, — пробасил он, заметив меня. В голосе сквозила какая-то вселенская, мрачная усталость. — Садись, соколиный глаз. Поохотимся.

Чего? Охота? Сейчас? Это было не просто странно — это отдавало откровенным безумием.

— Государь, дела… — начал было я, но он отмахнулся, словно от назойливой мухи.

— Данилыч настоял, — Петр кивнул в сторону кучки аристократов что-то бурно обсуждающих. На мгновение мелькнула дородная фигура Меншикова. — Говорит, перед поездкой надобно вспомнить обычаи предков, дабы не ударить в грязь лицом перед ихними королями. У них, вишь ты, без псовой охоты и аристократа-то нет. Вот и едем на эту потеху. Негоже, мол, Императору дикарем выглядеть.

Он смачно сплюнул на нетронутый снег. Все это — наряд, сани, вымученная бодрость — было спектаклем. Кажется, я только что получил в нем одну из главных ролей. Молча забравшись в сани и укрыв ноги тяжелой медвежьей полостью, пахнущей псиной и морозом, я приготовился ко всему.

Полозья визгливо запели, вгрызаясь в наст, и нас швырнуло на спинку саней. В лицо ударил колючий воздух. Город остался позади, превращаясь в частокол шпилей, протыкающих низкое, свинцовое небо. Некоторое время мы неслись молча. Петр, откинувшись на спинку, уныло смотрел на проносящиеся мимо пейзажи, и желваки перекатывались под его обветренной кожей. Он ненавидел эту пустую трату времени, и эта ненависть почти физически ощущалась в воздухе.

— Спектакль, Смирнов, — произнес он наконец, не поворачивая головы. — Вся наша затея с этим посольством — такой же балаган. Только вместо зайцев гонять будем ихних министров. А вместо своры псов у нас… ты.

Чего это я? Я удивленно повернулся. Он по-прежнему смотрел на дорогу, но говорил уже для меня.

— Ты думаешь, я твои станки им показывать еду? Телеграфы эти, машины паровые? — он горько усмехнулся. — Железо — это так, для купчишек да для люда простого. Приманка. Настоящий товар, который мы им везем, — это ты сам.

Скрип полозьев по уплотненному снегу стал единственным звуком. Очень неожиданное признание. Я ждал, пытаясь уловить, куда он клонит.

— Они там, в своих Венах и Лондонах, уже все уши прожужжали. Барон-чернокнижник, колдун, что изрыгает из земли огненных змеев и летает на небесных колесницах. Для них ты — диво, чудо-юдо, непонятная и страшная сила. Они боятся не пушек, Смирнов. Они боятся твоего разума, который эти пушки родит. Ты знаешь сколько убийц к тебе посылали?

Он наконец повернул ко мне свое потемневшее лицо. В глазах усталость.

— Мы едем пугать. И интриговать. Я хочу, чтобы каждый их король, каждый банкир, глядя на тебя, видел нечто, что они не могут ни понять, ни измерить, ни купить. Чтобы они глядели на тебя и думали: «А что еще этот дьявол придумает завтра?». Чтобы у них икотка начиналась от одной мысли, что будет, если мы всерьез разозлимся.

Так вот оно что… Старый лис. Везет дубину, завернутую в бархат. И я — та самая дубина. Главный аргумент. Красиво. М-да уж, и до чего же паскудно.

— Посему запомни, — его голос стал жестким. — Советников у меня без тебя хватает. Ты едешь как мой главный довод, живое оружие. Каждое твое слово и взгляд будет под лупой. Одно неверное движение — и вся наша затея развалится. Твоя безопасность — отныне дело государственной важности. Ушаков твой пусть хоть в твою постель залезет, но чтобы и комар без его ведома к тебе не подлетел. Понял?

Я смотрел на этого гения политической интриги, который только что превратил меня из своего главного инженера в главный инструмент психологической войны. Моя свобода, мои проекты и заводы — все отошло на второй план. Теперь главной моей задачей было просто быть. Быть пугалом для всей Европы.

Но самое обидное, я его понимал. Не соглашался, но понимал.

— Понял, Государь, — тихо ответил я.

— Вот и славно, — он снова отвернулся к дороге, и на этом разговор, казалось, был исчерпан.

Мы выехали на широкую, заснеженную поляну на опушке соснового бора. Вдалеке уже виднелись фигуры егерей, доезжачих, слышался нетерпеливый лай собак. В воздухе запахло дымом костров. Вся эта суета, казавшаяся мне нелепой и неуместной, теперь обрела смысл. Это репетиция, эдакий генеральный прогон перед главным спектаклем.

— Приехали, — без всякой радости констатировал Петр, когда сани остановились. — Ну что, барон, поглядим, как тут все устроено.

Егеря уже спускали с поводков огромных, поджарых борзых. Собаки, почуяв волю, закружились, вздымая вихри снежной пыли. Где-то в глубине леса тоскливо, протяжно запел охотничий рог, ему тут же ответил второй, третий.

Мы медленно двигались вдоль кромки леса. Позади осталась суета псарей и нетерпеливый лай собак. Петр, казалось, совершенно забыл, зачем мы здесь. Он смотрел куда-то вдаль, поверх заснеженных полей. Он явно не об охоте думал. Да и я тут был с такой же постой миной. Ох, не охотники мы с ним, не охотники.

Слухи о триумфальном, почти бескровном завершении южной кампании уже несколько недель гуляли по столице, обрастая самыми дикими подробностями. Но меня, как инженера, интересовали факты. Я должен был знать, как сработал мой механизм. Поэтому, чтобы развеять скук, ч решил узнать все у того, кто лучше всех знал те события.

— Государь, — спросил я, — доклады с юга доходили сбивчивые. Как показало себя… изделие?

Он медленно повернул голову. Мне даже показалось, что он сейчас взорвется, но вместо этого на его губах появилась довольная усмешка.

— Показало, Смирнов. Еще как показало. Твое «изделие»… — он пожевал губами, подбирая слово, — всю войну мне испортило.

Я напрягся. Чего это вдруг?

— Ты пойми, — продолжил он, — мы под Перекопом два месяца стояли. Инженеры мои траншеи рыли, пушки подтаскивали, все по науке. Турки на стенах сидели, издевались, задницы нам показывали. Я уж думал, на штурм гвардию бросать, кровью умываться. Ждал я. А тут Дубов твой привез эти бочки. Черные, просмоленные, как гробы. И твою грамоту.

Он замолчал, словно заново переживая тот момент.

— Ночь была тихая, ветер — в их сторону. Я сначала не поверил. Ну, думаю, колдун, что с него взять. Велел твоим ребятам все сделать по писаному. Фитиль подожгли, да мортирой закинули они одну бочку за стену. А дальше… — он покачал головой, — дальше и рассказывать-то стыдно. Ни грохота, ни огня. Так, пшикнуло что-то, дымок пошел. Я уж на Дубова твоего матом орать начал за такие фокусы. А через полчаса со стен вой нечеловеческий поднялся. Словно там всех разом резать начали.

Его голос стал тише, почти гипнотическим.

— К утру все стихло. Мы смотрим в трубы — на стенах ни души. Послали разведку. Вернулись — глаза вот такие, — он показал два кулака. — Говорят, крепость пустая. Оружие брошено, пушки не заклепаны. А в казармах, в домах — все в блевотине. Люди, как безумные, бежали, куда глаза глядят, бросив все. Мы вошли в Перекоп без единого выстрела.

Он снова замолчал, глядя на меня так, будто не может отвести глаза.

— После этого война кончилась, — глухо произнес он. — Мы шли по выжженной степи, а впереди нас, от деревеньки к деревеньке, летел шепоток. Не о силе наших полков, а о «черном ветре», от которого нет спасения. Города встречали нас белыми флагами. Хан прислал послов с мольбой о мире, когда мы еще и до Бахчисарая не дошли.

Он отвернулся.

— Победа, конечно. Без крови, без потерь. Только радости от нее никакой. Унизительно как-то. Словно мы не войско, а крысоловы. Мы их не силой взяли, а… пакостью. — Он поморщился, сплюнув за борт саней. — Но знаешь, что я понял, Смирнов? Мои генералы… они все еще в солдатиков играют. А ты, Смирнов… ты воюешь. По-настоящему. Ту войну, в которой побеждает ум. Не числом, а умением.

Неужели он все правильно понял? Пропустил через себя, смирился с этой новой реальностью, в которой победа пахнет не порохом.

— И в Европу мы едем за тем же, — его голос снова обрел твердость. — Хватит с меня ихних танцев и париков. Мне их секреты нужны. Мы покажем им наши диковины, да. Пусть ахают. Но пока они будут рты разевать, твои люди, генерал, должны вывернуть их мануфактуры и верфи наизнанку. Мне нужны их чертежи, мастера, их рецепты стали. Все, что можно украсть, подсмотреть, переманить. А ты сделаешь их лучше.

Он подался вперед.

— Мы едем на охоту за головами и секретами. И ты в охоте — мой главный загонщик. Ты должен видеть то, чего не видят другие. Находить трещины в их броне. Использовать их тщеславие, жадность, страх. Мы вернемся оттуда с добычей. С технологиями, которые сделают нас непобедимыми. Вот твоя главная задача.

Меня посетила странная мысль. Мы едем грабить целую цивилизацию, и у меня в руках была карта их сокровищниц. В принципе, почему бы и да.

В этот момент где-то впереди, в лесной чаще, заливисто, на одной высокой ноте, взвыл рог. Ему тут же ответил второй, ниже и глуше. Охота. Я и забыл, где мы.

— Началось, — без всякого энтузиазма бросил Петр. — Поглядим на зверя.

Рога трубили, собаки заливались яростным, захлебывающимся лаем, а мы неслись по лесной дорожке, лавируя между стволами сосен. Впереди мелькали фигуры всадников-доезжачих, указывая направление. Петр вцепился в СМку. Эта простая, звериная гонка, кажется, на время вытеснила из его головы все мысли о большой европейской игре.

— Видишь, Смирнов! — крикнул он, перекрывая шум. — Свора! У каждой собаки своя работа: одни гонят, другие след держат, третьи — берут! Без сладу, без порядка — простая шайка дворняг, а не охота! Так и в нашем деле. Нельзя со всей оравой ехать. Нужна своя свора. Отборная. Чтобы каждый знал свой маневр.

Метафора была грубой, зато донельзя точной.

— Называй, — бросил он, когда мы вылетели на очередную прогалину, и гон на мгновение стих. — Кого в свору берешь? Кто будет зверя гнать, а кто — рвать?

— Первым, Государь, пойдет Андрей Нартов. Он — наши глаза. И диковины наши показывать, и их секреты высматривать. У него нюх на железо, как у гончей на след. Он взглянет на их машину и нутро ее увидит.

— Нюхач? — хмыкнул Петр. — Хорошо. Только следи, чтоб он там в ихних механизмах не зарылся с головой. Дальше.

— Дальше — Федька, мой ученик. Он — наши руки. Нартов увидит, а Федька — повторит. Прямо там, на месте. Чтобы каждый механик понял: то, что для них — чудо инженерной мысли, для нашего мужика — забава на один вечер. Он — живое доказательство нашей смекалки.

— Лицо… — Петр хмыкнул, представив, видимо, чумазую физиономию Федьки на приеме у какого-нибудь курфюрста. — Лицо убедительное, не поспоришь. Принимается. Кто еще? Сила нужна. Чтобы и прикусить могли, если что, не только зубы скалили.

— Силой будет Василь Орлов. Он — наш голос, громкий, уверенный. Пусть с их генералами водку пьет, байки травит, силушкой на кулаках меряется. Пусть видят воинов. Таких, с которыми лучше дружить, чем ссориться. Он — наш парадный фасад.

— Фасад… — Государь снова кивнул. — Фасад нужен крепкий, это верно. А кто за этим фасадом прятаться будет? Кто тенью пойдет, пока Орлов твой песни орать будет?

Я сделал паузу. Это был самый важный выбор.

— Тенью пойдет Андрей Ушаков. Его никто не увидит и не услышит. Его задача —предотвращение провокаций и… вербовка. Пока мы будем торговать и пировать, он будет искать недовольных, амбициозных, продажных.

Петр смотрел на меня, на его лице читалась сложная работа мысли. Он оценивал всю конструкцию. Идеально сбалансированное диверсионное подразделение: гений-аналитик, гений-практик, обаятельный рубака и безжалостный шпион. Это была команда для захвата.

— Добро, — произнес он наконец. — Свора твоя мне по душе. Злая, зубастая. А еще желающие в пекло были? Али только эти четверо? Царевич-то вон как рвался.

Магницкого и остальную свою команду я оставлю присматривать за Игнатовским.

— Были еще… частные просьбы, — нехотя протянул я, надеясь, что он не станет допытываться. — Не стоящие внимания Вашего Величества.

Петр тут же учуял интригу и вцепился в меня мертвой хваткой.

— Это какие такие просьбы? — он прищурился. — Неужель купчиха Морозова?

Я промолчал, что было красноречивее любых слов. Петр откинул голову и расхохотался. Громко, от души, так что егеря впереди удивленно обернулись.

— Морозова! В посольство! Ай да девка! — он хлопнул себя по колену. — А что? Хваткая! В казне разбирается получше иного дьяка. Чем не посол?

— Государь, да куда ей, — возмутился я. — Это не торг на рынке! Балы, приемы, разговоры с королями…

Мои возражения только раззадорили его.

— Вот именно! Разговоры! Пусть ихним банкирам мозги поклюет, а то засиделись! Будет тебе, барон, личный казначей. И гляди у меня, чтоб не обижал! — он грозно, с усмешкой погрозил мне пальцем. — Включить в состав! Мое слово!

Отлично, только этого не хватало. Я мрачно кивнул. Только что мою идеально выстроенную военную машину дополнили совершенно непредсказуемым элементом. Цирк с конями, да и только.

В этот момент гон вырвался из леса и хлынул на широкое, заснеженное поле прямо перед нами. Впереди, метрах в трехстах, неслась серая тень. Волк. Огромный, матерый, с прижатыми ушами, он шел на длинных, пружинистых прыжках, почти не проваливаясь в снег. А за ним, растянувшись в кипящую, разноцветную цепь, неслась свора.

— Гляди! — рявкнул Петр, вскакивая на ноги и указывая кнутовищем. — Вот она, работа!

Волк, поняв, что на открытом пространстве ему не уйти, резко вильнул, метнувшись к одинокому островку кустарника посреди поля. Но было поздно. Первая борзая настигла его и в мертвой хватке вцепилась в заднюю лапу. Волк взвыл, перекувыркнулся через голову, но тут же вскочил. На него уже неслась вся стая.

Воздух взорвался рыком и визгом. Свора сомкнулась, превратившись в кипящий, рычащий узел серой и рыжей шерсти. Снег под ними мгновенно пропитался алым. Это была короткая, яростная бойня.

Мы подъехали, когда все было кончено. Собаки, тяжело дыша, отходили от растерзанной туши. Две из них лежали неподвижно. Егеря, спешившись, оттаскивали остальных.

Петр долго молчал, глядя на это поле битвы.

— Вот так и они, — произнес он наконец, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе. — Будут рвать. До последнего. Недооценим — сожрут и не подавятся.

Он повернулся ко мне.

— Готовь свою свору, Смирнов. Охота будет знатная.

Возвращались в город уже в сумерках. Вокруг саней трусили уставшие егеря, а от своры, привязанной к облучку, шел густой пар и запах мокрой псины. Зверь был взят, спектакль отыгран. Петр, казалось, вытряхнул из себя остатки охотничьего азарта и снова погрузился в государственные думы. Уши терзали скрип полозьев да редкое пофыркивание лошадей.

— Свора твоя хороша, — произнес он, глядя на темнеющие верхушки деревьев. — Зубастая, разноплеменная. Но и у меня своя найдется. Не такая злая, зато хитрая.

— Первым, — он поморщился, словно проглотил что-то горькое, — Данилыч поедет. Меншиков.

Он выдержал паузу.

— Ворюга, конечно, — Петр вздохнул. — Руки бы ему по локоть оторвать. Но свой ворюга. И хваткий, черт. Пока мы с тобой будем имперские дела вершить, он нам обоз не даст растащить. Сам все растащит, но до места довезет. На него одного в этом деле положиться можно.

Жестокая, безупречная логика. Меншиков был инструментом. Незаменимым, как хороший топор, пусть и с вечно липкой рукоятью.

— А для разговоров учтивых, для балов и пергаментов, — продолжил Петр, — Матвеева возьму. Андрея Артамоновича. Я его из Лондона отозвал. Мужик тертый, умный, языками владеет, как своими пятью пальцами. Всю их подноготную знает. Пока мы с тобой будем им клыки показывать. А чтобы вся эта орава по заграничным кабакам не расползлась и друг друга в пьяной драке не перерезала, — добавил он с кривой усмешкой, — Пашку Ягужинского прихвачу. Ему только волю дай — он их всех в ежовых рукавицах держать будет. Будет моим глазом и кулаком в самом посольстве.

Состав вырисовывался интересный: вор-завхоз, лощеный дипломат и безжалостный надсмотрщик. Сила, хитрость и порядок. Но чего-то не хватало. В этой схеме я чувствовал зазор, слабое место. Все эти люди — тяжелые фигуры, короли и ферзи. Они будут вести большую игру. А кто будет копаться в мелочах? Кто будет читать мелкий шрифт в договорах, выискивать юридические лазейки, готовить справки? Кто будет тем самым незаметным дьяком, без которого не обходится ни один приказ?

И тут в памяти всплыло имя. Я все хотел его к себе переманить, да все никак руки не доходили.

— Государь, — начал я осторожно, — есть еще один человек… Мелочь, конечно, но может пригодиться.

Петр недовольно хмыкнул, давая понять, что состав определен и обсуждению не подлежит.

— Слыхал я от голландских негоциантов, — продолжил я, делая вид, что с трудом припоминаю. — Жаловались они на одного переводчика в Посольском приказе. Немчик какой-то, вестфалец. Говорят, въедливый, как репей. В каждую букву вгрызается, каждую запятую трижды проверит. Сил, мол, с ним нет никаких, все дела тормозит своей дотошностью.

— Остерман? — Петр чуть повернул голову. — Это который Генрих? Немчик тот… вертлявый? Знаю. Сидит в бумагах, как мышь в крупе. Тихий, незаметный. И что с него толку? У меня таких в Приказе — пруд пруди.

— А то, Государь, что именно такой и нужен. Не для громких речей, а для черной работы. У нас будут Матвеев для больших слов и Меншиков для больших трат. Но кто будет составлять протоколы, переводить их торговые уложения, выискивать лазейки в их законах? Нам нужна «рабочая пчелка», незаметный трудяга, который перелопатит горы бумаг. Я слышал об этом Остермане — говорят, зануда и педант редкостный. Именно такой и нужен, чтобы наши «творческие» люди не наломали дров. Пусть будет при Матвееве, для черной работы.

Я сделал паузу и добавил главный аргумент.

— А если окажется негоден или вам не приглянется — я его к себе в канцелярию заберу, найду применение. Мы ничего не теряем.

Петр барабанил пальцами по борту саней. Я видел, как в его голове борются раздражение и прагматизм. Мое предложение было слишком разумным, чтобы от него отмахнуться.

— К себе заберу, — передразнил он меня. — Ладно уж, — наконец махнул он рукой. — Чутье твое на людишек меня еще не подводило. Бери. Поглядим на твоего немчика в деле. Только если окажется пустышкой — и вправду, забирай.

Я облегченно выдохнул. Козырь был в колоде.

Сани вылетели из леса, впереди, в морозной дымке, проступили темные силуэты городских строений. Охота была завершена. Возвращаясь в Петербург, я мысленно перебирал нашу команду. Государь. Его свита: Меншиков, Матвеев, Ягужинский. Моя «свора»: Нартов, Федька, Орлов и Ушаков. Отлично. Ах, да, еще Анна Морозова, навязанная в качестве «казначея». И последним — темная лошадка, никому не известный «немчик» Остерман.

Получается какой-то ковчег, набитый хищниками, гениями и интриганами. Команда для самого безумного похода в истории России была сформирована.

Глава 4

Январь 1708 г. Лондон, Англия

В малом кабинете Кенсингтонского дворца было душно. Неподвижная тишина давила, в ней тонул даже треск поленьев в камине. За окном, в серой дымке январского полудня, таяли очертания парка, но королеве Анне не было до него дела. Застыв в массивном, обитом темным бархатом кресле, она пыталась найти положение, в котором ноющая боль в распухшей от подагры ноге стала бы хоть немного терпимее. Тщетно. Тонкая гримаса на мгновение исказила ее одутловатое лицо, прежде чем снова застыть непроницаемой маской.

На полированном дубовом столе перед ней, рядом с аккуратными стопками депеш, были разложены предметы, не имевшие права здесь находиться. Дешевый, отпечатанный на шершавой серой бумаге памфлет из Амстердама с неумелой гравюрой, изображавшей похожие на веретена дирижабли. Официальный отчет Ост-Индской компании, где сухие столбцы цифр вопили о беде. И, наконец, выведенный твердой рукой эскиз — сложный механизм из шестерен и пружин с лаконичной надписью на ломаном немецком: «Скорострельная фузея системы „Шквал“».

— Позволю себе заметить, Ваше Величество, дела на востоке приняли скверный оборот, — произнес лорд-казначей Сидни Годольфин. Он стоял перед королевой, не сотрясал воздух громкими словами о чести короны. Он говорил об убытках.

— Заключенный русским царем мир с Портой обернулся прямыми потерями для казны. Караваны, груженые шелком и пряностями, изменили свой путь. Они более не идут через наши фактории в Леванте. Прямые убытки от недополученных пошлин за последние три месяца, — Годольфин сверился с записной книжкой, словно боялся ошибиться хоть на пенни, — составляют семьдесят две тысячи четыреста фунтов.

Королева молча смотрела на него. Семьдесят две тысячи. Это цена нового фрегата. Ее фрегата. Она потеряла корабль, даже не спустив его на воду, из-за того, что какой-то русский варвар договорился с турком.

— Более того, — продолжил казначей, и в его голосе прорезался металл, — слухи о сибирском серебре, запущенные их людьми, вызвали панику на биржах. Нам пришлось истратить почти четверть миллиона золотом на поддержание курса фунта. Деньги выброшены впустую, чтобы погасить пожар, который они разожгли одной лишь спичкой.

— И это еще не все, Ваше Величество, — из тени у камина выступил Роберт Харли. Государственный секретарь двигался плавно, говорил вкрадчиво, и в его глазах всегда таилась усмешка человека, знающего на одну тайну больше. — Лорд-казначей говорит о деньгах, которые мы уже потеряли. Я же позволю себе говорить о войнах, которые мы рискуем проиграть.

Его палец в перчатке легко опустился на эскиз на столе.

— Я передал это лучшим мастерам Вулиджского арсенала. Их заключение, Ваше Величество, неутешительно.

Харли выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Мы можем повторить этот механизм. С большим трудом, за большие деньги, но можем. Однако дело не в нем. Дело в самой идее. Русские создали оружие, основанное на полной взаимозаменяемости деталей. Каждая его часть сделана по единому образцу. Его можно собрать и разобрать в поле, меняя испорченные детали на новые. Наши же мастера в Тауэре меясцами вытачивают один ствол.

Он обвел взглядом застывшие лица.

— Это, Ваше Величество, очень серьезно. Русские готовятся запустить станок, который будет делать оружие тысячами. Дешевое, одинаковое, смертоносное. Они превращают войну из искусства в промышленность. И в этой новой войне наш солдат с дорогим, штучным мушкетом окажется бессилен против десятка их мужиков, вооруженных простыми и безотказными машинами для убийства.

Королева Анна медленно перевела взгляд с эскиза на огонь в камине. До нее дошло. Годольфин говорил о деньгах. Харли — об оружии. Но вместе их доклады складывались в единую, чудовищную картину. Речь шла не о временных трудностях. Перед ней разверзалась пропасть, в которую рисковала рухнуть вся ее Империя. Эти русские не просто хотели отнять у Англии ее богатство и силу.

Она подняла тяжелый взгляд на своих министров. Боль в ноге утихла, вытесненная холодом, что разливался изнутри.

— Что же Франция? — тихо спросила она. — Неужели Людовик не видит в этом угрозы? Он наш враг, но он — король. Он должен понимать, что этот русский медведь, распробовавший вкус крови, не остановится на границах Польши.

На лице Роберта Харли проступила тень презрительной усмешки. Он подошел к огромной, испещренной морскими путями карте Европы, висевшей на стене. Его трость из черного дерева с набалдашником из слоновой кости медленно поползла по пергаменту, останавливаясь на Париже.

— Его Величество Король-Солнце, увы, видит в этом медведе шанс отомстить нам за унижения последней войны.

— Пустые слова, Харли, — вмешался Годольфин, нервно теребя кружевной манжет. — Людовик разорен. Его казна пуста. У него нет ни сил, ни желания ввязываться в новую авантюру.

— Вы мыслите деньгами, Годольфин, — мягко возразил Харли. — А Людовик мыслит вечностью. Досрочный мир позволил ему сохранить и казну, и лицо. И теперь он жаждет реванша. Мои люди в Версале доносят: пока мы здесь обсуждаем угрозу, его лучший интриган, маркиз де Торси, уже плетет паутину вокруг этого русского… Смирнова. Французы предлагают ему все: инженеров, политическую поддержку. Они готовы заключить с ним союз, лишь бы направить его разрушительную мощь против нас.

— Союз с варваром? Против нас? — королева с трудом подавила гневный возглас. — Где же хваленая честь французской короны?

— Честь, Ваше Величество, — Харли повернулся, и в его глазах блеснул холодный огонек, — всегда была самым дорогим товаром во Франции. И самым продажным. Для них Россия — это идеальный таран, который должен проломить стену нашего морского могущества. Любая наша попытка создать общеевропейскую коалицию будет торпедирована Парижем. Он будет тянуть время, вести двойную игру, пока мы увязнем в этой восточной трясине, чтобы нанести удар по нашим колониям.

Трость Харли переместилась на восток, очертив границы Священной Римской империи.

— А вот Вена и Берлин, Ваше Величество, в смятении. В отличие от французов, они сидят на границе с этим лесом, из которого в любой момент может выйти медведь. Провал «набега» на Игнатовское, которое сделал их лучший полководец, Евгений Савойский, и демонстрация этих… летающих машин напугали их до смерти. Они воочию увидели силу, против которой их вымуштрованные полки бессильны. Именно они сейчас громче всех взывают к «крестовому походу», умоляя нас возглавить его.

— Так возглавьте! — снова не выдержал Годольфин. — Объявим союз с императором, бросим на русских всю мощь австрийской армии!

— И немедленно получим удар в спину от французов, — закончил за него Харли. — Нет, милорд. Напасть на них силами одной лишь Англии и Австрии — значит развязать новую общеевропейскую войну, в которой мы будем воевать на два фронта.

Анна нахмурилась. Картина вырисовывалась безрадостная. Европа расколота.

— А османы? — спросила она. — Мы годами вливали в них золото, чтобы держать русских в напряжении. Неужели они будут безучастно смотреть, как их извечный враг набирает силу?

Годольфин издал звук, похожий на сдавленный стон. Он, как казначей, физически ощущал потерю каждого вложенного в турецкую авантюру гульдена.

— Османы, Ваше Величество, — с трудом выговорил он, — более не являются нашим активом.

Харли пришел ему на помощь, продолжив с холодной иронией:

— Смирноф не просто победил их, Ваше Величество. Он их перекупил. Наш посол в Константинополе доносит: новый Великий Визирь, напуганный до икоты слухами о русском «моровом ветре», наотрез отказывается даже обсуждать возможность новой войны. Более того, он с восторгом принял предложение Смирнофа об экономическом союзе. Этот русский дьявол показал им, как можно зарабатывать на торговле с Персией в обход нас. Теперь турки видят в России источник барышей. Османы превратились в верного пса русского царя.

Он отошел от карты и снова встал перед королевой.

— Такова расстановка сил, Ваше Величество. Открытый военный союз против России невозможен. Сидеть сложа руки — значит позволить русским и дальше наращивать свою чудовищную мощь. Мы в ловушке. Европа парализована страхом и интригами.

В кабинете воцарилась тишина, тяжелая и вязкая. Королева Анна смотрела на огонь в камине, и в пляшущих языках пламени ей виделись не отблески уюта, а зарево пожаров, готовых поглотить ее мир. Все, что она знала, все, на чем держалась ее власть — союзы, договоры, флот, — оказалось бесполезным.

— Должен быть выход, — произнесла она глухо. — Всегда есть выход. Необходимо найти способ… заставить их. Объединить этих грызущихся псов против общего врага. Предложить им то, от чего они не смогут отказаться.

Роберт Харли не спешил что-то говорить. Годольфин уже открыл было рот, собираясь, по всей видимости, заговорить о фрахте судов и найме солдат, но госсекретарь опередил его, сделав едва заметный жест рукой.

— Мы лечим не ту болезнь, Ваше Величество, — начал он вкрадчивым голосом. Его слова прозвучали так, что треск поленьев в камине, казалось, умолк. — Лорд-казначей считает убытки, я докладываю о фузеях. Все это — лихорадка, сыпь на коже. Но сама хвороба, та, что сидит внутри и пожирает нас, имеет имя. Это не Россия. А человек. Этот, как его… Смирноф.

Годольфин издал сдавленный, недовольный звук.

— Харли, оставьте эту поэзию для памфлетов. Мы говорим о государстве, о мощи целой нации.

— Нет, милорд. Мы говорим о голове, что этой мощью управляет, — Харли шагнул к столу и кончиком пальца коснулся эскиза «Шквала». — Россия без него — это все тот же сонный медведь в своей берлоге. Да, сильный, да, опасный, если его разбудить, но неуклюжий и предсказуемый. А Смирноф — та искра, что угодила в пороховой погреб. Он заставляет это огромное тело двигаться с противоестественной скоростью. Воевать с Россией — значит пытаться вычерпать море, чтобы поймать одну рыбу. Бессмысленно и разорительно. Мы должны бить не по лапам медведя, а прямо в голову. Наша цель — не крепости на Балтике. Наша цель — этот человек и его гнездо. Игнатовское.

Королева Анна чуть подалась вперед. Ее тяжелый взгляд впился в Харли. Боль в ноге, казалось, утихла совсем, вытесненная ледяным напряжением.

— Это разбой, милорд. Вы предлагаете отправить в чужую страну головорезов.

— Я предлагаю отправить лекарей, Ваше Величество, — мягко поправил Харли. — И для этой «операции» нам нужна вся Европа. Но мы не станем призывать их к войне. Боже упаси. Мы предложим им более соблазнительное. В Гааге уже собирается конференция, мы участвуем в этом, да. Но не для того, чтобы чертить новые границы, а чтобы защитить сам разум, основы нашего мира. Мы объявим… крестовый поход.

— Крестовый поход? — королева нахмурилась. — Против христианского государя?

— Именно! — глаза Харли блеснули. — Мы не будем говорить о торговле и пушках. Мы будем говорить о морали. Официально мы создадим «Альянс Просвещенных Наций» для противодействия бесчеловечным новшествам, угрожающим всем нам. Звучит благородно, не так ли? Любой монарх подпишется под этим. А неофициально, в тиши кабинетов, мы предложим каждому участнику долю в технологиях Смирновфа после того, как мы ими завладеем. Подумайте! В Вене и Берлине получат секрет фузеи и успокоят свой страх. А главное — Франция.

Он плавно развернулся и подошел к огромной карте на стене. Его трость из черного дерева с набалдашником из слоновой кости нашла Париж.

— Людовик жаждет реванша. Он готов заключить сделку с дьяволом, лишь бы увидеть наш флот на дне Ла-Манша. Сейчас этот дьявол для него — русский царь. Но мы предложим ему сделку получше. Зачем ему полагаться на непредсказуемого варвара? Наш посланник шепнет маркизу де Торси: «Зачем вам рискованная война за далекие колонии? Присоединяйтесь к нам, и вы получите то, что нельзя купить за все золото Перу. Вы получите будущее». Поверьте, Ваше Величество, Король-Солнце слишком умен, чтобы не понять: гарантированная доля в общем деле куда надежнее союза с медведем. Что есть месть в сравнении с властью над грядущим веком? Мы превратим Францию из нашего врага в самого алчного и деятельного сообщника.

Годольфин задумчиво потер подбородок. Цифры в его голове уже складывались в фантастические уравнения прибыли.

— Допустим, — произнес он медленно. — Но повод? Нам нужен безупречный повод для вторжения.

— И он у нас будет, — усмехнулся Харли. — Самый безупречный. Наш новый Альянс предъявит царю ультиматум. Мы потребуем немедленно прекратить производство и передать под общий контроль самое мерзкое из их изобретений. То, что наши люди зовут «Благовонием». Оружие, что несет смерть не клинком, а ядовитым ветром. Мы обвиним их не в нарушении границ, а в посягательстве на законы Божьи и человеческие. Их отказ, а он последует непременно, поставит их вне цивилизованного мира. Это будет не casus belli, повод к войне. Это будет приговор. Приговор за гордыню. И наша экспедиция в самое сердце их земель будет выглядеть не как вторжение, а как исполнение этого приговора. Мы явимся как лекари, вырезающие заразу, угрожающую всему телу христианского мира.

Он замолчал, отойдя снова к камину. Его работа была сделана. Он разложил перед королевой дьявольский пасьянс, в котором каждая карта искушала, сулила выгоду и оправдывала любой грех.

Королева Анна молчала долго. Она смотрела на огонь, и видела мир, трещавший по швам. Мир, где Бог даровал право править помазанникам своим, а не безродным выскочкам с их адскими машинами. Медленно, с видимым усилием, она протянула руку и коснулась холодной, жесткой поверхности карты на стене. Ее палец нашел точку, над которой вилась небрежная надпись «Muscovy».

План был дьявольски хорош в своей безжалостной логике. Первым молчание нарушил лорд-казначей Годольфин. Он медленно прошелся к столу, взял в руки эскиз «Шквала» и поднес его ближе к свету.

— Еще раз. Сколько будет стоить подкуп французов? А содержание экспедиционного корпуса? Что, если ваш крестовый поход затянется? Где мы возьмем средства, когда наша торговля с Левантом и так несет убытки?

Харли ожидал этого.

— Затраты будут значительными, милорд. Захватив Игнатовское, мы получим монополию на их методы. Мы сможем снизить стоимость производства мушкетов не на треть, а наполовину. Мы получим доступ к их технологиям судостроения, литья, бог знает, чего еще. Прибыль покроет расходы в десятикратном размере в течение пяти лет.

Годольфин хмыкнул. Цифры его, очевидно, убеждали.

— План рискованный, — заключил он, возвращая эскиз. — Но возможная прибыль… она оправдывает риск. С финансовой точки зрения, я его поддерживаю.

Теперь все взгляды обратились на королеву. Два ее главных министра высказались. Один предложил яд, другой рассчитал его стоимость. Но решение должна была дать она.

Анна Стюарт молчала, глядя на огонь в камине. Она думала не о деньгах. Она думала о Боге. О том порядке, который он установил в этом мире. И о том, как эти русские варвары осмелились его нарушить.

— Это похоже на разбой, милорд, — холодно произнесла она, не глядя на Харли. — Мы, короли, помазанники Божьи…

— Война с дьяволом, Ваше Величество, не может вестись в белых перчатках, — мягко возразил Харли. — Речь идет о выживании. Они создают оружие, которое стирает грань между воином и мясником. Они казнят не тело, а имя и род, посягая на основы аристократии, на сам костяк любой монархии. Они — бунт. Бунт против порядка, установленного Господом. И если мы не остановим этот бунт, он поглотит нас всех.

Его слова попали в цель. Он говорил с ней не как политик, а как проповедник, облекая циничный план в одежды священной войны. Она хотела услышать оправдание — и он дал его.

Ее решение было принято. Это была ее миссия. Поставить на место зарвавшихся варваров.

Она медленно, с видимым усилием, выпрямилась в кресле. Боль в ноге, казалось, отступила. Лицо ее обрело то упрямое выражение, которое так редко видели даже самые приближенные.

— Ладно. Мы не можем позволить, чтобы такие инструменты оказались в руках дикарей, — твердо сказала она. — Это наш долг. Готовьте конгресс, господа. И готовьте экспедиционный корпус.

Министры молча склонили головы. Они получили то, что хотели. Харли — мандат на самую сложную спецоперацию в истории. Годольфин — перспективу колоссальной технологической добычи. А королева Анна — уверенность в том, что она исполняет свою историческую и божественную миссию.

Она осталась одна.

Ловушка для Смирнова и всей Российской Империи окончательно готова.

Глава 5

Февраль 1708 г.

Парадный зал дворца шумел вовсю. В массивных люстрах плавились сотни свечей, стекая воском на медь, и от их колышущегося огненного моря в воздухе стоял густой, сладковатый запах гари, смешанный с ароматами духов, вина и пудры. Музыка гремела, смычки скрипачей взлетали и падали в едином, почти лихорадочном порыве, но весь этот шум служил лишь фоном для главной мелодии вечера — тихого шепота интриг.

Опершись о колонну в стороне от основного потока, я устало глядел в зал. Ноги гудели от многочасового стояния. Я наблюдал. Проводил последний, мысленный смотр войск за несколько часов до того, как наш стальной караван тронется на запад.

Взгляд выцепил из толпы фигуру Алексея. Наследник. В кругу молодых преображенцев он держался уверенно, слушая их залихватские армейские шутки со слегка склоненной головой. В этой позе уже не было прежней мальчишеской неуверенности. Он не пытался им понравиться, а позволял им быть рядом. Вот он, мой «Молот», которому я оставил самую грязную работу — выбивать из государственных шестеренок австрийскую пыль. Главное, чтобы не заигрался, не вошел во вкус абсолютной власти, данной ему отцом по моей, в сущности, наводке.

— … и тогда князь Петр Иванович ему и говорит, мол, ваш ум, царевич, — донесся до меня обрывок разговора, — острее любой шпаги!

Алексей в ответ лишь усмехнулся.

— Шпага, князь, инструмент грубый. Головой работать куда сподручнее.

Рядом с ним, не вмешиваясь, но все слыша, стояла Изабелла. Она беседовала с каким-то дьяком из Посольского приказа, и по тому, как старый бюрократ внимал ей, было ясно, что это не простая учтивость. Она ставила задачу. Мой «Мозг». Предохранитель, который не позволит «Молоту» в азарте разнести всю мастерскую. Их странный, почти невидимый союз должен был уберечь столицу от хаоса, пока мы будем играть мускулами в Европе.

Династическая политика — не моя стихия, но Алексея давно пора женить. Хотя, глядя на них, думалось, что Петр правильно делает, что не вмешивается. С другой стороны, чего это я? Не мне одному отдуваться — вон, Анну ко мне приставили так, что теперь и не отмахнешься.

— Генерал, скучаете?

Голос Брюса возник из ниоткуда. Он материализовался рядом, держа в руке бокал с рейнским. Пахло от него табаком.

— Присматриваю за паствой, Яков Вилимович.

— Благое дело, — он проследил за моим взглядом, остановившись на Алексее. — Юноша справляется. Даже слишком хорошо. Боюсь, как бы не вошел во вкус.

— Для того и Изабелла рядом, — ответил я.

— Ах, да. Испанка, — в его голосе проскользнула едва уловимая ирония. — Прекрасный баланс. Наша с вами дружба, генерал, держится исключительно на этом балансе.

Отсалютовав мне бокалом, он так же беззвучно растворился в толпе, направившись к английскому послу. «Скальпель». Хирург. Готовый резать там, где Алексей не сможет ударить. И он же первым вонзит нож мне в спину, если система даст сбой. Вся конструкция держалась на этом хрупком пакте.

Захотелось промочить горло. Пробираясь к столам с вином, я наткнулся на Леонтия Магницкого. Окруженный учеными, он выглядел так, будто его приговорили к прослушиванию лекции о пользе пиявок.

— Леонтий Филиппович, — я тронул его за локоть, — не увлекайтесь научными диспутами. Помните, телеграф ждать не любит.

— Петр Алексеевич, — вздохнул он, в глазах его стояла вселенская тоска математика, попавшего на поэтический вечер. — Эти господа пытаются доказать мне, что числа есть дьявольское искушение. Боюсь, мой рассудок не выдержит.

— Держитесь, — усмехнулся я. — От вашего рассудка зависит связь Империи.

Фундамент. Вся наша затея держалась на его расчетах и на мозолистых руках парней, которых здесь, в этом зале, не было и быть не могло. Мыслями я снова вернулся в свой заваленный чертежами кабинет в морозовском подворье, где всего несколько часов назад давал последние наставления Гришке и его бригаде.

— … чтобы к моему возвращению бумажный комбинат первую партию выдал. И реле для телеграфа — на конвейер. Не сбавлять темп ни на час.

Вместо ответа — лишь их угрюмые, сосредоточенные лица. Война технологий не прекращалась ни на секунду. Пока здесь пили и танцевали, в Игнатовском, под Азовом и на Урале дымили трубы и лязгало железо. Моя Империя работала. И только это имело значение.

Оставив Магницкого спорить о природе чисел, я начал пробираться через зал. Моя цель — глоток холодного кваса и пара минут тишины на балконе — лежала по ту сторону бурлящего людского моря. И пока я шел к ней, мне предстояло убедиться, что моя «свора» готова к охоте.

Первого я услышал раньше, чем увидел. Раскатистый бас Василия Орлова гремел у бочки с венгерским, заглушая скрипки. Он собрал вокруг себя плотное кольцо голштинских и датских офицеров и, судя по всему, как раз дошел до кульминации рассказа.

— … а шведский капитан мне и кричит: «Сдавайся, русак, нас тут сотня!» А я ему в ответ, через бойницу: «А нас — рать!».

Офицеры грохнули хохотом, хлопая себя по ляжкам; один, особенно впечатлительный, чуть не поперхнулся вином. Я усмехнулся. Работает. Мой «Голос», мой парадный таран. Пусть пьют с ним, хохочут, считают его простым, как солдатский сапог, рубакой. Пусть думают, что вся Россия — такая же, бесшабашная и прямолинейная. Он усыплял их бдительность, словно медведь — мужика в малиннике. Перед тем, как свернуть шею. Проходя мимо, я поймал его быстрый, трезвый взгляд. Едва заметный кивок в ответ. Все в порядке.

Дальше путь лежал мимо затененной ниши за тяжелой бархатной портьерой. Якобы поправляя манжет, я замедлил шаг. В полумраке, неподвижный, как изваяние, стоял Андрей Ушаков. Его взгляд, проигнорировав общее веселье, был прикован к свите австрийского посла. Проследив за ним, я заметил то, что ускользнуло бы от любого другого: мимолетный обмен взглядами между вторым секретарем посольства и каким-то неприметным купчишкой, жавшимся у стены. Ничего особенного. Короткая заминка. Однако для Ушакова этого было достаточно. Он уже плел свою паутину.

Пока Орлов будет собирать пену — громкие слухи и пьяные откровения, — Ушаков станет копать вглубь, выискивая трещины, вербуя и надавливая. Он уже на охоте. Я двинулся дальше. Мои указания ему не требовались.

У самого выхода на балкон, в алькове у высокого, заиндевевшего окна, я нашел своих технарей. Андрей Нартов и Федька, мой самородок, совершенно выпали из реальности. Перед ними на столике лежал разобранный диковинный хронометр — подарок датского посла-хитреца. Петр лично велел впустить Федьку в зал, рявкнув на церемониймейстера: «Мастеровому человеку у нас везде дорога!». И вот теперь этот «мастеровой», с руками-кувалдами выкручивал крошечный винтик из механизма.

— Не сталь это, Андрей Константиныч, — басил Федька, поднося детальку к свече. — Мягче. И цвет другой.

— Медь? — предположил Нартов.

— Нет. Плотнее. И не гнется почти. Гляди.

Подойдя, я заглянул им через плечо.

— Сплав, — сказал я тихо.

Оба вскинули на меня головы.

— Что?

— Сплав или тугоплавкий металл. Они научились делать из него пружины. Вот вам и первая загадка на завтра.

Взяв со стола нетронутую отвертку, я легонько подтолкнул ею одну из шестерен.

— Вот этим вы и займетесь в Европе. Будете разбирать их чудеса на винтики. Смотреть, запоминать, а по ночам в нашей походной мастерской — повторять. И делать лучше. Чтобы утром, когда их механик придет хвалиться своим хронометром, вы ему покажете такой же, только который еще и погоду предсказывает, — тут я позволил себе хмыкнуть. — Вы — мое главное доказательство. Не подведите.

— Будет сделано, Петр Алексеич, — Нартов бережно убрал пружинку в кожаный мешочек. — Сделаем так, что они свои часы есть будут от зависти.

За моей спиной раздался тихий голос:

— Зависть, мсье, — прекрасный двигатель прогресса. И отличный повод для работы лазутчиков.

Я обернулся. Анри Дюпре. Элегантный, как рояль, ироничный, как Вольтер — это самое точное его описание сейчас. Мой бывший враг, а ныне — «инженер-консультант».

— Следите за мыслью, Анри, — усмехнулся я.

— Я всегда слежу за вашей мыслью, мсье барон. Это самое увлекательное занятие в последнее время, — он окинул взглядом моих гениев. — И, должен признать, вы собрали превосходную команду. Мозг, руки… не хватает только языка.

— Для этого есть вы.

В памяти всплыл доклад Ушакова: «Он не предаст. У него в Париже висит долг чести. И пара кредиторов, которые этот долг с него сдерут вместе с кожей. Он наш, с потрохами». Я рискнул включить его в состав Посольства, впихнул в уходящий поезд.

— Ваша задача, Анри, — быть моими ушами и моим голосом. Переводить смыслы, а не слова. Объяснять мне, почему немецкий барон говорит «да», когда думает «никогда», а французский маркиз молчит, когда уже на все согласился. Вы — мой ключ к их менталитету.

— Считайте, что вы уже сорвали банк, мсье барон, — он отвесил легкий, почти издевательский поклон. — Игра обещает быть… пикантной.

Подмигнув Нартову, который смотрел на него с подозрением, он отошел. Вся свора в сборе.

Я направился дальше. Было душновато в зале.

Найденная незапертая дверь вела на заснеженный балкон. Шаг из духоты зала — и я в морозной ночи, с наслаждением втягиваю ноздрями колючий, чистый воздух, пахнущий снегом и дымом. Внизу, в саду, ритмично поскрипывают под сапогами караульных, хрустящий снежок. Ледяные, покрытые изморозью перила обожгли ладони.

— Прохлаждаетесь, Петр Алексеевич?

За спиной прошелестело чье-то платье. Я не обернулся — узнал этот голос. Рядом встала Анна Морозова, накинув на плечи соболью душегрейку.

— Пытаюсь привести мысли в порядок, Анна Борисовна, — ответил я, глядя в питерскую ночь. В январе — самые темные ночи здесь.

— Думаете, получится? — усмехнулась она. — Ваши мысли никогда не бывают в порядке. Они всегда в движении. Как ваши машины.

Помолчав, она проследила за моим взглядом.

— Векселя оплачены, — сказала она без предисловий. — Два подставных голландских дома закупили для нас весь уголь в Силезии. Склады арендованы. Можете не беспокоиться, ваш паровоз не заглохнет под Берлином.

— Ваша хватка, сударыня, стоит целого гвардейского полка.

— Это моя работа, — она пожала плечами, мех на ее плечах колыхнулся. — Моя война.

Ее деловитость вдруг дала трещину. Едва уловимое движение — и она оказалась ближе. Слишком близко. Воздух наполнился тонким ароматом вина и духов. В ее глазах, отражавших зимние звезды, плясали бесенята.

— А вам, Петр Алексеич, не страшно? — прошептала девушка. — Вести такую армаду в самое логово зверя?

— Бояться, Анна Борисовна, — непозволительная роскошь.

— А что позволительно? — она подалась еще чуть вперед, и ее дыхание облачком пара коснулось моей щеки. — Союзы? Кровь? Браки? На чем строятся империи, генерал?

Черт. Опять. Я напрягся, подбирая слова, чтобы и не обидеть. А ведь организм очень бурно реагировал на ее близость. Сердце грозило выскочить из грудной клетки.

— Смирнов! А ну иди сюда, соколиный глаз!

Веселый голос Петра ворвался к нам. Он стоял в дверях балкона, глядя на нас с откровенным и неприкрытым весельем.

— Государь, — начал я, отступая от Анны на шаг.

— Мы обсуждали дела… — зачем-то начала оправдываться Анна.

— Дела! — Петр грохнул хохотом так, что с карниза посыпался снег. — Вижу я твои дела! Ай да Морозова, ай да хватка! Я ж говорил, барон, — не девка, а кремень! Такую жену тебе и надобно, а то зачерствеешь со своими шестеренками!

Анна вспыхнула до корней волос. К моему изумлению, она не растерялась.

— Так вы ж сами велели, Государь, за генеральской казной присматривать! — нашлась она. — Вот и присматриваю, чтоб не растащили.

— То-то и гляжу, как присматриваешь! — не унимался Петр, утирая выступившие от смеха слезы. — Ладно, иди, жених! Дела поважнее амуров есть!

По-хозяйски взяв меня за локоть, он потащил меня за собой, оставив чуть смущенную Анну на балконе.

Мы прошли по коридорам в небольшой кабинет, освещенный одинокой свечой. Едва Петр закрыл за нами дверь, отрезав звуки праздника, его веселье испарилось.

— Ладная девка, — сказал он, уже без смеха. — И умная. Держись ее. Такие люди на дороге не валяются. Но сейчас не о том.

Он впился в меня взглядом. В полумраке его глаза горели тяжелым, свинцовым блеском.

— Запомни, Смирнов. Все эти машины, все эти твои фокусы — это для публики. Представление. Настоящий наш довод, главное пугало — это ты.

Я горько вздохнул. Класс, уже в пугало записали.

— Они читали донесения. Слышали байки про огненный ветер. Для них ты чернокнижник. Необъяснимая сила, которая ломает их мир. Они могут посчитать мои полки, но не могут просчитать, что еще родится в твоей голове завтра. И от этого у них поджилки трясутся.

Он ткнул мне пальцем в грудь.

— Твоя задача — изумлять и стращать. Когда будешь говорить с их королями, они должны видеть за твоими словами, а бездну наших возможностей. Пусть смотрят на тебя и думают о том, что станет с их столицами, если они посмеют нам отказать.

Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишине кабинета, как камень.

— Ты — мой ультиматум, Смирнов. Живой. Не подведи.

В это время в кабинет вошли Меншиков и Ромодановский. Петр Великий сделал вид, что мы обсуждали вкус вина. Государь — великий лицедей, когда того хочет

Праздник скис к рассвету. На парадном крыльце предрассветный мороз ударил в лицо, отрезвляя лучше любого нашатыря. Над площадью висела серая дымка. В этом молочном тумане застыла вся придворная знать, не разъехавшаяся после бала, и вчерашняя роскошь их нарядов в сером свете зари выглядела жалкой бутафорией.

На ступенях, чуть впереди всех, застыли Екатерина и Алексей. Она, закутанная в тяжелую шубу, держалась с царственным спокойствием, правда глаза выдавали тревогу. Его же взгляд, минуя нас, был устремлен на застывшие на площади машины. Вместо юношеского восторга или зависти в нем читалась тяжелая, взрослая дума.

А перед нами, тяжело распластавшись на брусчатке, занимал все пространство «Императорский обоз». Стальные чудовища, покрытые за ночь густым слоем хрустальной изморози, что серебром очерчивала каждый заклепочный шов. Они молчали. В этой тишине их неподвижность казалась зловещей. Они будто затаились. Между ними идеальными темными прямоугольниками застыли гвардейские полки. Тишину прорезал скрип наших сапог по мерзлому камню, пока мы с Петром спускались по ступеням.

Наш путь к головному «Бурлаку», лежал через застывший строй, мимо обветренных, серьезных лиц солдат, смотревших на запад. Ухватившись за ледяной поручень, Петр без лишних слов начал взбираться на броню. Я последовал за ним.

С крыши этого стального зверя, возвышаясь над площадью, мы смотрели вниз. Застывшие фигуры царедворцев казались маленькими, испуганными куклами. Весь этот старый мир лежал у наших ног, затаив дыхание.

Петр не стал произносить речей. Он окинул взглядом площадь, потом посмотрел на меня. В На его лице выражение абсолютной уверенность хирурга перед началом операции. Он медленно, очень медленно, поднял руку в толстой перчатке.

Площадь замерла. Казалось, даже ветер перестал дышать.

Рука резко упала.

И в тот же миг мертвая тишина взорвалась, разорванная в клочья. Изнутри стальных гигантов донесся низкий, утробный скрежет. Под ногами завибрировала броня, оживая. Неприятная, низкочастотная дрожь прошла сквозь подошвы сапог, отозвалась во всем теле, заложив уши. А затем из десятков вертикальных труб с яростным шипением вырвались столбы жирного черного дыма и ослепительно белого пара, наполняя воздух запахом горячего металла и угля. Клубящееся облако на мгновение поглотило всю процессию, скрыв ее от глаз оцепеневшей толпы.

Порыв ветра рванул эту рукотворную тучу, и провожающим открылась новая картина. Армада ожила. С натужным, металлическим стоном, от которого, казалось, трещали камни мостовой, первый «Бурлак» дернулся. Толчок едва не сбил меня с ног — я вцепился в поручень. Потом второй, третий… Стальная процессия, как единый, неотвратимый механизм, медленно и неумолимо набирала ход. Она надвигалась на запад, как тектоническая плита, сдвигающая континенты. Шипение пара, скрип резиноида и низкий шум работающих машин слились в единый саундтрек грядущих перемен.

Мы уходили в неизвестность, оставляя за спиной старый мир. Мы несли на своих бронированных спинах новый век.

Глава 6

Первый день пути я ощутил нутром, всем своим организмом, каждой клеткой. Низкая, утробная вибрация от работающих в стальном чреве машин пробирала сквозь толстые подошвы сапог, ползла по ногам, по позвоночнику, и уже через час езды казалась такой же естественной, как биение собственного сердца. Это был механический пульс нашего похода.

Мы ползли на запад. Двенадцать «Бурлаков», растянувшись на версту, оставляли за собой две глубокие, темные борозды в нетронутой снежной целине. Над колонной, словно хвост грязной кометы, вился шлейф из черного дыма и белого пара. Это знамя нашей новой Империи было видно за десятки верст. Оно кричало без слов: мы идем. И лучше не стойте на нашем пути.

В первой же деревушке, что попалась нам, из почерневшей избы выскочил растрепанный поп, отчаянно размахивая кадилом. Его тоненький, почти бабий крик утонул в грохоте, но я разобрал что-то про «сатанинские колесницы». Он пытался перекрестить головной тягач, но, когда тот прошел в десятке саженей, окатив его волной горячего пара, священник попятился и мешком осел в сугроб. Из окон за ним испуганно выглядывали бабы, мелко и часто крестясь. Первобытный ужас. Как по учебнику.

А через час, на подходе к уездному городку, все изменилось. Вдоль дороги выстроилась молчаливая толпа. Здесь уже не было страха. Его сменило жадное, почти неприличное любопытство. Мальчишки, ошалевшие от восторга, с гиканьем неслись рядом, рискуя угодить под колеса. Мужики стояли, поснимав шапки, и в их взглядах читалось что-то, чего я раньше не видел.

Гордость. Наши чудища. Не немецкие, не шведские — свои. На обочине вытянулся в струнку седой одноногий ветеран в затертом до дыр преображенском мундире. Когда наш флагман поравнялся с ним, он с трудом, опираясь на костыль, отдал воинское приветствие. Петр, стоявший рядом, заметил. Резко, по-военному, ответил. Лицо старика расплылось в счастливой, беззубой улыбке. Мы, как бы пафосно это не звучало, перепахивали реальность, оставляя глубокую колею не только в снегу, но и в головах.

К вечеру, когда низкое солнце залило поля багрянцем, мы встали на привал. Едва замерли машины, обдав окрестности последним облаком пара, их тут же облепила чумазая орда механиков во главе с Федькой. Ритмично бухнул тяжелый молот по неподатливой стали, и ему тут же ответил сухой, злой щелчок гаечного ключа, срывающего прикипевшую гайку. Гвардейцы выставляли караулы, а из фургонов-кухонь потянуло густым, горьковатым дымом от сырых сосновых дров и тут же — родным домом, духом разваристой гречки с салом.

Петр, вопреки моим ожиданиям, не заперся в штабном фургоне. Скинув тяжелый тулуп, он ходил по лагерю, как капитан по палубе своего корабля перед штормом. Лично заглядывал в топки, щурился на манометры, совал свой нос в работу механиков, засыпая Федьку въедливыми вопросами.

— А смазка эта, Федор, не замерзнет к утру? Не встанем посреди Европы колом?

— Никак нет, Ваше Величество! — с гордостью басил мой ученик, демонстрируя банку с графитовой смесью. — Особая, зимняя! Ей мороз нипочем!

Государь удовлетворенно крякнул и пошел дальше, к кострам. Пробовать солдатскую кашу, хлопать по плечу продрогших часовых. Он был в своей стихии. Корабль шел заданным курсом.

Но наш ковчег был набит не только верными солдатами. Хищников на борту тоже хватало, и первая кровь должна была пролиться у кормушки. Я стоял у своего «Бурлака», обсуждая с Нартовым завтрашний маршрут, когда краем глаза заметил знакомую дородную фигуру у интендантских фургонов. Александр Данилович. Светлейший был само обаяние.

— Аннушка Борисовна, душа моя, — проворковал он, подступая к Морозовой. — Государь наш после морозца изволит отобедать. Не найдется ли для стола его бутылочки рейнского да окорока доброго?

Анна, стоявшая с ведомостью в руках, даже головы не подняла.

— Все по ведомости, светлейший князь, — ровным, безразличным тоном ответила она. — Государю на ужин положены щи, каша и стопка водки. Как и любому гвардейцу. Распоряжения на сей счет имеются. Он сам дал мне волю в этом вопросе.

Улыбка на лице Меншикова застыла.

— Ты что же это, девка, мне, фельдмаршалу, указывать вздумала?

— Я порядку следую, — Анна наконец подняла на него глаза. — Каждая бутылка, да каждый фунт муки учтен. Ежели есть нужда сверх нормы — прошу письменный приказ от генерала Смирнова. А так — все под роспись. Государь сие одобрил.

Она протянула ему ведомость. Меншиков нахмурился. Открыто требовать у царя вина, когда тот демонстративно хлебает солдатские щи, — политическое самоубийство. Он постоял мгновение, потом резко развернулся и, бросив своим холуям «Пошли!», зашагал прочь.

Ай да Аннушка! Утерла нос Светлейшему. Кажется, я не пожалею что взял ее в «стаю», как упрямо называл мою команду Государь.

Второй раунд начался уже в темноте. Павел Ягужинский, прокурор-цепной пес, приволок за шиворот двух молодых гвардейцев к костру, у которого грелся Орлов.

— Василь Иваныч! — голос Ягужинского звенел от праведного гнева. — Твои орлы устава не знают! На посту табаком менялись! Порка перед строем!

Орлов медленно поднялся. Окинул провинившихся тяжелым взглядом.

— Что, орлы, табачок службы дороже?

— Виноваты, ваше благородие…

— Благодарю за бдительность, Павел Иванович, — Орлов повернулся к Ягужинскому. — Дальше я сам.

— Как это сам? Есть устав!

— А я тебе говорю, в дела моего полка не лезь, — голос Орлова не стал громче, но в нем появилось что-то, от чего Ягужинский попятился. — У нас свой устав, Игнатовский. За такую провинность — два наряда и чистка нужников. А порют у нас дезертиров. Мои люди — не скоты, чтобы их за кисет махорки прилюдно полосовать. Вопрос закрыт.

Он развернулся к солдатам.

— А вы, два сокола, марш за лопатами! Чтоб к утру все отхожие места блестели.

Ягужинский, процедив что-то сквозь зубы, удалился. Орлов — красавец. Построил этого прокурора, как салагу. Еще один плюс в карму моей кадровой политики. Пока справляются.

Ночь опустилась на лагерь. Я сидел в своем штабном фургоне. Тепло, пахнет кожей и остывающим металлом. За тонкой переборкой мерно посапывал денщик. Я смотрел в темноту и подводил итоги. Машина едет. Люди накормлены. Конфликты погашены. Все винтики на своих местах. Так почему же где-то под ложечкой сосет это паршивое, холодное чувство, что мы мчимся на всех парах прямиком в идеально расставленную ловушку?

Третий день пути. Я уже начал втягиваться в эту странную, качающуюся реальность. Утро начиналось с ледяного холода, пробирающего до костей, и скрипа свежего снега под сапогами. Затем — гул просыпающихся машин, горький запах угольного дыма, смешанный с ароматом хвои, и снова — в путь. Наша армада ползла по заснеженным просторам, и это было похоже на сон. Двенадцать дымящих стальных монстров, за которыми, как привязанные, тащились фургоны, полевые кухни, кавалерийский полк и даже одна совершенно неуместная здесь, изящная, обитая черным бархатом карета.

Карета Морозовых. Она плыла среди нашего железного хаоса, как аристократка, случайно попавшая на солдатскую пирушку. Кучер в медвежьей дохе то и дело чертыхался, пытаясь удержать лошадей на разбитой дороге. Этот островок старого мира, запряженный четверкой сытых рысаков, был постоянным напоминанием о том, какой разношерстный сброд я тащу за собой в Европу.

Именно в этой убаюкивающей монотонности, когда бдительность неизбежно засыпает, система и решила устроить нам первый экзамен.

Раздался резкий, уродливый хлопок, похожий на выстрел из мортиры, но какой-то сухой и плоский. Седьмая машина в колонне дернулась, будто наткнувшись на невидимую стену, и остановилась, окутавшись шипящим облаком пара. Колонна встала. В наступившей тишине я услышал, как где-то впереди тонко и зло заржала лошадь.

Да чтоб тебя… Только не это.

— Доигрался, соколик, со своими черепахами! — голос Меншикова, полный сарказма, прозвучал совсем рядом. Он подъехал на своем аргамаке, кутаясь в соболя. — Встали! Посреди поля! Что теперь, генерал? Мужиков запрягать прикажешь?

Он тут же отдал тихий приказ одному из своих адъютантов, и тот помчался вдоль колонны. Светлейший уже готовился перехватывать управление, «спасать» экспедицию.

Рядом, более сдержанно, остановился Андрей Артамонович Матвеев.

— Вот так конфуз, генерал… — протянул он, разглядывая застывшую машину через лорнет. — Боюсь, в Европе нас встретят смехом.

Я промолчал. Спрыгнув на снег, я достал флягу со сбитнем. Горячая, пряная жидкость обожгла горло, прогоняя первый укол тревоги. Все взгляды были на мне. Ждали растерянности, приказов, суеты.

— Андрей Константинович, — негромко позвал я Нартова, который уже стоял рядом, хмуро разглядывая аварию. — Похоже, учения начались раньше срока. Приступайте.

Нартов коротко посмотрел на меня. На лице — ни тени волнения, просто досада. Он махнул рукой Федьке.

— Механический цех, к работе! — рявкнул тот зычным басом, и его голос раскатился над заснеженным полем.

И началось. Третий «Бурлак» с конца колонны, наша передвижная мастерская, медленно съехал с дороги. Его боковые бронелисты, шипя на морозе, откинулись, превращаясь в рабочие площадки. Из нутра машины на блоках выехали тиски, верстаки и небольшой паровой молот.

Медленно прискакал Петр. Он смотрел на это разворачивающееся чудо с азартом ребенка, которому подарили невиданную игрушку.

Диагноз был поставлен мгновенно.

— Ремень приводной, — доложил Нартов, вытаскивая из недр машины рваный, дымящийся кусок резиноида. — Лопнул по шву. Брак.

— Исправляйте, — коротко бросил я.

Федька своими ручищами-кувалдами откручивал тяжелый защитный кожух, матерясь сквозь зубы, когда ключ соскользнул, и он до крови содрал костяшки пальцев. А вот за то, что он простейшими перчатками не пользовался (в Игнатовском уже наладили пошив спецодежды для мастеров и рабочих), ему надо бы сказать пару ласковых — но это наша внутренняя кухня. Нартов с фонарем залез внутрь. Из мастерской уже тащили заготовки: полосы резиноида, мотки медной проволоки и рулоны просмоленного холста.

К этому времени вокруг собрались уже все. Солдаты глазели, забыв о кострах. Свита спешилась, образовав кружок любопытных. Даже из кареты Морозовых выглядывала Анна, кутаясь в шаль.

Анри Дюпре стоял чуть поодаль, наблюдая за работой с профессиональным интересом. Когда Нартов начал раскраивать полосы, француз подошел ближе.

— Мсье Андрей, — произнес он своим мягким голосом.

— Чего тебе, франк? — не оборачиваясь, буркнул Нартов.

— Простите, но причина разрыва не только в качестве ремня. У вас слишком малый радиус ведущего шкива. Он создает избыточное напряжение на излом. Ремень работает не на растяжение, а на изгиб. Любой, даже самый прочный, со временем просто устанет.

Нартов медленно выпрямился и посмотрел на француза. Долго, изучающе. Я видел, как в его голове идет борьба — практический опыт против теории. Мне очень нравились их отношения. Оба были достаточно воспитаны и умны, чтобы не опускаться до оскорблений, но не упускали случая друг друга подколоть, но зло, по доброму. И от этого, уверен, получали оба несравнимое удовольствие.

— И что ты предлагаешь, умник? — наконец выдавил он.

— Увеличить натяжной ролик и сместить его ось на два дюйма ниже, — без запинки ответил Дюпре. — Это изменит угол и распределит нагрузку.

Нартов молчал еще с минуту, потом сплюнул на снег.

— Федька! — рявкнул он. — Слыхал? Тащи оправку на два дюйма. И новый кронштейн готовь.

Он не сказал «спасибо». Но для этих двоих это было красноречивее любых слов. Это был странный, почти противоестественный союз.

Работа закипела с новой силой. Федька, ругаясь, полез выполнять приказ. Нартов правил раскаленную заготовку под паровым молотом. Петр в нетерпении ходил кругами, то и дело норовя сунуть нос в самый центр событий, пока я тактично не оттеснил его в сторону.

— Не мешайте, Государь. Они справятся.

Через три часа все было кончено. Новый, сделанный «на коленке» ремень стоял на своем месте. Нартов лично повернул ключ. Машина вздрогнула, и двигатель заработал. Ровно, мощно, без прежнего надрывного визга.

Я подошел к Петру. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на ожившего монстра.

— Так вот он, твой главный фокус, Смирнов, — тихо произнес он. — В том, что ты верфь с собой возишь.

Он повернулся ко мне. На его лице читалось глубокое, почтительное понимание. Он увидел систему. Ну наконец-то.

— Ты дал мне армию, — сказал он, — которая сама себя лечит. Армию, которую невозможно остановить.

А после вернулся к своему флагману. Вечером, в штабном фургоне, он налил мне и Нартову по полной чарке водки из своей личной фляги. Экзамен был сдан. Система доказала свою жизнеспособность.

Мороз крепчал, вымораживая из воздуха остатки дневного тепла и заставляя трещать стволы сосен. Снаружи доносились приглушенные голоса гвардейцев, изредка ржали лошади, потрескивали костры. В моем штабном «Бурлаке», было тихо и жарко. От чугунной печурки шел жар. Я сидел за столом, склонившись над картами, но цифры и линии расплывались перед глазами. Мысли были тяжелыми. Триумф после ремонта машины испарился. Одна лопнувшая деталь — и вся наша армада встала. А что, если таких деталей будет десять? И вообще, надо будет замечание Дюпре устранить на всех Бурлаках, но уверен, что Нартов именно этим и занимается, судя по шуму в ночи.

Дверь отсека тихо скрипнула, впустив облако ледяного воздуха. На пороге вырос Андрей Ушаков. Войдя, он первым делом стянул перчатки и протянул озябшие руки к печке.

— С докладом, Петр Алексеич.

Он положил на стол исписанный мелкими, убористыми буквами лист.

— Говори.

— Мои люди весь день шли по флангам под видом охотников, — заявил он безэмоциональным голосом. — Засекли три группы. По пять-шесть человек. Конные. Держатся на расстоянии, вне зоны прямой видимости. Не приближаются.

Я поднял на него взгляд. Наблюдатели… Кто? Первым делом на ум пришел Брюс.

— Яков Вилимович шалит?

— Исключено, — Ушаков покачал головой. — Почерк не его. Слишком грязно, слишком заметно. И потом, зачем? Вся информация о нашем маршруте у него и так есть. Нет, это чужие. Лошади хорошие, сытые. У разбойников таких не бывает. И одеты не как тати — добротное сукно, хоть и без знаков различия. Профессионалы.

Мы еще на своей земле, а за нами уже идет наблюдение.

— Они будто изучают, — продолжил Ушаков. — Наш темп, распорядок. Утром, когда мы встали из-за поломки, одна из групп приблизилась почти на версту. Засекали время. Считали, сколько нам понадобится на ремонт.

А вот это плохо.

— Завтра на рассвете, — сказал я. — Мы ударим первыми.

Ушаков молча смотрел на меня.

— Твои люди, Андрей, и сотня лучших всадников Орлова. Выступите за два часа до подъема. Скрытно. Ваша задача — взять. Все три группы. Окружить и принудить к сдаче. Мне нужны языки. Живые. Я хочу знать, кто они, на кого работают, и что готовят нам у того моста.

— Они будут драться, — без всякого выражения произнес Ушаков. — Это не купцы. Я уже пытался их поймать.

— Плохо. Раз так действовать будете жестко. Любое сопротивление — давить немедленно. Пленных не щадить, но и не калечить. Мне нужны их головы на плечах, а не на пиках. Но если не получится — врагов уничтожить. А они враги. Друзья не прячутся.

Ушаков качнул головой.

— Будет сделано.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Андрей, — остановил я его.

Он замер у двери.

— Это не люди Брюса. Но я хочу, чтобы Яков Вилимович думал, что я подозреваю его. Это если представится случай — имей ввиду.

На губах Ушакова мелькнула едва заметная усмешка.

— Понял. Пустим Якову Вилимовичу пыль в глаза. Пусть попотеет.

Он вышел, так же беззвучно, как и появился.

Ночь прошла в рваном, тревожном сне. Я просыпался каждые полчаса, прислушиваясь. Тишина. Ни выстрелов, ни шума погони.

Когда небо на востоке начало медленно наливаться свинцом, из леса вынырнули первые всадники. Орлов. Его обветренное лицо было мрачнее тучи.

— Пусто, командир, — прохрипел он. — Как корова языком слизала.

Через полчаса вернулся Ушаков. Его доклад был таким же безрадостным.

— Ушли. Чисто. Даже кострищ не оставили. Профессионалы.

Мой первый ход в этой партии пришелся по пустоте.

К полудню мы добрались до границы. Колонна остановилась. В наступившей тишине стало слышно, как стонет на ветру промерзший лес. С машин спешилась вся верхушка. Мы стояли перед небольшим ручейком, который обозначал границу, как перед алтарем.

Полковой священник, отец Иона, подошел к головному «Бурлаку». Он достал кропило и, бормоча молитвы, начал окроплять святой водой холодную броню. Капли мгновенно замерзали.

Когда отец Иона закончил, все взгляды были устремлены на запад. Туда, где начиналась Речь Посполитая. Странно, что нас не встречали на границе. Думаю не только для меня это странно, судя по озабоченным физиономиям государевой свиты.

Ни почетного караула. Ни вражеского заслона. Никого. Лишь заснеженное, бескрайнее поле, перечеркнутое темной ниткой уходящей на запад дороги. Словно весь мир по ту сторону границы вымер.

— Что скажешь, генерал? — услышал я голос Петра Великого.

Я смотрел на дорогу, ведущую в никуда. Я медленно повернул голову и встретился с Государем взглядом. В его глазах плясали злые огоньки. Он ждал от меня ответа.

Я коротко качнул головой. Принятие вызова. Мы же ведь знали, что не будет легко.

Петр понял. Его губы тронула жесткая усмешка. Он выпрямился и повернулся к застывшей колонне. Его голос, без всякого усилия, накрыл поле.

— Вперед!

Приказ отдан.

Я снова полез на свое место на броне, рядом с Петром. Под ногами ожила, задрожала палуба нашего стального корабля.

Из труб с яростным шипением вырвались столбы пара. Раздался натужный, металлический стон. Головной «Бурлак» дернулся, и колеса, проворачиваясь, вгрызлись в наст. Машина неотвратимо поползла вперед.

Мы миновали границу, пересекли невидимую черту.

Ветер усилился, неся с запада запах сырой земли — чужой запах. Петр зябко поежился и плотнее закутался в тулуп.

— Холодно, Смирнов, — пробасил он, изо рта у него вырвалось облачко пара. — Пойдем внутрь. Война войной, а кушать хочется, однако.

Глава 7

Оставив позади границу русского государства, наша стальная процессия сбавила ход. На сером полотне неба впереди вырисовывалась кавалькада всадников — союзников, чьи яркие кунтуши и конфедератки с перьями смотрелись почти театральной бутафорией на фоне нашей закопченной мощи. В колонне царило спокойствие: на территорию Речи Посполитой мы вступали как старшие партнеры с визитом вежливости и демонстрацией силы.

Встречал нас сам великий коронный гетман Адам Сенявский. Подлетев к нашему флагману, он спешился с такой поспешностью, что едва не запутался в ногах. На его холеном лице расцвела настолько радушная улыбка, что от ее приторности свело скулы. Гетман отвесил Государю земной поклон, рассыпаясь в цветистых комплиментах на смеси польского и ломаного русского. Петр, с непроницаемым лицом, принимал эти излияния, лишь изредка хмыкая в усы и играя роль могущественного монарха, принимающего вассальную преданность. Все это жалкое представление вызывало у меня лишь одну мысль: «Переигрывает». Слишком уж старается.

Вечером грянул прием. Замок Сенявского был пропитан запахами тяжелых духов. Съехавшаяся со всей округи шляхта разглядывала нас, как диковинных зверей в зверинце — с жадным любопытством и, как мне кажется, с плохо скрываемой завистью. Они подходили, кланялись, пытались завязать разговор, прощупывая почву. Орлов, окруженный стайкой усатых панов, уже вовсю травил байки о шведской кампании, заливаясь хохотом и хлопая собеседников по плечам — он был в своей стихии, создавая образ простодушной и непобедимой русской силы. Анна Морозова, напротив, вела невидимую войну: отойдя в сторону с несколькими купцами, она что-то быстро говорила, а те хмуро слушали, изредка кивая. Казна Империи работала, не отвлекаясь на танцы.

На следующий день настал мой черед. Демонстрация будущего, которое мы привезли с собой. Первым делом — паровая машина. Ее мы притащили на местную лесопилку, где старый, замшелый водяной привод лениво ворочал огромное колесо. Нартов и Федька, оттеснив недоверчивого хозяина, за несколько часов подключили нашего компактного монстра. Когда Федька повернул вентиль, машина, чихнув паром, заработала, выдав ровный механический ритм. Толпа ахнула. Пила резала бревно со злым визгом, выбрасывая фонтан золотистых опилок. Седой поляк, хозяин лесопилки, с отвисшей челюстью крестился, глядя, как за полчаса мы сделали его дневную норму. Купцы, стоявшие рядом, смотрели иначе. Один из них шепотом принялся что-то прикидывать.

— И какова цена сему чуду, пан генерал? — подошел ко мне тот, что считал.

— Чудеса не продаются, пан, — ответил я. — Но мы готовы обсуждать право на их создание. Здесь, на вашей земле. При условии долгосрочных контрактов на поставку леса для нашего флота.

Он хмыкнул. Стоявшая рядом Морозова, подошла, держа наготове бумаги.

Вторым актом представления стал телеграф, для чего мы протянули провод между двумя флигелями замка. В одном остался Петр с гетманом, в другой отправился я с группой магнатов. На их глазах я отстучал на ключе простой приказ адъютанту. Через минуту из соседней комнаты принесли ответ, нацарапанный на бумаге рукой Государя. Происходящее было сродни черной магии. Сама возможность передавать волю на расстояние — мгновенно, без гонцов и риска перехвата — ломала все их представления об управлении и войне. Сенявский и его окружение растерянно переглянулись. На тикающий аппарат они смотрели с тем же суеверным трепетом, с каким дикарь смотрит на ружье, разглядев в нем не диковинную игрушку, а инструмент абсолютной власти.

Все шло безупречно. Слишком безупречно. Демонстрация произвела расчетный эффект: купцы и промышленники разглядели выгоду, шляхта и военные — осознали непреодолимую силу. К вечеру Анна вернулась с целой кипой подписанных договоров на поставку пеньки, зерна и корабельного леса по ценам, выгодным для нашей казны. Мы вплетали союзников в нашу экономическую систему, превращая их в ресурсный придаток. Сидя вечером в штабном фургоне и подводя итоги дня, я ощущал себя шахматистом-гроссмейстером. Уверенность в успехе миссии крепла с каждым часом. Мы стояли на земле союзников, которые, ослепленные блеском наших технологий и выгодой контрактов, были готовы на все.

Нескончаемый праздник перетекал из замка в наш лагерь, превращаясь в череду пиров, охот и шумных застолий. Шляхта, опьяненная то ли вином, то ли открывшимися перспективами, видела в нас почти родню. Воздух пропитался запахом жареного мяса, кислого пива и мокрой шерсти сохнущих у костров кафтанов. Днями наши механики, окруженные толпой зевак, демонстрировали чудеса, а по вечерам Орлов со своими гвардейцами до хрипоты спорил с польскими офицерами, меряясь силой и громкостью песен. Всеобщее радушие оказалось настолько искренним и всепоглощающим, что даже я на какое-то время поддался ему. Успех притупляет инстинкты, заставляет поверить, что так будет всегда.

Однако на одну фигуру в этом пьяном маскараде праздник не действовал — на Андрея Ушакова. Он двигался в тени, говорил шепотом и смотрел на все это веселье с холодным профессиональным отвращением. Его люди, под видом денщиков, торговцев и пьяных гуляк просачивались в толпу, собирая обрывки разговоров, пьяные взгляды и трезвые приказы.

Поздно ночью, когда лагерь наконец угомонился, Ушаков принес первый доклад.

— Два полка легкой конницы, Петр Алексеевич, — вздохнул он. — Сенявского. Снялись с постоя в соседнем местечке и ушли на север. Ночью. Без знамен и лишнего шума. Говорят — к прусской границе.

Я оторвался от карты. Ночная вылазка без знамен — не передислокация. Маневр.

— И еще, — продолжил он, положив на стол лист бумаги с несколькими зарисовками. — На балах постоянно присутствует дюжина вот таких «купцов». Все, как один, из Гданьска. Но у этого, что с литовскими негоциантами терся, — Ушаков ткнул пальцем в одно из лиц, — на левой руке след от сабельного темляка. Свежий. И сапоги — армейского образца, хоть и без шпор.

Я был восхищен тем, что у Ушакове есть еще и талантливый портретист. Лицо на рисунке было незнакомым, но выправка, осанка… Ушаков не ошибся: не купец. Офицер, и, судя по всему, не из последних.

— Прямых доказательств нет, — заключил он. — Только косвенные. Но похоже, что вокруг нас стягивают сеть.

Дело дрянь. Все это слишком смахивало на подготовку к облаве. Утром я направился к Государю. Застав его в превосходном расположении духа — он как раз принимал доклады Меншикова о закупках провианта и весело хохотал над его сальными шутками, — я дождался, пока светлейший удалится. И лишь тогда изложил свои опасения. Кратко, без эмоций, одни факты.

Выслушав меня, не перебивая, Петр поднялся и прошелся по комнате.

— Ты, Смирнов, в каждом кусте изменника видишь, — в его голосе прозвучало легкое раздражение. — Сенявский мне в верности клялся. Контракты подписаны, купцы его нам чуть ли не сапоги целуют. С чего ему нас в ловушку заманивать? Глупо.

— Ночные передвижения, Государь…

— Это их внутренние дела! — отрезал он. — Шляхта грызется между собой — нам же лучше! Пусть друг другу глотки режут, пока мы их казну осваиваем. А «купцы» твои — так это, может, личная гвардия какого-нибудь магната. У них тут свои порядки.

Его тяжелая ладонь опустилась мне на плечо с такой силой, что я едва не качнулся.

— Не выдумывай нам врагов, генерал. Их и настоящих хватает. Мы победили. Они это видят и тянутся к сильному. Наслаждайся триумфом. Все идет по плану.

Спорить было бессмысленно. С его колокольни все и вправду выглядело логично. Он видел политическую картину в целом, а мои опасения считал мелочной подозрительностью, недостойной масштаба нашей миссии. Его уверенность заражала всех вокруг.

— Удвоить посты, — бросил я Андрею Ушакову, вернувшись в лагерь. — И глаз с этих «купцов» не спускать. Пусть твои люди ходят за ними по пятам.

Он молча поклонился. Это были полумеры, и мы оба это понимали. Мы могли наблюдать и фиксировать.

Два дня тишины, наполненной звоном кубков и клятвами в вечной дружбе. Без доклада, почти оттолкнув часового, в наш штабной фургон ворвался гетман Сенявский. На бледном лице блестели капельки пота, а преувеличенное радушие сменилось маской тревоги, показавшейся мне искренней. На стол лег запечатанный сургучом пакет.

— Государь! Беда!

Мы с Петром как раз склонились над картой, прокладывая дальнейший маршрут. Государь медленно выпрямился. В фургоне сразу стало тесно.

— Говори.

— Мятеж, Ваше Величество! — выпрямился Сенявский. — Паны Потоцкие! Подняли хоругви на западе, у самой границы. Подкуплены австрияками, не иначе! Они хотят перерезать вам путь, затянуть в усобицу, сорвать ваше великое посольство!

Он протянул Петру донесение. Государь сломал печать, пробежал глазами по строчкам. Под кожей на его скулах перекатились тугие комки мышц.

— Они знают наш маршрут? — спросил я, глядя гетману прямо в глаза.

— Вести летят быстрее птиц, пан генерал, — развел он руками. — Ваша армада видна за десятки верст. Скрыть ваше движение невозможно. Они ждут вас на переправах. Готовят засаду.

Логично.

— Я не могу рисковать вашей безопасностью, Государь! — продолжал гетман. — Ввязываться в бой нельзя. Позволить сорвать вашу миссию — значит предать наш союз!

Подойдя к карте, он провел пальцем линию, уводящую резко в сторону.

— Есть другой путь. Через Витебск. Да, это небольшой крюк, однако он безопасен. Там стоят верные королю полки, и мои люди уже оповещены. Вдоль всего пути для вас подготовлены склады с фуражом и углем. Вас встретят, проводят, обеспечат всем необходимым. Вы пройдете, как по собственной земле, не встретив ни единого врага. А я тем временем со своими верными людьми ударю по мятежникам с тыла, и к вашему возвращению вся эта пена будет сметена!

Он закончил и замолчал, с надеждой глядя на Петра. Каждое его слово ложилось на предыдущее, как идеально подогнанный кирпич, возводя стену неопровержимых доказательств.

— Что скажешь, Смирнов? — повернулся ко мне Петр.

— Слишком гладко, Государь, — ответил я тихо. — Склады уже готовы? Они что, провидцы? Знали о мятеже заранее?

На лице Сенявского промелькнула тень.

— Мы всегда готовы к измене, пан генерал. Это Польша, — с горькой усмешкой ответил он. — У меня своя сеть осведомителей. Получив первые донесения о смуте еще неделю назад, я отдал приказ готовить запасной путь. На всякий случай. Как видите, не прогадал.

Он выложил на стол еще несколько бумаг: донесения от его «агентов», доклады командиров гарнизонов. Все сходилось.

— Государь, — вмешался Меншиков. — Гетман дело говорит. Чего нам в их усобице вязнуть? Пройдем быстро, а они пусть тут хоть головы друг другу поотрывают. Нам же спокойнее будет.

Петр смотрел на карту. В его голове шла борьба: мои подозрения против безупречных фактов, его нетерпение против моего предостережения. Петр не мог позволить себе ни выглядеть трусом, испугавшимся кучки мятежников, ни потерять драгоценное время. План гетмана, напротив, давал ему все и сразу: скорость, безопасность и политическую выгоду.

— Ладно! — он нахмурился. — Факты налицо. Гетман предлагает нам помощь, и мы ее примем. Благодарствую за верную службу, пан Сенявский. Мы принимаем ваш совет.

Пока адъютанты уже строчили приказы о смене маршрута, а гетман отвешивал поклоны, я смотрел на карту, на эту тонкую линию, ведущую в Витебск.

Против логики, подкрепленной документами и политической выгодой, чуйка оказалась бессильной.

Пейзаж быстро менялся: становился суровее, пустыннее. Леса уступили место бесконечным заснеженным полям, перечеркнутым темными оврагами, и с каждым днем этого перехода холод в животе становился все ощутимее. Нас окружала пустота. Дороги опустели — ни скрипа купеческих полозьев, ни бредущего мужичка с вязанкой хвороста. Даже деревни, мимо которых мы проходили, стояли вымершими: ставни заколочены, из труб не идет дым, не лают собаки.

— Меры безопасности, — цедил сквозь зубы Меншиков, когда я в очередной раз указал на это Государю. — Гетман слово держит, очистил дорогу для прохода. Чего еще желать?

Петр соглашался. Для него эта пустота была доказательством верности и мощи нашего союзника. Порядок. Дисциплина. Все, как он любил.

Ушаков каждый вечер приносил свои безрадостные отчеты.

— Жутко там, Петр Алексеевич, — говорил он тихо, грея руки у печки в моем фургоне. — Будто мор прошел. Ни следов, ни патрулей. В одной деревне нашли брошенную пекарню — хлеб в печах еще теплый. Ушли в спешке, час назад.

— Куда ушли?

— В лес. Все, от мала до велика. Словно от чумы бежали.

Наши собственные разведчики, которых Орлов посылал вперед, возвращались ни с чем. Пусто. На десятки верст впереди — ни души. Эта противоестественная, зловещая тишина раздражала. Мы шли как по дну высохшего моря, и было совершенно неясно, когда и откуда хлынет вода.

На пятый день пути, выйдя из очередного лесного перешейка, мы оказались на широкой, бескрайней равнине — в огромной, неглубокой чаше, покрытой снегом. Впереди, на дальнем ее краю, на высоком холме, виднелись стены и башни Витебска. Цель. Наконец-то. По колонне пронесся вздох облегчения, и даже я поддался этому чувству. Вот он, город, вот верные полки и обещанные склады. Кошмар кончился.

И тут ударил колокол.

Один, низкий, протяжный удар с городской колокольни. Его звук не походил на тревожный набат — это был холодный, расчетливый, безжалостный сигнал.

Мир ожил.

Первым пришел отдаленный, непонятный гул, похожий на шум ветра в соснах. Но он не утихал, а нарастал, превращаясь в лязг металла, ритмичный топот тысяч ног. Снег на пологих холмах, окружавших нас со всех сторон, вдруг пошел рябью. Из-за гребней, словно прорастая из-под земли, поползли темные линии. Конница. Пехота. Даже артиллерия виднелась. Они спускались медленно, занимая заранее определенные позиции. Словно актеры, выходящие на сцену по знаку режиссера.

— К бою! — заорал я, но мой голос утонул в реве Орлова, уже отдававшего команды. — «Шквалы» к бою! Рассредоточиться!

Но поздно. Рассредоточиться уже негде. За несколько минут, пока наши гвардейцы лихорадочно занимали позиции на броне, кольцо замкнулось. Сзади, отрезая путь к отступлению, встали плотные каре пехоты. С флангов нас брали в клещи драгуны. А впереди молчал город.

Ворота, которые должны были распахнуться нам навстречу, остались наглухо запертыми. На стенах засуетились люди, выкатывая на позиции орудия. Их темные жерла, как пустые глазницы черепов, неотвратимо поворачивались в нашу сторону.

Двенадцать стальных черепах в центре идеально подготовленного тира. Классический огневой мешок. Котел.

— Предательство, — прошептал Меншиков.

Глава 8

Команды прекратились, солдаты замерли, даже ветер затаился.

Мой взгляд метнулся к Петру. Он стоял на броне, вцепившись побелевшими костяшками пальцев в эфес палаша, а его лицо превратилось в серую, неподвижную маску. Он мрачно смотрел вперед, на лице застыло то, чего я не видел никогда прежде —незамутненное осознание абсолютного поражения. Осознание того, что его переиграли, как мальчишку.

И тут городские ворота со скрипом приоткрылись. Из них медленно выехал одинокий всадник с белым флагом в руке.

Тишина на равнине давила на уши. Трепещущий на ветру флаг парламентера казался единственным живым пятном в этом застывшем, враждебном мире. Спешившись, молодой польский шляхтич зачитал условия сдачи в плен. Его голос, усиленный морозным воздухом, был звонким и полным плохо скрываемого триумфа: безоговорочная капитуляция, сдача всего оружия, машин и казны. Император и его свита — в качестве почетных пленников до решения короля.

Лицо Государя пошло багровыми пятнами. Под кожей на виске забилась жилка в такт его сердцу. Он молча дослушал до конца, а потом медленно, очень медленно, повернулся ко мне. Его взгляд, казалось, мог прожечь дыру в броне.

— Орлов! — голос, тихий вначале, раскатился над полем, заставив вздрогнуть даже поляков. — Полк к бою! Пойдем на прорыв! Ляжем все, но утащим с собой в ад половину этой сволочи!

Василь, не раздумывая, выхватил палаш. Гвардейцы, услышав приказ, как один вскинули головы; на их обветренных лицах появилось злое, веселое оживление. Смерть в бою была для них понятнее и честнее унизительного плена. Меншиков, напротив, съежился, его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Катастрофа становилась неминуемой.

— Государь, стойте.

Я вышел вперед. Он вздрогнул. На мгновение я был уверен — ударит. Но я выдержал его взгляд. Ледяное спокойствие заливало вены. Сейчас или никогда.

— Это бойня, — сказал я так, чтобы слышал только он. — Мы в тире. Они нас просто расстреляют.

— Лучше сдохнуть, чем сдаться этим псам! — прошипел он.

— А я предлагаю не дохнуть и не сдаваться, — я убрал руку и повернулся к ошарашенному парламентеру. — Андрей Артамонович, будьте добры, переведите пану мои слова. В точности.

Матвеев, не потерявший самообладания, подошел ближе. Парламентер смотрел на меня с высокомерным недоумением. Проигнорировав его, я заговорил, глядя поверх его головы, туда, где на холме виднелся стяг гетмана.

— Его Императорское Величество, — начал я ровным голосом, делая паузы, чтобы Матвеев успевал переводить, — выслушал предложение пана гетмана. Оно недостойно воинов. Мы не торгуемся о своей чести.

Польский офицер надменно вскинул бровь.

— Однако, — продолжил я, — чтобы кровь христианская зря не лилась, предлагаем решить спор по-старому. Пусть Бог рассудит.

На лице поляка проступило откровенное изумление. Он ожидал чего угодно — угроз, мольбы, торга, — но не этого.

— Мы предлагаем поединок, — мой голос окреп. — Испытание доблести и веры.

Сделав шаг к головному «Бурлаку», я положил ладонь на покрытую изморозью броню.

— Я, барон Петр Смирнов, на одной из этих колесниц, — я обвел рукой нашу застывшую колонну, — выйду против лучшего полка, который пан гетман соизволит выставить против меня.

Парламентер смотрел на меня так, будто я предложил ему выпить море. Его рот приоткрылся, но не издал ни звука.

— Условия просты, — закончил я, и голос мой прозвучал как удар молота о наковальню. — Времени на суд — один час. Если за этот час ваши воины смогут остановить, сжечь или захватить мою машину — все Посольство, включая Государя Императора, немедленно сдается в плен на ваших условиях.

Я выдержал паузу. Император открыл рот, но будто одернул себя и демонстративно посмотрел на парламентера. Я продолжил:

— Если же моя машина за этот час уничтожит ваш полк или обратит его в бегство — ваша армия немедленно расступается и дает нам свободный проход до германской границы. Без преследования и козней. Слово чести русского Императора против слова чести польского гетмана.

Воцарилась абсолютная тишина. Предложение было безумным, неслыханным, ломающим все правила войны. За моей спиной изменилось лицо Петра, замерли гвардейцы.

Парламентер, не говоря ни слова, резко поклонился и, вскочив на коня, поскакал обратно к городу. Теперь оставалось только ждать, что перевесит в их головах — осторожность или спесь.

Едва парламентер скрылся за городскими воротами, лагерь захлестнул рев голосов.

— Измена! — взвизгнул Меншиков, подскочив ко мне, брызгая слюной. — Ты Государя предал, чернокнижник! На кон поставил! Да я тебя!..

— Молчать, Данилыч!

Голос Петра прозвучал так, что светлейший подавился воздухом. Подойдя ко мне, Государь долго и изучающе смотрел, словно пытаясь заглянуть в душу; лицо его не было хмурым. А потом в его глазах блеснул безумный азарт.

— Ай да Смирнов, ай да сукин сын! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах. — Это ж надо такое удумать! В их же гонор их носом ткнуть! Гениально! Делай, что задумал.

И тут же повернулся к застывшей свите:

— А вы, бояре, чего рты разинули? А ну за работу!

Замерший в ожидании лагерь взорвался в движении. Мы получили шанс. Один на миллион. И упускать его никто не собирался.

— Федька! Ко мне! — рявкнул я, мой ученик, стоявший с разинутым ртом, тут же подбежал. — Третий с головы. Он самый исправный. Готовь его.

Третий «Бурлак» медленно выехал из строя, превращаясь в центр этого муравейника. Вокруг него тут же закипела работа.

— Лобовую броню усилить! — диктовал я на ходу, а Нартов уже делал наброски мелом прямо на заиндевевшем металле. — Все, что есть из листового железа — на нос! На болты, намертво! Сделать отвалы, чтобы пики их ломало, а лошадей под себя подминало!

Механики, как демоны, набросились на машину. Завизжали ручные дрели, застучали молотки. Воздух наполнился запахом раскаленного металла и озона. Федька, сбросив тулуп и оставшись в одной рубахе, от которой валил пар, лично правил раскаленный лист стали под паровым молотом.

— Борта! Обычные доски не спасут, прошьют из мушкетов. Бревна тащите! Самые толстые, сырые! Вяжите канатами к броне!

Солдаты, бросив ружья, тащили с фургонов окованные железом бревна, предназначенные для вытаскивания машин из грязи, — теперь они должны были стать нашей импровизированной разнесенной броней. Просто, грубо, но должно сработать.

Однако главная работа кипела внутри.

— Выгружай! Все выгружай! — командовал я.

Из грузового отсека полетели мешки с углем, ящики с запчастями, бочки с водой. За полчаса нутро машины вычистили до голого металла.

— Орлов! Лучших своих орлов! — крикнул я, и Василий, уже знавший, что к чему, подвел ко мне полтора десятка гвардейцев. Лица у всех серьезные, сосредоточенные. Идут на смерть и улыбаются. Господи, за что мне это…

— Бойцы, — сказал я, глядя каждому в глаза. — Задача простая. Сидеть тихо. Стрелять метко. Никто вас не увидит. Цельтесь в офицеров, в знаменосцев, в лошадей. Сеять хаос. Понятно?

Вместо ответа — пятнадцать слаженных кивков.

Они начали грузиться внутрь, в тесное, пахнущее металлом и углем чрево, упираясь коленями друг другу в спины и рассаживаясь прямо на полу. Воздух почти сразу стал спертым и тяжелым. Ад. Но это будет наш ад, из которого мы будем поливать их свинцом.

Наш тягач на глазах превращался в нечто новое: неуклюжий, обвешанный бревнами и железными листами, он стал похож на доисторического ящера в грубой броне. Уже не «Бурлак». «Аргумент». Последний и единственный довод в нашем споре с целой армией.

Пока шла подготовка, я нашел Ушакова. Он стоял в стороне, наблюдая за всем с непроницаемым лицом.

— Андрей, — сказал я тихо. — Если я не вернусь…

— Вы вернетесь, Петр Алексеевич, — так же тихо ответил он, не дав мне закончить.

— Если нет, — отрезал я. — Государя убьют. Надеюсь, что все же возьмут в плен. Твоя задача — не допустить этого. Ни при каких обстоятельствах.

Он молча смотрел на меня. Взгляд его на мгновение дрогнул, но тут же снова стал ледяным.

— Понял, — коротко ответил он.

Этого было достаточно. Я знал, что он выполнит приказ.

Работа подходила к концу. «Аргумент» стоял, готовый к бою, тяжело дыша паром. Я подошел к люку. Орловские стрелки уже сидели внутри, проверяя оружие. В тесном пространстве пахло потом, оружейной смазкой и тревогой.

— Воды! — скомандовал я. — И сухарей! Побольше! Неизвестно, сколько сидеть, а я что-то проголодался.

Гвардейцы посмеиваясь передавали друг другу баклаги и мешки.

Я уже собирался дать команду на закрытие люков, когда ко мне подошел Нартов

— Петр Алексеевич… это же бойня, — прошептал он. — Они же… как на убой пойдут.

— Это война, Андрей, — ответил я, не глядя на него. — Они сделали свой выбор. Мы — свой.

Только он понимал, что я придумал. Он хотел что-то еще сказать, но промолчал. Покачал головой и отошел. Он, создатель этих машин, понимал во что я их превратил: в орудие методичного убийства. Но на рефлексию времени не было. Цена сомнений была слишком высока.

Тяжелый люк захлопнулся за мной с глухим, могильным стуком, отрезая дневной свет и звуки лагеря. Мы оказались в стальной коробке, в тесном, полутемном чреве зверя, где воздух почти сразу стал тяжелым, спертым, пропитанным запахами пота, раскаленного металла и оружейной смазки. В тусклом свете, пробивающемся через узкие бойницы, лица пятнадцати гвардейцев, сидевших на полу впритирку друг к другу, казались высеченными из камня. Я занял свое место у переднего смотрового триплекса, рядом с Федькой, вцепившимся в рычаги управления до побелевших костяшек.

— Давай, Федя. Тихонько, — скомандовал я.

Машина вздрогнула. С натужным скрежетом металла наш «Аргумент» медленно пополз вперед, на нейтральную полосу. В смотровую щель удалялись фигуры наших, замерли на броне флагмана Петр и его свита. Мы были одни.

Выехав на середину поля, Федька остановил машину. Теперь ход был за врагом.

Судя по тому как раздвинулась армия, наш вызов был принят. Ожидаемо.

На противоположном краю равнины выстраивался их ответ. Тысяча крылатых гусар. Их полированные кирасы тускло блестели на солнце, а за спинами колыхался лес из орлиных перьев на деревянных рамах. Алые стяги с белыми орлами трепетали на ветру. Красиво. Дьявольски красиво. И так же дьявольски бессмысленно. На холме, под главным штандартом, я разглядел группу всадников — гетман и его штаб. Зрители в первом ряду.

Протяжно, тоскливо пропела польская труба. Сигнал.

И земля дрогнула. Тысяча всадников, как один, тронулись с места — сначала шагом, потом рысью, и, наконец, выхватив сабли и опустив к земле длинные пики, перешли в галоп. Низкий, утробный гул нарастал, сливаясь с диким, многоголосым криком, в котором я разобрал только два слова: «Jezus Maria!». Воплощение ярости и отваги неслось прямо на нас.

— Огонь, — сказал я в переговорную трубу, которая вела в десантный отсек. Просто «огонь».

Бока нашего неуклюжего зверя вдруг ощетинились десятком почти невидимых вспышек. Ни дыма, ни грохота мушкетного залпа — сухой, яростный треск, похожий на звук рвущегося полотна, слившийся в непрерывный гул. Внутри нашей коробки этот звук превратился в оглушительный лязг. Винтовки СМ-2 заговорили.

Сквозь триплекс я наблюдал, как первые ряды атакующих начали валиться, нелепо, будто споткнувшись на ровном месте. Лошади падали, кувыркаясь через голову, ломая ноги и шеи; всадники слетали с седел, пронзенные пулями, которых не было видно и слышно. Не пройдя и сотни шагов, атака захлебнулась. Передние ряды превратились в завал из конских и человеческих тел, в который врезались задние. Уцелевшие, ошарашенные, пытались развернуть коней, не понимая, откуда приходит смерть.

— Вперед, — сказал я Федьке.

«Бурлак» дернулся и медленно пополз прямо на них, на гору из тел и обломков пик. Резиноид с омерзительным хрустом начал перемалывать то, что еще мгновение назад было элитой польской армии.

Они пытались атаковать еще дважды. Собирали рассыпавшиеся эскадроны и снова бросались на нас, но каждый раз все повторялось с той же чудовищной, методичной неотвратимостью. Это было истребление. Внутри машины стояла вонь от пороховых газов и пота. Один из молодых гвардейцев, перезаряжая винтовку, вдруг согнулся, и его вырвало прямо на пол. Никто не обратил внимания. Они просто делали свою работу.

Пару раз в нашу броню попали ядра, но не причинили почти никакого вреда.

Несколько самых отчаянных гусар прорвались почти вплотную. Один из них, молодой парень с безумными глазами, замахнулся саблей, пытаясь достать до смотровой щели, его лицо исказилось в крике. В следующую секунду по его кирасе прошла красная полоса, и он беззвучно сполз с седла. Кто-то кинул пику — та глухо ударилась о бревенчатую обшивку и не причинила вреда.

А мы все ползли и ползли вперед, оставляя за собой широкую, уродливую борозду в снегу, пропитанном кровью.

Через двадцать минут все было кончено. От тысячного полка не осталось ничего. Поле перед нами было усеяно трупами и ранеными. Лишь несколько десятков уцелевших, бросив оружие, в ужасе скакали прочь, к спасительному лесу.

Федька заглушил двигатель. Гул, за эти двадцать минут въевшийся в подкорку, оборвался, и тишина навалилась с такой силой, что заложило уши. В триплексе расстилалось поле, залитое кровью и усеянное телами. Кое-где еще шевелились раненые, но никто не спешил им на помощь. Вражеская армия на холмах застыла, превратившись в безмолвную, парализованную ужасом толпу. Они смотрели на нас, на свою растоптанную гордость, и молчали.

— Разворачивайся, — сказал я Федьке. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

«Аргумент» нехотя, со скрежетом, начал разворачиваться на месте, чавкая в кровавом месиве. Медленно, не спеша, с тем же безразличием, с каким он шел в атаку, наш стальной монстр двинулся обратно. Целый. Почти невредимый.

Тяжелый люк со скрежетом откинулся, и в наше темное, вонючее чрево ворвался свежий морозный воздух и яркий дневной свет. Гвардейцы выбирались наружу молча, один за другим, с серыми лицами и пустыми, обращенными внутрь себя взглядами. Тот молодой парень, которого стошнило, выбравшись, тут же согнулся пополам и снова зашелся в рвоте, но уже на чистый, белый снег. Орлов подошел, молча положил ему руку на плечо. Никто не смеялся. Это было похоже на завершение тяжелой, грязной работы, от которой хотелось отмыться.

Выбравшись последним, я оперся о теплую еще броню, глубоко вдыхая ледяной воздух. И тут земля дрогнула от топота сапог — не успел я поднять голову, как на меня налетел Петр. Спрыгнув с брони своего флагмана, он несся ко мне, растолкав гвардейцев. Его глаза горели безумным огнем.

— Смирнов! Колдун! Дьявол! — заорал он и, подлетев, сгреб меня в медвежьи объятия, подняв над землей, как пушинку. Я крякнул, ребра затрещали. — Ты видел⁈ Видел, как они бежали⁈ Как щенки! Тысяча! Против одного! Ай да голова! Ай да молодец!

Он тряс меня, хохоча во все горло. Опустив меня на землю, он продолжал держать за плечи, вглядываясь в мое лицо.

— Не было потерь? — уже тише, деловито спросил он.

— Ни одной царапины, Государь.

Он снова грохнул хохотом и, развернувшись к своей ошарашенной свите, рявкнул:

— Учитесь, бояре! Вот так надо воевать! Головой!

В этот момент на холме, где стоял гетманский штаб, что-то дрогнуло. Знаменосец медленно, словно нехотя, начал опускать главный стяг. Алое полотнище с белым орлом, гордость Речи Посполитой, поникло, коснувшись снега. Дуэль была окончена.

Мы двинулись с места через час. За это время польская армия, молча, без команд, расступилась, образовав широкий коридор. Они стояли и смотрели. Когда наша колонна проходила мимо их понурых, застывших рядов, я ехал на броне головного «Бурлака». Я хотел, чтобы они видели мое лицо.

Они смотрели на меня. Как там сказал Петр? Я буду пугалом? В их глазах не было ненависти — ненависть слишком человеческое чувство для того, что они испытывали. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел с животным страхом, старый усатый шляхтич демонстративно сплюнул под колеса нашей машины. Они смотрели на необъяснимую, запредельную силу, которая только что на их глазах перечеркнула все, во что они верили: отвагу, честь, благословение небес.

Именно тогда он и родился. Шепот. Сначала тихий, передаваемый из уст в уста по их рядам. Потом он становился громче, увереннее, обрастая легендами еще до того, как мы миновали последний польский полк. Матвеев, ехавший рядом, переводил мне со странным выражением на лице.

— Они называют вас… Piotrowski Rzeźnik, — сказал он.

Я не знал польского, но одно слово понял без перевода.

— Как это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Петровский Мясник, — ответил Матвеев, не глядя на меня.

Прозвище прилипло мгновенно. Хлесткое и абсолютно точное.

Я инстинктивно потер руки, словно пытаясь стереть с них невидимую грязь. Этот уродливый титул, рожденный на выжженной кровью польской равнине, стал нашим самым эффективным оружием. Он будет открывать любые двери и заставлять смолкать любые возражения. Я был готов нести это бремя. Проблема была решена. Брутально, эффективно. Наша дорога на запад была открыта.

Глава 9

Дорога на запад пропахла горелой соломой. Прозвище, прилипшее ко мне под Витебском, летело впереди колонны, как стая воронья, отравляя воздух: «Piotrowski Rzeźnik». Петровский Мясник. Оно отзывалось неприятным холодком под лопатками, когда я ловил на себе взгляды немногих смельчаков, оставшихся в вымерших деревнях.

Польша ощетинилась тысячей мелких, злых заноз. Хаотичная партизанщина, бессмысленная и беспощадная. Каждый день приносил новую пакость: то ночью подожгут мост, и мы теряем полдня, пока гвардейцы, по пояс в ледяной воде, наводят переправу; то утром дорогу завалит вековыми елями, и приходится «Бурлаки» превращать в лесоповалочные машины, расчищая путь под глухое солдатское ворчание.

Зная, что открытый бой для них — самоубийство, летучие шляхетские отряды жалили исподтишка. Нападут на фуражиров, всадят пару пуль в замыкающий фургон — и тут же растворятся в лесу. Нас втягивали в войну на износ, и цель ее была проста: заставить увязнуть, затормозить, вымотать до предела перед какой-то главной подлостью, которую нам, без сомнения, готовили.

Моя «свора» работала на разрыв. Каждый вечер Ушаков раскладывал передо мной карту, испещренную новыми пометками.

— Петр Алексеевич, — его голос в тишине штабного фургона действовал почти успокаивающе. — Паны пустили слух, что мы везем чуму. Крестьяне бегут в леса, угоняют скот, травят колодцы. Логистика на грани.

Орлов же, напротив, молчал. Днями напролет он со своей кавалерией носился по лесам, выкуривая диверсантов, а по вечерам сидел у костра, молча чистил оружие. Простодушного рубаки Василия больше не было, на его месте появился безжалостный каратель.

Нартов с Федькой и вовсе переселились в передвижную мастерскую. Не рассчитанные на такой жестокий марафон, «Бурлаки» начали сыпаться. В воздухе нашего лагеря постоянно висел запах раскаленного металла и лязг молотов.

— Он ведь как живой, Петр Алексеич, — сказал мне как-то Нартов, когда мы вместе стояли у его полевого горна. Глядя на остывающий, свежевыкованный подшипник, он добавил: — У него тоже есть предел. Мы его гоним на убой.

И ведь прав. Мы все шли на убой. И техника, и люди.

Апофеоз этого вязкого кошмара наступил на пятый день, при переправе через какую-то вонючую, затянутую тиной речку. Местность — хуже не придумаешь: болотистый берег, скользкая глина. Гвардейцы, чертыхаясь, таскали бревна. Машины, ревя и скользя, по одной переползали на другой берег. И тут сев на брюхо, встала роскошная карета Анны Морозовой, этот нелепый островок цивилизации в нашем железном хаосе, не выдержал, треснула задняя ось.

Колонна остановилась. Прикрыв глаза, я медленно выдохнул. Ну конечно. Ось. Что может быть милее, чем ковать новую в чистом поле, когда за каждым деревом тебя может ждать арбалетный болт или шальная пуля?

Наблюдавший за всем с брони Петр, кажется, только этого и ждал. На его обветренном лице расцвела улыбка хищника, учуявшего кровь.

— Вот так незадача, Анна Борисовна! — пророкотал он, подъехав ближе. — Что же делать станем? Казну посольства в грязи не оставишь!

С таким невозмутимым видом, будто только что вышла на балкон своего московского дома, Анна выбралась из накренившегося экипажа.

— Прошу выделить мне место в обозе, Государь, да пару солдат, чтобы бумаги перенести, — нахмурившись ответила она.

— В обозе-то, душа моя, и яблоку негде упасть! — сокрушенно вздохнул Петр, оглядывая колонну. И тут его взгляд «случайно» остановился на мне. — Разве что… Генерал! У тебя в штабной машине, поди, не тесно? Придется тебе, барон, приютить нашего казначея. Дело государственной важности!

Он едва заметно мне подмигнул.

Вот же…

Ясно. Сваха. Император Всероссийский в роли деревенской свахи. Цирк.

Не дожидаясь моего согласия, Анна уже командовала гвардейцами. Через полчаса мой спартанский штабной «Бурлак» был оккупирован: два окованных сундука, походный столик, письменный прибор. Воздух наполнился тонким ароматом духов. Анна устроилась за столиком и, не обращая на меня ни малейшего внимания, углубилась в свои ведомости.

Переправа продолжилась. Я же стоял у смотровой щели, глядя на ощетинившийся лес. Внутри тягача у нас сложился странный, молчаливый быт. Я — с картами и донесениями, она — с финансовыми отчетами. Мы почти не разговаривали, обмениваясь лишь короткими, деловыми фразами. Но само ее присутствие вносила в мой упорядоченный, мужской мир элемент непредсказуемости. Естественно пришлось обустроить ей, как даме отсек. Благо плотник был рукастый — быстро соорудил.

— Месье барон, — голос Дюпре заставил меня оторваться от карты. Он ехал в соседней машине, в мехцехе Нартова. А сейчас перебежал на мою машину. — Позволю себе заметить, наши преследователи сменили тактику. Они больше не лезут на рожон.

Я прильнул к триплексу. Впереди, за лесом, небо подсвечивало неровное, багровое зарево.

— Что там? — спросила Анна, не поднимая головы от бумаг.

— Горит хутор или деревня. На нашем пути, — ответил я. — Видимо выжигают все перед нами. Фураж, провиант. Пытаются взять измором.

— Не выйдет, — она перелистнула страницу в своем гроссбухе. — Контракт на поставку зерна с виленскими купцами я заключила еще в Петербурге. Оплата по факту доставки. Они сами привезут его нам навстречу. И сами будут охранять. Бизнес, Петр Алексеевич. Ничего личного.

Пока мы тут играли в войну, она вела свою войну, и, похоже, выигрывала.

Не успела она договорить, как дверь распахнулась и в фургон ввалился Ушаков.

— Отряд некоего пана Красинского, — доложил он с порога, отряхивая с плаща снег. — Голов двести. Перекрыли дорогу у старого брода. Ждут.

— Наконец-то, — пробормотал я. — Хоть какая-то определенность.

Я уже собирался отдать приказ Орлову, когда меня остановил скрипучий голос Остермана. Мой тихий, незаметный «немчик», корпевший в углу над какими-то польскими грамотами, поднял на меня свои бесцветные глаза.

— Позвольте, господин генерал. Пан Красинский — крупнейший землевладелец в этом воеводстве. Однако, согласно реестру, три четверти его земель заложены в амстердамском банке Ван Дер Круппа. И срок выплаты по основному векселю истекает через две недели.

Остерман замолчал. Анна Морозова медленно подняла голову от своих бумаг. В ее глазах блеснул огонек — тот же, что, кажется, вспыхнул и в моей голове.

— То есть, если пан Красинский сейчас героически погибнет в бою за веру и отчизну… — протянул я.

— … то его земли отойдут голландским банкирам, — закончил Остерман.

— Которые с радостью продадут их нам за полцены, — добавила Анна, и на ее губах появилась хищная улыбка.

Вот она, моя «свора» в действии. Ушаков находит врага. Остерман находит его слабое место. А Анна готовит удавку. Мне оставалось только затянуть петлю.

— Орлову — отбой, — сказал я. — К бою готовится госпожа Морозова. Андрей, — повернулся я к Ушакову.

Наш штабной «Бурлак» превратился в подобие Ноева ковчега, с той лишь разницей, что тварей каждой было не по паре, а по одной, и все — хищники. Снаружи — выжженная земля. Внутри — тихая война. Непрерывная вибрация двигателя въелась в кости, заставляя подрагивать стрелку компаса и расплескиваться кофе в медной кружке Анны. Воздух пропитался дикой смесью: горячее масло, угольная гарь, остывающий металл и ее духи — терпкие, с ноткой корицы, совершенно неуместные в этом железном аду. В этой грохочущей коробке мы существовали как два зверя в одной клетке — стараясь не задевать друг друга, каждый на своей территории.

По вечерам клетка превращалась в центр принятия решений. Ушаков приносил донесения, Остерман — свои аналитические выкладки, Орлов — докладывал о стычках. При свете масляной лампы, водя пальцем по карте, я планировал следующий бросок, а Анна рядом, склонившись над счетами, тут же переводила мои планы в звонкую монету.

— Завтра обходим отряд пана Красинского южнее, через болота, — говорил я, прочерчивая линию. — Потеряем часов шесть, но избежим боя.

— Шесть часов простоя, — не поднимая головы от гроссбухов, тут же отзывалась она, — это три тонны угля. Плюс фураж для кавалерии Орлова. Минус тысяча семьсот рублей из бюджета. На эти деньги можно купить верность старосты в Вильно.

— Жизнь гвардейца, Анна Борисовна, в бюджет не закладывается, — отрезал я.

— А я и не закладываю. — Она наконец подняла на меня глаза. — Я просто перевожу ваш героизм на язык цифр. И эту тысячу семьсот рублей завтра же взыщу с имения пана Радзивилла, чьи люди сожгли вчерашний мост. Его векселя будут в кармане у моих людей в Вильно.

Я восхищенно посмотрел на нее: она была великолепна.

В день, назначенный для обхода засады пана Красинского, я отдал совершенно другой приказ.

— Андрей, мне нужен пан Красинский. Живой и сговорчивый. Для беседы.

Ушаков скрылся в предрассветной мгле. Не прошло и трех часов, как на опушке леса появился одинокий всадник под белым флагом. Это был сам пан Красинский. Гордый, усатый шляхтич смотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью.

— Чего желает пан Мясник от честного патриота? — процедил он.

Я протянул ему бумаги, подготовленные Остерманом. Пробежав их глазами, Красинский начал меняться в лице — от багрового к пепельно-серому.

— Ваши земли, пан, — тихо начал я, — через две недели отойдут голландским банкирам за долги. Печальная история. Однако поправимая.

Он поднял на меня взгляд.

— Мы готовы перекупить ваш долг, — продолжил я. — Прямо сейчас. И дать новый кредит на льготных условиях. Под залог будущего урожая. Вам нужно лишь… проявить благоразумие. Ваш отряд, пан, нам очень мешает. А еще остро не хватает фуража. И хорошего проводника до самого Вильно.

Он молчал, взвешивая на невидимых весах честь и разорение.

— Вы… вы дьяволы, — прошептал он наконец.

— Мы — будущее, пан Красинский, — поправил я. — А с будущим лучше дружить.

Не прошло и часа, как его отряд, опустив хоругви, понуро освободил дорогу. К вечеру в наш лагерь уже тянулись первые подводы с овсом. Победа без единого выстрела — вкус у нее был слаще любой военной виктории. История с обходом была для того, чтобы исключить вариант утечки информации. Я перестраховался. В любом случае, все прошло идеально.

Ночью в наш ковчег снова пожаловал Петр. К счастью, мы были наедине, поэтому могли говорить без оглядки. Он долго ходил по фургону, заложив руки за спину, потом остановился у карты и своей огромной лапищей накрыл Балтийское и Черное моря.

— Хочу флот, Смирнов. Вот о чем я думаю, — его голос в тесном пространстве прозвучал как гром. — Не эти скорлупки, а настоящие корабли. Стальные, как «Бурлаки». Твои. Жду чертежи.

Я устало потер переносицу.

— Не будет чертежей, Государь.

Он медленно повернулся. В его глазах сверкнули молнии.

— Я — механик, — упредил я неминуемый взрыв. — Не корабел. Я сделаю для твоих кораблей сердце — паровую машину. Сделаю зубы — скорострельные орудийные башни на поворотных платформах, моя новая идея. Но строить корпус не возьмусь. Это все равно что поручить сапожнику испечь пирог.

Он с видимым усилием подавил вспышку гнева. Хотелось чуда, здесь и сейчас.

— Предлагаю другое, — продолжил я. — «Модульность». Наши заводы делают унифицированные модули: отдельно — двигатель, отдельно — башня. А верфи на местах собирают из них корабли. Вот это и есть промышленность. А не колдовство.

— Модульность… — пророкотал он, пробуя слово на вкус.

— Конвейер, — подсказал я.

Слово «конвейер», уже пустившее корни в Игнатовском, подействовало на Петра безотказно.

— Ладно, — буркнул он. — Будь по-твоему. Будешь отвечать за это головой!

Он ушел.

Я выдохнул, вернувшись к картам. В отсеке появилась Анна.

В ночной тишине я поймал на себе ее взгляд.

— Вы сегодня спасли сотню жизней, — тихо сказала Анна. — И заработали для казны двадцать тысяч. Неплохой день.

Ей понравилось как я справился с Красинским? Лестно.

— Просто работа, — буркнул я.

— Интересно, у вас в роду все такие? Работают вместо того, чтобы воевать?

— Я один такой, — фыркнув, ответил я.

Помолчав, она встала и подошла к маленькому окошку, за которым проплывала темная, заснеженная ночь.

— Отец меня учил: лучшая сделка — та, после которой торговец считает, что обманул тебя, — произнесла она, глядя на свое отражение в стекле. — Сегодня вы заключили с паном Красинским именно такую. Он думает, что спас свои земли, а на самом деле — только что продал нам свое будущее.

Обернувшись, она посмотрела на меня. В неровном свете масляной лампы ее лицо казалось строгим и отчего-то уязвимым.

— Вы опасный человек, Петр Алексеевич.

— Вы тоже не подарок, Анна Борисовна.

Легкая усмешка тронула ее губы.

— Потому и сидим в одной железной коробке посреди вражеской страны. Подобное тянется к подобному.

Она села за свой стол и углубилась в бумаги. Но воздух в нашем ковчеге изменился. На смену напряжению пришло осознание того, что мы — одной крови. Два хищника, понимающие друг друга без слов.

Наконец мы вползали в Кёнигсберг. Вошли на территорию пруссаков. Наша колонна выглядела ордой варваров на фоне строгих готических фасадов. На узких улочках люди жались к стенам, провожая нас взглядами, в которых животное любопытство мешалось с брезгливостью.

Нашим пристанищем стал старый тевтонский замок на острове Кнайпхоф. Хитрый ход, полный иезуитской вежливости: нас окружили водой, отрезав от города, и выставили на мостах почетный караул, на деле оказавшийся вежливым конвоем. Король Пруссии Фридрих I, нервный, суетливый монарх, начал свою игру. Он запер нас в клетке для удобства осмотра.

Не успели механики заглушить двигатели, как явился посол от Августа II. Напудренный, надушенный, он чуть ли не на коленях ползал перед Петром, изливая потоки извинений. Виноваты, конечно, «мятежники-лещинцы». А его государь, верный союзник, ждет нас в Варшаве, чтобы устроить показательную порку предателям и доказать свою вечную дружбу. Петр слушал, лениво ковыряя в зубах щепкой, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Он принимал правила этой лживой игры.

Вечером местный глава города, бургомистр, или как его там, позвал нас с Государем на «неформальный ужин». Устроил он его не в тронном зале, а в своей личной кунсткамере, среди заспиртованных уродцев и скелетов морских чудищ. Атмосфера располагала к откровенности.

— Ваши машины, господин генерал, — пруссак перешел к делу, едва за слугами закрылась дверь, — впечатляют. Однако они чудовищно неэкономичны. Мои люди подсчитали: вы сжигаете состояние на каждом переходе.

Он торговался?

— Какова себестоимость одного тягача? Расход угля на милю по пересеченной местности? Возможно ли перевести двигатель на торф?

Услышав знакомый язык цифр и выгоды, Петр довольно хмыкнул, предоставляя мне вести эту партию. Немец видел в «Бурлаке» инструмент. Он уже мысленно пахал им свои поля и осушал болота.

Но на следующий день вся моя тщательно выстроенная стратегия «охоты за головами» рассыпалась в прах. Слава «Мясника» оказалась токсичной: она открывала двери во дворцы, но наглухо закрывала двери мастерских и лабораторий.

С нами не торопились общаться.

В штабном фургоне дым стоял коромыслом. Запах махорки и дорогого голландского табака смешивался с ароматом пролитого вина. На столе, между остатками ужина, карта походила на раненого зверя. Два письма — два приглашения, в Варшаву и Берлин, — лежали на ней двумя гирями, готовыми раздавить нас своим весом. Спор, шедший уже третий час, зашел в тупик.

— На Варшаву! — Петр снова ударил кулаком по столу, и чаша с вином опасно качнулась. — Хватит! Наслушался я ваших купеческих расчетов! Есть честь, а есть бесчестие! Они нас в ловушку заманили! А мы им спину покажем⁈ Побежим к этому немцу Фридриху жаловаться⁈ Да после такого нас в Европе за людей считать перестанут!

Его лицо побагровело, желваки ходили под кожей. Говорил не император — оскорбленный гвардеец, чью доблесть поставили под сомнение.

— Государь, но какой ценой⁈ — я попытался пробиться сквозь стену его ярости. — Мы увязнем в городских боях! Положим там людей!

— Лучшие люди на то и лучшие, чтобы умирать за честь Государя! — рявкнул Меншиков, подливая масла в огонь. — А коли возьмем Варшаву, вся их спесь сойдет! Казна их станет нашей, земли их — нашими! За такие барыши можно и пару сотен гвардейцев не пожалеть!

Орлов тяжело вздохнул.

— Мои ребята, Государь, не поймут, — глухо произнес он. — Мы их под Витебском нашинковали, а они нас предали. И что теперь, мимо пройдем? Да они же за спиной смеяться будут! Нужно идти и спрашивать.

Вот она, партия «молота» во всей своей красе: честь, месть, слава и нажива. Простые, понятные и соблазнительные аргументы, бьющие прямо в сердце Петру, в самую его суть.

— А что Берлин? — Петр с презрением посмотрел на меня. — Что предлагает твоя партия «осторожных»? Спрятаться за спину прусского короля?

— Не спрятаться, Государь, а заключить союз, — вмешалась Анна. — Поход на Варшаву — это минус двести тысяч рублей прямых убытков. Плюс репутационные потери, которые не измерить деньгами. А союз с Пруссией — это немедленный выход на рынки Гамбурга. Это доступ к их технологиям литья и точной механики. Это плюс полмиллиона в казну в течение года. Выбор между славной смертью и скучной прибылью.

Петр перевел взгляд с нее на меня.

— Торговка! — выплюнул он. — И ты туда же, Смирнов⁈ Все в рубли перевел⁈ А где душа⁈ Где порыв⁈

— Мой порыв остался на поле под Витебском, Государь, — ответил я устало. — Вместе с тысячей трупов. Я свою войну выиграл. Теперь время выигрывать мир, а мир выигрывают не саблей, а кошельком и умом. Государь, за тот бой я истратил четверть всех боеприпасов, а брали мы с лихвой. Идти в Берлин — ход умных. Идти в Варшаву — ход обиженных. Вы кто, Государь? Обиженный шляхтич или Император?

Ох, ёжки-матрёжки. Впервые не сдержался. С сами Государем, да еще и на людях ссорится? Что я творю? Но ведь и смотреть, как умрет самый уважаемый мной правитель России, я не мог.

В фургоне стало тихо. Я перешел черту. Почти оскорбление. Меншиков ахнул и попятился. Орлов напрягся, готовый в любой момент броситься между нами.

Петр медленно, очень медленно, двинулся на меня. Его взгляд впился в меня. Я не мог разобрать, что в нем — ярость или что-то еще. Он подошел так близко, что меня обдало запахом вина и табака.

— Ты… — прохрипел он. — Не зарвался ли, генерал?

Я даже не моргнул, поставив на то, что Император в нем все же победит гвардейца.

В глазах Петра ураган эмоций сменялся ледяной, тяжелой думой. Он боролся сам с собой. Это была самая страшная битва, которую я когда-либо видел.

Наконец, он прикрыл глаза рукой.

— Оставьте меня, — произнес он, отвернувшись. — Все. Оставьте.

Мы выходили из фургона, не глядя друг на друга. Спор был окончен, аргументы исчерпаны. Теперь он должен был остаться один на один со своей честью и с моим последним вопросом.

Ночь прошла в лихорадочном, тревожном ожидании. Я не спал, сидел над картами, но не видел их, снова и снова прокручивая в голове ситуацию. Я перегнул палку. И теперь он, назло мне, назло здравому смыслу, поведет нас на бойню.

Рассвет был серым. Пришел приказ с адъютантом:

«Всем командирам собраться у штабного фургона. Немедля».

Мы стояли на пронизывающем ветру. Петр вышел. Лицо его было серым, покрасневшие глаза выдавали бессонную ночь. Он обвел нас всех тяжелым, непроницаемым взглядом, задержавшись на мне на долю секунды дольше.

Тишина давила. Вся наша армада, вся Империя замерла в ожидании одного его слова. Он открыл рот, чтобы отдать приказ. Посмотрел на запад, в сторону Берлина. Потом его взгляд медленно переместился на юго-восток, туда, где лежала Варшава. Он снова посмотрел на нас.

Кажется, он до сих пор не решил. Решение родится сейчас. На наших глазах.

Глава 10

Нас пронизывал ветер. Взгляд Государя повторно устремился на запад, в сторону Берлина — долгий, изучающий, словно он пытался разглядеть сквозь сотни верст и туман интриг лицо прусского короля. Затем голова его медленно, с неимоверной тяжестью повернулась на юго-восток, к вероломной Варшаве. От этой невысказанной ярости, казалось, под его сапогами скрипнул промерзший наст. И вот снова взгляд на нас.

— В Берлин.

Он будто бросил эту фразу. Негромко, без крика, но так, что спорить было бессмысленно. За спиной с едва слышным облегчением выдохнула Анна Морозова. Напряжение, державшее меня всю ночь, наконец отпустило. Мы не полезли на рожон — мы выбрали путь ума.

Однако для других это слово прозвучало как пощечина. Лицо Меншикова окаменело. Орлов, стоявший навытяжку, как-то сразу ссутулился, будто с его плеч свалили невидимый, но уже привычный груз. Честь гвардейца, жажда праведной мести — все это принесли в жертву холодному расчету.

— Меншиков, — голос Петра резанул морозный воздух, — к вечеру мне на стол — полный расчет по снабжению на берлинский тракт! Орлов, твоей кавалерии — провести разведку на запад на три перехода вперед. Морозова, связаться с вашими людьми в той Пруссии, подготовить контракты. Готовимся к смене маршрута. Выступаем через двое суток. Все свободны.

Он раздавал приказы, не глядя ни на кого, отсекая любые возражения. Царедворцы и командиры, кланяясь, начали расходиться. Я уже собирался последовать за ними, когда его тихий, лишенный металла голос остановил меня:

— А ты, генерал, останься.

Указывая подбородком на дверь своего штабного фургона, он добавил:

— Зайдем. Не на ветру же державные дела решать.

Дверь захлопнулась за нами, отрезав остальной мир. Внутри, в тепле и тишине, лишь потрескивала в печурке смолистая сосновая щепа. Петр молча прошел к походному шкафчику, достал пузатую бутыль с водкой и две массивные медные чарки. Плеснул в обе, одну протянул мне.

Мы выпили, не чокаясь. Он — залпом, крякнув. Я — медленнее, чувствуя, как огненная влага обжигает горло, прогоняя остатки ночного холода.

Давно не пил. Мерзость какая. Нужно будет озаботиться перегонкой, а то, что за попаданец, да без элитного алкоголя.

Император отошел к расстеленной на столе карте и замер. Его широкая спина в простом суконном мундире казалась спиной атланта, на которого взвалили еще один, неподъемный мир. Он молчал.

Глядя на эту напряженную линию плеч, я осознавал, что он принял не просто тактическое решение. На моих глазах происходил глубочайший личностный перелом — Император-прагматик одерживал окончательную и бесповоротную победу над Гвардейцем-Петром. Победа, доставшаяся чудовищной ценой. Пойти против своей натуры, против всего естества, жаждавшего крови и отмщения… Выбрать скучный, неблагодарный, но верный путь, ведущий к силе, а не к славе.

Это молчание и было ценой его выбора. Осознанием того, что новорожденная Империя требует жертв. И самой тяжелой жертвой оказалась его собственная страсть, его гвардейская прямота, его право на простую, понятную солдатскую месть. Он был унижен не вероломством поляков, а самой необходимостью быть умнее, хитрее и дальновиднее, чем того требовала его душа рубаки.

Он злился на меня, ведь именно я, с моими расчетами и доводами, заставил его сделать этот выбор, лишив чистого, пьянящего упоения битвой. И в то же время, где-то в самой глубине, он был явно мне признателен за то, что я не дал ему в порыве гнева пустить под откос всю нашу грандиозную затею. В этой застывшей фигуре был человек, только что проигравший самую важную битву в своей жизни — битву с самим собой. Проигравший ради победы в большой войне.

Петра нужно было растормошить, вытащить из ступора, пока обида не толкнула его наломать дров — уже в отношении меня самого. Я решил рискнуть. Заговорить с ним не как с государем, а как с Петром — на языке злой, изобретательной шутки, который он понимал и любил до дрожи. В голове вдруг всплыла картинка из прошлой жизни: музейный отдел механических игрушек восемнадцатого века. Автоматоны, музыкальные шкатулки… Изящные, бесполезные и дьявольски сложные механизмы, созданные для того, чтобы изумлять. Тогда, в будущем, это казалось милой архаикой. Сейчас же, в этом пропахшем металлом фургоне, идея показалась ключом.

— Государь, — начал я осторожно, — решение идти на Берлин — мудрое, спору нет. Однако оставить предательство пана Августа вовсе без ответа — значит проявить слабость. Они решат, что мы испугались.

Он медленно повернулся. Да, явный разрыв шаблона. Сам же топил за поход на Берлин, а тут про Варшаву вспомнил. Отлично, то что и надо.

— Хватит твоих нравоучений, генерал! — прорычал он. — Сам знаю, что проявить, а что — нет!

Зацепил — это хорошо. Пропустив его выпад мимо ушей, я продолжил:

— Не о нравоучениях речь, Государь. И не о войне. Об ответе. Наглом, чтобы этот польский король от злости локти сгрыз, но сделать ничего не смог. Чтобы поставить его на место сильнее, чем если бы мы взяли Варшаву и выпороли на конюшне шляхту.

В его глазах погас холод, уступив место первому огоньку любопытства. Попал.

— Мы отправим ему подарок, — продолжил я. — Личный дар от Императора Петра Алексеевича королю Августу Сильному. Подарок.

Подойдя к столу, я отодвинул в сторону карту, освобождая место.

— Представьте, Государь. В Варшаву прибывает ваш личный фельдъегерь. С почестями, как положено. Вручает королю шкатулку. Роскошную, из карельской березы, с инкрустацией — чтоб у него от зависти слюнки потекли. На крышке — ваш вензель. Он, разумеется, ждет соболей или самоцветов, созывает весь двор похвастаться щедростью русского царя. Открывает…

Я выдержал паузу, наблюдая, как он чуть подался вперед, сцепив пальцы в замок до белых костяшек.

— А внутри — потешный ящик. Вроде рождественского вертепа, только не про святое, а про самое что ни на есть мирское. Механическое представление в коробке. Сцена, куклы…

Петр нахмурился, пытаясь понять, куда я клоню.

— Сцена представляет собой эшафот. Добротный, дубовый, сработанный на совесть. И на нем — «машина для рубки голов». Изящный механизм, где лезвие падает само, по направляющим. Быстро и неотвратимо.

В глазах Петра мелькнул второй огонек — красоту идеи он оценил мгновенно. Еще бы, гильотина — эффектная штука.

— В колодках этой машины, — я понизил голос, — зажата кукла. В королевской мантии. С лицом, до смешного похожим на личико нашего друга Августа. А рядом, на помосте, вторая фигурка. В простом мундире Преображенского полка, с занесенной для приказа рукой.

Теперь на его лице проступил самый настоящий азарт. Он представил эту сцену, представил лица врагов.

— Но и это не все, — я решил его добить. — Главное — на передней панели шкатулки, прямо под эшафотом, будет кнопка. Большая, красная, из дорогой яшмы, чтобы пальцы сами к ней тянулись. И под ней короткая надпись на польском: «NIE NACISKAĆ». Не нажимать.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Как думаете, Государь, что сделает человек, которому вся жизнь доказывала, что ему можно все? Окруженный льстецами, считающий себя самым сильным и хитрым? Он нажмет. Хотя бы чтобы показать придворным, что ему не страшны варварские игрушки русского царя. Нажмет, чтобы доказать себе, что он — король.

Петр молчал, глядя на пустое место на столе, но видел там уже не полированное дерево, а свой маленький театр жестокости. Под кожей на его скулах заходили желваки. Губы его дрогнули, поползли в стороны, обнажая крупные зубы в ухмылке. А потом фургон вздрогнул от грохота.

Он хохотал. Запрокинув голову, хлопая себя по коленям, до слез, до хрипа. Густой, басовитый, абсолютно искренний хохот облегчения. Вся тяжесть, гнев, необходимость отступить выходили из него с этим диким, очищающим смехом. Он нашел свой ответ — издевательский, в его собственном, неповторимом стиле.

— Ай да Смирнов! Ай да голова! — проревел он, утирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. — Шутиха! Лучшая шутиха, какую только можно удумать! Ох, отыграемся! Ох, потешимся!

Он снова зашелся в хохоте, представив лицо Августа в тот момент, когда маленькое лезвие опустится на шею его кукольного двойника.

— Делать! — наконец отсмеявшись, гаркнул он и ударил по столу так, что чарки подпрыгнули. — Немедля делать! Чтобы к отъезду была готова! Лучших мастеров! Лучшее дерево! Чтобы этот саксонский гусь на всю жизнь запомнил, как с русским царем шутки шутить!

Задание было получено. Теперь у нас была общая цель. Маленькая, злобная, но чертовски увлекательная.

К вечеру наш передвижной механический цех преобразился. Грохот парового молота сменился тишиной, а едкий запах горячего металла и масла уступил место тонкому аромату можжевелового лака и горячего воска. В тусклом свете нескольких масляных ламп, отбрасывавших на стальные стены пляшущие тени, я собрал свою команду.

— Итак, господа, — начал я, разворачивая на верстаке первый эскиз. — Задача простая и сложная одновременно: сотворить маленький механический театр. Злой, изящный и безупречно работающий.

Я изложил им замысел. Орлов, которого я попросил присутствовать, хмыкнул в усы и тут же вызвался помочь.

— Кукол, Петр Алексеич, я добуду, — пробасил он. — На рынке кенигсбергском этих дьяволов полно. Выберем самого жирного и нарядного. Будет за Августа.

— Только без лишнего шума, Василий Иванович, — напомнил я. — Бери с собой Федьку, у него глаз наметанный.

На следующий день они вернулись с добычей — двумя дорогими немецкими куклами в бархатных камзолах. Одна, пузатая, с глуповато-самодовольным выражением на фарфоровом лице, и вторая, тощая и высокая, стали идеальными заготовками.

Сложнее всего было с лицами. Эту тонкую работу взял на себя человек Ушакова, тихий живописец, которого тот привел в мастерскую под покровом ночи. Глядя на паршивую гравюру с портретом Августа и слушая едкие комментарии Дюпре о «саксонском гедонизме, застывшем в брылях», художник принялся лепить из воска. Через пару часов он создал две крошечные живые маски: одну — с отвисшей от ужаса губой короля, вторую — с холодным, ничего не выражающим лицом Петра.

Работа закипела. Андрей Нартов, как главный механик, тут же отошел к своему верстаку и, разложив инструменты, погрузился в мир шестеренок и пружин.

— Здесь, Петр Алексеевич, нужен анкерный спуск, как в брегетах, — бормотал он, чиркая мелом по грифельной доске. — Чтобы лезвие не просто падало, а срывалось. С задержкой в полсекунды. Для пущего драматизма.

Анри Дюпре, напротив, расцвел, сбросив маску скучающего консультанта и превратившись в увлеченного декоратора.

— Нет-нет, мсье Федор! — командовал он моим учеником, отливавшим из бронзы стойки эшафота. — Больше завитков! Больше рококо! Это должно быть произведение искусства, а не орудие казни. Варварство, облеченное в изящество, — в этом вся соль!

Матерясь сквозь зубы, Федька послушно добавлял на форму новые узоры. Затем, сменив инструмент, он с ювелирной точностью выковал под крошечным молоточком лезвие гильотины — идеально острый размером с палец, сделанный из обломка трофейного золингеновского клинка.

В разгар этой работы в мастерскую вошла Анна Морозова со свертком тканей, иголками и ножницами.

— Слышала, господа, вы тут в куклы играете, — с лукавой усмешкой оглядев наш творческий беспорядок, произнесла она. — Негоже венценосным особам на плаху идти в чем попало. Позвольте помочь с гардеробом.

Она села в стороне и, сдерживая смех, принялась кроить из обрезков алого бархата и золотой парчи крошечные королевские мантии. Ее ироничные комментарии разряжали атмосферу. Взрослые, серьезные мужики, только что обсуждавшие судьбу Европы, теперь с мальчишеским азартом возились с игрушечной казнью, и эта абсурдность, тонко подмеченная Анной, делала работу легче и веселее.

Мне оставалось лишь координировать этот странный оркестр, гася то и дело вспыхивавшие споры.

— Андрей Константинович, куда же еще усложнять? — с недоумением глядя на очередной чертеж Нартова, басил Федька. — Пружина лопнет — весь механизм встанет. Давай проще, на рычагах. Надежнее будет.

— Простота, Федор, хороша в паровом котле, — не отрываясь от работы, цедил Нартов. — А здесь нужна элегантность. Это как часы.

— А по мне, любая машина, хоть часы, хоть молот, должна в первую голову работать, а не красоваться, — не унимался мой ученик.

Я вмешался, предложив компромисс: основной привод оставить пружинным, как того требовала эстетика, но добавить дублирующий, скрытый рычажный механизм в качестве страховки. Простоту и надежность спрятать за внешней сложностью. Поворчав, оба согласились. Нартов даже придумал механизм для безопасной игры этой диорамы. Но это я потом только узнал.

Так, в спорах и совместном труде, рождалось наше маленькое произведение искусства, полное черного юмора и невысказанной угрозы. На моих глазах плавился невероятный сплав: цинизм и утонченность старой Европы в лице Дюпре, изобретательный перфекционизм новой русской инженерной школы Нартова и глубинная, основательная смекалка Федьки. Именно эта сила, этот гремучий коктейль, и была тем, что мы везли показать миру.

Готовая шкатулка — маленький, безупречный шедевр — стояла на верстаке посреди стружек и обрезков металла. Федька сдувал с полированной поверхности последние пылинки, пока Дюпре, прищурившись, вносил финальный мазок в алебастровую бледность кукольного лица. Дождавшись, пока все, кроме Нартова, покинут мастерскую под предлогом финальной калибровки, я подошел к своему походному сейфу.

Два оборота ключа, щелчок замка. Я извлек небольшой, тяжелый свинцовый пенал с восковой печатью. Внутри, на бархатной подушке, покоилась крошечная, толстостенная стеклянная ампула с мутноватой, маслянистой жидкостью.

Подошедший ближе Нартов сразу все понял. Лицо его напряглось, но в глазах был не ужас, а скорее мрачное понимание и профессиональная брезгливость хирурга перед грязной, но необходимой работой.

— Петр Алексеевич… все же решились? — тихо спросил он.

Не отвечая, я взял полую голову куклы-Августа и пинцетом аккуратно вложил ампулу в подготовленную нишу. Затем показал Нартову финальный штрих: вмонтированный в механизм гильотины крошечный, подпружиненный боек. Падая, тяжелое лезвие не только сбивало голову, но и своим весом взводило и тут же отпускало его. Удар приходился точно в центр ампулы.

— Грязно, — только и сказал Нартов.

— Война вообще грязное дело, Андрей Константинович, — ответил я, устанавливая голову на место. — А эта — вдвойне.

Дверь мастерской со скрипом отворилась, и в облаке морозного пара на пороге вырос Петр. Пришел принять работу.

— Ну, потешники, показывайте, что наваяли! — пробасил он, с любопытством оглядывая шкатулку.

Склонившись над ней, он расплылся в довольной ухмылке.

— Ха! Гляди-ка! Август — вылитый! Словно живой, только напуганный! А я-то хорош, а? Строг! — он цокнул языком, а затем его взгляд упал на лезвие гильотины. По-хозяйски он протянул свой огромный палец, чтобы проверить заточку.

— Государь! — в один голос воскликнули мы с Нартовым.

Я успел перехватить его руку в сантиметре от стали.

— Острое, — констатировал я. — Палец отхватит и не заметит. Федька старался.

— Ишь ты, злая какая, — Петр беззлобно отдернул руку. — А ну, покажи, как работает!

— Всю механику разом лишь кнопка запускает, Государь, — ответил Нартов. — А падение клинка показать могу.

Взяв тонкий щуп, он просунул его в едва заметное отверстие и нажал на что-то внутри. Раздался тихий щелчок, и лезвие с сухим, злым свистом рухнуло вниз. Голова куклы стукнула, отлетела в сторону и повисла на тонкой пружинке, имитирующей жилу. Эффект был жутким и завораживающим.

Петр пришел в восторг.

— Ай да механика! Ай да потеха! Вот уж саксонец-то подивится! — хохотнул он, но тут же посерьезнел. — Так все готово, получается?

Я понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Не все, Государь. Это была лишь прелюдия. Главный сюрприз сработает только от кнопки. Сюрприз для обоняния.

И тогда я поведал ему о главном сюрпризе. О содержимом ампулы.

Петр слушал, и его лицо медленно менялось. Улыбка сползла, глаза сузились. На миг мелькнула мысль: я перегнул палку, даже для него это слишком. Он молча смотрел на обезглавленную куклу, на крошечную каплю крови, нарисованную Дюпре у среза шеи. А потом его плечи затряслись. Сначала тихо, потом все громче, и, наконец, мастерскую потряс тот самый раскатистый, гомерический хохот, от которого, казалось, дребезжали инструменты на верстаках.

— Змей! — выдохнул он, утирая выступившие слезы. — Ну ты и змей, Смирнов! Сначала казнить, а еще и… обгадить! Весь тронный зал! Всю спесь польскую! Гениально!

Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва устоял на ногах.

— Вот это по-нашему! Вот это ответ! Чтобы не только страшно, но и до печенок обидно!

Он лично проследил, как Ушаков упаковывал шкатулку в промасленный холст и укладывал в специальный ларец.

— Доставить лично в руки, — напутствовал он фельдъегеря. — И скачи оттуда, соколик, не оглядываясь. Дух там будет… тяжелый.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили заснеженные башни Кенигсбергского замка, наша колонна пришла в движение. Двигатели «Бурлаков» проснулись, выдохнув в морозный воздух клубы пара. Скрип резиноида, лязг металла, глухие команды офицеров. Стальной караван, оставив позади город, медленно пополз на запад, в сторону Берлина.

Я стоял на броне головной машины, глядя на удаляющегося на восток гонца. Он увозил наш ответ. Мои мысли были там, в Варшаве, где король с самодовольной ухмылкой протянет палец к красной кнопке. Ну что, Август, жди посылку. Посмотрим, как тебе понравится запах новой имперской дипломатии.

Но радовало не только это. Мой рискованный ход не просто сгладил недавнюю неловкость — он показал Петру мою истинную ценность — человека, способного понять свою ошибку и сгладить углы. И судя по всему, Император это оценил.

Глава 11

Дорога на запад провоняла страхом — вязким, застарелым, как пыль в заброшенном склепе. Партизанщина, кусавшая нас за пятки, испарилась. Третий день подряд Орлов возвращался из разведки злой, как черт, и докладывал одно и то же: пусто. Вместо сожженных мостов и завалов — низкие поклоны. Вместо засад — делегации с хлебом-солью.

Мое прозвище летело впереди нашего стального каравана, опережая даже конную разведку. Местные шляхтичи, еще неделю назад точившие сабли, теперь выезжали навстречу, натужно улыбаясь и уверяя в вечной дружбе. Их радушие было так же искренне, как улыбка висельника.

— Гляди, Смирнов! — басил Государь, стоя рядом со мной на броне головного «Бурлака». — Боятся! Значит, уважают! Вот она, наша лучшая дипломатия!

Государь едва не плясал от восторга. Для него этот «коридор страха» был наглядным подтверждением правоты, идеально отлаженной системой. Я же, напротив, видел механизм на грани отказа, где все внешние индикаторы в норме, а внутри уже пошла трещина усталости металла. Петр радовался, как ребенок новой сабле, меня же подташнивало от этой поездки сквозь строй манекенов. Вместо инженера Смирнова они видели чудовище из детских страшилок, которым теперь можно только детей пугать, а не вербовать лучших умельцев Европы.

Пока Петр и его свита принимали дары и наслаждались вынужденным гостеприимством, в на моем «Бурлаке» кипела настоящая война. От постоянной тряски сводило зубы, а скрип пера Остермана, казалось, въедался прямо в мозг. Лишь этот звук нарушал мерный гул машины, уносящей нас все дальше в чужую, враждебную землю. Моя «свора» начала игрища. Используя торговые связи Анны Морозовой, Андрей Ушаков уже отправил в Данциг первую группу своих людей — купцы, торговцы пенькой и воском. Задача у них была простая: слушать. В портовых тавернах, на бирже, в купеческих гильдиях. Собирать слухи, цены, настроения. Составлять карту нервных узлов вольного города.

Впрочем, настоящим мозговым центром всей операции стал Генрих Остерман. Да, я сам не ожидал такой его полезности. Мой тихий, незаметный «немчик». Запершись в своем отсеке, он превратил его в аналитический штаб. Столы ломились от донесений — всего того бумажного мусора, в котором скрывалась душа города. Сухонький, в очках с толстыми стеклами, он походил на счетовода в аду, терпеливо пересчитывающего грехи.

Через три дня, на подходе к границам Данцига, он положил мне на стол три аккуратно исписанных листа.

— Андреас Шлютер, — начал Остерман своим скрипучим голосом, постукивая костяшкой пальца по первому листу. — Архитектор. Скульптор. Гений, которого вышвырнули на мороз. В Берлине ему доверили Монетный двор. Он спроектировал башню, какой свет не видывал, однако просчитался с грунтом. Или поставщики подвели, история мутная. Башня свалилась. Король Фридрих, дабы сберечь казну и собственную репутацию, сделал его крайним. Унижен, лишен всех званий и контрактов. Бежал в Данциг, где перебивается мелкими заказами.

Сбитый летчик. Тем лучше. Такие злее и сговорчивее.

Остерман поднял на меня свои бесцветные глаза.

— Он не ищет денег, господин генерал. Он жаждет реванша. Ему нужно доказать всему миру, и в первую очередь себе, что он — творец, а не разрушитель. Дайте ему возможность построить то, что переживет века, и он пойдет за вами на край света. Цель номер один.

Он отодвинул первый лист и положил сверху второй.

— Иоганн Филипп Брейне. Купец и натуралист. Его торговый дом — один из богатейших в городе, хотя коммерция для него — средство. Настоящая его страсть — кунсткамера и ботанический сад. Он одержим идеей систем, пытается описать и каталогизировать все живое и неживое, что попадает в его руки. Вчера он заплатил три тысячи талеров за окаменевший зуб неведомого зверя.

Три тысячи за зуб… Кажется, я знаю, какую наживку закинуть в этот омут.

— Его не купить, — продолжил Остерман, словно прочитав мои мысли. — Деньги у него есть. Зато он, как ребенок, жаждет новых игрушек для своего разума. Соблазнить его можно только возможностью заглянуть за горизонт.

Третий лист лег на стол.

— И наконец, Иоганн Георг Абельгер. Профессор риторики. Гуманист. Страж старого мира. В машинах и механизмах он видит предвестников апокалипсиса. В своих лекциях клеймит «бездушную механику», которая, по его мнению, убивает в человеке божественную искру. Для него наши «Бурлаки» — воплощение абсолютного зла. Он — идеологический центр местного консерватизма.

Остерман снял очки и протер их куском замши.

— Этот — самый крепкий орешек. Его нельзя ни купить, ни соблазнить. Его можно только переубедить. Или сломать.

Три досье лежали передо мной. Три гения и три разные мотивации: Шлютер жаждал славы, Брейне — знаний, Абельгер — спасения души. Прямой подход, особенно с моей репутацией, — глупость. Явиться к ним — значит напугать, подтвердить их худшие опасения. Нужно было зайти с другой стороны. Не я должен прийти к ним. Они сами должны прийти ко мне. Но как? Как, черт возьми, зацепить их всех разом, не бегая к каждому по отдельности, рискуя временем? Мой взгляд случайно упал на чертежи, лежавшие в углу стола. И в голове будто замкнуло нужную цепь. Конечно! Не нужно идти к ним. Нужно зажечь в центре города такой костер, на который слетятся все мотыльки.

— Анна Борисовна, — позвал я девушку, когда Остерман удалился.

Она вошла, оторвавшись от своих счетов, и вопросительно посмотрела на меня.

— Мне нужна самая большая площадь в Данциге. За любые деньги. И официальное разрешение магистрата на проведение «Выставки достижений промышленности и ремесел Российской Империи». Срочно.

На ее губах промелькнула понимающая улыбка.

— Будет сделано, Петр Алексеич. Кажется, наш цирк отправляется на гастроли.

Данциг был интереснее Кенингсберга. Это был другой мир: здесь правили гильдии, главным аргументом служила строка в торговом реестре. На узких, вымощенных булыжником улочках наши «Бурлаки» смотрелись неуместно, как слоны в посудной лавке. Люди в добротных суконных камзолах и накрахмаленных воротниках жались к стенам строгих готических домов, провожая нас взглядами, в которых любопытство мешалось с брезгливостью. Взглядами, предназначенными богатым и неотесанным варварам, нарушившим их степенный, веками отлаженный порядок.

Круглый, как бочонок с пивом, бургомистр, рассыпался в любезностях. Его маленькие цепкие глазки оценивали нас, как новый, рискованный товар на рынке. Этот спектакль вежливости закончился тем, что нас с почетом препроводили в старый замок, выставив вокруг «почетный» караул. В итоге мы оказались в золотой клетке, окруженные вежливым конвоем. Удобно для осмотра. Изолированно от города. Хитро.

На следующий день, на главной торговой площади, мы начали спектакль. Разрешение, выторгованное Анной, стоило казне целого состояния, зато игра стоила свеч. Мы привезли им ярмарку будущего.

Первой, чихнув паром, ожила передвижная мастерская. По команде Федьки, оставшегося в одной рубахе, от которой на морозном воздухе валил пар, над площадью разнесся ритмичный, механический пульс. Подчиняясь легкому движению руки моего ученика, паровой молот принялся методично бить по раскаленной болванке, высекая снопы оранжевых искр. Рядом Нартов запустил токарный станок: резец с тихим шипением вгрызся в металл, снимая тончайшую, вьющуюся стружку. На глазах у застывшей толпы бесформенный кусок железа превращался в идеально гладкий, блестящий вал.

Я держался в стороне, якобы просто наблюдая за работой, а на самом деле сканировал толпу в поисках нужной фигуры. И нашел, вернее мне ткнули в нее люди Ушакова. Высокий, сутулый человек в простом дорогом темном платье, без парика и украшений. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было неподвижно. Андреас Шлютер. В отличие от остальных зевак, его взгляд был прикован к суппорту станка, к тому, как точно и неотвратимо движется резец. Он видел систему. Мощь, способную воплотить любой, самый дерзкий замысел в камне и металле. Этого ему так не хватило в Берлине. Презрительная гримаса на его губах медленно растаяла, сменившись выражением глубокой задумчивости. Клюнул.

Второй акт разыгрывался под широким полотняным навесом, где хозяйничала Анна Морозова. Ее экспозиция «Богатства Империи» была образцом тонкого расчета. Никаких соболей и самоцветов. Вместо них — открытые ящики с уральскими минералами, чей матовый блеск говорил геологу больше любого бриллианта; аккуратные штабеля корабельной сосны, и главное — гербарии. С этим вышла забавная история. Посреди зимы не возможно найти что-то, что было бы похоже на гербарий. Помогла Анна. В ее карете всегда были цветы, чтобы был приятный цветочный аромат. Из засохших стебельков мы и соорудили «книжку».

И не зря мы мучались. Пришел элегантный молодой человек с живыми, любопытными глазами. Иоганн Филипп Брейне. Неспешно пройдясь вдоль экспозиции, он вернулся к ящику с демидовской рудой. Взял в руки тяжелый, бурый кусок, взвесил его на ладони, даже лизнул, вызвав смешок у стоявших рядом купцов.

— Простите, сударыня, — обратился он к Анне на безупречном немецком, — какова природа сего камня? Легко ли он отдает свой металл в огне? И дает ли он сталь хрупкую или вязкую?

Анна, заранее мной проинструктированная, не растерялась.

— Точных цифр не приведу, господин, — с легкой улыбкой ответила она. — Мы зовем его «щедрый камень». Плавится легко, дает сталь, что гнется, но не ломается. А какие еще силы в нем сокрыты — то одному Богу известно.

Брейне поднял на нее взгляд, его глаза загорелись, как у ребенка в кондитерской. Попался. В его голове щелкали счеты, а считал он новые главы для своих фолиантов. Вторая рыбка заглотила наживку.

Финальный аккорд нашего представления грянул ровно в полдень. Напротив грохочущей мастерской, на специально сколоченном помосте, механики запустили наш печатный станок. Готовили его для Гааги. Не ротационный монстр из будущего, а усовершенствованный пресс Гутенберга, но целиком из стали, с продуманной рычажной системой подачи бумаги. Залязгали шестерни, задвигались рычаги, и из нутра механизма поползли свежеотпечатанные листы. Триста экземпляров в час — для этого мира скорость запредельная. Нанятые нами мальчишки тут же разносили по толпе листовки с приглашением на выставку.

В стороне, у стены ратуши, я заметил пожилого, строгого господина в профессорской мантии. Иоганн Георг Абельгер. Опираясь на трость, он с нескрываемым отвращением взирал на нашу «бесовскую машину». Хотя нет — не на нее. Его взгляд был прикован к людям. К тому, как простой ремесленник, едва разбирая буквы, читает вслух своим товарищам. К тому, как купцы, пробежав глазами текст, начинают что-то оживленно обсуждать. К тому, как его собственные студенты, забыв о лекциях, с жадностью вчитываются в строки. Он видел, как идея, отпечатанная на бумаге, за считаные минуты овладевает толпой. Видел рождение оружия, способного как разрушать, так и созидать. Профессор нахмурился. Третий крючок нашел свою цель.

Вечером, в нашей почетной тюрьме, гонцы от бургомистра принесли три письма. Три запроса на аудиенцию. Андреас Шлютер просил о встрече с «главным инженером посольства», господином Нартовым. Иоганн Брейне желал обсудить «торговые перспективы» с госпожой Морозовой. А профессор Абельгер требовал «философской беседы» с самим генералом Смирновым, «дабы понять природу зла, облекшегося в сталь».

Я отложил письма и усмехнулся, глядя на Анну.

— Похоже, наш цирк пользуется успехом.

— Пора продавать билеты, Петр Алексеич, — ответила она, пряча глазки, в которых плясали веселые бесенята.

На неделю мои апартаменты в данцигском замке превратились в самый странный салон в Европе. Густой аромат крепкого кофе, который варил мой денщик, смешивался с запахом дорогих голландских сигар и сухого рейнского вина. Каждый вечер в большой, гостиной с высоким готическим сводом собиралась компания, от одного вида которой любой европейский дипломат впал бы в ступор: моя «свора» — циничный прагматик Дюпре, молчаливый гений Нартов, хищная красавица Морозова — и наши «гости», три лучших ума Данцига, каждый со своими надеждами и сомнениями. Здесь вербовали идеей.

Первым в разработку пошел Шлютер. Каждый вечер он садился в одно и то же кресло у камина и молча слушал, изредка роняя едкие замечания. Он изучал наши станки взглядом хирурга, впервые взявшего в руки новый инструмент: сперва с недоверием, затем с профессиональным любопытством, пытаясь нащупать его суть. Я избегал разговоров о красоте и искусстве, предпочитая говорить на языке сопромата и строительных смет.

Однажды вечером, когда остальные увлеклись спором о природе электричества, я подозвал его к огромному столу с разложенными картами.

— Господин Шлютер, — сказал я, указывая на пустое, заболоченное пространство в устье Невы. — Вот здесь через десять лет будут стоять десятки каменных дворцов, сотни домов, верфи, арсеналы. Все это нужно спроектировать и построить.

Он бросил взгляд на карту, затем на меня. Ни тени интереса.

— Пустые мечты, генерал. У вас нет ни мастеров, ни материалов. Я видел в Берлине, как рушатся замки, построенные на куда более твердой земле.

— Именно поэтому я и говорю с вами. — Я развернул перед ним другой свиток — детальный чертеж парового копра для забивки свай.

Он склонился над чертежом, и его пальцы с обломанными ногтями — пальцы не придворного, а рабочего — бережно коснулись бумаги.

— И вы собираетесь строить на этом? — он ткнул пальцем в чертеж. — Эта станина не выдержит вибрации. У вас все развалится через неделю. Я видел, как рушатся конструкции и покрепче.

— Именно поэтому нам и нужен человек, который видит такие вещи, — ответил я. — Который знает, как рушатся замки. Чтобы строить те, что стоят веками. Мы не предлагаем вам заказ на очередную конную статую, господин Шлютер. Мы предлагаем вам чистый лист. Возможность построить с нуля идеальный город. Мы даем неограниченные ресурсы и полную свободу творчества. А взамен просим одного — ваш гений.

Есть контакт. В его башке закрутились шестеренки. Обида? Унижение? Все это отличное топливо, а я только что подкинул ему чертеж реактивного двигателя. Теперь полетит куда надо. Я предлагал шанс на самый крупный строительный подряд в этом веке.

С Брейне все было иначе. Его не интересовали ни слава, ни власть. Каждый вечер он приносил с собой какой-нибудь диковинный предмет из своей коллекции.

— Господин Брейне, — обратился я к нему однажды, когда он с восторгом рассказывал Анне о новом виде тюльпана. — Ваша коллекция великолепна. Вы собрали под одной крышей чудеса всего известного мира.

Он расцвел от похвалы.

— Но мир гораздо больше, чем вы думаете. — Я подвел его к карте России. — Все, что вы знаете, — узкая прибрежная полоса. А что там? — мой палец медленно пополз на восток. — Что там, в бескрайней тайге, в ледяных пустынях? Какие звери там бродят? Какие травы растут? Этого не знает никто. Целый континент. Неизведанный, неописанный, нетронутый.

Он смотрел на карту как завороженный, его дыхание стало прерывистым.

— Мы не предлагаем вам купить у нас сибирскую пушнину, господин Брейне, — продолжила Анна, идеально подыграв мне. — Мы предлагаем вам первому в истории описать этот мир. Мы готовы профинансировать самую грандиозную научную экспедицию. Вы получите корабли, солдат для охраны, лучших проводников. Все, что вы найдете, будет носить ваше имя.

Продано. Я предложил ему гигабайты сырых, необработанных данных. Для такого маньяка-систематизатора это то, от чего он уже не сможет отказаться.

Сложнее всего оказалось с профессором Абельгером — настоящей скалой. Каждый вечер он пытался втянуть меня в философский спор.

— Вы несете, генерал, новую чуму! — гремел он, стуча тростью по полу. — Вы говорите о школах, а я говорю о тысяче трупов на поле под Витебском! Вот плоды вашего «просвещения»! Вы создали самую эффективную в мире смерть и теперь хотите научить детей, как правильно пользоваться ее косой!

Я ждал, пока он выдохнется, чтобы спокойно ответить.

— Вы правы, профессор. Абсолютно правы. Это была рубка, которая спасла жизни десяти тысяч моих солдат — их бы просто вырезали в той ловушке. Нож в руках хирурга спасает жизнь, в руках убийцы — отнимает. Дело не в ноже, а в руке, что его держит.

— И в чьих же руках ваш нож, генерал⁈ — не унимался он. — В руках царя-деспота!

— В руках Империи, которая веками жила в темноте и невежестве, — парировал я. — Мы строим не только пушки, профессор. Мы строим школы. Мы хотим научить миллионы крестьянских детей читать и писать, но для этого нам нужны учителя. Нужны люди, которые объяснят, как не превратить знание в яд.

Я развернул перед ним наброски устава для будущей Академической гимназии в Петербурге.

— Мы предлагаем должность, профессор Абельгер. Хотя, нет, не должность. Мы предлагаем миссию. Создать систему образования для целой страны. Написать учебники, разработать правила. Воспитать новое поколение людей мыслящих граждан. Стать отцом русского Просвещения. Да, мы даем им в руки опасные инструменты. Так научите их пользоваться ими во благо.

Он замолчал, ошеломленный. Я нажал на самый чувствительный рычаг — его тщеславие учителя, его веру в силу слова. Я предложил ему самую большую аудиторию в мире.

Иногда на этих вечерах появлялся и Петр. Входил без стука, в простом походном мундире, садился в тень и молча слушал. Само его присутствие меняло все, превращая мои обещания из частных предложений в государственную политику. Иногда он ронял короткую, вескую фразу: «У нас в России талант — вот высшая знать», — и эта фраза действовала на немцев отрезвляюще. Он наблюдал, как его «загонщик» виртуозно загоняет в сеть лучшую дичь, и не скрывал своего восхищения, что еще больше укрепляло мой авторитет. Игра шла по моим правилам.

Развязка наступила на пятый день, когда они пришли все вместе — вся троица, без предварительных договоренностей, словно сговорившись. Я как раз обсуждал с Ушаковым донесения о прусских войсках у границы, когда денщик доложил о гостях: Шлютер, Брейне, Абельгер. Отпустив Ушакова, я позволил себе мысленно выдохнуть. Пришли. Сработало. Но одно дело — заманить их в сеть, и совсем другое — решить, что с ними делать дальше.

Войдя в мою импровизированную приемную, они изменили сам воздух в комнате. Исчезли и враждебность Абельгера, и презрительная отстраненность Шлютера. Они были сосредоточены, правда в их единстве чувствовалось напряжение недавних споров. Говорил Шлютер, но было ясно — это коллективное решение.

— Господин генерал, — без предисловий обратился немец, — мы провели эти дни в спорах. И с вами, и между собой. Ваши… предложения, — он тщательно подбирал слова, — чрезвычайно соблазнительны и чудовищно велики. Чтобы принять решение, нам нужно больше, чем чертежи и обещания.

Он замолчал. Абельгер, стоявший за его спиной, скрестил руки на груди, а Брейне нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Речь не о доказательствах, коллега, а о намерениях! — не выдержал профессор. — Мы хотим понять, несет ли ваша Империя свет или новую тьму!

— Мы хотим видеть! Своими глазами! — подхватил Брейне. — Вы говорите о Сибири, но что есть ваши слова без…

— Мы просим разрешения присоединиться к вашему посольству, — прервал их Шлютер, возвращая разговору официальный тон. — В качестве наблюдателей. Мы хотим понять, действительно ли вы строите новый мир, или это лишь фасад, за которым скрывается все то же варварство.

Бинго! Ай да я! Как легко все получилось.

Просьба прозвучала вежливо, но по сути это был ультиматум. Они хотели проверить, не блефую ли я, не испугаюсь ли взять на борт трех независимых, острых на язык и умных экспертов. Взять их с собой — все равно что посадить в штаб трех вольных стрелков, которые будут совать свой нос во все дыры. Непредсказуемый фактор. Отказать — значит, показать страх, признать, что вся моя «открытость» — лишь наживка. Риск… но и возможность. Пусть смотрят. Пусть видят. Либо сломаются и сбегут, либо… станут нашими. Играем дальше.

— Господа, — ответил я, улыбаясь. — Для меня будет честью, если такие выдающиеся умы соизволят составить нам компанию. «Императорский обоз» к вашим услугам.

Прощальный ужин, устроенный Государем, стал апогеем политического театра. Петр был в ударе. Без угроз и хвастовства, он был радушным, любознательным хозяином, принимающим дорогих гостей. Он расспрашивал Шлютера о тонкостях литья, Брейне — о целебных свойствах трав. Ему даже удалось втянуть Абельгера в спор о преимуществах нового гражданского шрифта.

Когда подали десерт, Петр поднял свой кубок.

— Господа! Я рад, что вы приняли наше приглашение. Уверен, нам будет о чем поговорить. А как закончим дела в Берлине да Гааге, жду вас в Петербурге. Работа для вас там найдется на всю оставшуюся жизнь.

Он произнес это так просто, так буднично, словно приглашал на охоту, а не переезжать на другой конец света. Это было радушное, почти небрежное приглашение.

Троица переглянулась и поднялась. Шлютер сдержанно, с достоинством поклонился, словно принимая давно заслуженную награду. Брейне просиял. А Абельгер нахмурился, будто взваливая на себя тяжелую ношу.

— За честь почтем, Ваше Величество! — почти в один голос ответили они.

Моя «охота за головами» принесла первый улов. Я сидел, лениво помешивая вино в бокале, и ощущал глубокое, пьянящее удовлетворение.

В последний вечер, когда походные сундуки уже были уложены и в замке царила суета отъезда, ко мне подошел Шлютер. Мы стояли на крепостной стене, глядя на засыпающий город.

— Господин генерал, — сказал он, кутаясь в плащ от пронизывающего ветра. — Наша поездка в Берлин будет как нельзя кстати. Мой давний друг и величайший ум Европы, господин Готфриед Вильгельм Лейбниц, как раз прибыл ко двору.

Я напрягся. Лейбниц. Имя, знакомое с институтской скамьи. Философ, математик, изобретатель. Человек, в одиночку двигавший вперед науку целого континента.

— Мы должны непременно представить вас ему, — продолжал Шлютер, не замечая моего состояния. — Уверен, вы найдете общий язык. Он, как и вы, мыслит целыми системами. Он единственный в Европе, кто сможет по-настоящему оценить масштаб ваших замыслов.

Эта новость подействовала как команда на полную перезагрузку системы. Вся тщательно выстроенная архитектура похода — цели, задачи, планы — в одно мгновение превратилась в фундамент для более масштабного. Берлин из конечной точки стал стартовой площадкой.

Какая, к черту, вербовка архитекторов и ботаников! Вся эта охота за головами оказалась лишь мелкой возней, подготовкой к настоящему делу. Я заполучил не трех специалистов — я получил ключ доступа. Прямой выход на главный «процессор» европейской научной мысли.

В одно мгновение цель моего посольства изменилась, укрупнившись до невероятных размеров. Разум Лейбница — вот ближайшая цель. Заполучить его в союзники, заразить своими идеями, втянуть в свою орбиту — вот задача, достойная Империи.

На рассвете «Императорский обоз», пополнившийся тремя каретами с нашими новыми спутниками, с лязгом и грохотом покинул Данциг. Двигатели «Бурлаков» проснулись, выдохнув в морозный воздух клубы пара, и стальной караван, оставляя город позади, медленно пополз на запад.

Следующая остановка — Берлин.

Глава 12

Оставив за спиной Польшу, мы вырвались на простор. Еще утром наша колонна продиралась сквозь лесные завалы под злобный треск ломающихся сучьев, а к полудню уже катилась по земле прусского короля. Такая резкая перемена нервировала, особенно на фоне воцарившейся вокруг противоестественной тишины.

Прямой тракт резал заснеженные поля, и после польского бездорожья эта вычерченная по линейке геометрия казалась зловещей. Ни единой выбоины, ни одного брошенного колеса. По обочинам, через равные промежутки, выстроились аккуратные сельские дома. Идеальная декорация, в которой мы, с нашими закопченными, обвешанными бревнами машинами, выглядели как банда разбойников, случайно ввалившаяся в натертый до блеска бальный зал.

Вскоре из-за холма вынырнули и хозяева — драгунский разъезд. Десяток всадников в синих мундирах и высоких треуголках, на сытых, лоснящихся лошадях. Они не скакали навстречу, потрясая оружием — просто двигались. Медленно, словно на параде, выдерживая дистанцию в полверсты от нашей колонны. Их лица, обращенные в нашу сторону, оставались непроницаемы — ни любопытства, ни враждебности. Почетный эскорт — вежливый конвой.

— Тьфу, душегубы исованные, — прохрипел Орлов, стоявший рядом на броне, и с досадой сплюнул на безупречно ровную обочину. — Хоть бы саблей кто махнул, для приличия. А то глядят, и не поймешь — то ли встречают, то ли место на погосте прикидывают.

Его досада была мне понятна. Сражаться с открытым врагом привычно. А вот противостоять системе, которая даже не считает тебя достойной прямого столкновения, а лишь изучает, как диковинное насекомое, — не привычно. Все наши отработанные методы — наглый прорыв, психологический удар — здесь теряли смысл. В Берлине нас ждала игра по совершенно другим правилам, где главный калибр — ум.

Оставив Орлова материться сквозь зубы, я спустился в свой штабной отсек. Монотонная, въевшаяся в кости вибрация машины и бесконечная серая лента дороги за триплексом стали идеальным фоном для побега из тоскливой реальности в собственную голову. Из походного сундука я достал досье, собранное Остерманом, и снова погрузился в мир Готфрида Вильгельма Лейбница.

В моих глазах он был сложнейшим часовым механизмом, который предстояло разобрать на составляющие, найти скрытые пружины и рычаги. Я раскладывал его жизнь и труды, пытаясь нащупать ключ, который позволит завести этот механизм в нужную мне сторону.

Его сильные стороны лежали на поверхности. Универсальный гений, чей разум с одинаковой легкостью оперировал и философскими категориями, и математическими формулами. Созданное им исчисление бесконечно малых заложило фундамент всей высшей математики будущего. Изобретенная им двоичная система, сама того не ведая, стала языком, на котором триста лет спустя заговорит цивилизация. Этот ум работал на уровне создания самих принципов, языков описания реальности. Единственный в этой эпохе, он мог не просто ахнуть при виде паровой машины, но и вникнуть в ее суть, разглядеть за лязгом шестеренок печатного станка рождение информационного общества. Он говорил на моем языке, что делало его бесконечно ценным и одновременно опасным.

Но у любого, даже самого совершенного механизма, есть уязвимости. Просеивая сквозь сито своего послезнания тонны информации, я искал их. И нашел. Три точки, три рычага, нажав на которые, можно было сдвинуть эту гору.

Первый рычаг — тщеславие. Лейбниц, при всем своем гении, оставался придворным философом. Его благополучие, лаборатории, возможность печатать труды — все зависело от милости монархов. Служа Ганноверскому дому и консультируя пол-Европы, он сделал свой статус «первого ума» жизненной необходимостью, валютой для обмена на ресурсы. Он был голоден до признания, до проектов, способных увековечить его имя. А я как раз ехал к нему с предложением самого грандиозного проекта в истории — переустройства целой цивилизации.

Второй рычаг был тоньше и бил больнее: война с Ньютоном. Если современники видели в этом просто спор двух титанов о приоритете в создании матанализа, то я-то знал — это была глубокая, незаживающая рана. Личная вражда, расколовшая европейскую науку надвое: англичане-островитяне с их Королевским обществом против всего континента. Война без пленных, пропитанная ненавистью и обвинениями в плагиате. И вот здесь я мог предложить Лейбницу то, чего он жаждал больше всего, — изящный реванш. Возможность создать в России третью силу — новую Академию наук, свободную от лондонского диктата и парижских интриг. Место, где его гений наконец-то признают абсолютным и непререкаемым.

И наконец, третий, главный рычаг. Лейбниц был гением теории. Я — гением практики. Его механические арифмометры, гениальные в своей задумке, так и остались штучными, капризными прототипами в кабинетах вельмож. Он мог описать идеальную машину, однако не мог заставить ее работать надежно. Я же вез с собой двенадцать «Бурлаков» — грубых, несовершенных, зато работающих здесь и сейчас. Я вез технологию, поставленную на поток. Моим главным аргументом должен был стать этот разительный контраст между его изящной, но беспомощной теорией и моей грубой, но всемогущей практикой. Я собирался показать ему результат, материальное, многотонное воплощение идеи, меняющее мир на его глазах.

Простая вербовка, переманивание за деньги или титулы здесь оказались бы глупостью. Цель была иной: заразить его своим азартом. Подмешать в его чернила новую, идею, которая сама прорастет в его уме. Превратить его из стороннего наблюдателя в активного соучастника.

Берлин был величественным. На огромном поле у Шпрее выстроился целый армейский корпус. Тысячи солдат в идеально синих мундирах застыли в безупречных каре, и их стволы, ловя тусклый свет зимнего солнца, превращали поле в ощетинившееся сталью пространство. Над строем — ни единого лишнего движения; казалось, даже пар от дыхания вырывался изо ртов синхронно, по команде.

Рядом, на броне, недобро сощурился Петр, его рука сама легла на эфес палаша. За его спиной застыли Меншиков и Орлов. А я просто смотрел на эти тысячи одинаковых лиц.

Король Пруссии Фридрих I и его двор приняли нас с педантичной пышностью. Речи, банкеты, балы — все было подчинено точности часового механизма. Вино подавали по удару дворцовых часов, смена блюд происходила по команде церемониймейстера, а улыбки придворных казались такими же одинаковыми и накрахмаленными, как их парики. Улыбка главного распорядителя не касалась его глаз; он смотрел на нас как оценщик на экзотический товар, прикидывая в уме нашу стоимость и возможные убытки.

Проводя нас по городу, пруссаки следовали тщательно выстроенному маршруту. Вместо древних соборов — новые, построенные по единому плану кварталы, арсеналы и мануфактуры. Толпы на улицах, в отличие от Польши, не шарахались в ужасе и не бежали следом с восторженными криками. Они стояли дисциплинированно, как велели власти, и провожали нас пустыми, ничего не выражающими взглядами. Вместо радушия нам демонстрировали систему.

Резиденцией для посольства стал городской дворец — роскошный, с высокими потолками и мраморными полами. Идеальное, казалось бы, место. Однако Ушаков, едва мы разместились, развернул передо мной карту города.

— Мило, не правда ли? — он ткнул пальцем в точку, где мы находились. — Окраина. Два моста, которые можно перекрыть за пять минут. А вот здесь, здесь и здесь, — его палец описал полукруг, — казармы трех гвардейских полков. «Случайно» расквартированы по соседству. Почетный караул, надо полагать.

Золотая клетка. Снова. Просторная, удобная, но все-таки клетка. Хитрый Фридрих не стал заманивать нас в ловушку — он поместил нас в идеально устроенный, прозрачный террариум, чтобы изучать каждое наше движение.

Вечером, после очередного утомительного приема, я застал Петра в его покоях. Он стоял у окна, глядя на огни города, и задумчиво барабанил пальцами по стеклу.

— Тесно, Смирнов, — произнес он, не оборачиваясь. — Душно. Все по ниточке, все по струночке. Даже дышится по уставу. То ли дело у нас — размах, воля… Грязь, конечно, да бардак. Зато живое все. А тут — механизм. Красивый, точный и… мертвый.

Повернувшись ко мне, он посмотрел в упор.

— Они думают, что посадили зверя в клетку. А мы — попали в их часовой механизм. И наша задача — либо завести его по-своему, либо… сорвать к чертовой матери.

Следующие дни превратились в изматывающую игру: днем — официальные визиты, улыбки и пустые разговоры; по вечерам — балы, где за каждым вежливым словом скрывался острый вопрос. Нас изучали и прощупывали.

Я отдал команду готовиться к нашему главному представлению — выставке. Но и здесь пруссаки умудрились все обставить по-своему. Место выделили прекрасное, на главной площади, вот только окружили его плотным кольцом гвардейцев — «для охраны порядка». Любой желающий подойти к нашим машинам должен был пройти через этот фильтр. Они все контролировали.

Именно в этой душной атмосфере тотального контроля моя «свора» и начала свою тихую, невидимую работу. Орлов пропадал на пирушках с прусскими офицерами, возвращаясь под утро с красными глазами и бесценными обрывками слухов о настроениях в армии. Ушаков со своими людьми растворился в городе, превратившись в тени, что скользили по портовым кабакам и задворкам мануфактур.

Настоящая же битва развернулась в тиши кабинетов нашего дворца-тюрьмы. Тройка моих данцигских друзей пропала, видимо, пошли готовить встречу с главным ученым современности.

— Они боятся, Петр Алексеевич, — докладывал Остерман, раскладывая передо мной стопки бумаг. — Хаоса, который эти машины несут. Весь их мир построен на цехах, гильдиях, на вековых правилах, а вы предлагаете станок, обесценивающий труд целого поколения мастеров. Для них это бунт.

Всего за несколько дней мой тихий «немчик», словно древоточец, вгрызся в прусскую бюрократию. Получив под предлогом подготовки торговых соглашений доступ к городским реестрам и уложениям гильдий, он вскрывал систему, нащупывая болевые точки.

— Вот, — он ткнул высохшим пальцем в одну из бумаг. — Гильдия оружейников. Монополия. Закрытый клуб. Душат любое новшество, чтобы сохранить свои цены. Однако внутри — грызня. Молодые мастера недовольны старыми порядками.

В тот же вечер под предлогом доставки вина в наш дворец пробрался человек Анны Морозовой, принеся записку.

— У них нехватка хорошего металла, — докладывала Анна через своего посланца. — Везут из Швеции, втридорога. А у нас — Демидов. Если мы предложим им нашу сталь на треть дешевле, их металлурги взвоют, зато оружейники и корабелы нас на руках носить будут. Можем их расколоть.

Я посмотрел на Остермана. Тот едва заметно усмехнулся.

— Раскол, господин генерал, — это создание особой среды. Очень полезно для снижения закупочных цен.

В этот момент в приемную вошел прусский офицер из «почетного караула» — вежливая, настойчивая инспекция. Не меняя выражения лица, Остерман сгреб бумаги со стола и «случайно» уронил их на пол. Пока офицер, силясь сохранить невозмутимость, смотрел на меня, «немчик» уже запихивал ногой под ковер самую важную карту с пометками. А я, с самым радушным видом, предложил гостю вина, заслоняя собой стол. Мелкая, грязная, такая необходимая работа. Офицер звал на ужин.

Так, в вежливой осаде, мы готовились к своему главному удару. Они заперли нас в клетке, но забыли, что зверь, даже за решеткой, остается зверем.

Пока на официальном уровне гремели тосты за вечную дружбу, а наши «Бурлаки» ржавели на площади под неусыпным надзором гвардейцев, в затхлой тишине нашего дворца-тюрьмы разворачивалась настоящая война, где оружием служили цифры в гроссбухе и строки в уложениях, а поле боя умещалось на затертой до дыр карте.

Кульминация этой подковерной борьбы разыгралась на третий день в малом кабинете королевского дворца.

— Ваше Величество, — начал Фридрих вкрадчивым, полным «искренней» озабоченности голосом, — я должен передать вам беспокойство наших союзников. Вена, Париж, и в особенности Лондон… они крайне удивлены вашим решением лично возглавить посольство.

Нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла, он сделал паузу.

— Предстоящее собрание в Гааге задумывалась как встреча послов, — тщательно подбирая слова, продолжал он. — Ваше личное присутствие, да еще и в сопровождении… столь внушительной свиты, — короткий взгляд в мою сторону, — меняет сам формат. Это воспринимается как ультиматум.

Петр слушал, лениво вертя в огромных пальцах массивный перстень.

— Мои союзники просят меня убедить вас проявить благоразумие, — закончил прусский король. — Возможно, генералу Смирнову и его… диковинам было бы уместнее вернуться в Петербург. А мы с вашими послами в спокойной обстановке все обсудим.

Ловушка захлопнулась. Нам вежливо предлагали разоружиться.

Петр медленно поднял голову, и его тяжелый взгляд остановился на короле.

— Благодарю за заботу, братец Фридрих, — голос царя прозвучал обманчиво мягко. — Однако я привык решать свои дела сам, а не через приказчиков. И в Гаагу еду не торговаться, а объявить о рождении новой силы, с которой отныне придется считаться.

Он поднялся, и его исполинская фигура заполнила весь кабинет.

— Что до моих «диковин», — кивок в мою сторону, — то они — неотъемлемая часть этого объявления. Европа должна видеть и блеск моей короны, и сталь моих заводов.

Подойдя к Фридриху почти вплотную, он заговорил тихо, и было даже слышно, как у короля перехватило дыхание.

— А теперь, братец, давай начистоту. Твои «союзники» хотят использовать тебя, чтобы связать мне руки. Они боятся. И правильно делают. Но ты — король. И у тебя есть выбор. Можешь и дальше оставаться на побегушках у Вены, которая смотрит на твою Пруссию, как на досадное недоразумение. Можешь плясать под дудку англичан, которые завтра же продадут тебя за новую колонию. А можешь стать нашим главным партнером в Европе.

— Подумай. Мы даем тебе доступ к нашим ресурсам. К нашим технологиям. Мы поможем тебе построить флот, о котором ты мечтаешь. Мы сделаем Берлин не придатком Вены, а центром новой, Северной Европы. В обмен на одно — твою верность. Либо ты с нами, и тогда мы вместе будем диктовать условия этим напудренным парикам в Гааге. Либо ты против нас. И тогда, братец, не обессудь. Когда медведь проламывается в курятник, щепки летят во все стороны.

Он замолчал. В тишине отчетливо заурчало в животе у Фридриха. Прусский король, бледный, с капельками пота на лбу, смотрел на Петра, как кролик на удава.

— Я… я должен подумать, Ваше Величество, — выдавил он наконец.

— Думай, — усмехнулся Пётр, отходя к двери. — Только недолго. Время нынче дорогое.

Мы вышли из кабинета, оставив прусского короля одного. Пётр отверг их ультиматум и нанес ответный удар, вбивая клин. Битва за Берлин только начиналась.

Поначалу мне показалось, что зря Государь так резок с пруссаком, но потом я одернул себя. Это потом Пруссия станет на ноги, а сейчас она далеко не то государство, которое я вообразил в своей голове. Фридрих Второй Великий еще не родился.

Мои данцигские дрзья наконец дали о себе знать. Местом встречи назначили Берлинскую академию наук. Само здание — строгое, симметричное, с высокими окнами — казалось воплощением прусского духа. Внутри пахло воском и старыми книгами. К этому разговору, как к решающему сражению, я готовился несколько дней, снова и снова прокручивая в голове возможные ходы. Я шел на встречу с ученым — любопытным, возможно, высокомерным, но говорящим на одном со мной языке.

Исполняя роль радушного хозяина, король Фридрих лично представил меня Готфриду Вильгельму Лейбницу. Передо мной стоял пожилой, уставший человек в строгом черном камзоле. Массивный, вышедший из моды парик придавал его лицу монументальность старинного портрета, но дело было не во внешности. Все дело было во взгляде. Вместо живого блеска любопытства, какой бывает у Нартова перед новым механизмом, в его глазах стоял холод.

Ошибка стала очевидна сразу. Я готовился к встрече с ученым, а передо мной стоял первосвященник. Человек, посвятивший жизнь построению стройной, логичной, Богом данной системы мироздания. Его философия монад, его исчисление бесконечно малых — все это были кирпичики для возведения храма Разума.

И в этот храм, где все было взаимосвязано и подчинено высшей гармонии, ввалился я. Фальшивая монета на столе у менялы — нечто, что выглядит правильно, но по сути своей подделка, ломающая все правила. Мои технологии не выросли из древа европейской научной традиции; они возникли «из ниоткуда», нарушая естественный ход прогресса. Я был системной ошибкой. «Черным лебедем», самим своим существованием доказывающим несовершенство его идеальной картины мира.

Когда король закончил свою цветистую речь о «встрече двух величайших умов эпохи», он сделал шаг в сторону, предоставляя нам поле для поединка. Лейбниц медленно, с достоинством, вышел вперед. Толмач прусского короля быстренько переводил речь ученого.

— Господин генерал, — его голос был лишен интонаций. — Слухи о ваших… свершениях в Московии достигли и наших скромных кабинетов. Летающие корабли, самострельные фузеи… Все это более походит на сказки бродячих комедиантов, нежели на труды ученого мужа. И главный вопрос, который тревожит меня… — его голос стал еще тише, — откуда сии знания, генерал? Величайшие умы Европы десятилетиями бьются над созданием вещей, что вам даются с наскока. Вы, явившись из страны, где еще вчера пахали сохой, с легкостью решаете эти задачи. Не кажется ли вам, что знание, полученное без труда, без долгого пути проб и ошибок, подобно яду? Оно не просвещает, а развращает ум, порождая гордыню.

Вот оно как. Он не сказал «чернокнижник», он сказал «гордыня» — смертный грех. Обвинение — в нарушении божественного порядка познания.

Король Фридрих, которому эта сцена явно была не по нутру, нервно кашлянул. Он ожидал дружеской беседы, а стал свидетелем суда инквизиции.

Глава 13

По залу пронесся шелест. За моей спиной тут же скрипнул сапог Орлова — мой верный пес напрягся, — а король Фридрих, не сводя с меня глаз, нервно поправил кружевной манжет.

— Вас только это смущает? — поинтересовался я, скривившись.

— Понимаете ли, — Лейбниц иронии не понял, и его взгляд скользнул по моему походному, заляпанному грязью мундиру, — истинный гений, данный Богом, стремится к гармонии. Он создает механизм, подобный часовому — где каждый рычаг служит единому, прекрасному замыслу. Ваши же творения — нагромождение железа, скрепленное грубыми заклепками и грубой силой, как рев взбесившегося быка. Вы не создаете порядок, вы порождаете хаос, прикрываясь словом «прогресс».

Я молчал, заметив краем глаза, как ссутулился Шлютер, мой архитектор-реваншист. Критика рикошетом била и по нему, по его недавнему восхищению нашими станками. Во рту появился металлический привкус. Сухо.

— Мне говорят, что ваши фузеи точны, — Лейбниц чуть возвысил голос. — Но что толку в точности одного выстрела, если сама машина для убийства создана без души, без изящества? Это триумф мясника. Вы просто берете больше железа, больше пара, больше пороха. Вы не изобретаете.

Он приподнял подбородок.

— Любой кузнец может сделать молот больше. Ваши технологии лишены Божественной искры творения. Это просто эффективное, но бездушное варварство. Вы не изобретатель, генерал. Вы — варвар, дорвавшийся до кузницы.

Он замолчал в ожидании ответа.

Я перехватил несколько торжествующих взглядов прусских придворных: они получили то, чего хотели. Их утонченная европейская культура публично заклеймила русского дикаря — Петровского мясника. Нартов за моей спиной сжал кулаки. Мягко положив руку ему на плечо, я дал понять: «Спокойно, это моя игра».

В голове будто искра перескочила на нужный контакт. Сухость во рту и минутную растерянность смыло. Посреди этого враждебного, самодовольного молчания меня занимала лишь одна мысль: «Прелестно. Лекция о вреде прогресса от человека, потратившего полжизни на создание счетной машины». Я мгновенно осознал правила игры. Это туповатая инквизиция. А значит, и вести себя нужно соответственно: не каяться, а заставить самого инквизитора усомниться в своей вере.

Что ж, господин ученый. Вы хотели увидеть варвара? Сейчас вы его увидите.

Я дал каждому в зале в полной мере насладиться моим мнимым унижением. Доселе откровенно скучавшие прусские аристократы оживились, разглядывая меня с брезгливым любопытством. Король Фридрих беспокойно потирал руки; Лейбниц застыл в позе античной статуи, олицетворяющей победу разума над хаосом. Мой взгляд медленно прошелся по их лицам и задержался на Петре: тот хранил непроницаемое выражение, однако в уголке его глаза полыхнул злой огонек. Он ждал представления. Мне кажется, что он в меня верил больше, чем я сам в себя. Я не собирался его разочаровывать.

— Ваша правда, господин Лейбниц, — мой голос прозвучал спокойно и без какой-либо обиды.

Зал удивленно зароптал. Такого ответа здесь точно не ждали.

— Я не создаю изящных механизмов, — продолжил я, выходя из тени колонн на свет. — Мои руки слишком грубы для этого. Я не часовщик, а молотобоец. Но иногда, чтобы выправить погнутый мир, нужен хороший, увесистый молот.

Обернувшись к Орлову, стоявшему у входа, я обратился к нему.

— Василь, будь добр. Двух молодцов. С СМками. Сюда.

Звякнув амуницией, два гвардейца чеканным шагом вышли на середину зала. У каждого в руках — СМ-2 «Шквал». Черное вороненое железо, строгое, без изысков, дерево ложа. Ничего лишнего. Воплощенная угроза.

— Господа, — я обвел взглядом застывшие лица, — перед вами две фузеи. Они кажутся одинаковыми, хотя одна из них еще вчера тащилась сотню верст в обозе, под дождем и снегом, а вторая — только что из ящика, в заводской смазке.

Второй гвардеец покраснел. Он чуть не потерял свое оружие, уронив ее в чавкающую грязь. Но не рассказывать же мне, что и среди нас есть растяпы.

По моему указанию вышел Федька. Мой ученик, огромный, чумазый, в рабочем кожаном фартуке, который он так и не удосужился снять. Федька напоминал медведя, по ошибке выпущенного в бальный зал. Я хотел провести демонстрацию для Лейбница, чтобы показать суть того, что происходит в России. Не думал, что придется эту «домашнюю заготовку» применять таким способом, да еще и так рано.

Не глядя на придворных, Федор расстелил на полу кусок грубого темного сукна и выложил свои инструменты. Воздух наполнился резким запахом оружейного масла, от которого какая-то дама в первом ряду поморщилась и прикрыла нос надушенным платочком.

Происходящее дальше было для этого храма науки сущим святотатством. Огромные, с виду неуклюжие пальцы Федьки двигались с завораживающей скоростью. Щелчок, поворот, короткое движение — затвор ложится на сукно. Еще мгновение — ствол отделен от ложа. Пружинки, шестерни, винты… Меньше чем через две минуты на полу блестели две разобранные до последнего винтика фузеи.

— Хаос, не правда ли, господин Лейбниц? — с легкой усмешкой спросил я. — Груда бездушного и уродливого железа.

На лице одного из академиков отразился неподдельный ужас, словно на его глазах рвали на части бесценный манускрипт. Не дожидаясь ответа, я сделал знак. Затем Федька, сгребя все детали в общую кучу, бесцеремонно перемешал их своими ручищами-лопатами под тихий, отвратительный металлический скрежет.

— А теперь, Федор, собери, — скомандовал я.

И он начал. Не глядя, не выбирая, его пальцы наощупь находили нужную деталь в этой мешанине. Механическая, лишенная мысли рутина. Щелк, щелк, поворот. Через пять минут перед ним на сукне снова лежали две готовые к бою винтовки.

— Стрелкам! — рявкнул Орлов.

Гвардейцы вышли вперед, подхватили оружие и подошли к окну. Морозный воздух проник в помещение сквозь открытое окно. Одновременный, оглушительный, бьющий по ушам залп заставил дам вскрикнуть, и в воздухе остро запахло порохом. Недалеко в парке, на специально установленных шестах, два глиняных горшка разлетелись в пыль.

Я повернулся к Лейбницу. Он стоял неподвижно, глядя не на стрелков, не на меня, а на Федьку, который уже невозмутимо собирал свои инструменты. На его лице появился интерес, которого я так ждал.

— Вот мой ответ, господин Лейбниц. Ваш прекрасный часовой механизм уникален. Сломается одна шестеренка, выточенная гениальным мастером, — и он умрет. И лишь другой гений, потратив недели, сможет его починить.

Я шагнул к нему, понижая голос. В воцарившейся тишине каждое слово звучало весомо.

— Моя «варварская» фузея — бессмертна. Любой солдат, обученный за два дня, починит ее в поле за пять минут, взяв деталь от оружия павшего товарища. Вы восхищаетесь гармонией одной прекрасной, уникальной вещи. Я же создаю гармонию тысячи надежных, одинаковых, взаимозаменяемых вещей.

Я посмотрел на окруживших нас людей.

— Это не хаос, господин Лейбниц. Это новый вид порядка, который победит — на поле боя, на заводе и на рынке. Ибо он дает надежность.

Лейбниц не сводил с меня глаз. Его мир, построенный на совершенстве уникального творения, только что столкнулся с уродливой логикой конвейера. Он, как никто другой в этом зале, понял, что только что увидел. Не фокус с оружием. Рождение новой эпохи стандарта, которая сметет его изящный, штучный мир. Его унизанные перстнями пальцы чуть сжались. Поединок еще не был окончен, но первый раунд остался за мной.

Лейбниц был потрясен, но не сломлен. В его уме логика математика боролась с фактом: грубая, уродливая система оказалась эффективнее изящной теории. Демонстрация силы сработала, однако для вербовки этого было мало. Теперь нужно было найти трещину в его броне, запустить палец в старую, гноящуюся рану. А болело у него, судя по досье Остермана, сильно и давно. Я переходил от молота к скальпелю.

С извиняющейся усмешкой, я произнес как бы невзначай, обводя взглядом застывших придворных:

— Впрочем, мои грубые методы наверняка пришлись бы по душе вашим оппонентам из Лондонского Королевского общества. Они, как и я, ценят удачный опыт выше чистой теории.

Даже публичная пощечина не произвела бы такого эффекта. Голова Лейбница дернулась, взгляд метнулся на меня — острый, полный яда. Ух! Попал. Точно в цель. Весь его напускной олимпийский покой слетел, как позолота. Я нагло поставил себя в один ряд с ними, с «вульгарными» английскими эмпириками, слепцами, бредущими на ощупь, пока он, Лейбниц, созерцал мир в свете чистого разума. За спиной тихо хмыкнул Петр, оценив ход.

— Не сравнивайте себя с ними, генерал, — процедил Лейбниц, и в его голосе зазвенел лед. — Лондонские господа превратили науку в состязание кошельков и политических интриг. Они не ищут истину, а назначают ее королевским указом.

Прекрасно. Он сам дает мне в руки оружие.

Изобразив удивление, я вскинул брови.

— Неужели? А мне казалось, наука едина. Разве открытия не принадлежат всему человечеству? Я, генерал, в этих тонкостях не силен, но даже до нас в Московию доходят слухи… Говорят, президент их Общества, господин Ньютон, не слишком жалует ученых с континента?

Я назвал главное имя. Король Фридрих, почувствовав, что разговор уходит в опасную плоскость личных обид, беспокойно кашлянул и бросил на меня предостерегающий взгляд. Но было поздно. Поединок уже шел.

— Ньютон! — Лейбниц презрительно усмехнулся. — Вы наивны, генерал, или притворяетесь. Научный мир Европы расколот, как расколота сама Европа. Англичане, окопавшись на своем острове, объявили единственно верным свой путь и отвергают гениальные методы континентальной науки не потому, что они неверны, а потому, что они — не английские!

Его слова были адресованы уже не мне — он обращался к залу, к миру, к истории. Это был крик души человека, чью правоту десятилетиями отказывались признавать из-за политической конъюнктуры. Для него я перестал быть варваром-выскочкой, превратившись в слушателя, в свидетеля его унижения.

Подойдя ближе, я понизил голос так, чтобы меня слышали лишь стоявшие рядом король и Петр, которые невольно подались вперед.

— Я читал отчеты моих людей из Лондона, — тихо сказал я. — Памфлет некоего доктора Килла, где вас обвиняют в плагиате. Решение Общества, где они, по сути, сами себя назначили судьями в собственном деле. Это не поиск истины, господин ученый. Это травля.

На его щеке дрогнул мускул.

— За ними стоит мощь, господин Лейбниц. Я это понимаю, как никто другой. У них есть поддержка короны, есть казна для финансирования экспедиций и флот, доставляющий диковины со всего света. У них есть целая система, работающая на их славу.

Я выдержал паузу.

— А что есть у вас? Вы в одиночку сражаетесь с самой мощной научной «партией» Европы. Они называют вас вором, печатают пасквили, которые читают во всех университетах, и используют всю мощь государства, чтобы втоптать ваше имя в грязь. А у вас — ваша правота, которую они никогда не признают просто потому, что не захотят. Признать вашу правоту — значит признать свое поражение в этой многолетней войне.

Мои слова были жестоки. Не споря, а скорее сочувствуя, я вскрывал его собственное бессилие. Философский спор о гармонии и хаосе испарился. Унизанные перстнями пальцы снова сжались в кулак. Он не мог возразить: каждое мое слово было правдой. Он чуть склонил голову, задумавшись.

Почва для вербовки была готова. Оставалось лишь бросить семя.

— Именно поэтому я здесь, господин Лейбниц, — мой голос снова стал деловым, отрезая пути к отступлению. — Не для того, чтобы спорить о красоте механизмов. Я предлагаю не присоединяться к этой войне на чьей-либо стороне. Я предлагаю сделать ее бессмысленной. Мы создадим третью силу.

Он медленно поднял голову; в его взгляде мелькнуло недоумение. Король Фридрих, почувствовав, что ставки в игре резко возросли, подался вперед, пытаясь не упустить ни слова. Даже Петр чуть склонил голову, впившись тяжелым взглядом в Лейбница — он оценивал реакцию.

— Я прибыл в Европу не хвастаться фузеями, — продолжил я, обращаясь теперь исключительно к Лейбницу. — Мой Государь поручил мне найти архитектора для величайшего строения. Мы намерены основать в Петербурге Академию Наук.

Лейбниц криво усмехнулся, и в его глазах промелькнуло презрение. Петр же удивленно уставился на меня, но потом спохватился и сделал морду кирпичом.

— Еще одна игрушка для просвещенного монарха? Я слышал это десятки раз, генерал.

— Нет, — отрезал я. — Не игрушка. Инструмент вашего реванша.

Глядя ему в лицо, я вкладывал в каждое слово вес многотонного молота.

— Это будет Академия, основанная на ваших методах. Академия, где ваша система исчисления, а не громоздкие методы господина Ньютона, станет официальным языком науки. Академия, на фронтоне которой будет высечено ваше имя. Ваше, господин Лейбниц.

Я ведь предложил ему возможность публично унизить своего главного врага.

— Вам больше не придется выпрашивать деньги у скаредных курфюрстов на постройку одного арифмометра, который потом будет пылиться в кунсткамере, — не давая ему опомниться, я наносил удар за ударом. Прусский король недовольно скривился. — Вы даете чертеж — мои заводы его строят. Масштабно. Для каждой школы и конторы. Вы выдвигаете теорию о природе минералов — казна Империи или Кампании немедленно финансируют экспедицию на Урал или в Сибирь. Вся Россия, от Балтики до Тихого океана, станет вашей личной, безграничной лабораторией!

В группе данцигцев загорелись глаза у Брейне. Шлютер подался вперед, забыв о всяком приличии. Я соблазнял их всех, показывая, что за мной стоят безграничные ресурсы.

— Честь — это для юнцов, генерал, — прервал меня Лейбниц хриплым голосом. — Я говорю о методе. О системе.

— Именно! — подхватил я. — И поэтому вы не будете «советником» или «почетным членом». Мы предлагаем вам стать ее пожизненным президентом, создателем, архитектором. Вы напишете ее устав. Вы будете решать, какие умы приглашать со всей Европы. Мы даем вам абсолютную власть в мире науки, какой не обладал еще ни один ученый в истории.

Я выкатил на поле свои последние, самые тяжелые орудия: реванш, ресурсы, власть. Но оставался главный аргумент, который должен был замкнуть цепь.

— И последнее, — сказал я, возвращаясь к началу нашего спора. — Вы упрекнули меня в варварстве, в создании оружия без души. И вы были правы. Я — молотобоец. Молот бьет без раздумий. Именно поэтому мне нужен тот, кто направит его удар.

На этот раз в моем голосе прозвучала почти мольба.

— Именно вы, господин Лейбниц, возглавите в нашей Академии комитет по этике. Вы и ваши ученики будете решать, как применять «мои» — я выделил это слово, — «варварские» технологии. На что направить мощь моих заводов — на пушки или на плуги? Как использовать печатный станок — для пасквилей или для учебников? Вы станете совестью нашей Империи.

Я замолчал. Все было сказано.

Понятно, что последнее я не собирался исполнять. Ведь к тому времени у меня не будет «моих» технологий. Юридически все будет в собственности Кампаний.

Обман? Нет. Лазейка. Да.

Лейбниц стоял неподвижно; его лицо разгладилось, стало непроницаемым. Он смотрел на меня и в глубине его глаз шла титаническая борьба. Впервые он видел во мне единственного человека, предложившего возможность воплотить дело всей его жизни — и не просто воплотить, а сделать это в невиданном, имперском масштабе.

Все ждали его ответа. Но он молчал.

Спустя с десяток секунд, Лейбниц поднял глаза и задал вопрос:

— В вашей Сибири есть олово, генерал? Для масштабного производства арифмометров понадобится много олова. И хороших пружин.

Глава 14

Вопрос Лейбница об олове — это предложение союза, аккуратно завернутое в техническую деталь. Изящно. По-европейски. Мы получили союзника, взломали их главный интеллектуальный бастион. И от этой волны удовлетворения последующий облом был неожиданным.

Наше берлинское представление, назначенное через три дня, так и не состоялось. Весна в этом городе вступала в свои права. Пробиваясь сквозь аккуратно подстриженные липы, солнце чертило на брусчатке идеально ровные полосы света. Ни запаха талой земли, ни гомона птиц — только редкий стук каблуков да скрип колес проезжающей кареты. На главной площади, словно стадо заплутавших мамонтов, застыли наши «Бурлаки». Из труб лениво струился дымок, наша выставка обернулась беззвучным представлением в пустом театре.

Публика, конечно, была. Поодаль, за невидимой чертой, стояли горожане — не живая, орущая толпа, а так, безмолвная массовка. Между ними и нами, отсекая мир, застыло каре прусских гвардейцев: синие мундиры, белые портупеи, блеск кирас. Этот «почетный караул» на деле служил фильтром. Сквозь него, группами, будто на экскурсию в кунсткамеру, к нам подводили избранных: лоснящихся чиновников из магистрата, седых мануфактурщиков с цепкими глазками ростовщиков да университетских профессоров, глядевших на паровые котлы с брезгливостью хирурга. Хотя факт того, что Лейбниц в наших рядах, чуть прибавил авторитета нашим проектам.

Вежливо выслушав объяснения Нартова, который от показного интереса мрачнел на глазах, они цокали языками, задавали пару пустых вопросов о расходе угля и так же чинно удалялись. Так наша демонстрация мощи превратилась в осмотр диковинных зверей в клетке.

Петр, стоявший на броне флагмана, молчал. Под кожей на его скулах перекатывались желваки, огромная ладонь то сжималась в кулак, то разжималась. Царь привез им бурю, а в ответ получил вежливый штиль.

— Что за панихида⁈ — прорычал он мне, когда очередной напудренный парик, отвесив поклон, удалился. — Где народ, Смирнов⁈ Кому мы это показываем⁈ Этим накрахмаленным болванам⁈ Я им живую силу Империи привез, а они… Может разогнать этот «караул»…

Он осекся, скомкав конец фразы. Его ярость была опасной. Пруссаки не стали спорить с нашей силой — они просто поместили ее в стеклянный колпак. Грохот есть, а звука нет. Никто не боится. И весь Берлин с безопасного расстояния разглядывал русского медведя, посаженного на цепь вежливости.

— Они контролируют пространство, Государь, — тихо ответил я. — Каждого, кто подходит, записывают. Каждого, кто задает лишний вопрос, берут на заметку. Боятся они не того, что мы что-то сломаем. Боятся, что наши идеи, как зараза, перекинутся на их людей. Лейбница вон теперь уговаривают остаться, а он уперся.

Петр смачно сплюнул на безупречную брусчатку.

— Может и правда, разогнать эту сволочь?

— Бесполезно. Они только этого и ждут, чтобы объявить нас дикарями. Силой их порядок не сломать. Значит, нужно бить в другое место.

Взгляд скользил по этой площади, по идеальным рядам солдат и пустым лицам. Сколько уже этих королей, курфюрстов, бургомистров… И у каждого в глазах одно: страх, жадность и плохо скрываемое желание ткнуть тебя носом в твое варварское происхождение. Этот, прусский, решил быть оригинальнее — утопить в вежливости. Что ж, посмотрим, кто кого. Их мир стоял на порядке — «Ordnung». Это была их сила. И их же ахиллесова пята. К любой прямой угрозе они были готовы. Однако совершенно не готовы — к простому человеческому любопытству.

— Позвольте мне, Государь, — сказал я. — Сегодня мы доиграем их спектакль. А завтра… Завтра будет наше представление.

Петр изучающе посмотрел на меня, не спрашивая, что я задумал. Он знал, что раз я такое предлагаю, значит есть очередная безумная затея. Карт-бланш был получен. Вечером, когда площадь опустела и наши машины застыли под неусыпной охраной, я подозвал к себе Анну Морозову и Орлова.

— Завтра у нас ярмарка, — понизив голос, объявил я. — Анна Борисовна, мне нужно разрешение магистрата на проведение «народного состязания». За любые деньги. И сто золотых червонцев из казны. Василь, твои ребята найдут в городе двух самых крепких дровосеков. Здоровенных, чтобы от одного вида дух захватывало. И самое толстое бревно, какое только сможете притащить.

На их лицах проступило недоумение.

— Завтра, — объяснил я, — мы устроим состязание. Поставим бревно и объявим: тот, кто распилит его двуручной пилой быстрее нашего парового станка, получит сто золотых.

Орлов оскалился.

— А народ-то как узнает?

— А для этого у нас есть печатный станок. Отпечатаем тысячу листовок с условиями состязания. Поверь, Василий Иванович, даже самый дисциплинированный бюргер не устоит перед шансом увидеть, как унижают заезжих варваров, да еще и поглазеть на кучу золота. Они сами сметут свой «почетный караул».

На лице Анны Морозовой появилась деловая улыбка.

Что ж, Фридрих, ты хотел порядка? Получи. Ты апеллируешь к разуму? Я ударю по кошельку и любопытству. Против этих двух сил твой «Ordnung» не устоит. К полудню весь Берлин читал наши листовки. На грубой бумаге, отпечатанные наспех, они кричали о золоте и зрелище. Стоя на броне «Бурлака», я смотрел, как к оцеплению стягиваются первые ручейки людей. Через час эти ручейки превратятся в реку, которая снесет их хваленую плотину порядка. Представление начиналось.

Мой расчет на низменные инстинкты сработал с точностью часового механизма. Подогреваемые слухами о конкурсе с денежным призом, ворохом листовок и перспективой увидеть унижение русских варваров, вчерашние берлинцы, чинно взиравшие на нас издали, стояли бурлящей массой у самого оцепления. Люди лезли друг другу на плечи, мальчишки свистели, а солидные бюргеры в накрахмаленных воротниках азартно перекрикивались, делая ставки.

Командовавший караулом офицер метался вдоль строя, тщетно пытаясь сохранить порядок. Его солдаты растерянно топтались под напором толпы, которая уже не просила, а требовала пропустить. Когда с задних рядов в сторону гвардейцев полетел огрызок яблока, стало ясно, что пружина сжалась до предела.

Именно в этот миг на помост, где уже лежало огромное сосновое бревно, взошли два гиганта, нанятые Орловым. Немецкие лесорубы, больше похожие на медведей в распахнутых овчинных тулупах, поигрывали мускулами и с презрением поглядывали на наш скромный паровой станок. Толпа взревела, приветствуя своих чемпионов. По моему знаку Федька, с самым скучающим видом, подошел к станку, зевнул, почесал в затылке и лениво потянул за рычаг. Шипя, паровая пила пришла в движение, ее стальные зубья злобно блеснули на солнце. Следом на помост взошел Орлов с мешком золота и высыпал его на специально установленный столик. Сто червонцев вспыхнули ослепительным, дразнящим огнем. Толпа качнулась.

Состязание началось. Лесорубы, ухнув, вгрызлись в бревно двуручной пилой. Их движения были слаженными, мощными, отработанными; опилки летели фонтаном, мышцы на спинах перекатывались тугими жгутами. Публика ревела, подбадривая своих. Одновременно с ними Федька, не прилагая видимых усилий, подвел бревно к паровой пиле. Раздался пронзительный визг, и стальные зубья начали пожирать дерево с противоестественной скоростью. Два мужика против моего станка. Красиво, черт возьми. Однако шансов у них не было.

Когда лесорубы прошли едва ли треть бревна, отпиленный машиной кусок с глухим стуком упал на помост. На площади воцарилась тишина, сменившаяся ревом новой силы. Но это было уже изумление, смешанное с восторгом. Люди забыли о ставках, о национальном унижении. Они увидели чудо.

Прусский офицер окончательно потерял контроль. Прусский порядок, казавшийся монолитом, треснул и рассыпался за пять минут. Толпа хлынула вперед, прорвав строй гвардейцев. Люди, толкаясь и крича, облепили наши машины, трогая холодную броню, заглядывая в топки, засыпая моих механиков тысячей вопросов. На броне флагмана хохотал во все горло Петр, хлопая себя по ляжкам. Он получил свое представление. А я — свою возможность наблюдать.

Теперь-то наша выставка пошла по плану. Взгляд выхватывал из толпы лица, пытаясь отделить простое любопытство от подлинного интереса. Вот купец, уже прикидывающий в уме барыши. Вот мальчишка, завороженный вращением шестерней. А вот, чуть в стороне от галдящей массы, у нашего скромного стенда с образцами уральских минералов, организованного Анной Морозовой почти для проформы… Двое. Пожилой, высокий, аристократичного вида, с печатью глубокой, застарелой усталости на лице. И второй — молодой, лет тридцати, с горящими, нервными глазами и жадным, цепким взглядом.

Их не интересовали грохочущие машины. Все их внимание было приковано к глыбе ослепительно белой глины, которую я велел прихватить просто для коллекции. Молодой, не удержавшись, взял кусок каолина, растер его между пальцами, понюхал, почти попробовал на зуб. Его движения выдавали профессионала, знатока. Он что-то быстро, возбужденно зашептал своему спутнику. Пожилой склонился над глиной, и на его лице мелькнул интерес.

По моему знаку Остерман, тенью скользивший в толпе, тут же подошел к ним под видом мелкого чиновника посольства. Завязался разговор, пожилой представился, Остерман едва заметно кивнул и повел их в сторону нашего штабного фургона. Через несколько минут он сам проскользнул ко мне.

— Эренфрид фон Чирнхаус, математик и философ, — быстро зашептал он. — Насколько я знаю, в опале у саксонского курфюрста. Тот требует от него золота, а он уже несколько лет безуспешно пытается создать… — Остерман нахмурился, подбирая слово, — … белую прозрачную керамику.

Фарфор. Дорогие чашки, музейные витрины. Китайский секрет, который европейцы пытались разгадать веками. Я что-то припоминаю такое. Смутно помнится какая-то история с этим фарфором.

— Ассистент — Иоганн Бёттгер, — продолжил Остерман. — Темная лошадка. Алхимик, авантюрист. Несколько лет назад бежал отсюда, из Пруссии, в Саксонию, где его тут же прибрал к рукам курфюрст Август. Фактически — почетный пленник. То, что он осмелился тайно вернуться в Берлин, говорит либо о безумии, либо об отчаянии. Рискует головой дважды — и перед прусским королем, и перед саксонским курфюрстом.

Судьба сама подбросила мне в руки двух загнанных в угол людей. Идеально.

— Веди их ко мне, — распорядился я, кивнув Анне, уже ждавшей у фургона. — Изобрази радушие, но дай понять, что время генерала дорого.

Разговор в тесном отсеке начался с вежливой чепухи, но я быстро взял быка за рога.

— Господа, я знаю, чем вы занимаетесь, — сказал я, глядя им в глаза. — Август требует от вас золота. А вы ищете нечто иное. То, что вы зовете «белым золотом».

Они замерли. Бёттгер побледнел, а на лице Чирнхауса проступила жесткая, желчная складка.

— Ваша проблема не в гении, — продолжил я. — Она в ресурсах. В грязной глине, в недостатке жара и, главное, — в алчности вашего патрона, который видит в вас лишь дойную корову.

Выдержав паузу, я дал им проглотить горькую правду. Ну же, клюйте, старая щука и жадный окунь. Я даю вам то, чего вы хотите больше всего на свете.

— Я не предлагаю вам денег, господа. Я предлагаю свободу. Вот это, — я положил на стол кусок уральского каолина, — будет в вашем распоряжении. телегами. Кораблями. Целые горы. Вот это, — я кивнул в сторону чертежей нашего походного горна, — мы построим для вас. Любого размера. Почти с любой температурой. Мы дадим вам все, что нужно. А взамен попросим лишь творить.

Бёттгер смотрел на меня как завороженный, его губы беззвучно шевелились. Чирнхаус, однако, был крепче.

— Пустые слова, генерал, — процедил он. — У вас в Московии нет ни мастеров, ни традиций.

— Зато у нас есть воля. И целая Империя в качестве мастерской, — парировал я. — Я предлагаю не просто лабораторию. Я предлагаю построить для вас город. На Волге. С вашими заводами, вашими школами, вашими домами. Мы назовем его в вашу честь — Чирнхаузен. Вы станете отцом-основателем, чье имя войдет в историю. Вы получите то, чего не даст вам ни один курфюрст, — бессмертие.

Руки старика дрогнули. Попал. Идея бессмертия — самая сильная наживка для гения. В их головах шла отчаянная борьба: с одной стороны — привычный и постылый мир саксонского двора; с другой — чужая, варварская страна и почти богохульное предложение, от которого захватывало дух. Я не торопил. Просто ждал, зная, что семя сомнения уже брошено в благодатную почву неудовлетворенных амбиций.

На следующий день площадь уже было не узнать. Прусские власти, осознав бесперспективность борьбы с людским морем, отступили, оставив редкие патрули, которые тут же растворились в толпе. Из официального показа наша выставка окончательно превратилась в народную ярмарку — шумную, хаотичную и живую. Запах жареных колбасок, которые тут же начали продавать предприимчивые торговцы, смешивался с горьким угольным дымом и запахом горячего металла. Все шло по плану, притупляя бдительность. Я мысленно подсчитывал барыши.

В самый разгар дня, когда мой ученик Федька демонстрировал работу парового молота произошло «чп». Толпа замерла в ожидании, пока он подносил раскаленную добела болванку под боек и нажимал на рычаг. Но вместо привычного, мощного «бум» раздался отвратительный, визжащий скрежет — звук, от которого у любого механика холодеет внутри. Звук песка в шестернях. Молот дернулся, ударил вполсилы, и его боек замер в нескольких дюймах от болванки, жалобно подрагивая. Из-под главного поршня, где должно было быть чистое масло, потянулся сизый, вонючий дымок горелой пакли.

На площади воцарилась недоуменная тишина. Затем по рядам пополз смешок, переросший в открытый, издевательский хохот. «Сломались!», «Варварская игрушка!», «Картонный великан!» — летели со всех сторон выкрики. Черт. Мало того, что встали, так еще и на глазах у всей этой напудренной сволочи. Позорище. С брони за сценой наблюдал побагровевший Петр, его рука сама тянулась к эфесу палаша. За моей спиной напряглись гвардейцы, готовые броситься на обидчиков.

Медлить было нельзя. Нужно было тянуть время. Любой ценой. Вскочив на помост, я вскинул руку, призывая толпу к тишине.

— Господа! — мой голос, усиленный рупором, раскатился над площадью. — Вы видите не поломку! Вы видите плановый технический осмотр! Наши машины работают на пределе, и мы должны быть уверены в их надежности!

Чушь, конечно, но толпа, жаждавшая продолжения зрелища, притихла. Я отвлекал внимание толпы, когда через минут десять ко мне пробился запыхавшийся денщик, протягивая сложенный листок.

— От Андрея Ивановича.

На листке — почерк Ушакова: «Песок, смешанный со смолой. Подбросили в масленку. Работа местного подмастерья. Исчез. Нанял его человек с легким венским акцентом. Ищем».

Австрияки? Тонкая работа. Выставить посмешищем.

Но мне кажется, что это не ни. Ведь когда я только начал работать с Демидовым была такая же ситуация. Такой же почерк. И тогда австрийцам было не до нас. Против нас тогда были наглы со шведами. Сейчас у шведом своих проблем хватает. Неужели англичане? Еще и уводят следы в Вену?

Ну что ж, хотите шоу? Будет вам шоу. Скомкав записку, я подошел к Нартову, который с мрачным лицом пытался провернуть заклинивший механизм.

— Починить на месте сможешь? — тихо спросил я.

Он поднял на меня глаза, полные отчаяния.

— Починить? Петр Алексеевич, да тут все нутро менять надо! Цилиндр и поршень испорчены!

— Я не прошу тебя его чинить. Я прошу устроить представление.

Нартов удивленно посмотрел на меня.

— Андрей, сможешь заклинить выпускной клапан и пустить пар напрямую в цилиндр, в обход золотника? Плевать на износ, мне нужен грохот! Чтобы он молотил как бешеный, пока не развалится!

Его мозг инженера мгновенно заработал, просчитывая риски.

— Можно… — неуверенно протянул он. — Но это аварийный режим! Давление станет неуправляемым, он будет бить хаотично! Станина может не выдержать… он может просто взорваться!

— То, что надо, — кивнул я. — Именно это мне и нужно. Рискни. Сделай так, чтобы это выглядело страшно. И громко. И дай мне сигнал.

Вернувшись на помост, я поднял рупор. Толпа откровенно скучала, раздавались свистки и улюлюканье.

— А теперь, господа, — заорал я, — вы увидите то, чего не видел еще никто в Европе! Форсированный режим работы парового молота! Наш ответ на любую непредвиденную ситуацию!

Я поймал удивленный взгляд Петра. Он не понимал, что я задумал, но в его глазах мелькнуло доверие. В этот момент Нартов едва заметно кивнул.

— Давай! — заорал я ему.

Нартов дернул за рычаг, и машина содрогнулась, будто в припадке. Она забилась в конвульсиях. Из-под пробитой наспех заглушки с диким ревом вырвалась струя раскаленного пара, окутав молот клубящимся облаком. Станина заходила ходуном, плохо закрепленные гайки от вибрации начали откручиваться и со звоном падать на помост. Весь механизм затрясся в лихорадке, издавая оглушительный, вибрирующий шум, от которого, казалось, дрожала брусчатка. Боек молота, вместо плавного хода, начал наносить по наковальне серию коротких, яростных, сумасшедших ударов. Бум-бум-бум-бум! С каждым ударом из-под него вылетали не просто искры — целые снопы ослепительного огня, взмывавшие к небу, как фейерверк.

Хохочущая толпа в ужасе отшатнулась. Это было похоже не на работу механизма, а на извержение вулкана. Грохот, рев, пар, огонь. Машина, казалось, вот-вот разлетится на куски, но продолжала молотить с первобытной, неукротимой яростью. Федька, по моему знаку, с диким гиканьем принялся совать под этот огненный дождь болванки, которые молот расплющивал в лепешки за пару секунд.

Представление длилось не больше минуты. Нартов, выждав до последнего, сбросил давление. Машина, издав протяжный стон, замерла. На площадь опустилась оглушенная, звенящая тишина. А затем толпа взорвалась. Это был свист. Это был рев восхищения и первобытного страха. Они не поняли, что стали свидетелями агонии, а не демонстрации мощи. Они увидели неукротимого, яростного зверя, который, даже будучи ранен, становится лишь опаснее.

Опустив рупор, я выдохнул. Мы победили. Превратили диверсию в нашу грубую победу.

Молва о взбесившейся русской машине, которая от ранения лишь рассвирепела, стала главной темой для разговоров в Берлине, обрастая самыми дикими подробностями. Мы добились своего: нас снова боялись, но теперь к страху примешивалось неохотное восхищение. Удар еприятеля ушел в пустоту, а мы, воспользовавшись всеобщим ажиотажем, с новой силой развернули свою вербовочную сеть.

Лейбниц превратился в заинтригованного наблюдателя, пытающегося вписать увиденное в свою картину мира. На очередной встрече в Академии он привел ко мне Брейне. Мой данцигский натуралист буквально кипел от энтузиазма, видя, какой эффект наши технологии производят на консервативную прусскую публику.

— Генерал, они видят грохот и пар! — задыхался он от идей, пока мы шли по коридорам Академии. — Но я говорил с господином Шлютером, он в восхищении от ваших инженерных замыслов! А кое-кто намекнул мне, что вы готовы финансировать самые смелые проекты!

Я вежливо улыбался. Он был наш, оставалось лишь правильно направить его энергию.

— Вы говорите о Сибирской экспедиции, — продолжал он. — Это грандиозно! Описать целый новый мир! Но… — он замялся, — слова бессильны передать всю красоту и сложность творения. Чтобы мир поверил в наши открытия, их нужно показать. Нужны иллюстрации. Точные, живые, выполненные рукой гения.

— И у вас есть такой гений на примете? — спросил я, начиная понимать куда он клонит.

— Есть лишь один человек в Европе, способный на это! — выпалил Брейне. — Мария Сибилла Мериан! Ее работы о насекомых Суринама… это не просто рисунки, это откровение! Она рисует не мертвых бабочек на булавке, а их жизнь — от гусеницы до куколки! Если бы удалось привлечь ее… наш атлас стал бы величайшим научным трудом в истории!

Имя Мериан мне ни о чем не говорило. Сделав вид, что обдумываю его слова, я уже прикидывал, как задействовать Остермана.

— Интересная мысль, господин Брейне. Я подумаю над вашим предложением.

Тем же вечером Остерман положил передо мной тонкую папку. Справка оказалась короткой и емкой. Мария Сибилла Мериан. Около шестидесяти. Вдова, живет в Амстердаме с двумя дочерьми, помогающими в работе. Гений, признанный всей Европой. Небогата, но с крутым нравом, себе на уме. На подачки от монархов не падка, несколько раз отвергала лестные предложения.

Картина ясна. Гордая, как королева, старушка-натуралист. Деньгами не взять. Прямая вербовка, особенно с моей репутацией, исключена — просто захлопнет дверь перед носом посланника. К таким людям нужен другой подход. Не штурм, а долгая, терпеливая осада. Циничный и многоходовый план созрел мгновенно.

— Анна Борисовна, — подозвал я Морозову, едва за Остерманом закрылась дверь. — Мне нужны ваши люди в Амстердаме. Самые незаметные.

Изложив ей первую часть замысла, я уточнил:

— Ваши люди под видом безвестных, но богатых коллекционеров начинают скупать все работы мадам Мериан. Абсолютно все, что найдут на рынке, — и ее собственные, и ее дочерей. Платить вдвое, втрое дороже. Не торговаться. Цель — создать вокруг нее ажиотаж и, главное, финансовую подушку. Чтобы она несколько месяцев, а лучше год, могла не думать о деньгах.

Анна усмехнулась, понимала эту игру.

— Второе, — я повернулся к адъютанту. — Сообщи господину Брейне, что я «впечатлен» его идеей и «даю добро». Пусть он сам, от своего имени, как коллега-ученый, напишет мадам Мериан восторженное письмо. Ни слова о деньгах. Только о науке, о великой миссии, о возможности обессмертить свое имя, возглавив художественную часть величайшей экспедиции.

Брейне станет тараном. И пока он будет расписывать ей красоты Сибири, мои люди в Амстердаме тихонько накачают ее деньгами. Мы создавали идеальные условия, чтобы она сама приняла нужное нам решение.

Вооружившись этим ощущением контроля и первыми реальными успехами, я отправился вместе с Петром на финальную встречу с королем Фридрихом.

Встреча проходила в малом кабинете, без лишних свидетелей. Фридрих был бледен и явно не выспался. Наш наглый парад на его площади, провал диверсии, слухи о вербовке саксонского гения — все это не добавляло ему спокойствия.

— Братец Фридрих, — начал Петр без всяких предисловий. — Игры кончились. Мы с генералом моим показали тебе товар лицом. Теперь твой черед выбирать, с кем ты — с нами или против нас.

По его знаку я развернул на столе два свитка.

— Это, Ваше Величество, — начал я, указывая на первый, — проект договора о военно-техническом союзе. Мы готовы поставлять Пруссии демидовскую сталь по ценам на треть ниже шведских. В обмен — доступ наших инженеров к вашим оптическим мастерским, университету и технологиям точной механики. Мы строим у себя, вы — у себя. Партнерство равных.

Мой палец переместился на второй свиток. Та же бумага, та же печать, но совершенно иной смысл.

— А это, — мой голос прозвучал ровно и холодно, — альтернативный вариант. Копия договора, который мы готовы предложить вашему соседу и «лучшему другу», курфюрсту саксонскому Августу.

Фридрих дернулся, будто его ткнули иглой.

— Условия те же, — продолжил я, медленно разворачивая свиток. — Дешевая сталь, передовые технологии. Но с одним дополнением. Мы поможем Августу не только железом. Мы поможем ему «Бурлаками», чтобы он наконец-то навел порядок в вечно мятежной Польше. А когда в Речи Посполитой воцарится спокойствие, у деятельного короля всегда найдутся новые цели. Например, вернуть старые долги. И, возможно, присмотреться к некоторым вашим спорным землям в Силезии.

Это был прямой, неприкрытый шантаж. Фридрих сглотнул, его взгляд метался от одного договора к другому — от спасения к приговору. На высоком лбу выступила испарина. Поплыл. Бледный, потный, взгляд бегает. Жадность боролась со страхом, и я уже знал, кто победит. Классика. Эти евромонархи — все одинаковые. Посули им выгоду, а потом ткни носом в возможные убытки — и любой союзник станет врагом, а враг — лучшим другом.

— Не забывайте и о юге, Ваше Величество, — добавил я, подливая масла в огонь. — Гетман Мазепа, например. Хитрая лиса. Сейчас он заигрывает с Веной, ищет покровителей. Но что, если мы предложим ему нашу поддержку? Подкрепим ее парой десятков «Шквалов» и отрядом «советников» от генерала Орлова? Его казаки с нашим оружием — отличный инструмент, чтобы перекроить границы на востоке. Например, за счет ваших владений в Восточной Пруссии.

— Но мои союзники… — пролепетал он, цепляясь за последнюю соломинку.

— Твои союзники бросят тебя при первой же возможности! — отрезал Петр, делая шаг вперед. Его исполинская тень накрыла прусского короля. — Вена смотрит на твою Пруссию как на досадного выскочку. Англичане продадут тебя за три бочки рома и новую колонию. А мы предлагаем тебе стать опорой новой, Северной Европы. Сильной, независимой, с нами в качестве гаранта. Выбор за тобой, братец. Либо ты с нами, и тогда мы вместе будем диктовать условия этим напудренным парикам в Гааге. Либо ты против нас, и тогда не обессудь. Мы найдем других партнеров. Готовых за нашу дружбу заплатить твоими землями. Но учти: второй раз мы предлагать не будем.

Он молчал долго, мучительно. В кабинете было слышно лишь, как потрескивают свечи и тяжело дышит прусский король.

— Я… согласен, — выдавил он наконец, и его плечи поникли, словно с них свалилась гора. — На ваших условиях.

Петр кивнул, и на его губах появилась жесткая, торжествующая усмешка. Не пожимая Фридриху руку, он просто развернулся и пошел к выходу. Я молча свернул свитки. Один город — один союзник. Следующая остановка — Ганновер. Мы не просто прошли через Берлин — мы оставили его другим. С расколотой элитой, с переманенными гениями и с королем, который из вежливого тюремщика превратился в нашего вынужденного партнера. Наша стальная армада была готова двигаться дальше, на запад.

Глава 15

Стоило «Императорскому обозу» пересечь невидимую черту, отделявшую Пруссию от Ганновера, как пьянящее чувство контроля испарилось. Воздух изменился: стал разреженным, лишенным привычного раболепия или страха. Вместо армии или заставы нас встретила пустота.

Сам курфюрст Георг Людвиг, мужчина с тяжелой бульдожьей челюстью и бесцветными глазами, отражавшими собственное величие, принял нас с безукоризненной, вежливостью. Его придворные двигались и говорили с отстраненной любезностью состоятельного натуралиста, обсуждающего повадки диковинных, потенциально опасных зверей.

Память подсунула обрывок лекции: Ганноверская династия, Георг I, король Англии… Ага. Вот оно что. От каждого камзола в этом дворце потому и веяло сырым туманом с того берега Ла-Манша. Курфюрст смотрел сквозь нас — на свой будущий трон в Лондоне. Мы для него были дикой силой, способной одним своим грохотом спугнуть удачу. Репутационный риск.

Догадки подтвердились, когда под благовидным предлогом «исключительного удобства для ваших замечательных машин и доблестных солдат» нашу армаду определили на постой на отдаленном военном плацу. Огромное, голое поле, продуваемое всеми ветрами, где единственным укрытием служили наши же фургоны. Почетный карантин. Отсюда до городских стен — версты две стылой грязи. Нас вежливо изолировали, отрезали от жизни города, превратив в экспонат для обозрения с безопасного расстояния. Это уже становится традицией европейской дипломатии.

Вечером в мой фургон вошел Андрей Ушаков и положил на стол три огарка дорогих английских сигар.

— Из кареты без герба, что стояла на холме весь день, — Ушаков был недовольным. — И вот еще. — Рядом с сигарами легли две медные монетки. — От мальчишек, что крутятся у лагеря. Платят им за сведения о наших визитерах. Одной и той же монетой, свежей чеканки.

Все мои планы по «охоте за головами» и шумной ярмарке технологий летели к чертям. Кому демонстрировать мощь империи, если к имперскому зверинцу и близко никого не подпускают? Снова устраивать конкурсы? Не думаю, что это снова прокатит.

В гнетущей атмосфере всеобщей изоляции самой потерянной фигурой выглядел Готфрид Лейбниц. Каждый день он являлся в наш лагерь с очередным официальным приглашением на бесконечно скучный прием, а в его глазах читались стыд и бессилие. Он привез в Ганновер «светил русской науки», поручился за нас своим именем, а в итоге его протеже держали в загоне, как чумных. Репутация, которую он выстраивал десятилетиями, трещала по швам. Курфюрст, по сути, демонстрировал всему двору, что мнение его придворного философа не стоит и ломаного гроша.

На третий день нашего почетного заточения Лейбниц ввалился в мой штабной фургон без стука, чего никогда себе не позволял, и сбросил на стол пачку свежих памфлетов из местной типографии. На одной из карикатур медведь в лаптях и с короной на голове пытался играть смычком на пушке.

— Они смеются над нами, генерал! — он с силой ударил по столу ладонью, и с его напудренного парика слетело облачко пыли. — Над вами, а значит, и надо мной! Так дальше продолжаться не может!

Прохаживаясь по тесному отсеку, отчего его тень металась по стальным стенам, он продолжал кипеть:

— Мой курфюрст ослеплен! Его уши забиты лондонской лестью. Ему нашептывают, что союз с вами — это клеймо, которое навсегда закроет ему путь на британский престол. После этого указа о престолонаследии, курфюрст мысленно примеряет английскую корону. Они хотят, чтобы вы уехали отсюда, оставив о себе память как о варваре!

Лейбниц посмотрел на меня. Его глаза горели холодным огнем праведного гнева.

— Мы должны сломать эту игру. Доказать им, что вы привезли идеи. Показать, что разум вашей Империи не менее грозен, чем грохот ваших машин.

Я ждал, понимая, куда он клонит. Вся эта вспышка — прелюдия.

— Я говорил с ректором университета, — его голос стал тише и деловитее. — И предлагаю организовать публичный диспут. Открытый, в главной аудитории. Ваши ученые против наших. Вернее, их. — Он замялся. — Мы вынесем спор на суд всей интеллектуальной элиты Ганновера. Пусть они сами решат, кто несет свет, а кто — тьму. И да, это рискованно, генерал. Очень рискованно. Они выставят своих лучших цепных псов. Но иного шанса прорвать их стену молчания у нас нет.

Процедив сквозь зубы согласие, курфюрст Георг бросил нас на арену. В его пустых глазах читался незамысловатый расчет: лучшего способа публично выпороть заезжих дикарей, а заодно и поставить на место своего слишком умного философа, он и придумать не мог. Он предвкушал зрелище. Для меня же этот диспут стал единственным шансом пробить брешь. И, честно говоря, мне было скучно здесь. Я ожидал большего от Европы.

Главная аудитория Ганноверского университета. На галерке, свешиваясь через перила, галдели набившиеся туда студенты; первые ряды занимали профессора в тяжелых, похожих на судейские, мантиях; аристократия, приехавшая поглазеть на представление, шелестела шелками и перешептывалась за веерами. Нас же усадили на сцене, как подсудимых, — прямо напротив скамьи местных светил, седовласых и уверенных в своем праве судить старцев.

Первым в бой пошел Андрей Нартов. Мой гений в простом дорожном камзоле казался здесь чужеродным, как железный гвоздь в резной шкатулке. С минуту он молча оглядывал зал, давая людям утихнуть. В наступившей тишине его голос прозвучал неожиданно чисто и весомо.

— Господа, — Остерман, стоявший чуть позади, тут же подхватил, переводя на немецкий, — вы ждете от меня рассказа о шестеренках и поршнях. Однако я буду говорить о справедливости.

По залу пронесся недоуменный ропот. Не обращая внимания, Нартов достал из мешка и положил на кафедру два колеса от телеги: одно — обычное, добротное, со ступицей под конкретную ось; второе — наше, игнатовское, с унифицированным подшипниковым узлом, еще и на резиноиде — небольшая модернизация.

— Вот два колеса, — он указал на первое. — Прекрасная, уникальная работа. Сломайся оно в пути, и обозу придется ждать три дня, пока деревенский мастер выточит новую ступицу. Если, конечно, найдет подходящее дерево и не будет пьян. А вот, — его палец переместился на второе, — наша работа. Скучная. Одинаковая. Сломайся оно, и любой солдат за пять минут поставит на его место другое из запаса. Обоз пойдет дальше.

Тяжелый взгляд Нартова обвел зал.

— Философия стандарта, которую мы исповедуем, — это о людях. О мире, где ценность человека определяется его способностью стать частью надежного механизма. Мир, где сын кузнеца, освоив меру, может делать детали для царских машин так же хорошо, как потомственный мастер. Это равенство, господа. Вы же об этом часто спорите?

— Ересь! — раздался с первого ряда скрипучий голос. Седой профессор теологии, похожий на иссохшего ворона, поднялся, опираясь на кафедру. — Вы проповедуете царство посредственности! Хотите лишить человека божественной искры, его уникальности, превратив в бездушный винтик!

— Я хочу, чтобы обоз дошел до цели, господин профессор, — спокойно парировал Нартов. Я не ожидал от Андрея такого умения держать себя на людях. Растет мой мастер, растет. — А Божья искра лучше горит в сытом солдате, а не в том, кто замерзает в грязи, ожидая, пока гений выточит ему уникальное колесо. Наша система освобождает гениев от рутины, чтобы они создавали новые системы, а не латали старые дыры.

Зал зашумел. Аргумент был логичным. Студенты на галерке одобрительно зашумели.

Затем настал мой черед. Выйдя к кафедре, я оказался под перекрестным огнем сотен взглядов — любопытных, враждебных, оценивающих. Для них я был «Мясником», чудовищем из страшных сказок. Что ж, пора показать им другое лицо.

— Господа, — начал я, и сухой, бесцветный голос Остермана понес мои слова в зал, — мой коллега говорил о деталях. Я же поговорю о машине в целом. О самой сложной из них — государстве.

Лекций я читать не стал. Вместо этого я просто рассказал, как мы работаем.

— Представьте паровую машину. Топка, где горит огонь, — это народ, его энергия. Котел, где эта энергия превращается в пар, — промышленность. Но чтобы машина работала, а не взорвалась, нужны клапаны для сброса лишнего давления — это законы. Нужны точные приборы, манометры — это донесения моих людей. И нужен инженер, который, глядя на приборы, постоянно регулирует подачу топлива и пара, чинит, смазывает, улучшает. Этот инженер — мой Государь, Император Петр.

— Механический Левиафан! — снова выкрикнул профессор теологии. — Государство без души и без Бога! Ваш император ставит себя на место Творца!

— Мой Император, в отличие от многих правителей, не ждет милостей от природы и не списывает голод на Божью кару, — я повернулся к нему. — Он строит каналы, чтобы накормить голодных. Он ставит насосы, чтобы осушить болота, где гнездится лихорадка. Если забота о своем народе — это тягаться с Творцом, то да, мой Государь виновен. Мы верим, что Бог дал человеку разум не для того, чтобы тот молился о чуде, а для того, чтобы творил его своими руками.

Зал молчал, ошеломленный такой кощунственной прагматикой. Надеюсь меня не объявят антихристом.

— Но ваша машина несет смерть! — подал голос другой оппонент, профессор права. — Ваши «стандарты» породили самое эффективное оружие для массового убийства! Как это согласуется с вашими речами о благе?

— Никак, — честно ответил я. — Любой инструмент опасен. Нож в руках хирурга спасает, в руках убийцы — губит. Разве это повод отказаться от ножей и вернуться к лечению подорожником? Не знаю, знакома ли вам эта аналогия. Чем сильнее инструмент, тем выше ответственность того, кто его держит. Именно поэтому мы строим и заводы, и школы. Мы хотим научить людей и точить детали, и думать. Ответственность — вот плата за силу.

Когда я закончил, на несколько секунд воцарилась тишина. А потом студенты на галерке взорвались аплодисментами. Им, молодым и жадным до дерзких идей, моя безжалостная, логичная картина мира пришлась по душе. Профессора хмурились, придворные были в шоке, лед тронулся. Нас засыпали вопросами. Битва была выиграна.

Лейбниц, сидевший в кресле арбитра, поднялся для витиеватой речи, в которой рассыпался в комплиментах обеим сторонам. Он восхитился «глубиной метафизических построений» ганноверских профессоров, но тут же отметил «свежесть и прагматическую мощь» русского подхода. Итог его речи был предсказуем — мы заранее его согласовали.

— Сегодня мы не увидели победителей и проигравших! — заключил он, воздев руки. — Мы стали свидетелями плодотворного столкновения двух великих школ мысли! Почетная ничья!

Зал вежливо захлопал. Формально честь двора была спасена. Однако все в этой аудитории поняли, кто на самом деле ушел с поля победителем. Мы заявили о себе как о силе, с которой придется считаться и на поле боя, и в споре идей.

Курфюрст Георг, присутствовавший на диспуте, был мрачнее грозовой тучи. Его план провалился. Русские варвары не осрамились, завоевали симпатии его собственной молодежи. Ему нужно было срочно возвращать игру на свое, привычное поле, где правила устанавливал он.

Вечером того же дня в наш лагерь прибыл гофмаршал. Его Светлость курфюрст, желая продемонстрировать «особое расположение» к высоким гостям, приглашал Его Императорское Величество и генерала Смирнова на большую королевскую охоту на кабана. Демонстрация превосходства в исконно аристократической забаве.

Это было немного напряжно. Приглашение на охоту раскололо наш лагерь. Швырнув на стол украшенный гербами пергамент, Петр расхохотался во все горло:

— На кабана, Смирнов! Готовь свой лучший ствол, поглядим, чего стоит твой «Шквал» против секача!

Его азарт был почти мальчишеским. Уставший от душных приемов и словесной эквилибристики, он рвался в лес, как зверь из клетки. И это при том, что охоту он на дух не переносил. Спорить с ним в такие моменты — все равно что пытаться голыми руками остановить лавину.

Я же, прочитав приглашение, почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой. Вечером на моем столе Андрей Ушаков развернул карту ганноверских лесов. Его палец обвел несколько точек — густые заросли, овраги, узкие просеки.

— Идеальные места для засады, — констатировал он своим ровным голосом. — Пересеченная местность, сотни стрелков, которых невозможно проконтролировать. Любой выстрел спишут на шальную пулю. Если они решатся, лучшего шанса у них не будет.

Я направился к Государю. Там была интересная сцена. Потея и жестикулируя, Меншиков расписывал государю все риски. Ушаков молча положил на стол карту с тремя жирными красными крестами — местами, идеальными для «несчастного случая». Не глядя на карту, Петр сосредоточенно чистил свой «Шквал».

— Я на охоту еду, господа, а не в бабью баню. Хватит кудахтать, — отрезал он. Разговор был окончен.

Он поедет. Вопреки всякой логике и инстинкту самосохранения. Это означало, что если нельзя отменить угрозу, нужно ее нейтрализовать. Решение оформилось неоднозначное. Нужна защита, броня. Не тяжелая, сковывающая движения кираса, а нечто иное. Гибкое, скрытое. Вторая кожа.

До охоты оставалось четыре дня. В ту же ночь наша передвижная мастерская ожила, превратившись в раскаленное, грохочущее сердце лагеря. Глухие, ритмичные удары парового молота будили спящих гвардейцев, а в отблесках горна метались тени моих людей. Проект получил простое кодовое название — «Вторая кожа».

— Никаких сплошных листов, Андрей, — объяснял я Нартову, набрасывая мелом эскиз прямо на полу. — Государь должен двигаться, стрелять, скакать на лошади. Нам нужна гибкость.

В основе идеи лежали простота и революционность одновременно. Жилет из толстой, промасленной бычьей кожи, на который по принципу рыбьей чешуи внахлест нашивались небольшие, чуть выпуклые стальные пластины. Каждая перекрывала соседнюю, не оставляя щелей, что давало гибкость и распределяло энергию удара по большей площади. Все упиралось в сталь — нужны были тонкие, но чрезвычайно прочные пластины. Здесь в дело пошла наша игнатовская легированная сталь. У молота встал Федька. Его фигура в кожаном фартуке, казалось, слилась с машиной, и раскаленные добела болванки под его ударами превращались в тонкие, звенящие пластины.

Однако остановить пулю — это полдела. Сам удар был куда страшнее. Физику я помнил слишком хорошо: тяжелая свинцовая пуля из мушкета XVIII века — медленная, но чудовищно мощная кувалда. Она не прошьет броню, зато удар такой силы сломает ребра и превратит внутренние органы в кашу. Требовался амортизатор, способный погасить эту энергию.

— Анна Борисовна, нужна ваша помощь, — обратился я к Морозовой, которая с любопытством наблюдала за работой. — Дело деликатное. Портняжное.

Я изложил ей идею. Ее ироничный взгляд сменился деловой хваткой.

— Конский волос, — заключила она, задумчиво потрогав одну из заготовок. — Плотный, упругий. Если его туго простегать между слоями грубого холста, получится отличная пружинящая прокладка.

Через час она уже командовала полковыми швеями. Их иглы мелькали, сшивая слои грубой ткани и конского волоса, создавая то, что должно было спасти жизнь Императора.

Нартов же корпел над самой тонкой частью — креплением. Он разработал систему на крошечных заклепках с широкими внутренними шляпками, чтобы те не рвали амортизирующую прокладку. Мы работали почти без сна. Мастерская превратилась в единый организм: Федька ковал, Нартов точил, швеи под руководством Анны шили, а я, как дирижер, сводил все это воедино.

За три дня, на грани человеческих возможностей, мы закончили. Готовый прототип лежал на верстаке — тяжелый, неказистый жилет, пахнущий кожей и металлом. Ничего героического. Просто надежная, грубая вещь, в которой была заключена вся мощь нашей инженерной мысли. В нем не было ни грамма красоты. Только функция.

Я подошел к жилету, провел пальцем по холодной стали. В этой неказистой груде кожи и металла решалась судьба Империи. И моя голова, если я просчитался хоть на долю дюйма. Выдержит ли? По расчетам — должна. Но между расчетами и реальностью всегда есть зазор, в который может просочиться смерть.

День испытаний выдался серым. На краю плаца, вдали от любопытных глаз, мы установили грубо сколоченный манекен, натянули на него старый мундир, а под него — наше детище. Чтобы хоть как-то оценить силу удара по внутренним органам, я велел поставить на грудь манекена глиняный горшок с водой. Простой и жестокий тест: треснет от гидроудара — значит, человеку внутри жилета пришел бы конец.

Отойдя на пятьдесят шагов, я почувствовал, как предательски взмокли ладони. В голове бился назойливый маятник: «А если просчитался? Если сталь хрупка? Если амортизатор не сработает?». Вскинув к плечу тяжелый, неуклюжий прусский мушкет, я поймал в прорезь прицела темное пятно на груди манекена и задержал дыхание.

Выстрел грохнул, больно ударив в плечо. Манекен дернулся, будто его лягнула лошадь. На миг показалось — глиняные черепки брызнули во все стороны.

Но когда едкий пороховой дым сдуло ветром, манекен все еще стоял. Целый.

Мы подошли. На коже жилета, в районе сердца, зияла уродливая дыра. Под ней — глубокая, рваная вмятина на стальной пластине. Она выдержала, но ее сорвало с двух заклепок, и она некрасиво топорщилась. Осторожно разрезав кожаную основу, я увидел, что подушка из конского волоса превратилась в спрессованный, плотный комок, приняв на себя всю силу удара. Горшок был цел. Ни единой трещинки.

— Сработало, — выдохнул Нартов, пар от его дыхания смешался с остатками порохового дыма.

— Сработало, — повторил я, расплываясь в улыбке. — Но на самом пределе.

На следующий день в главном шатре я демонстрировал жилет Государю. Петр вертел его в руках, с профессиональным интересом ощупывал отремонтированную вмятину, взвешивал на ладони.

— Добротная работа, генерал, — хмыкнул он. — Надежная. А попадание из «Шквала» выдержит?

— Нет, Государь, — честно ответил я. — Пуля «Шквала» его прошьет. Но от обычного свинца, с тридцати-сорока шагов, защитить должен. От шальной пули из-за кустов — спасет.

Петр задумчиво кивнул. А затем, к всеобщему ужасу, начал расстегивать свой темно-зеленый мундир. Скинув его на руки подскочившему денщику, он остался в одной белоснежной рубахе.

— Государь, ты чего? Ты чего удумал⁈ — ахнул Меншиков.

Отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, Петр молча взял у меня из рук жилет и, кряхтя, натянул его на себя. Жилет плотно облегал его исполинский торс. Он поправил его на плечах, несколько раз присел, проверяя, не стесняет ли движений.

— Хорошо сидит, — констатировал он. — Крепко. — Его взгляд впился в меня. — Веришь ли ты в свою работу, Смирнов? Так же крепко?

— Верю, Государь. Расчеты верны.

Оглядев застывшую в оцепенении свиту, Петр подошел к старому денщику, державшему его оружие. Молча забрал у ошарашенного слуги обычное ружье старого образца — то, с которым тот охотился на уток, — и, вернувшись, протянул его мне. В мои руки лег приклад.

— Вот. Из этого.

Развернувшись, он пошел прочь из шатра. Мы вышли за ним. Толпа царедворцев и офицеров расступалась перед ним, как вода перед ледоколом. Он шел по плацу, мерно отсчитывая шаги. Раз, два, три…

Мозг вопил: «Безумие!», но, глядя на его удаляющуюся спину, я понимал — нет. Это не безумие. Это театр. Его личный, грандиозный спектакль, где он и режиссер, и главный актер. Петр Великий в своем репертуаре.

…Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Он остановился и медленно, очень медленно, повернулся к нам лицом.

В тридцати шагах, на фоне серого, низкого неба, он казался несокрушимой скалой. Огромный, в одной рубахе, поверх которой чернел мой жилет. На его лице — ожидание. Он проверял, испытывал на прочность новый мир, который я ему строил. Веру в расчет, в науку, в человека.

В моих руках было оружие. Напротив — живая цель. И приказ. Мозг инженера, привыкший к уравнениям и допускам, отказывался обрабатывать эту переменную. Система дала сбой. Сознание раскололось. Во мне боролись двое: генерал, обязанный выполнить приказ, и создатель, который вдруг понял, что сейчас будет стрелять в собственное творение, надетое на самого важного человека в мире.

Где-то нервно всхрапнула лошадь. Кто-то из свиты громко сглотнул.

— Ну? — Петр недовольно крикнул. — Стреляй.

Глава 16

Приказ Государя заставил нервно дернутся. За спиной — шепотки и затаенное дыхание свиты. Впереди, в тридцати шагах, стояла живая мишень — исполин в одной рубахе, чья жизнь стоила дороже всей этой полузаснеженной Европы.

Абсурд. Полный, конченый абсурд. Система дала сбой, процессор в моей голове завис, отказываясь обрабатывать вводные. Отказаться — трус, опора Государя дала трещину. Стрелять — потенциальный убийца, чей гений не стоит и ломаного гроша, если рука дрогнет. Классическая вилка, цугцванг, как сказали бы шахматисты. Идеальная ловушка.

Холодное, шершавое дерево ложа неприятно жгло пальцы. Вскинув оружие к плечу, я поймал исполинскую фигуру. Сердце вдруг замерло и тут же забилось, отсчитывая секунды. Странная штука этот адреналин: мысли прояснились, заострились, словно осколки стекла.

Раз. Он ждет. Ему нужна вера. Слепая, собачья. Доказательство того, что мой мир расчетов и формул, сильнее его старого мира, где все решает удача и Божья воля.

Два. Язык прилип к нёбу. Сглотнув, я понял, что во рту пересохло. Палец лег на холодный изгиб спускового крючка. В голове на автомате заработал внутренний оценщик. Ствол — литье грубое, со следами раковин. Замок наверняка дает осечки. Люфт курка — полдюйма, не меньше. Оружие — дрянь. Непредсказуемая, капризная штуковина.

Три. Нестабильный пороховой заряд. Неравномерная сверловка ствола. Пуля на выходе может пойти не прямо, а чуть в сторону. Влево, вправо. Вверх. В голову.

Четыре. Нет. Этот риск в уравнение не закладывался. Система должна быть надежной. Весь мой мир построен на надежности, и, нажав сейчас на спуск, я предам самого себя.

Пять. Есть. Нашел.

Медленно, подчеркнуто плавно, я опустил оружие. По рядам свиты пронесся выдох. Сам Петр не шелохнулся, однако на его скулах заходили желваки — он, очевидно, решил, что я сломался.

Не дождетесь.

Сжимая в руках ружье, я пошел к нему. Тридцать шагов по хрустящему насту под перекрестьем десятков взглядов. Каждый шаг — тяжелый.

— Мешкаешь, генерал? — прорычал он, когда я остановился в шаге.

Я проигнорировал вопрос.

— Государь, — я вздохнул, — я верю в свои расчеты. В каждую пластину и каждую заклепку этого жилета. Моя вера в систему абсолютна. Однако есть одна переменная, которую я не могу просчитать, — это оружие. И стрелок. Я — инженер, а не егерь. Моя рука может дрогнуть. А в деле такой важности нужна твердая рука и верный глаз.

Протянув ему ружье прикладом вперед, я продолжил:

— Поэтому предлагаю поменяться. Броня на вас — мне. Вера в нее — моя. Но стрелять должны вы. Отдайте жилет и я встану на ваше место. А вы, как лучший стрелок Империи, произведете выстрел. Так испытание будет честным.

Завершив тираду, вложил оружие в его руку. Все. Мяч на его стороне. Я не отказался. Я оптимизировал процесс, устранив ненадежные элементы — паршивый мушкет и паршивого стрелка в моем лице. Я апеллировал к гордыне.

Петр застыл, переводя взгляд с меня на оружие в своих руках. В его голове явно шла работа: он просчитывал ход, оценивал изящество расставленной ловушки и понимал, как его брутальный спектакль только что превратили в интеллектуальную дуэль. Медленно, гнев на его лице уступил место изумлению, а затем в глазах вспыхнул блеск. Ход был оценен.

И тут он откинул голову и захохотал. Громко, во все горло, так, что с обледеневших ветвей посыпался снег. Он хохотал, выдыхая всю свою ярость и напряжение последних минут. Отсмеявшись, он с силой швырнул ружье на землю.

— Довольно балагана! — улыбаясь рявкнул он, его голос раскатился по плацу. — Испытание окончено. Броня годная.

Подойдя, он опустил свою огромную ладонь мне на плечо, словно кузнечный молот.

— А инженер, который за свои расчеты готов встать под пулю, — добавил он уже тише, но так, чтобы слышали все, — вдвойне годный.

Повернувшись к застывшей свите, он махнул рукой:

— А теперь — к делам!

Представление было окончено. Я остался стоять. По спине медленно стекла струйка холодного пота.

Ганноверский двор притих. После того «судилища», вежливость их стала почти ледяной, а за дежурными улыбками сквозил страх. Курфюст Георг этой охотой пытался утянуть нас на свою территорию, в мир понятных ему аристократических ритуалов. Петр же, войдя во вкус психологической войны, собирался продемонстрировать уже не защиту, а нападение, взяв с собой свой личный «Шквал».

Для меня же эта «прогулка» обернулась чистой воды авантюрой. Ушаков который день твердил одно: лес — идеальное место для «несчастного случая». Сотня стрелков, разбросанных по чаще, — попробуй потом найди, чья пуля оказалась «шальной». Мы ехали в любезно подстроенную нам засаду. Вся надежда была на мой «бронежилет».

Утро началось с мерзкой измороси. Вцепившись в голые ветви, туман превращал лес в лабиринт из серых теней, где каждый ствол и куст казался притаившимся стрелком. Глухая тишина топила в себе лай собак и звуки рогов. Я держался рядом с Государем, непроизвольно сжимая под мундиром рукоять дерринджера. По флангам рассредоточились лучшие гвардейцы Орлова, их взгляды шарили по чаще, выискивая угрозу, а не зверя.

Петр ничего не замечал. Или делал вид. Он был в своей стихии — риск, азарт, опасность. Демонстративно держа «Шквал» наготове, он громко переговаривался с немецкими егерями, словно бросая вызов невидимому врагу. Курфюст Георг, напротив, ехал с таким лицом, будто его везли на собственную казнь.

И тут лес взорвался.

Из густого орешника с оглушительным треском вылетела серая молния. Секач. Огромный, старый, с налитыми кровью глазами и клыками, похожими на обломки косы. Он летел, взрывая копытами прелую листву. На мгновение замер, и в его утробном реве послышался звук ломающихся костей. За ним, визжа от боли и страха, кубарем катился загонщик, которого он поддел на клыки.

Зверь бросился на ближайшую угрозу — на Петра.

Время сжалось в тугую пружину. Немцы в панике заорали. Мелькнул Орлов, вскидывая СМку, — слишком далеко. А вот Петр не дрогнул. Спокойно, будто на учениях, он вскинул «Шквал». Грохнула злая очередь. По щетине кабана, в районе лопатки, брызнули три фонтанчика крови. Попал. Остальные — в молоко.

Но зверь не упал.

Взревев уже от боли, он только увеличил скорость. Смертельно раненый, подхлестнутый адреналином, он несся на царя, как чугунное ядро. Его единственной целью было умереть, забрав с собой врага.

Не останавливает… Прошивает, но не останавливает!

Петр понял это в то же мгновение. На его лице мелькнуло недоумение, сменившееся яростью. Он пытался сменить кассету, но пальцы соскальзывали с холодного металла. Поздно. До зверя оставалось несколько шагов.

В голове — пустота. Никаких расчетов, никаких формул. Только животный инстинкт. Рука сама выхватила из-под мундира тяжелый дерринджер. Два шага в сторону, прикрывая собой Государя. Не целясь, я просто ткнул стволом в сторону несущейся на меня головы.

Грохот выстрела ударил по ушам. Голова кабана мотнулась в сторону, будто наткнувшись на невидимый молот. Его передние ноги подломились, и вся туша, проехав на брюхе еще несколько метров, рухнула в грязь у моих ног.

На прогалину обрушилась тишина. Пахло порохом и мокрой псиной. Петр смотрел на огромную, неподвижную тушу. Затем его взгляд нашел меня. В глазах не было благодарности. Только невысказанный вопрос: «Что это было?».

Вечером в охотничьем замке, игнорируя праздничный ужин, я заперся в оружейной. Петр, Орлов и Нартов застали меня за дубовым столом, на котором в свете свечей подрагивали два куска металла. Царь был мрачнее тучи. Он ждал ответа.

— Что это было, генерал⁈ — хмуро поинтересовался он. — Твои хваленые «Шквалы» годятся только для того, чтобы злить свиней⁈ Я чуть не простился с жизнью!

Он был зол. Его лучшее в мире оружие подвело его на глазах у этих напудренных немцев.

— Оружие не подвело, Государь, — ответил я резко. — Оно сработало идеально. Подвела задача, которую перед ним поставили.

Я поднял тонкую, почти не деформированную пулю от «Шквала», вырезанную из туши.

— Вот. Твоя пуля. Прошла сквозь зверя, как игла сквозь сукно. Пробила все, что можно, и улетела дальше. Она создана пробивать кирасы. И она это сделала. Только зверь об этом не знал. У него не было времени умереть.

Затем я указал на бесформенный кусок свинца, больше похожий на мятую монету.

— А это — моя. Она не пробила. Она ударила. Вся ее сила осталась в цели, превратив кости черепа в кашу. Это не игла. Кувалда.

Петр смотрел на два уродливых куска металла, и до него, кажется, начало доходить.

— Ты хочешь сказать… — начал он.

— Я хочу сказать, Государь, что ты пытался заколоть быка шилом, — перебил я. — Это возможно, но долго. А иногда времени нет. Против закованного в броню врага нужен скальпель. Против грубой, живой силы — молот. Ты взял не тот инструмент.

Орлов крякнул.

— То-то и оно, Петр Алексеевич, — пробасил он. — Старики-то наши не зря на медведя с рогатиной ходили, а не со шпагой. Каждому зверю — своя снасть.

Я отошел к грифельной доске. Скрип мела резанул по нервам, когда на доске появился профиль пули с крестообразным надрезом на кончике.

— Значит, у нас будет два инструмента в одном. Вот решение: пуля, которая умеет превращаться из иглы в кувалду. При попадании в мягкую ткань она раскроется, как цветок.

Я повернулся к Нартову и Дюпре, который вошел следом и с профессиональным интересом следил за спором.

— Задача. К Гааге я хочу видеть прототип. Два типа патронов в каждой кассете: бронебойный и экспансивный. Солдат должен выбирать, чем бить — шилом или молотом. Назовем его… «Цветок смерти».

Петр медленно подошел к столу, взял в свою огромную ладонь расплющенный кусок свинца и долго его разглядывал.

— Игла… и кувалда, — глухо произнес он. — Добро. Делай свой «цветок». Впредь в моих руках должны быть оба.

Праздничный ужин в замке курфюста превратился в фарс: немцы с натянутыми улыбками обсуждали размеры убитого зверя, русские угрюмо молчали.

Поздно ночью, когда замок наконец угомонился, я сидел у себя в покоях над чертежами «Цветка смерти». Дверь отворилась без стука. Вошел Петр. Не царь в парадном мундире, а просто огромный, уставший человек в расстегнутом камзоле. В руке он держал два предмета, которые легли на мой стол с глухим стуком: тонкую, почти неповрежденную пулю от «Шквала» и мой расплющенный кусок свинца.

— Игла и кувалда, — хрипло сказал он, глядя не на меня, а на два куска металла. — Все время об этом думаю. Мы приехали сюда, чтобы аккуратно вырезать себе место в их Европе. А они нас встречают с медвежьей рогатиной.

Он тяжело опустился в кресло.

— Они видят в нас дикую силу. И боятся ее. А я… я пытаюсь им доказать, что мы такие же, как они. В париках, с менуэтами… Умные, хитрые. Играю по их правилам. И чуть не оказываюсь на клыках у свиньи. Может, хватит играть?

Его монолог прервал тихий стук. В комнату скользнула Анна Морозова. Она выглядела так, будто не спала двое суток.

— Государь, генерал, — ее голос был тих, но четок. — Пришли вести. Срочные.

Она разложила на столе карту Рейнской области и несколько исписанных убористым почерком листов.

— Архиепископ Иосиф Клеменс заигрался. Ввел новые пошлины на речные перевозки. Купеческие гильдии на грани бунта. Мои люди говорят, они ищут… внешнюю силу, которая могла бы напомнить его преподобию, что власть не вечна.

Петр поднял голову.

— Они готовы платить? — спросил он в лоб.

— Они готовы заплатить очень много, — подтвердила Анна. — За демонстрацию. За то, чтобы кто-то пришел и стукнул кулаком по столу так, чтобы у архиепископа посыпались зубы. Они намекают, что русский царь, идущий защищать «угнетенных единоверцев»…

— Православных в Кёльне нет, — хмыкнул я.

— … это их не волнует, — закончила Анна. — Им нужен повод.

Петр молчал с минуту, глядя на карту. Его огромный палец медленно полз от Ганновера на юг, к Кёльну. Затем он поднял со стола мой расплющенный кусок свинца и сжал его в кулаке.

— Вот оно, значит, как… — пророкотал он. — Мы ищем, где бы применить нашу иглу, а им нужна кувалда.

Я увидел, как в его голове складывается блестящий в своей наглости план.

— Классический сценарий, — подал голос я. — Внутренний конфликт, в котором третья сила, пришедшая «помочь», снимает все сливки. Мы перестаем быть просителями в Ганновере и становимся арбитрами в Кёльне. Это меняет всю нашу позицию в германских землях. Правда не ясно как на это отреагируют короли.

— Именно! — рявкнул Петр, вскакивая на ноги. Он снова стал самим собой — энергичным, решительным, готовым ломать мир через колено. — Хватит стучаться в двери, где нас не ждут! Пора вышибать их ногой там, куда нас зовут! Курфюст Георг думает, что избавился от нас? Завтра утром он узнает, что медведь не ушел в свою берлогу, а перешел в соседний малинник.

Он с размаху хлопнул ладонью по карте.

— Анна, передай своим людям: помощь идет. Генерал, готовь приказ. Завтра на рассвете мы поворачиваем на Кёльн. Пусть готовят кошельки. Или гробы.

Новость о нашем внезапном повороте на Кёльн упала на ганноверский двор, как ушат ледяной воды. На прощальной аудиенции, когда курфюст Георг уже практически выдавил из себя облегченную улыбку, Петр вдруг нахмурился. Изобразив на лице вселенскую скорбь, он заговорил о «тревожных вестях» из Кёльна, о «союзническом долге» и необходимости «лично засвидетельствовать почтение» архиепископу Иосифу Клеменсу. Слушая эту тираду, курфюст медленно вытягивался в лице. Возразить против столь благородного порыва он не мог, однако в его рыбьих глазах плескался тихий ужас. Медведь, которого он так ловко выпроводил за калитку, не уходил в лес, а разворачивался и шел топтать огород его соседа. Мы переставали быть его личной головной болью, превращаясь в проблему всей германской земли.

Наш отъезд обставили с лихорадочной поспешностью. Провожали с таким натужным радушием, что сводило зубы. Вся эта сцена напоминала перевод опасного рецидивиста под конвоем в другую тюрьму.

— Ловко ты его, Государь, — хмыкнул я, когда мы уже катились по дороге на юг, и пышные шпили Ганновера растворились в утренней дымке. — С «союзническим долгом»-то. Он, поди, всю ночь не спал, решая, кого предупреждать первым — Вену или Париж.

Стоя рядом на броне и кутаясь в тулуп от пронизывающего ветра, Петр мрачно усмехнулся.

— Пусть привыкают. Отныне у Российской Империи есть интересы везде, где пахнет деньгами. А в этом ихнем Кёльне, судя по донесениям твоей купчихи, деньгами воняет так, что глаза режет.

Окончательно это решение созрело прошлой ночью. Морозова выложила весь расклад. Суть была в том, что архиепископ Иосиф Клеменс Баварский, посаженный на кёльнскую кафедру волей своего брата-курфюста, заигрался в монарха. Его новые поборы на рейнскую торговлю фактически ставили на колени весь регион. Доведенные до ручки купеческие гильдии искали любую возможность щелкнуть по носу зарвавшегося церковника. И тут появились мы. Их намек, переданный Анне, был лишен всякой дипломатии: они готовы заплатить за демонстрацию силы, которая напомнила бы их пастырю о бренности бытия.

Для Петра это был подарок судьбы. Мы ехали в Кёльн как грозная сила, которую нельзя игнорировать. Это развязывало нам руки и позволяло с ходу начать игру на противоречиях между спесью архиепископа и алчностью его паствы.

Стальная колонна «Бурлаков» с натужным скрежетом ползла на юг.

Дорога через мелкие немецкие княжества обернулась пыткой тишиной. Ни засад, ни сожженных мостов — одна лишь пустота. Мы катились сквозь вымерший мир: деревни стояли с заколоченными ставнями, на полях — ни души. Местные властители, предупрежденные гонцами из Ганновера, выбрали самую разумную тактику: замереть и не отсвечивать.

Хотя эта тишина и давила на нервы, она давала нам бесценное время. Пока машины наматывали версту за верстой, мой штабной «Бурлак» превратился в осиное гнездо. Мы готовились к высадке во враждебный город.

— Он слаб, — скрипучим голосом вещал Остерман, водя высохшим пальцем по донесениям. — Иосиф Клеменс — младший сын, вечный второй. Вся его жизнь — попытка доказать старшему брату, курфюсту Баварскому, что он тоже чего-то стоит. Он тратит казну на дворцы и балы не от хорошей жизни, а от комплекса неполноценности. Его ахиллесова пята — тщеславие и панический страх перед Веной. Одно косое слово от императора — и он превращается в ягненка.

— Значит, давить будем на страх, — заключил я. — Орлов!

Василий, дремавший в углу, тут же открыл глаза.

— Твои ребята, что пойдут в город под видом фуражиров. Задача — донести до ушей городской стражи и слуг архиепископа одну простую мысль: Государь едет в Кёльн крайне недовольный. Слышал, будто бы архиепископ якшается с врагами нашей Империи. И если слухи подтвердятся, то разговор будет короткий. Пары «Бурлаков» хватит, чтобы превратить его новый дворец в дырявое решето.

Орлов понимающе хмыкнул.

— Напустим туману, командир. Таким басурманом выставлю, что они нас за Антихриста примут.

— А что купцы? — мой следующий вопрос был к Анне. От постоянной тряски под ее глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким.

— Они напуганы, — ответила она. — Мои люди вышли на помощника фон Роппена. Старый лис осторожничает. Он готов говорить, но боится открыто идти против архиепископа. Они ждут, что мы сделаем первый ход. Ждут доказательств, что мы не блефуем.

— Значит, дадим им доказательства, — я постучал костяшками пальцев по карте города. — Ушаков, твоя работа. Мне нужен план резиденции архиепископа. Все входы, выходы, посты охраны. И самое главное — где он хранит свою казну.

Ушаков поклонился. Он не задавал вопросов.

Так, в грохочущем чреве «Бурлака», рождался циничный план, построенный на шантаже и слухах. Мы ехали ставить ультиматум. Государь его одобрил.

Кёльн встретил колокольным звоном. Древний, почерневший от времени собор, казалось, давил на город своей громадой. На широком поле перед воротами нас уже ждали. Два лагеря, две враждующие силы. С одной стороны — делегация архиепископа, сверкающая пурпуром и золотом. С другой — отцы города в строгих черных одеждах, похожие на стаю ворон.

Представитель архиепископа, с трудом скрывая неприязнь за елейной улыбкой, предложил нам расположиться в аббатстве за городскими стенами. Глава купеческой гильдии Герман фон Роппен тут же парировал, предложив нам лучшие дома в центре города под охрану городской милиции. Классическая попытка перетянуть канат.

И это было так необычно после предыдущих европейских «приветствий», что я даже чуть растерялся.

Выслушав обоих, Петр посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой.

— Благодарствую за заботу, господа, — пророкотал он. — Однако русский солдат к походной жизни привычен. Мы встанем лагерем здесь. — Он указал на поле перед воротами. — Орлов! Лагерь разбить!

Обе делегации замерли в недоумении. Наш ход спутал им все карты. Мы не выбрали сторону —стали третьей силой.

Через час поле перед Кёльном было не узнать. Двенадцать «Бурлаков», выстроившись в ощетинившееся стволами каре, превратили наш лагерь в крепость. Великое русское посольство встало между городом и резиденцией архиепископа, контролируя главную дорогу.

Глава 17

Решение Государя встать лагерем на нейтральной полосе поначалу казалось гениальным в своей простоте. Не приняв ничьей стороны, мы заставили обе нервничать. Казалось, инициатива перехвачена.

Как же я ошибался.

Холодная война началась без объявления. Пришла она с шелестом грязных листков, которыми наутро усеяло наш лагерь. На грубой карикатуре медведь в царской короне, с моим лицом, топтал распятие, а из его пасти вылетали черти в виде наших машин. Пришла она с тишиной — звенящей пустотой в городе, где наших фуражиров встречали захлопнутые ставни, пустые рынки да взгляды, полные ненависти. Пришла она с запахом — кислой вонью тухлых яиц и гнилых овощей, которыми ночью закидали часовых.

Я даже не представляю сколько понадобилось ресурсов, чтобы вручную нарисовать эти уродливые карикатуры, при отсутствии печатных машин.

К третьему дню лагерь задыхался. Привыкшие быть освободителями или грозными завоевателями, мои гвардейцы превратились в прокаженных. Вместо песен у костров доносилось злое молчание. Напряжение выплеснулось накануне вечером, когда двое преображенцев сцепились из-за проигранной в карты кружки пива — дрались грязно, до крови, с животной яростью.

Взрыв произошел и в моем штабном фургоне. Безрадостный доклад Ушакова прервал Пётр. Дверь распахнулась, он ворвался внутрь.

— Довольно! — Одним движением он смахнул со стола мои карты и бумаги, веером разлетевшиеся по полу. Лицо его побагровело, желваки заходили под кожей. — Наслушался я твоих хитростей, генерал! Они издеваются над нами! Попа-расстригу испугались!

От его шагов по тесному отсеку вибрировала палуба.

— Данилыч! — рявкнул он в сторону Меншикова, который тут же возник на пороге, словно только и ждал своего часа. — Полк наизготовку! Войдем в ихний город, этого святошу за бороду — да на площадь! Выпорем прилюдно!

— Давно пора, Государь! — поддакнул светлейший, и его глаза заблестели от предвкушения. — А казну его церковную — конфисковать! За такие барыши…

Я молчал. Любое возражение сейчас — искра в пороховой бочке. Нужно было ждать, пока он выдохнется, и только потом бить по самому больному месту русской истории.

— Государь, — позвал я его, когда он, тяжело дыша, замер у окна. — А помнишь ли ты Смутное время?

Пётр медленно обернулся. Он смотрел с откровенным недоумением: заданный в такой момент, мой вопрос начисто выбил его из колеи.

— Смуту? — прорычал он. — Ты спятил, генерал? При чем здесь это?

— А при том, Государь, что поляки тогда тоже не с одним лишь мечом к нам пришли. Они привели Лжедмитрия. Принесли и нового царя, и чужую веру, и сказали: вот ваш законный государь, а вот — истинная вера. Они в души лезли. И что в итоге? Вся страна в огне. Брат на брата, город на город. Бились не за землю — за правду. За то, чей Бог правильнее. А самая страшная война — та, что ведется за веру.

Пётр сузил глаза. Он, как никто другой знавший цену религиозных распрей и раскола в собственной стране, уловил смертельную параллель.

— Что сейчас делает этот поп? То же самое. С амвона он кричит не о том, что мы враги Кёльна, а о том, что мы — враги Господа. Он зовет к крестовому походу, и терпеливо ждет, когда мы, разозлившись, ударим первыми. Прольем кровь. И в тот же миг во все стороны полетят гонцы с воплем: «Варвары-схизматики осквернили святыни! Еретики подняли руку на слугу Божьего!».

Меньшиков метнул в меня быстрый, понимающий взгляд — он тоже все понял.

— И что тогда, Государь? — я надавил на больное. — Вся их Европа, короли и курфюрсты, которые сейчас грызутся между собой, как собаки, вмиг забудут о вражде. Потому что появится враг пострашнее — Антихрист с Востока. Против нас пойдет не армия — против нас пойдет вся Европа. Они же этого хотят, только повод дай. И ведь будут правы. В глазах всего мира мы станем теми, кем нас выставляет этот поп. Сами залезем в петлю, которую он нам накинул.

Я замолчал. Добавить было нечего.

Пётр медленно подошел к столу, оперся на него костяшками пальцев. Долго, не мигая, смотрел на карту. Меншиков незаметно отступил в тень.

— Значит… Смута, — глухо произнес он, ни к кому не обращаясь.

Он медленно выпрямился.

— Что ж, — он повернулся ко мне. — Если они хотят войны за веру… они ее получат. Только не на их поле. И не их оружием. Предлагай, генерал. Как мы будем бить по их истинному богу? По кошельку.

Пётр принял мои правила игры, но в его взгляде читалось невысказанное: «Не сработает — пеняй на себя, генерал». И пока Государь, запершись в своем фургоне, с головой ушел в переписку с Берлином, укрепляя наш шаткий прусский союз, Анна Морозова с моей подачи начала плести свою паутину.

Пробивать стену лбом Анна не стала — она знала, что вся мощь кёльнских гильдий держится рейнской торговле. Именно туда и отправился ее самый незаметный человек — пожилой приказчик из московской конторы, больше похожий на счетовода, чем на посланника великой державы. Не прося аудиенции, он просто пришел в их контору на Рыбном рынке, чтобы открыть свое дело. На сто тысяч золотых рублей.

Весть о том, что гонимые «еретики-московиты» привезли с собой целое состояние, пронеслась по деловому Кёльну быстрее, чем запах свежей выпечки по утренней улице. Не прошло и часа, как местный патриарх финансового мира, инкогнито прибыл в наш лагерь под видом торговца вином. Его карета остановилась в полуверсте; дальше он шел пешком, кутая лицо в воротник плаща, словно боялся быть узнанным.

Их разговор в моем фургоне напоминал поединок двух фехтовальщиков. Старый банкир, унизанными перстнями пальцами, держался осторожно. Сидя на краю стула, готовый в любой момент вскочить, он обводил цепкими глазками стальные стены, оценивая и прикидывая.

— Мы ищем место для открытия торгового поста, — разливая по фарфоровым чашкам крепкий, дымящийся чай, аромат которого смешивался с запахом раскаленного металла от печурки, говорила Анна. — Ищем партнера. Того, кто готов вместе с нами построить новый Шелковый путь.

На столе перед ними лежала карта. Красная линия, протянувшаяся от Астрахани через Азов и Константинополь прямо сюда, в Кёльн, гипнотизировала. У старика дрогнули пальцы на коленях — он уже представлял караваны, пошлины, проценты.

— Но ваш архиепископ… он объявил нам войну, — с деланой озабоченностью вздохнула Анна. — Его преподобие, кажется, предпочитает молитвы барышам. Что ж, воля Божья. Видимо, нам придется искать партнеров в другом месте. В Антверпене, например. Или даже в Лондоне.

Она произнесла это с такой легкой, светской печалью, что старик дернулся, будто его ткнули иглой. Перспектива упустить контракт века и отдать его вечным конкурентам оказалась страшнее гнева церковника. Он уехал, пообещав «поговорить с друзьями» и «уладить недоразумение». Выходя из фургона, ослепленный открывшимися перспективами, он споткнулся на ровном месте.

К вечеру в лагерь потянулись первые «торговцы вином». Главы гильдий, влиятельные бюргеры — все те, кто еще вчера брезгливо отворачивался от наших солдат, теперь искали встречи с «московской купчихой». Принимая их с той же непроницаемой улыбкой, Анна каждому обещала золотые горы, но лишь при условии, что в городе воцарится «атмосфера, благоприятная для коммерции». Она давала понять: их собственное благополучие теперь напрямую зависит от благоразумия их духовного пастыря. Алчность оказалась сильнее набожности.

Пока Анна плела свои финансовые сети, я запустил второй эшелон. «Охота за головами» не прекращалась ни на день. Нашим главным козырем в Кёльне стал Шлютер. Мой берлинский рекрут, уже почувствовавший вкус имперского размаха, с азартом взялся за дело. Его целью был старый друг, гениальный скульптор Бальтазар Пермозер.

— Он задыхается в Дрездене, генерал, — убеждал меня Шлютер, когда мы обсуждали план вербовки в передвижной мастерской, где пахло стружкой и горячим лаком. — Август требует от него фарфоровых безделушек и статуй для своих любовниц. А он — титан! Он мыслит соборами и дворцами! Его гению тесно в этих саксонских кружевах.

Предлагать Пермозеру деньги Шлютер не стал — это было бы оскорблением. Вместо этого, под предлогом консультации по некоему архитектурному проекту, он заманил скульптора в Кёльн. Встретились они у нас в лагере, в тени одного из «Бурлаков». Я намеренно не вмешивался, наблюдал за ними издали.

Пермозер, высокий, сутулый старик с желчным, измученным лицом, поначалу держался холодно. Он с презрением оглядывал наши грубые машины, называя их «варварской гигантоманией». Шлютер терпеливо слушал, а потом просто развернул перед ним эскизы. Не мои грубые наброски, а переработанные его рукой, с его гениальным чувством пропорций и стиля, а эскизы будущего Петербурга.

Пермозер замер. Склонился, его загрубевшие пальцы бережно, почти благоговейно коснулись бумаги. Он читал чертежи. Его губы беззвучно шевелились, а руки начали совершать в воздухе легкие, едва заметные движения, словно уже обтесывая воображаемый мрамор, лепя эту бронзу.

— Но… это же на века! — наконец выдохнул он.

— Именно, друг мой, — тихо ответил Шлютер. — Именно на века. Они просят нас творить.

К вечеру Пермозер, сославшись на внезапную болезнь, отказался возвращаться в Дрезден и «принял приглашение» своего друга Шлютера погостить в нашем лагере, «дабы поправить здоровье на свежем воздухе». Еще один гений, уставший от капризов мелких монархов, попал в нашу сеть. Русский «вербовочный конвейер» работал без сбоев даже в полной изоляции, раз за разом доказывая: самая твердая валюта в этом мире — мечта.

Наши тихие победы не остались незамеченными. Из резиденции архиепископа потянуло холодом, и донесения Ушакова это подтверждали: гонцы в Вену и Париж теперь скакали каждые три часа. Где-то там, в тиши кабинетов, кто-то очень умный и очень злой осознал: игра в благочестие проиграна.

Ночь навалилась на лагерь сырой темнотой. Мелкий дождь потушил последние угли в кострах, и мир утонул в шелесте капель и в чавканье грязи под сапогами патрульных. В своем фургоне, склонившись над набросками устава для будущей Академии художеств, я первым ощутил перемену. За стальной стеной пропало мерное покашливание часового. Его сменил короткий, булькающий вздох, словно кто-то подавился.

Рука сама легла на рукоять дерринджера под мундиром. Не Ушаков — его люди работают беззвучно. Чужие. Из-под двери донесся едва слышный шорох: шелест мокрой ткани по металлу. Кто-то полз.

И тут же за переборкой, в отсеке Анны, звякнул колокольчик — одна из простейших ловушек, развешанных Ушаковым по всему лагерю. Шорох замер.

Дверь моего отсека медленно, без скрипа, поползла в сторону. В образовавшуюся щель просунулось тонкое лезвие ножа, целясь в засов. Я ждал, чувствуя, как по спине медленно ползет капля пота. Едва в проеме обрисовался напряженный, чумазый, блестящий от дождя профиль, как в дальнем конце лагеря, у топливных складов, оглушительно, на разрыв взвыла сирена. Ее вой, похожий на предсмертный крик левиафана, разорвал ночную тишь. Одновременно лагерь залило мертвенным, пляшущим светом — с крыш «Бурлаков» ударили заранее установленные шашки.

Человек у моей двери ослепленно застыл на долю секунды. Этого хватило. Из темноты коридора вылетел тяжелый сапог Орлова и с глухим, влажным хрустом врезался ему в висок. Тело беззвучно осело мешком.

Я выскочил наружу как раз к финалу. Ночные лазутчики, пытавшиеся поджечь наши бочки с углем и маслом, попали в идеально расставленную ловушку. Ушаков дал им войти, дал подобраться к цели, ощутить вкус близкой победы. А потом захлопнул капкан.

Из тени «Бурлаков» вырастали фигуры гвардейцев. Короткие, глухие удары дубинок по телам, свист накидных сетей да хрипы. Мои преображенцы как опытные мясники, деловито валили на землю и вязали барахтающихся в грязи людей — работа, грязная, быстрая, профессиональная.

Дверь моего фургона снова открылась. На пороге стояла Анна Морозова в одной ночной рубашке, поверх которой была накинута соболья шубка. В руке она сжимала крошечный нож, и, судя по побелевшим костяшкам пальцев, была готова им воспользоваться.

— Все кончено? — голос ее был спокоен, но в полумраке блестели расширенные зрачки.

— Все кончено, Анна Борисовна. Возвращайтесь, холодно.

На порог, вытирая о штаны мокрые руки, ступил Ушаков. Лицо, как всегда, непроницаемо.

— Двенадцать душ. Двоих пришлось прирезать — шибко резво ножами махали. Десять взяли. — Он выложил на стол несколько предметов: тугой кошель с золотыми луидорами и записку с планом нашего лагеря. — Работа чистая. Знали, где посты, где склады. Шли на вас, Петр Алексеевич, и на топливо. Одновременно.

На столе лежали улики. Прямое доказательство. Идеальный повод, чтобы на рассвете войти в город и взять архиепископа за горло. Пётр бы именно так и поступил. Но я — не Пётр. И вся эта ночная возня затеяна именно ради такой реакции.

— Что с языками? — спросил я.

— Молчат. Крепкие. Но заговорят.

— Нет, — я покачал головой. — Связать покрепче, кляпы в рот. Запереть в пустом фургоне. Поставить охрану.

Ушаков удивленно вскинул бровь.

— И все?

— И все, Андрей Иванович. Удвойте посты. Разбудите меня на рассвете. А сейчас я хочу спать.

Он молча поклонился и вышел, оставив меня одного.

Этот акт демонстративного пренебрежения, это показное спокойствие должно было произвести на врага, наблюдавшего за нами из города, куда более сильное впечатление, чем любая военная победа. Пусть знают, что их лучшая диверсионная группа — всего лишь мелкая неприятность, с которой справляются мои подчиненные, не отрывая меня от сна. Демонстрировалась безупречно работающая, автономная система.

Едва мутная пелена тумана начала отслаиваться от земли, наш лагерь пришел в движение. Однако это была не суета, которой ждал от нас город. Вместо грохота выдвигаемых на позиции орудий слышался мерный скрип упряжи, отдавались глухие команды офицеров. Мой спектакль начинался.

Колонну возглавлял Василий Орлов на вороном жеребце. В парадном мундире, с начищенной до зеркального блеска кирасой и пышным плюмажем на шляпе, он олицетворял имперскую мощь и уверенность. За ним, чеканя шаг по раскисшей от дождя дороге, шла рота преображенцев. А разительным контрастом этому блеску, между рядами гвардейцев, спотыкаясь и падая в грязь, брели десять вчерашних лазутчиков — связанные, с кляпами во рту, в рваной одежде, жалкое зрелище.

За процессией мы с Петром следили из моего фургона. Государь, всю ночь метавшийся по лагерю, как тигр в клетке, теперь молча стоял. Он до конца не верил в успех моей затеи, считая ее бабьей хитростью, но слово дал — и теперь ждал.

— Не сработает, — пробурчал он, когда колонна приблизилась к стенам резиденции. — Посмеются только.

— Посмотрим, Государь.

Процессия остановилась у ворот дворца архиепископа. Не слезая с коня, Орлов зачитал мое послание. Его зычный, привыкший к командам на поле боя бас разносился по площади, собирая толпу зевак. Он говорил о «прискорбном ночном недоразумении», о «заблудших душах» и «христианском милосердии». Каждое слово, заранее отточенное Остерманом, было пропитано елейным, издевательским сочувствием. Когда Орлов дошел до финальной фразы — «…возвращаем сих заблудших овец их духовному пастырю для вразумления и покаяния…», — на площади стало тихо. Сотни глаз уставились на ворота резиденции.

И тут из задних рядов толпы полетел камень, глухо ударившись о кирасу одного из гвардейцев. Следом — второй, с выкриком «Еретики!». Провокация. Они не собирались сдаваться так просто. Толпа качнулась. Орлов даже не повернул головы — лишь медленно поднял руку. По этому знаку рота преображенцев, как один, развернулась лицом к площади. Не обнажая оружия, они просто встали: стена из двухметровых гигантов в стальных касках, неподвижно взиравшая на галдящую массу. Этот холодный, безмолвный взгляд отрезвлял. Толпа осеклась и попятилась. Провокаторы, поняв, что их запал не сработал, растворились в задних рядах.

Теперь все взгляды снова были прикованы к воротам. Архиепископ оказался в вилке: принять пленных — расписаться в бессилии, отказаться — спровоцировать скандал с Парижем или Веной, чьи люди находились среди связанных. Ушаков говорит, что есть французский офицер среди пленных. Не знаю как он его вычислил.

Мы ждали. В подзорную трубу из фургона было видно, как в окнах дворца мечутся тени; доносились обрывки криков. Там, за резными стенами, шла своя битва.

Первыми не выдержали купцы. Из толпы отделилась группа в строгих черных одеждах — Герман фон Роппен со своей свитой. Подойдя к воротам, они потребовали немедленной аудиенции. Что они говорили архиепископу, я не знаю, но могу догадаться. Говорили на единственном понятном ему языке — языке денег: о замороженных контрактах, о гневе банкиров, о крахе торговли.

Это был контрольный выстрел. Сломавшись под двойным давлением, архиепископ капитулировал. Скрипнув, тяжелые ворота приоткрылись. Вышедший капитан стражи дрожащим голосом сообщил, что его преосвященство «с благодарностью принимает дар русских». Пленных ввели во двор.

— Сработало, — выдохнул Пётр. В его голосе слышались и изумление.

На следующий день архиепископ лично прибыл в наш лагерь. Без пышной свиты, в скромной карете, он был больше похож на провинившегося школяра, чем на могущественного курфюрста. Рассыпался в извинениях, приглашая нас на торжественный прием.

Этот прием во дворце и стал апофеозом нашего триумфа. В огромном, увешанном гобеленами зале, где пахло и ладаном, и дорогим вином, вчерашний враг лебезил и заискивал. Пётр, войдя в роль великодушного монарха, принимал извинения с царственной снисходительностью, но в глазах его плясали злые огоньки — он наслаждался каждой минутой этого унижения.

Я же, пока гремела музыка, заканчивал свою работу. В укромном алькове, под шум фонтана, я встретился с фон Роппеном.

— Вы получили то, что хотели, господин генерал, — сказал старый купец, его маленькие глазки цепко изучали мое лицо. — Теперь ваша очередь выполнять обещания.

— Мое слово твердо, — ответил я. — Контракты будут подписаны завтра. Ваша гильдия получит эксклюзивные права. Но взамен… мне нужен свой человек в магистрате. Ваш человек.

Фон Роппен на мгновение задумался. Затем его тонкие губы тронула едва заметная улыбка.

— У меня есть такой человек, генерал. Мой племянник. Юноша толковый, но слишком амбициозный. Ему как раз не хватает… вашего покровительства.

Союз был скреплен. Отныне экономическая мощь Кёльна работала на нас.

Позже, на балу, меня нашел Пермозер. Его лицо помолодело лет на двадцать.

— Генерал, я говорил со Шлютером. Я… я согласен, — выдохнул он, и в голосе его звучал мальчишеский восторг. — Построить новый Рим… Боже, это же мечта! Я готов ехать хоть сейчас!

Я улыбнулся. Еще один гений в нашей коллекции.

Так Кёльн был покорен силой ума, золота и чужих амбиций. Мы перепрошили его изнутри, превратив враждебную крепость в наш тыловой форпост в самом сердце Европы. Не знаю, наколько хватит им памяти о нашем «дружелюбии», но какое-то время у нас есть.

Когда на рассвете «Императорский обоз», пополнившийся каретой с новым «наблюдателем»-скульптором, с лязгом и грохотом двинулся на запад, нас провожал униженный архиепископ и весь магистрат во главе с фон Роппеном.

Дорога на Гаагу была открыта.

Глава 18

Интерлюдия.

Гаага, весна 1708 года.

Весна ввалилась в Гаагу без приглашения, растолкав туманы сырым ветром с моря. Официально город готовился к великому мирному конгрессу, однако каналы задыхались от зафрахтованных втридорога барж, а в тавернах говорили на всех языках Европы, кроме голландского. Настоящая политика, как неочищенное масло, вершилась за тяжелыми портьерами частных резиденций, где собирался оркестр для игры на похоронах одной новорожденной империи.

Стоя у окна английского посольства, Роберт Харли, государственный секретарь ее величества королевы Анны, провожал взглядом строгую карету без герба, подкатившую к подъезду. Последняя фигура. Не любитель суеты, предпочитающий дергать за нити из тишины кабинета, Харли усмехнулся: его коллекция хищников в сборе. Для публики он привез с собой герцога Мальборо — безупречный фасад, увешанный орденами и легендарной славой. Сам же герцог, устроившись у камина, с демонстративной скукой полировал замшей эфес наградной шпаги, всем своим видом выражая презрение к этой «купеческой возне». Ему нужен был приказ «фас», а не эти бесконечные разговоры.

В углу, не отсвечивая сидел представитель голландцев.

С отворившейся дверью в комнату ворвался запах высокогорного холода. Вошедший принц Евгений Савойский двигался беззвучно, его лицо оставалось бесстрастным. Не поздоровавшись, он прошел прямо к огромной карте Московии, расстеленной на столе. Провал диверсионного корпуса под Игнатовским стал для него личным оскорблением, поэтому он приехал сюда как анатом — вскрыть и изучить природу чудовища, ломающего все известные законы войны. Его палец с неестественно бледным ногтем замер над точкой с надписью «Игнатовское».

— Господа, — Харли отошел от окна. Его лишенный эмоций голос заставил Мальборо поднять голову, а Савойского — обернуться. — Полагаю, пришло время признать: старые методы более не работают. Мы имеем дело не с очередным варварским нашествием, а с угрозой, природу которой мы лишь начинаем понимать.

Мальборо недовольно фыркнул. Харли, проигнорировав его, обратился напрямую к полководцу:

— Ваша светлость, вы мыслите полками и батареями. Однако наш общий противник нанес нам поражение еще до того, как его солдаты пересекли границу. Мои люди до сих пор подсчитывают убытки от того маленького скандала, который спровоцировал этот русский… Смирнов. Он украл у шведов завод, он поджег фитиль под самым креслом нашего кабинета. То была месть, герцог.

Он перевел взгляд на Евгения Савойского, который с яростью уже чертил что-то на клочке бумаги, пытаясь воспроизвести тактику русских.

— А ваше сиятельство столкнулись с другим проявлением этой угрозы. Вы отправили в самое сердце Московии лучших солдат Европы, чтобы вырезать заразу в зародыше. И что в итоге? — Харли сделал паузу. — Они были уничтожены не в честном бою. Это уже не война, ваше сиятельство. Это колдовство какое-то.

Принц Евгений скомкал бумагу и с силой швырнул ее в камин.

— Это не колдовство, милорд, — прошипел он. — Это доктрина тотального технологического превосходства, против которой бессильны и муштра, и отвага. Я изучал донесения. Они создали оружие, которое делает солдата ненужным. Они превратили поле боя в бойню. И пока мы не поймем, как работает их разум, мы будем проигрывать.

— Именно, — Харли обвел всех цепким взглядом. — Разум. Вот наша цель. Пока мы пытаемся играть по непонятным нам самим правилам. Посему я предлагаю прекратить действовать разрозненно. Полагаю, пришло время напомнить Европе, что цивилизация — хрупкая конструкция, которую нужно защищать. И защита эта должна обрести имя. Благородное имя.

Губы Мальборо скривились в презрительной усмешке.

— Слова, Харли. Бумажки. Царь Петр утрется этими декларациями.

— Разумеется, — невозмутимо согласился Харли. — Это фасад. За которым мы подготовим наш истинный ответ. Каждый из присутствующих здесь пострадал от этого выскочки. И каждый получит свой кусок отмщения. Голландские господа, которые так любезно предоставили нам свои дома, — Харли кивнул в сторону голландца, — вернут себе контроль над рейнской торговлей. Принц Евгений получит возможность изучить и превзойти их военную машину. А Англия… — он позволил себе тонкую улыбку, — вернет себе репутацию и поставит на место зарвавшегося дикаря, посмевшего сунуть нос в дела первой морской державы мира.

Он выпрямился.

— Мы не будем объявлять им войну. Мы заманим их в ловушку здесь, в Гааге. И когда они окажутся на нашей территории, отрезанные от своих заводов и армий, мы нанесем удар по их мозгу. Наша цель — этот петровский мясник, Петр Смирнов и его команда. Заполучить их секреты и их инженеров. Или уничтожить. Раз и навсегда.

В камине с треском лопнуло полено, осыпав решетку дождем искр. Каждый из присутствующих взвешивал предложение. Собравшиеся заключали не союз равных, а заговор хищников. И эта общая ненависть, их объединяла сильнее любых подписанных договоров.

— Итак, к делу. — Голос Харли заставил Мальборо оторваться от созерцания огня, а Савойского — от своих мрачных мыслей. — Просто так уничтожить Смирнова не получится. Наш восточный друг слишком умен для лобовой атаки, поэтому действовать будем тоньше. Я предлагаю четыре одновременных удара и по разным целям. Первый — по их разуму.

Его взгляд остановился на Евгении Савойском.

— Этот Смирнов, как я понял, одержим идеей познания. Собирает гениев, соблазняя их кошельком и сложными задачами. Что ж, мы дадим ему самую сложную. Через два дня в Гаагу под видом гонимого ученого прибудет некий Дени Папен.

— Французский механик? — в голосе Савойского прозвучало презрение. — Тот, что балуется с паровыми игрушками? Чем он может быть полезен?

— Тем, что он гений, ваше сиятельство. И тем, что он наш, — на губах Харли промелькнула тень улыбки. — Он привезет с собой чертежи своего нового парового котла. Изобретение изящное, однако с одним скрытым, фундаментальным изъяном. Его задача — «случайно» познакомиться с русскими механиками. Пожаловаться на судьбу и «нехотя» показать свои наброски. Русские не устоят перед соблазном улучшить чужой механизм. Увлекутся. И в процессе, пытаясь устранить наш дефект, неизбежно раскроют собственные секреты. Папен проникнет в самое сердце их технологии. Мы заставим их разум работать на нас.

Нетерпеливо побарабанив пальцами по эфесу шпаги, Мальборо прорычал:

— Харли, хватит этих игр! Дайте мне два полка, и я решу все вопросы за один час!

— И что это даст? Повтор Игнатовского? — мягко парировал Харли. — Нет. Грубая сила — последний довод. Второй удар нацелен на их царя. — Положив ладонь на второй лист, он продолжил: — Герцог, как вы полагаете, что больше всего заденет русского царя? Обвинение в трусости или в незаконности его власти?

— Он солдат, — не задумываясь, ответил Мальборо. — Обвините его в трусости, и он вызовет вас на дуэль.

— Именно. Поэтому мы ударим по его короне. На первом же заседании конгресса наши юристы поднимут вопрос о нелегитимности его новоявленного императорского титула. Опираясь на вековые традиции, мы докажем, что это самозванство, оскорбление для всех помазанников Божьих. Мы ждем от него ярости. Любая его несдержанная выходка будет немедленно запротоколирована. Мы выставим его дикарем, не уважающим законы цивилизованного мира.

Тон Харли стал еще более бесстрастным, когда он взял третий лист.

— Третий удар — для публики. Для тех, кто не разбирается в титулах, зато чувствует сострадание. Завтра на центральной площади мы представим Европе доказательства их «бесчеловечности».

— Ваш «гуманитарный трибунал» — это фарс, Харли, — отрезал Евгений Савойский, вскинув голову. — Моих солдат истребили, а вы предлагаете устраивать театр. Где гарантии, что Европа поверит в этот спектакль, а не посмеется над нами? Да и зачем нам мнение черни?

— Европа поверит в то, что захочет увидеть, ваше сиятельство, — ответил Харли. — А она хочет видеть русских чудовищами. И именно чернь может сыграть свою решающую роль. Мы дадим ей пищу для воображения. На площади выступят «жертвы». Ветераны, врачи… Россия больна, и ее болезнь заразна.

Мальборо задумался.

— И наконец, четвертый удар, — Харли взял последний лист, — деньги. Это работа для наших голландских друзей. Пока мы будем разыгрывать наш спектакль здесь, в Амстердаме и Лондоне начнется другая война.

Его взгляд впился в неприметного голландца, вжавшегося в кресло.

— Ваши крупнейшие торговые дома, по нашему сигналу, публично отказываются принимать к оплате документы русской «Общекомпанейской Казны», ссылаясь на «чрезвычайные политические риски». Мы должны создать панику. Одновременно наши агенты начинают агрессивную скупку угля и фуража во всем регионе. Цены взлетят до небес.

— Они приехали на своих машинах, милорд, — пролепетал голландец. — Им нужно топливо.

— Вот именно, — кивнул Харли. — Мы лишим их топлива и денег. Парализуем их стальную армаду, превратив ее из грозного оружия в груду бесполезного железа. И тогда они будут вынуждены прийти к нам. Просить кредиты. На наших условиях. Мы накинем на их шею золотую удавку.

Элегантный план не оставлял русским ни единого шанса, нанося удары одновременно по всем фронтам.

— А если… — подал голос Мальборо, — если все это не сработает? Если этот варвар окажется хитрее, чем мы думаем?

Не отвечая, Роберт Харли подошел к окну и чуть отодвинул тяжелую штору. Внизу, на площади, чеканили шаг английские гвардейцы, сменившие караул.

— Тогда, герцог, — произнес он, не оборачиваясь, — в дело вступите вы.

После этого разговора стороны провели несколько встреч, воплощая свои планы. В какой-то момент заговорщики даже вздохнули с облегчением — все получалось отлично. Пока Гаагу не потрясло событие. В самый разгар тайных приготовлений «Альянса» в город прибывал тот, кого здесь ждали меньше всего, — сам король Франции Людовик XIV. Его визит, обставленный как «жест доброй воли», спутал Харли все карты. Старый лис из Версаля, которого англичанин считал ослабленным, сделал свой ход, и этот ход менял всю партию.

Истинная причина визита открылась Харли в тот же вечер вместе с приглашением на «частную беседу». Резиденция, где остановился король, оказалась островком Версаля посреди голландской сырости: воздух пропитался запахом апельсиновых деревьев в кадках и дымом сотен свечей. Людовик принял его в рабочем кабинете, где семидесятилетний монарх сидел в глубоком кресле. Подрагивающие от подагры пальцы, перебиравшие четки из слоновой кости, выдавали его возраст, однако в темных глазах не было и тени старческой немощи.

— Милорд Харли, — начал Людовик без предисловий, едва за слугой закрылась дверь. — Я наслышан о вашем… благородном порыве. Защитить цивилизацию. Похвально. Франция, как старшая дочь Церкви, не может остаться в стороне.

Харли молча поклонился, понимая, что это прелюдия.

— Однако, — продолжил король, — меня смущают методы. Вы собираетесь затравить медведя. Это шумно и кроваво. Медведя нужно не убивать, а вырвать у него клыки и когти. — Он поднял на Харли тяжелый взгляд. — Я изучил все донесения о деяниях этого… феномена. Смирнова. Мои инженеры говорят, он создал новую модель власти. «Промышленную монархию». Тот, кто овладеет этим инструментом, будет править в грядущем веке. Вы же, милорд, собираетесь разбить этот уникальный механизм молотом. Неразумно.

— Ваше Величество, этот «механизм» сегодня угрожает самому существованию Англии, — холодно возразил Харли.

— Сегодня он угрожает вам, — так же холодно парировал Людовик. — А завтра, в умелых руках, он может послужить благу всей Европы. Или, по крайней мере, ее достойнейших представителей.

Король сделал паузу. Харли молчал, уже видя, куда ведет эта тропа — к заранее подготовленной ловушке.

— Франция готова присоединиться к вашему Альянсу, — произнес король наконец. — Мы поддержим вас и дипломатически, и армией. Но за нашу поддержку мы просим сущую малость. Разумеется, после успешного завершения операции Франция, как внесшая свой вклад в общее дело, хотела бы получить доступ к некоторым… трофеям. Не к золоту, Боже упаси, а к плодам просвещения. Мы бы хотели изучить эти варварские механизмы, чтобы обезопасить от них Европу в будущем.

Слова были оберткой для стального крюка. Цена. Харли ощутил ледяной укол.

— Ваше Величество предлагает нам проделать всю грязную работу, чтобы вы могли забрать главный приз? — не удержался от сарказма Харли.

— Я предлагаю вам помощь, без которой ваша затея обречена на поражение, — отрезал Людовик. — Подумайте. Без поддержки Франции ваш «крестовый поход» будет выглядеть как очередная английская интрига. С нами же он обретет вес общеевропейского деяния. Выбор за вами.

Капкан захлопнулся. Отказать? Значит, толкнуть Францию прямиком в объятия русских. Согласиться? Значит, своими же руками передать вечному сопернику оружие будущего. Его сложная интрига на глазах обращалась в триумф Версаля. Харли лихорадочно перебирал варианты, но все они вели в тупик. Выхода не было. А ведь они с де Торси об этом не договаривались. Тот уверял, что Франция во всем поддержит Англию в этом священном деле.

— Англия… будет рада такому мудрому союзнику, Ваше Величество, — с трудом выдавил он.

— Я не сомневался в вашем благоразумии, милорд, — удовлетворенно кивнул король. — Мой министр, маркиз де Торси, уладит с вами детали.

Из резиденции Роберт Харли выходил с холодной яростью в крови. Старик переиграл его. Едва сев в карету, он бросил своему помощнику:

— Свяжитесь с нашими людьми в Версале. Мне нужны все слухи о здоровье дофина. И найдите мне самых амбициозных и недовольных принцев крови.

Битву он проиграл, но уже готовил ответный удар.

А старый король, оставшись один, подозвал к себе маркиза де Торси, который все это время скрывался в соседней комнате.

— Англичанин проглотил наживку, — сказал он, глядя на огонь. — Он слишком самоуверен, чтобы увидеть второе дно. Думает, что мы будем ждать, пока он принесет нам добычу на блюде. Наивный торговец. — Он повернулся к министру. — Торси, я хочу, чтобы вы установили контакт с русскими. Тайно. Найдите в их свите того, кто мыслит выгодой, а не честью.

— Остерман, Ваше Величество, — без запинки ответил де Торси. — Генрих Остерман. Вестфалец на русской службе. Незаметный, амбициозный. И, что самое главное, не русский.

— Превосходно, — кивнул Людовик. — Выйдете на него. Предложите ему все. Золото, титулы. А затем — наше истинное предложение. Союз. Мы поможем им сокрушить амбиции англичан, а взамен они поделятся с нами своими технологиями. Как партнеры.

Маркиз де Торси поклонился.

— А что, если они откажутся, сир?

— Тогда, мой друг, — в глазах старого короля блеснул холодный огонь, — мы с еще большим усердием поможем англичанам вырвать у них эти секреты силой. В любом случае, Франция получит свое. Русские — интересный феномен. Но Европа слишком мала для двух солнц.

Он снова отвернулся к камину. Альянс, еще не родившись, был расколот изнутри. И пока Харли готовил ловушку для русского медведя, старый версальский лис уже расставлял силки на самого охотника.

За сутки до прибытия русских Роберт Харли лично инспектировал готовность своего механизма, не доверяя донесениям и предпочитая видеть все своими глазами. У городской ратуши, в сыром подвале, английский лекарь как раз заканчивал свою работу, кисточкой рисуя лиловые кровоподтеки на лице бывшего гессенского гренадера.

— Терпи, солдат, за пять шиллингов и не такое терпят.

Рядом репетировал двойник капитана фон Штраубе: перед осколком зеркала «австриец» срывал с лица повязку, обнажая искусно нарисованный шрам, и с заученной дрожью в голосе произносил: «…и тогда огненный ветер поглотил моих людей…».

— Больше страдания, «капитан», — тихо посоветовал Харли, выходя из тени. — Европа любит мучеников.

Не дожидаясь ответа, он проследовал дальше, в университет. Там, в библиотеке, среди фолиантов, его уже ждали юристы. Они наслаждались собственным остроумием, зачитывая друг другу особо удачные формулировки.

— … таким образом, титул «император», не будучи утвержден ни Святым Престолом, ни Сеймом Священной Римской Империи, является актом самоуправства, что ставит московитского царя в один ряд с африканскими вождями…

— Превосходно, господа, — прервал их Харли. — Главное, чтобы его величество Петр оценил изящество вашей мысли. И отреагировал соответственно.

Следующая остановка — неприметная таверна на окраине. В прокуренном зале, окруженный сочувствующими студентами, Дени Папен чертил на салфетке схему своего парового котла. Папен, увидев Харли, и бровью не повел, только чуть громче пожаловался на косность монархов, не желающих вкладываться в великие изобретения. Англичанин бросил на стол кошель с монетами.

— Ваши расходы, мсье Папен. Надеюсь, представление будет убедительным.

— Не сомневайтесь, милорд. Любой инженер — тщеславный павлин. Они не устоят перед соблазном распушить хвост и показать, как они бы сделали лучше, — спрятав кошель, Папен холодно блеснул глазами.

Пока интеллектуалы и актеры репетировали свои выходы, люди дела заканчивали приготовления. Из окна кареты перед Харли разворачивалась иная картина: по дороге к Гааге тянулись колонны солдат. Мальборо и Евгения Савойского он застал на холме, склонившимися над картой.

— Здесь, у канала, мы их зажмем! — рычал Мальборо, тыча пальцем в узкий перешеек. — Они не смогут развернуться.

— Нет, — возразил Савойский. — Здесь у них будет возможность маневра для их кавалерии. Лучше ударить на выходе из этого леса, где их колонна неизбежно растянется. Отрежем голову от хвоста.

Слушая их спор, Харли внутренне усмехался. Солдаты. Всегда мыслят сталью, хотя он-то знал, что до этого, скорее всего, не дойдет.

И над всей этой сложной, многоуровневой интригой, как паук в центре паутины, нависала тень Людовика XIV. Французские шпионы, Харли не сомневался, следили за каждым его шагом, что добавляло игре пикантности. Он скармливал им ровно то, что хотел показать, готовя свой собственный сюрприз для версальского интригана.

Вечером, накануне прибытия посольства, Харли собрал своих «союзников», кроме французов, в том же кабинете для последнего напутствия.

— Господа, — произнес он, поднимая бокал с рейнским. — Цирк готов. Ждем главного медведя.

Подойдя к огромному окну, выходившему на восток, он вгляделся в горизонт. В лучах заходящего солнца идеально ровная голландская равнина казалась расчерченной под линейку. Там, на самом ее краю, проступила едва заметная дымка. Это была неуклонно растущая, плотная полоса, ползущая по земле.

— Они идут, — с холодным удовлетворением произнес Харли.

— Эта охота будет последней для русского медведя, — прорычал Савойский.

Стальная армада «Императорского обоза» неотвратимо приближалась к Гааге, неся с собой грохот нового века. Они шли прямо в пасть ловушки.

Конец интерлюдии.

Глава 19

Проклятая равнина. Уже третий день нас окружала эта вылизанная, причесанная земля, от которой тошнило сильнее, чем от морской болезни. Каждый канал — струна, натянутая до звона. Каждое поле — расчерченный грифельками квадрат. Здесь даже деревья, казалось, росли по уставу. После дикой, живой, дышащей грязью и лесами Польши эта голландская стерильность раздражала. От нее хотелось выть. И в этот натертый до блеска мирок мы ввалились, как ватага пьяных грузчиков в операционную: двенадцать стальных монстров, изрыгающих жирный дым, оставляющих на безупречных дорогах глубокие борозды и омерзительные масляные пятна.

Выехавшие навстречу голландцы были под стать своей земле. Круглые, лоснящиеся, в черных камзолах, тугих, как кожа на барабане. От их намертво приклеенных к лицам улыбок теплее не становилось. Главный из них, представитель Генеральных штатов, долго рассыпался в любезностях, которые в переводе Остермана звучали еще фальшивее. Суть его витиеватой речи сводилась к одному: наше грохочущее стадо слишком велико и грязно для их чистоплотного города, а потому, ради нашего же «исключительного удобства», нас проводят в прекрасную загородную резиденцию. Я-то уже знал, что это сулит.

«Прекрасная резиденция» оказалась небольшим замком на острове, отрезанном от мира широкими, воняющими тиной каналами. Два моста, перекинутые на материк, выглядели хлипкими и ненадежными. Едва последний фургон нашего обоза, оставив на досках настила глубокие царапины, съехал на землю, за спиной застыли две роты пехоты в синих мундирах. «Почетный караул». Ну да, конечно.

Вечером, когда сырой, пронизывающий холод погнал всех в укрытия, в мой штабной фургон, превратившийся в островок тепла и света, скользнула тень. Андрей Ушаков. Молча стянув мокрые перчатки, он повесил их сушиться у жарко натопленной печурки и разложил на столе грубый набросок карты.

— Это не охрана, Петр Алексеевич.

От его бесцветного голоса стало не по себе.

— Мои люди весь день просидели на крышах. Нас обложили. Вон там, — его палец ткнул в схематичное изображение деревенской кирхи на том берегу. — На колокольне засели двое. Артиллеристы. Целый день вычисляли мертвые зоны. «Пристреливаются», сволочи, на случай чего.

Его палец переместился.

— А у мельницы — другая публика. Инженеры. Обмеряют наших «Бурлаков» на расстоянии. Буквально вскрывают их взглядом.

Карта под его пальцами превращалась в схему западни. Против нас работало целое конструкторское бюро.

— И самое паскудное, — палец Ушакова обвел кружком прибрежные кабаки, откуда доносились пьяные песни. — Там сидят их счетоводы. Каждая наша подвода с углем, каждая бочка с водой — все учтено. Они вычисляют наш дневной расход, чтобы знать, когда мы начнем дохнуть с голоду. Они к бою готовятся, Петр Алексеич.

Он замолчал. В фургоне стало слышно, как за стальной стеной ветер швыряет в броню пригоршни ледяной крупы. Вглядываясь в его пометки, я видел, как разрозненные детали складываются в единый механизм. Кёнигсберг — замок на острове. Берлин — дворец на окраине. Теперь Гаага. С удручающей педантичностью они повторяли один и тот же сценарий. Не лезут на рожон. Загоняют в клетку, отрезают от мира и начинают препарировать.

Дверь отсека распахнулась, впустив облако пара и самого Государя. Он влетел так, что задрожала палуба. За ним, как тени, проскользнули Меншиков и Орлов. Мы с Ушаковым вскочили.

— Что скажешь, генерал⁈ — прорычал Петр, с размаху опустив на стол огромный кулак. — Опять в окружении⁈ Доколе⁈

Я спокойно ответил:

— Государь, они не воюют с нами. Они нас изучают.

Он буравил меня непонимающим взглядом.

— Вспомни, — я обвел пальцем наш остров. — Кёнигсберг, Берлин, теперь здесь. Почерк один. Они боятся, что наша «зараза» — зараза воли, идей, перемен — вырвется наружу. Боятся не того, что мы что-то сломаем, а того, что мы что-то построим. Они пытаются запереть будущее, которое мы привезли. Может это слишком громко сказано, но именно такое впечатление складывается.

Петр умолк. Его гнев медленно утихал, он был задумчив.

— Так что делать? Сидеть и ждать, пока они нас обнюхают со всех сторон?

— Нет, Государь. Нужно проверить толщину прутьев.

План родился мгновенно — простой, наглый, идеально подходящий для Орлова. Василий, выслушав меня, оскалился в улыбке, от которой у любого бюргера душа ушла бы в пятки.

Через час он во главе дюжины своих отборных головорезов уже направлялся к мосту. Шли вразвалочку, в расстегнутых мундирах, горланя похабную песню — идеальное изображение подвыпивших солдат, решивших прошвырнуться в город «к девкам». Мы с Петром оделись в простую форму гвардейца, смешались с нашими воинами.

На мосту их встретил молодой голландский офицер с безупречной выправкой и каменным лицом. Он вежливо объяснил, что выход в город «в неурочное время может быть сопряжен с опасностями для высоких гостей».

— А мы не спрашиваем, — пробасил Орлов, делая шаг вперед. — Мы идем.

Голландец не шелохнулся. Едва заметный знак — и две шеренги солдат как один берут мушкеты наперевес. Тихо, без суеты. Просто обозначают границу.

Орлов застыл, его рука сама легла на эфес СМки. В воздухе отчетливо запахло кровью.

— Спокойно, Василь, — мой голос разрезал тишину. — Возвращаемся.

Смерив голландца долгим, тяжелым, обещающим взглядом, Орлов сплюнул под ноги и молча развернулся. Гвардейцы, разочарованно переругиваясь, побрели следом.

Проба сил окончена. Государь еле сдерживал свою ярость.

На следующий день нам принесли наживку — бумагу на дорогом пергаменте с приглашением на «Открытый публичный диспут о правилах ведения войны и гуманности». Список участников — весь дипломатический зверинец Европы в сборе. Ловушку даже не маскировали, а подали с наглым, неприкрытым цинизмом. Нас вызывали на публичную порку.

— Отказаться — трусость, — прорычал Петр, скомкав дубликат приглашения. Его кулак размером с небольшую дыню превратил гербовую бумагу в жалкий комок. — Значит, признать их правоту. Я поеду. И ты, генерал, поедешь со мной. Пусть послушают, что мы думаем об их «гуманности».

Спорить было бесполезно. Он уже закусил удила. Что ж, раз зовут на сцену — придется играть.

А они реально подготовили судилище. И публику подготовили.

Центральная площадь Гааги смердела. Едва мы сошли с карет, в ноздри ударил удушливый коктейль из немытых тел, пива и гнилой рыбы. Набившиеся, как сельди в бочку, тысячи людей молчали — эдакое выжидающее безмолвие бойни перед тем, как быку перережут горло. Нас провожали тяжелые, маслянистые взгляды. Их ненависть буквально липла к коже. На высоком помосте уже расселся весь дипломатический корпус, нам же отвели две убогие скамьи сбоку. Как места для прокаженных.

Представление началось, едва мы сели. На помост выскочил местный пастор, худой, как скелет, обтянутый кожей, с горящими черным, нездоровым огнем глазами. Он выл, изрыгая проклятия. Его палец, похожий на сухой сучок, тыкал в нашу сторону, и толпа отвечала ему глухим, утробным поддакиванием. «Антихристы», «дьявольские колесницы», «еретики-схизматики» — стандартный набор.

Следом вышел седой, респектабельный профессор из Вены. Этот бил иначе — по мозгам. Два ассистента развернули за его спиной огромные, в рост человека, цветные плакаты. С них на нас смотрела смерть в разрезе. Такие я видел в анатомических атласах будущего: обугленные, сморщенные легкие; кожа, покрытая лопающимися волдырями; глаза, выжженные изнутри.

— Вот, господа, — его спокойный, бесцветный голос от этого звучал еще страшнее, — последствия применения нового оружия, которое московиты именуют «Благовонием». Это яд труса. Оно не убивает — оно сжигает изнутри, превращая человека в страдающий кусок мяса.

Толпа завороженно смотрела на картинки. Петр сидел как каменное изваяние, но на его виске судорожно забилась жилка. Одно дело — слухи, и совсем другое — вот такие, якобы научные, доказательства, представленные на суд всей Европы.

Но главный номер этого цирка уродов был еще впереди. Когда профессор, закончив свою леденящую кровь лекцию, сошел с помоста, на его место, поддерживаемый под руки, поднялся человек в изодранном австрийском мундире, с лицом, замотанным грязными тряпками, и рукой на перевязи.

— Капитан фон Штраубе, — объявил распорядитель, по толпе пронесся сочувственный стон. — Единственный выживший…

Ушаков удивленно выгнул бровь посматривая на этого человека. Мы с ним переглянулись взглядами. «Фон Штраубе» говорил тихо, с хрипом, часто останавливаясь. Рассказывал про желтый дым, про то, как его люди падали, захлебываясь кровью. А потом, в наступившей тишине, медленно, театрально, сорвал с лица повязки.

Толпа ахнула. Рядом коротко, по-птичьи, взвизгнула какая-то дама и осела на руки своему кавалеру. Одна сторона лица «капитана» — сплошная багровая маска из рубцов и свежей, сочащейся плоти. Искусная работа гримера. Подставив свое уродство тысячам глаз, он молчал. А ведь талантлив, актерище. Если бы просто взяли бы урода вместо него — это не так подействовало. А этот тип умело «играл» голосом, интонациями.

Ложь. Дьявольски хорошо поставленная, но все же ложь. Однако она работала. Кольцо ненависти сжималось. Толпа уже рычала. Послы в первом ряду демонстративно отворачивались, якобы не в силах вытерпеть этот ужас. Английский посол, Роберт Харли, с непроницаемым лицом что-то чиркал в своем блокноте. Французский маркиз де Торси смотрел на меня с выражением сочувствия, какое бывает на лице у человека, разглядывающего раздавленную на дороге крысу.

Нас заклеймили, уничтожили. Превратили в чудовищ, с которыми не может быть никаких переговоров. Взгляд на Петра — и все внутри похолодело. Вцепившись в подлокотники так, что дерево затрещало, он сидел с землисто-серым лицом. Еще секунда — и он взорвется. Вскочит, заорет, бросится на этих ряженых. И тогда ловушка сработает.

Нужно было немедленно что-то предпринять.

На виске Государя забилась жилка. Медленно, с неумолимостью левиафана, поднимающегося из глубин, он начал подниматься. Все. Сейчас он сорвется. И тогда — конец. Кровь, бойня, и мы окончательно превратимся в тех самых чудовищ, которыми нас здесь выставили.

— Государь! План! У меня есть план! — прошипел я ему на ухо, вцепившись в рукав мундира.

Он обернулся. В глазах — замутненная ярость берсерка.

— Какой еще план, Смирнов⁈ — прорычал он. — План один — рвать!

— Нет! — выпалил я, лихорадочно пытаясь опередить взрыв. — Комиссия! Суд по их же законам! Деньги против лжи, присяга против клеветы!

Он нахмурился. Своей звериной интуицией он мгновенно оценил красоту этой затеи. На его губах дрогнула злая усмешка.

Не говоря ни слова, он оттолкнул мою руку и сделал шаг вперед. Исполинская фигура в темно-зеленом мундире заслонила собой солнце. Петр просто поднял руку. И площадь, загипнотизированная этим властным жестом, стала затихать. Шум спадал волнами, от первых рядов к задним, пока напряженное, выжидающее молчание не поглотило все.

— Я, Петр, Император Всероссийский, — его голос без всякого усилия накрыл площадь, заставив умолкнуть даже шепот на галёрках. Остерман, стоявший чуть позади, громко забормотал, переводя на немецкий. — Слышал речи скорбные. Видел слезы. И сердце мое полно гнева. Не на вас, — он обвел взглядом толпу, — а на тех, кто посмел сотворить такое злодеяние именем моим!

Сделав паузу, он возвысил голос, и тот загремел:

— Посему, здесь и сейчас я учреждаю Чрезвычайную комиссию! Для расследования этих чудовищных преступлений!

По рядам дипломатов пронесся недоуменный шепот. Харли, сидевший с видом триумфатора, чуть подался вперед, его брови сошлись на переносице.

— Мы живем в просвещенном веке! — гремел Петр, и в его голосе уже слышался азарт. — И судить будем по закону! Призываю всех пострадавших и свидетелей! Явитесь! Дайте показания под присягой! Именем Господа нашего!

Он повернулся и посмотрел прямо на «капитана фон Штраубе», который инстинктивно вжал голову в плечи.

— Каждому, чья правда подтвердится, казна моя выплатит тысячу золотых червонцев!

По толпе пронесся вздох. Тысяча золотых. Целое состояние. Слово «деньги» подействовало отрезвляюще. Ненависть в глазах людей сменилась жадным блеском.

— Однако! — Петр поднял палец, и его голос стал ледяным. — Лжесвидетельство и оскорбление моей чести — есть преступление против Бога и короны! Любой, кто будет уличен во лжи, будет осужден по русским законам и повешен! Здесь! На этой площади!

Да! Обожаю такие моменты, когда Петр Великий подтверждает свое величие.

Тишина. Мертвая. Абсолютная.

Он наполнил весь этот фарс своей царской волей, превратив юридическую уловку в ультиматум. Он нападал.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и пошел к своему месту. Толпа молчала. Мы спокойно покинули это сборище. Послы не посмели что-то предпринять.

Впрочем, это был лишь первый акт. Второй уже разыгрывался на улицах Гааги. Воспользовавшись послаблением «карантина» в связи с приглашением, в нашем лагере с лихорадочной скоростью работал печатный станок. Люди Орлова, выйдя с нами из «окружения», переоделись в уличных торговцев, разносчиков и портовых грузчиков. Они наводняли город. После того, как я передал в лагерь краткое содержание текста, его начали печатать с безумной скоростью. Они клеили листовки на дверях церквей, на стенах ратуши, на столбах у биржи. Грубая бумага, наспех отпечатанная, на чистейшем голландском, несла городу вести.

К вечеру весь город уже читал царский указ. Дискуссия выплеснулась с площади на улицы. Теперь это был не суд над русскими. Это был вопрос: «А не врут ли нам?».

Эффект оказался взрывным. Город бушевал. Люди, утром готовые разорвать нас на куски, сейчас же сбивались в кучки у расклеенных листовок и спорили. Кто-то по-прежнему кричал о «варварах», но другие уже чесали в затылке: «А что, если и правда заплатят?», «А вешать-то за что?». Мы ударили по двум главным струнам их души — жадности и страху.

Вернувшийся поздно ночью Ушаков был немногословен.

— «Капитана фон Штраубе» больше нет, — доложил он. — Вывезли из города через час после выступления Государя. В закрытой карете, в сторону побережья. Мои люди пытались догнать, однако их отсекли. Чисто сработали.

Помолчав и грея руки у печки, он добавил:

— И еще. «Профессор» из Вены и «святой отец» тоже пакуют чемоданы. Похоже, их «научная миссия» в Гааге подошла к концу.

Я криво усмехнулся. Харли и его гоп-компания загнали себя в тупик. Его главные «свидетели» превратились в обузу, от которой нужно срочно избавляться. Их бегство — чем не лучшее доказательство нашей правоты?

— Нам же лучше, пусть бегут, — сказал я. — Завтра утром, Андрей Иванович, я хочу, чтобы весь город знал, что отважный капитан и ученые мужи, испугавшись праведного суда, бежали, как крысы с тонущего корабля.

Он молча поклонился. Наша информационная война только начиналась.

Чуть позже в штабном фургоне появился Петр. Похожий на загнанного зверя, которому в бок тычут палкой, он мерил шагами тесный отсек. В углу притих Меншиков, нервно что-то подсчитывая в своей книжке. Рядом Орлов с мрачным видом правил бритвой свой кинжал.

— Отбрехались, — прорычал Государь, остановившись передо мной. — А дальше что, генерал? Сидеть в этой луже и ждать, пока они новую пакость удумают?

Я изучал план Гааги. В голове складывалась картинка, похожая на чертеж сложного механизма, где каждая деталь должна сработать в нужный момент.

— Они ждут, что мы сорвемся, Государь. Полезем в драку. Дадим им повод. Мы его не дадим. Они хотят украсть наши секреты, — я окинул взглядом их хмурые лица. — Обложили нас, лезут в каждую щель, изучают, наверняка захотят подкупить наших людей. На моих губах появилась кривая усмешка:

— Что ж, мы им поможем. Дадим им то, чего они так жаждут. Но это будет отравленный дар. Мы скормим им наживку. Такую красивую, такую сложную, что они вцепятся в нее и забудут обо всем на свете. Потратят годы, миллионы и лучшие свои умы. А когда поймут, что гонялись за призраком, будет поздно.

Мой взгляд нашел Нартова, стоявшего у двери в тщетной попытке быть незаметным.

— Андрей Константинович, помнишь свою «птицу»? Орнитоптер?

Нартов вздрогнул. Орнитоптер — его давняя боль: гениальная, красивая мечта о полете, разбившаяся о суровую реальность материалов и физики.

— Пришло время ей послужить Империи. Мне нужны чертежи. Самые подробные, самые красивые. С расчетами, с обоснованиями, чтобы любой инженер, взглянув на них, поверил, что это возможно.

— Но… это же тупик, Петр Алексеич, — растерянно пробормотал он. — Она никогда не полетит.

— Именно! — Я хмыкнул. — Это красивый тупик. Он идеально ложится в их представления о мире, где человек должен подражать природе. Увидев эти чертежи, они решат, что мы, варвары, нащупали верный путь, но не смогли его осилить из-за своей тупости. И бросят все силы, чтобы «довести до ума» твою идею.

Нартов медленно кивнул. Он понял задачу.

— Но этого мало, — продолжил я. — Для тех, кто поумнее, для людей вроде Ньютона, нужно что-то посерьезнее.

Двигатель Стирлинга. Еще одна гениальная идея, опередившая свое время на века. Революция в энергетике, которая гарантированно увязнет в неразрешимых для XVIII века проблемах с материалами и герметизацией. Я достал свои записи по этому проекту.

— Два проекта. Один — для романтиков, второй — для прагматиков. Пусть выбирают, на чем сломать зубы.

— Гладко стелешь, — буркнул Петр, но в его голосе уже не было прежней безнадежности. — Только как мы им это подсунем? Не сами же принесем?

— А вот тут, Государь, начинается театр. Будем у европейцев учиться лицедейству. Хотя, мы тут вряд ли их обыграем, поэтому будем действовать наверняка.

Я посмотрел на Ушакова.

— Андрей Иванович, мне нужен предатель.

Ушаков даже бровью не повел.

— Есть такой. Инженер-поручик Григорьев из команды Нартова. Толковый, но такой… — он покрутил рукой, — вечно недоволен жалованьем, считает, что его талант не ценят. Уже был замечен в попытках приторговывать инструментом. Идеальный кандидат.

Нартов выпучил глаза и покраснел. Я тоже был удивлен. Может Ушаков перебарщивает?

— Ладно. Завтра утром ты устраиваешь ему показательную порку. Нартов находит у него грубую ошибку в расчетах. Я, проходя мимо, устраиваю разнос. Прилюдно. Обвиняю в некомпетентности, грожу разжалованием и переводом на земляные работы. Чтобы его обида была настоящей, жгучей, видимой всем.

Петр усмехнулся, представив сцену.

— А дальше, — мой взгляд переместился на Дюпре, — наступает ваш выход, Анри. Вечером, в нашей столовой, когда он будет заливать горе вином, вы к нему «случайно» подсядете. Посочувствуете. Поругаете «этих русских варваров», которые не ценят истинный талант. И намекнете, что есть люди, готовые платить за такие таланты настоящим золотом.

Дюпре поморщился, но поклонился, принимая роль искусителя.

— А финальный акт, — я снова вернулся к Ушакову, — за тобой. Твои люди должны проследить, чтобы Григорьев вышел не на французов, а на нужного нам человека — на агента Харли. Мы знаем, что у англичан здесь уши в каждом углу. Пусть «продаст» им эти чертежи. Задорого. Так, чтобы они поверили, будто украли самый ценный секрет Империи.

План был готов. Да, он был циничным и построенным на человеческих слабостях.

— Ну, Смирнов… — Петр восхищенно покачал головой. — Страшный ты человек. Своих же людей в расход пускаешь.

— На войне как на войне, Государь, — ответил я, выдыхая.

Петр молча хлопнул меня по плечу и вышел. Остальные потянулись за ним. Я остался один над картой Гааги. Осада не кончилась, перешла в новую фазу.

Глава 20

Наш маленький театр абсурда дал первое представление, и все прошло без сучка без задоринки. На утреннем разводе Нартов, с лицом оскорбленного гения, ткнул пальцем в чертеж Григорьева, обнаружив там «ошибку», способную «погубить механизм». Я, «случайно» проходивший мимо, устроил публичный разнос. Орал так, что, казалось, дребезжали стекла в ратуше, обвинял в саботаже, грозил разжалованием и отправкой на земляные работы в самое пекло Азовской степи. Григорьев поначалу пытался оправдываться, потом побледнел, затем побагровел от унижения. Когда же я, в завершение спектакля, объявил о вычете половины его жалованья за три месяца, он окончательно сломался. Сорвал с себя офицерский шарф, швырнул его в грязь и, ссутулившись, ушел, не говоря ни слова.

Вечером, в нашей импровизированной офицерской столовой, к нему подсел Дюпре. Издали я наблюдал за разыгрываемой сценой. Француз был великолепен: он сочувствовал. Наливал вина, цокал языком, вставляя короткие, ядовитые фразы о «русском варварстве» и «неумении ценить истинный талант». Разгоряченный вином и обидой, Григорьев быстро поплыл — руки дрожали, голос срывался. Сидевший за соседним столом под видом денщика Ушаков позже доложил: наживка заглочена, крючок сидит глубоко.

А на следующее утро ударили по нам.

Катастрофа наваливалась постепенно. Первыми вернулись фуражиры Орлова. Пустые.

— Цены взбесились, командир, — доложил злой как черт есаул. — Утром овес был по талеру за мешок, а к обеду уже четыре просят. И только за золото. На наши векселя глядят, как на чумные тряпки.

Следом примчался гонец от Анны: она немедленно позвала меня к себе. В своем «кабинете» — отсеке кареты, заваленном бумагами, — она молча протянула мне пачку депеш с сургучными печатями амстердамских и лондонских банков.

— Все, Петр Алексеевич. Приехали.

Сухой, канцелярский язык, полный вежливых оборотов, сообщал, что банкирский дом Ван Дер Круппа, наш главный финансовый партнер, «с глубочайшим сожалением» приостанавливает все операции с векселями «Общекомпанейской Казны» ввиду «чрезвычайной политической нестабильности». То же самое — в депешах из Лондона, Гамбурга, Антверпена.

— Они объявили наши деньги мусором, — глухо сказала Анна. — Мы отрезаны от финансов.

Дефолт? Нас лишили денег.

В штабной фургон я вернулся, когда там уже кипел скандал. Разъяренный Меншиков тряс перед носом у интенданта неоплаченными счетами.

— Угля нет! — выпалил он, увидев меня. — Фуража нет! Контракты расторгнуты! Требуют платить золотом! А где я им его возьму⁈

Привлеченный шумом, в фургон вошел Петр. Увидев наши лица и бумаги на столе, он понял что дело дрянь.

— Значит, золотая удавка, — пророкотал он.

На карте наша стальная армада, гроза Европы, на глазах превращалась в груду бесполезного железа. Без угля «Бурлаки» — двенадцать мертвых коробок. Без фуража кавалерия Орлова — сборище пеших оборванцев. Мы застряли. Посреди вражеской страны, без денег, без топлива. Ловушка Харли сработала идеально.

— Сколько у нас времени? — спросил Петр, обращаясь к Анне.

Она уже все подсчитала.

— Угля — на два дня экономного хода, пока стоим, можно не считать. Фуража — на три. Золота в казне — тысяч на двадцать. По нынешним ценам хватит, чтобы купить угля еще на один переход. И все.

— Продавать! — подал голос Меншиков. — Продать один станок, машину! Хоть что-то выручим!

— Будущим торговать, Данилыч⁈ — рявкнул Петр. — Сдурел⁈

Пройдясь по фургону, он остановился у карты. Его огромная ладонь накрыла половину Европы.

— Нет! Нужно что-то, что поперек горла им встанет! Думай, Смирнов! Оба думаем! Где их слабое место⁈

Он был в своей стихии. Взвинчен до предела, как пружина, готовый к действию.

Я молча смотрел на карту. Решение где-то здесь, оно должно быть. Асимметричное, неожиданное. И тут мой взгляд нашел его. Далеко отсюда. Там, где их финансовая удавка превращается в тонкую, уязвимую нить.

Не успел я и рта раскрыть, как Петр сам подошел и тяжело опустил свою огромную ладонь мне на плечо. Взгляд серьезный, без тени обычной насмешки.

— Вытащишь нас и из этой задницы, Смирнов… — глухо произнес он. — Клянусь, придумаю для тебя такую награду, какой еще ни один мой подданный не получал. Хоть полцарства. Только вытащи…

Надо было видеть лицо Меншикова.

Исчезли царь и подданный, остались двое мужиков в одной лодке посреди шторма. И грести должны были вместе.

— Есть одна идея, Государь, — сказал я. — Рискованная. Наглая. Но если сработает… они сами принесут нам деньги на блюдечке. Я предлагаю позвать на помощь турка.

— Турка? — Пётр убрал руку с моего плеча и уставился на меня так, будто я предложил продать душу дьяволу за мешок угля. — Ты в своем уме, генерал? Звать на помощь басурмана⁈

За спиной Государя Меншиков аж затрясся от возмущения. Орлов недоверчиво хмурился. Такое предложение ломало всю их картину мира.

— Государь, — спокойно ответил я, возвращаясь к карте. — Мы сообщим партнеру по торговле, что наши общие конкуренты пытаются его ограбить. Это не союз воинов, а сделка купцов.

Взяв грифель, я превращал геополитику на карте в бухгалтерскую ведомость.

— Англичане и голландцы объявили наши векселя мусором. Почему? Потому что это — кровь нашего нового южного торгового пути, который лишает их монополии на торговлю с Востоком. Они бьют по самому этому пути. Ведь наши деньги в руках турок стали ничем.

Петр склонился над картой, и гнев на его лице уступил место напряженной работе мысли.

— А кто главный выгодоприобретатель от этого пути после нас? Османская империя. Для них это — золотая жила. И тут они узнают, что англичане пытаются обрушить всю систему. Как, по-вашему, отреагирует на это Великий Визирь? Они думают, что душат нас, а на самом деле объявляют войну кошельку султана. А Восток, Государь, такого не прощает. Оскорбление веры стерпеть можно. Убытки — никогда.

— Хитрый ты змей, Смирнов, — наконец выдохнул Пётр. — Но как? Гонца в Стамбул? Его перехватят.

— Гонец не нужен. Враг нашего врага уже здесь. Остерман!

Генрих Остерман возник на пороге так беззвучно, что казалось, материализовался из тени.

— Генрих Андреевич, — обратился я к нему. — В Амстердаме сидит глава османского торгового представительства? Серый кардинал, держащий в руках всю торговлю шелком и пряностями в Северной Европе. Мне нужно с ним поговорить. Тайно. Сегодня же.

Остерман даже не удивился.

— Юсуф-бей. У него есть слабость, господин генерал. Он страстный коллекционер старинных карт. Особенно карт Московии.

— Прекрасно, — усмехнулся я. — Значит, мы продадим ему очень редкую карту.

Лагерь замер в угрюмом молчании, и к вечеру напряжение стало совсем тяжелым.

Встречу назначили на полночь, в пустом пакгаузе на окраине портовой зоны. Ушаков со своими людьми оцепил квартал. Внутри, при свете одного масляного фонаря, пахло смолой. Невысокий, полный турок Юсуф-бей прибыл один. Ни посол, ни купец. Паук, затаившийся в центре своей паутины.

Я разложил на бочке карту — подлинную, XVII века, из архивов Петра. Он склонился над ней, и его пальцы с неестественно длинными ногтями благоговейно коснулись пергамента.

— Красивая вещь, — прошипел он. — Но я пришел не за картами, гяур.

— Вы пришли за деньгами, Юсуф-бей. Как и я. — Я убрал карту, положив на ее место вексель нашей «Общекомпанейской Казны». — Вот это, — я постучал по нему пальцем, — англичане и голландцы сегодня объявили мусором.

Он равнодушно пожал плечами.

— Ваши проблемы, генерал.

— Нет. Наши общие. Этот вексель — ключ к новому торговому пути, который сделает вас самым богатым человеком в Европе, а вашего султана — хозяином всей восточной торговли. Атакуя этот вексель, англичане атакуют ваше будущее. Они хотят, чтобы ваши караваны снова шли через их фактории в Леванте, оставляя им половину прибыли. Но это не самое главное. Наши векселя в ваших руках обесценились. А ведь мы с визирем договорились вести честную торговлю.

Что-то вроде интереса мелькнуло в его мертвых глазах.

— Докажи.

Я выложил перед ним бумаги, подготовленные Остерманом: анализ биржевых сводок, донесения людей Анны. Цифры, факты. Он долго, безэмоционально изучал бумаги, лишь уголки его губ изредка кривились в презрительной усмешке.

— Они считают нас варварами, Юсуф-бей. И вас, и нас. Думают, что могут безнаказанно грабить.

Он поднял на меня взгляд.

— Что ты хочешь, Смирнов?

— Чтобы вы напомнили им, кто хозяин на этом рынке. Я не прошу вас объявлять войну. Я предлагаю нанести удар. Точечный, болезненный. Удар, который заставит их одуматься.

— И что я получу взамен?

— Долю, — сказал я. — Десять процентов от всех прибылей по новому пути в течение первых пяти лет. И монопольное право на транзит персидского шелка.

Он молчал, взвешивая. Предложение было убойным.

— И еще, — добавил я, выкладывая на бочку последний козырь. — Нам нужен уголь. И овес. Много. Завтра. В обмен на вот это.

Я протянул ему чертежи нашего нового прокатного стана.

Он долго смотрел на чертежи, потом на меня. Вряд ли он понял что это. Но общее представление должен был иметь.

— Ты опасный человек, Смирнов, — наконец произнес он. — Торгуешь будущим?

— Я покупаю настоящее, Юсуф-бей.

Он медленно кивнул.

— Уголь будет.

Он ушел так же беззвучно, как и появился, оставив меня одного. Поверил ли он до конца? Неизвестно. Зато я был уверен: жадность — самый сильный мотиватор.

Развязка грянула на следующий день, с открытием Амстердамской биржи. Без всяких видимых причин на рынок вдруг выбросили огромную партию акций английской Ост-Индской компании. Десятки тысяч. Паника вспыхнула мгновенно. Курс полетел вниз, увлекая за собой весь лондонский рынок. За час Ост-Индская компания, становой хребет британской колониальной мощи, потеряла треть своей стоимости. Никто не понимал, что происходит.

Зато я знал. Это был привет от Юсуф-бея. Он не стал бить по всей Англии, ударил по кошелькам тех людей, которые стояли за Харли. Лично.

А потом началось второе действие. Турецкие и персидские торговые дома объявили о «временной приостановке» закупок английского сукна и голландского оружия, ссылаясь на «необходимость пересмотра контрактов». Цены на эти товары на европейских рынках упали. Харли хотел устроить нам экономическую блокаду, а получил торговую войну на два фронта.

К вечеру в наш лагерь потянулись первые подводы. Обычные, грязные баржи, нанятые людьми Юсуф-бея, привезли уголь и овес. Сделка была выполнена.

В штабной фургон вошла Анна. В руках она держала свежую сводку.

— Ну что, Петр Алексеевич, — на ее губах играла улыбка. — Похоже, у наших друзей начались проблемы. Серьезные.

Одного взгляда на цифры было достаточно. Харли, пытаясь накинуть на нашу шею удавку, не заметил, как сам сунул голову в петлю, которую держал в руках хитрый турок.

Победа в финансовой войне не принесла облегчения, скорее наоборот. Она оставила после себя тишину, в которой каждый шорох казался началом новой атаки. Мы отбились, однако враг никуда не делся.

Все началось с Лейбница, который ввалился в мой фургон без стука — взбудораженный, с горящими глазами, в которых плескался мальчишеский азарт. От его обычной академической отстраненности не осталось и следа.

— Генерал! Вы должны это видеть! — выпалил он. — Это… это гениально! И трагично одновременно!

С ним был человек. Пожилой, в потертом, но чистом камзоле, с лицом, на котором разочарование прорезало глубокие борозды. Однако в его глазах, под нависшими бровями, еще тлел уголек — упрямый, неугасимый огонек идеи.

— Позвольте представить, — Лейбниц говорил с придыханием, — месье Дени Папен. Величайший механик нашего времени, непризнанный гений!

Молча я протянул Папену руку. Его ладонь была сухой и горячей, пожатие — нервным, порывистым. Имя мне было знакомо. Паровой котел, первые опыты с двигателем. Один из отцов-основателей. И, судя по всему, новая пешка в игре Харли.

— Месье Папен прибыл в Гаагу в поисках покровителя, — продолжал Лейбниц. — Его идеи слишком смелы для косных умов европейских монархов.

Услышав это, Папен горько усмехнулся.

— Мои работы… они никому не нужны, — произнес он с хорошо поставленной хрипотцой. — Я пытался доказать, что сила пара может двигать корабли… Но они видят в этом лишь забавную игрушку.

На моем столе развернулся свиток чертежей. Изящные линии, продуманная до мелочей конструкция — дьявольски красивая работа. Паровой котел, который обещал быть вдвое мощнее и легче всего, что мы создавали до сих пор. Но, глядя на это кружево из меди и стали, я нутром чуял подвох. Я ощущал в этой схеме невидимую трещину: маленькую, почти незаметную ошибку в логике, которая в нужный момент превратит шедевр в осколочную гранату. Где-то здесь, в этом изяществе, была запрятана смерть.

— Поразительно, — выдохнул я, и в голосе прозвучало неподдельное восхищение красотой замысла Харли.

Шум привлек в фургон Нартова и Дюпре. Увидев чертежи, они остановились. В глазах Нартова вспыхнул огонь узнавания — он увидел родственную душу, гения, говорящего на одном с ним языке. Дюпре же, напротив, чуть сощурился, его циничный взгляд тут же начал искать подвох.

— Месье, — Нартов подошел ближе, его пальцы почти благоговейно коснулись бумаги. — Это… это же революция! Ваша идея… она позволит увеличить мощность вдвое!

Папен скромно потупил взор.

— Увы, это лишь теория. У меня нет ни средств, ни мастерской, чтобы воплотить это в металле.

Он смотрел на Нартова, но вопрос был адресован мне. Наживка брошена. Теперь он ждал, что мы, ослепленные гениальностью идеи, вцепимся в нее, не заметив мины замедленного действия.

Выдержав паузу, пока в наступившей тишине было слышно лишь возбужденное дыхание Нартова, я повернулся к нему.

— Андрей Константинович, что скажешь? Есть слабые места?

Нартов на мгновение задумался, вглядываясь в чертеж.

— Ну… — протянул он, — вот здесь, у фланца, я бы добавил ребра жесткости. И крепление к станине кажется слишком жестким, не дает металлу «дышать» при нагреве. Но это мелочи, доработки… Сама идея безупречна!

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к Папену. На его лице мелькнуло торжество.

— Месье Папен, — сказал я с самой радушной улыбкой. — Ваша гениальность не должна пропасть втуне. Мы не можем позволить, чтобы величайшее изобретение нашего века осталось на бумаге.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы не будем воровать вашу идею. Это было бы бесчестно. Вместо этого… мы поможем вам построить вашу машину. Здесь. В нашей походной мастерской. Под вашим личным руководством.

Улыбка на лице Папена застыла и медленно сползла.

— Но… я… у меня нет… — залепетал он, отступая на шаг.

— У вас есть мы, — перебил я его. — У вас есть лучшие в мире механики, — кивок в сторону Нартова, — лучшая в мире сталь. Считайте это не заказом, месье. Считайте это инвестицией в будущее. Мы хотим, чтобы вы работали с нами.

— Я… я почту за честь, — выдавил он наконец, и капелька пота медленно поползла по его виску.

— Превосходно! — я хлопнул в ладоши. — Нартов, Дюпре! Вы поступаете в полное распоряжение месье Папена. Выполнять все его указания. Но, — я поднял палец, — с одним условием. Вся работа протоколируется. Каждый шаг и чертеж, каждый спор. создаем историю.

Папен получил доступ к нашей мастерской и нашим людям, но и мы получили тотальный доступ к его методам и образу мыслей.

Работа закипела в тот же день. Наша передвижная мастерская превратилась в театр одного актера. Папен, осознав, что пути назад нет, с отчаянием обреченного бросился в работу. Он был гением, и его гений, лишенный необходимости притворяться, расцвел. Спорил с Нартовым до хрипоты из-за толщины заклепок, чертил, считал, снова чертил. Нартов, по моему указанию, не оспаривал его основную, порочную концепцию. Напротив, с энтузиазмом ее «улучшал», предлагая новые, еще более изящные и еще более опасные решения, усугублявшие скрытый дефект.

Дюпре, в свою очередь, взял на себя роль адвоката дьявола, с самой невинной улыбкой сея сомнения.

— Месье, — говорил он Папену, — а не боитесь ли вы, что при таком давлении вот этот медный патрубок просто вырвет? Может, стоит укрепить?

— Ерунда! — отмахивался Папен, увлеченный своей идеей. — Мои расчеты верны!

Они подталкивали его к краю пропасти, а он, ослепленный тщеславием и возможностью наконец-то доказать свою правоту, этого не замечал. Уверенный, что водит нас за нос, он не понимал, что сам стал марионеткой в более сложной игре.

Харли ждал взрыва в нашем лагере. Что ж, он его получит. Только не тот, на который рассчитывал. Он думал, что мы украдем чертежи и построим бомбу для себя. А мы строили ее для него. Под присмотром его же собственного агента. И когда она взорвется, грохот будет слышен по всей Европе.

Пока в механическом цехе разыгрывался спектакль с Папеном, а финансовый мир Европы приходил в себя после турецкого демарша, меня не отпускало ощущение незавершенности. Мы отбивали атаки, отвечали ударом на удар, однако все это было лишь реакцией. Я плясал под дудку, которую, пусть и фальшиво, пытался настроить Харли. Но в этом оркестре был еще один, самый тихий и самый опасный дирижер. Людовик XIV. Старый версальский лис.

Его посол, маркиз де Торси, рассыпался в любезностях, однако держался в стороне от интриг, занимая позицию благородного наблюдателя. Это молчание было показательным. Он не нападал. Не помогал. Он ждал пока два пса, английский и русский, сцепятся в смертельной схватке, чтобы потом без помех забрать добычу у ослабевшего победителя. Его нейтралитет был самой враждебной позицией из всех. И именно по этому нейтралитету я решил нанести удар. Не сталью, не золотом. Тем, что эти напудренные аристократы ценили превыше всего — символами.

На следующий день я нанес визит Лейбницу, застав его в библиотеке среди фолиантов.

— Господин Лейбниц, мне нужен ваш совет, — начал я, изображая затруднение. — Мой Государь желает преподнести дар королю Людовику. Нечто, говорящее не о богатстве, а об уме. Я подумывал о картине, аллегории, но я солдат, а не ценитель искусств. Вы вращаетесь в свете, вы знаете имена. Не посоветуете ли мастера, способного воплотить сложный замысел?

Лейбниц на мгновение задумался, польщенный оказанным доверием.

— Есть один, генерал. Идеальный исполнитель для сложной и нетривиальной задачи. Он поймет вас.

— Благодарю, — сказал я. — Вы окажете мне неоценимую услугу, если представите меня ему.

Двумя днями позже он привел ко мне человека. Адриан ван дер Верфф. Когда-то — один из самых модных и дорогих художников Европы, обласканный курфюрстами. Теперь — почти забытый, вытесненный новой модой на легкомысленные пасторали, старик, доживающий свой век в сырой мастерской на окраине Гааги. Руки его уже не так твердо держали кисть, зато в выцветших глазах горел огонь былого мастерства и неутоленной гордыни. Во взгляде, которым он меня одарил, сквозило презрение человека, которому уже нечего терять.

Не предлагая денег, я разложил на столе гравюры — батальные сцены, портреты, карты.

— Мастер ван дер Верфф, — начал я, — я хочу заказать у вас картину. Небольшую. Для личной коллекции.

Он криво усмехнулся.

— Я не пишу портреты варваров, генерал.

— Это будет не портрет, — ответил я. — Аллегория. Послание. Подарок для короля Франции.

Имя Людовика XIV сработало как магическое слово. Для любого художника той эпохи подобное предложение было равносильно заказу на роспись плафона Сикстинской капеллы.

— Я хочу, чтобы вы написали Европу, — сказал я, глядя ему в глаза. — В образе прекрасной, но спящей девы. А вокруг нее — волки. Один, в английской короне, уже вцепился ей в горло. Другой, в императорской митре, рвет ее одежды. Третий, в тюрбане, тащит ее кошелек. А на востоке, на холме, стоит медведь. Он не нападает. Он просто смотрит. И в лапах у него — не дубина, а щит. И на щите — крест.

Старик молчал, его иссохшие пальцы уже мысленно смешивали краски.

— Пусть король Людовик, глядя на эту картину, поймет одну простую вещь, — продолжил я. — Пока они делят шкуру спящей красавицы, с востока за ними наблюдает страж. Не завоеватель. Страж. Который может вмешаться в любой момент.

Ван дер Верфф медленно поднял на меня свои выцветшие глаза. В них уже не было презрения — только огонь. Огонь творца, которому предложили не просто заказ, а миссию.

— Это… это будет великая работа, — прохрипел он.

— Ваш шедевр, — поправил я. — Который увидят все короли Европы и который сделает вас бессмертным. А гонорар… — я положил на стол тяжелый кошель с золотом, — позволит вам забыть о долгах и писать то, что хотите, до конца ваших дней.

К золоту он не притронулся.

— Мне нужны натурщики, — сказал он деловито. — Для лиц. И хороший холст. Итальянский.

— У вас будет все, что нужно.

Пока художник, запершись в выделенном ему фургоне, творил, наша невидимая война продолжалась. Операция «Предатель» вошла в финальную стадию. Григорьев, обработанный Дюпре и доведенный до отчаяния показным унижением, наконец-то клюнул, выйдя на человека, которого люди Ушакова аккуратно ему подсунули — мелкого торговца кружевами, работавшего на английскую резидентуру.

Они встретились в портовой таверне. Ушаков со своими людьми сидел за соседними столами, изображая пьяных шкиперов. Потный и бледный, Григорьев передал торговцу сверток с чертежами. Тот, не глядя, сунул ему под стол тяжелый кошель. Сделка состоялась. Чертежи «Орнитоптера» и «Воздушной машины» ушли к Харли. Наживка проглочена.

Той же ночью мы заперлись в моем фургоне — я, Пётр и Ушаков.

— Все чисто, Государь, — доложил Ушаков. — Он ничего не заподозрил. Уверен, что обманул нас всех. Сейчас сидит в кабаке, заливает совесть вином.

Пётр мрачно смотрел в стол.

— А что с ним делать теперь? — спросил он. — С этим Иудой.

— По закону — в петлю, — отрезал вошедший в фургон Орлов.

— Нет, — сказал я. — Слишком просто. И глупо. Он нам еще понадобится.

Затем я изложил им вторую часть плана.

— Харли получил желаемое, однако он не дурак. Будет проверять. Ждать, как мы поступим с предателем. Если мы казним Григорьева или он «случайно» утонет в канале, англичане тут же поймут, что это ловушка. И заподозрят, что чертежи — фальшивка.

— И что ты предлагаешь? Наградить его? — прорычал Пётр.

— Хуже, Государь. Мы его простим.

На их лицах отразилось полное недоумение.

— Государь, а что если завтра утром, ты вызываешь его к себе? И на глазах у всех офицеров… прощаешь. Говоришь, что ценишь его талант, что погорячился. Возвращаешь ему жалованье. И в знак «особого доверия» поручаешь ему… возглавить проект по созданию «малой паровой машины для дворцовых фонтанов». Бесполезная, но почетная работа.

— Он же и дальше будет доносить на нас! — вскинулся Орлов.

— Именно! — я посмотрел на него. — Он останется на крючке у Харли. Через него мы и будем скармливать англичанам все, что захотим. Харли будет уверен, что держит нас за горло, не понимая, что мы водим его за нос.

Пётр долго молчал, обдумывая. Потом его губы тронула восхищенная усмешка.

— Змей… — выдохнул он. — Ну ты и змей, Смирнов. Не устану повторять.

Друзья, ставьте лайки, если Вам нравится написанное, дайте обратную связь о том, что сюжет идет по верному пути, жмите «сердечко»)))

Глава 21

Весь остаток дня, в преддверии завтрашнего конгресса, мы провели в штабном фургоне. Пётр, словно зверь в клетке, мерил шагами тесный отсек. Он жаждал боя, а его тащили на словесный поединок, правила которого он презирал.

— Чего они тянут? — рычал он, останавливаясь у карты. — Вызвали бы в чисто поле, по-честному! А то — диспуты, речи… Тьфу!

— Они не будут драться с вами в поле, Государь, — своим скрипучим голосом заявил Остерман. — Они ударят туда, где, по их мнению, мы слабее всего. В нашу… репутацию, в право.

— В право? — Пётр усмехнулся. — Мое право — в моих пушках.

— Именно этого ответа они от вас и ждут, — тихо вмешался я. — Чтобы вы сами подтвердили свой статус варвара, признающего грубую силу. Они разыграют комедию, а ты, Государь, войдя в ярость, превратишь ее в трагедию.

Пётр уставился на меня.

— Что предлагаешь? Молчать и утираться?

— Нет. Предлагаю понять, как работает их голова, — ответил я. — Они не глупцы и будут ловить нас на лицемерии. Значит, мы должны поймать на лицемерии их.

Начался мозговой штурм — поиск их болевых точек и уязвимостей.

— Они кичатся своей древностью и легитимностью, унаследованной от Рима, — начал Остерман, раскладывая исторические справки. — В этом их главная гордость. И главная ложь. Вся Европа построена на костях варваров, которые силой взяли то, что им не принадлежало.

— Карл Великий, — я привел пример. — Франк. Дикарь. Однако стал императором. Как?

— Силой, — в глазах Петра мелькнул хищный блеск. Кажется, он начал понимать.

— Именно.

Губы Петра тронула кривая усмешка.

— Дальше, — я перешел к другому варианту атаки противника. — Они могут говорить о законах, как там… «миропорядок, основанный на правилах». Однако вспоминают о них, только когда это выгодно. Взять англичан. Их король именует себя королем Шотландии и Ирландии. На каком основании? Не по праву ли меча?

— Лицемеры, — коротко бросил Пётр. Слово ему явно понравилось.

— Верно, — заключил я. — Наша задача — задавать им неудобные вопросы. Об их же истории. Об их же королях. Наглядно показать, что они сами не следуют своим этим «правилам».

Пётр снова зашагал по фургону, к счастью, нервную торопливость сменила уверенная поступь. Он впитывал принцип поведения — нащупывать слабые места в броне противника.

— Значит, так, — он остановился, глядя прямо на меня. — Что бы они ни сказали, я должен найти в их же истории пример такой же подлости. Ткнуть их носом в их же грязь. И сделать это с усмешкой. Так?

— Так, Государь, — улыбнулся я. — Превратить их суд в суд над ними самими.

— Это мне по душе, — кивнул он. — Это по-нашему.

— А если кто-то заговорит о технологиях, — добавил я уже про себя, — тут я им и сам отвечу по сусалам.

Петр хищно улыбнулся. План сложился. Мы не знали, какой именно будет атака, зато теперь в наших руках был универсальный ключ, способный вскрыть любую их юридическую конструкцию.

Главный зал заседаний Гаагского конгресса напоминал анатомический театр. Мы оказались на дне ямы, под перекрестьем сотен взглядов. Спертый воздух пах воском. Сидевший рядом Пётр хранил каменное спокойствие, правда под тонкой кожей перчатки его пальцы до хруста сжимали подлокотник кресла.

После бесконечных вступительных речей на трибуну поднялся главный юрист английской короны — высокий, сухой, похожий на стервятника в напудренном парике.

Он цитировал буллы, параграфы и династические договоры, строил свою речь так, что я поначалу не мог понять к чему он клонит. Пока он не дошел до этого момента:

— … титул «Imperator» не есть предмет для самовольного присвоения, — цедил он. — Он есть наследие. Наследие Рима. Титул, не утвержденный ни Святым Престолом, ни Сеймом Империи, есть акт юридического ничтожества, акт варварского самозванства, оскорбительный для всех легитимных помазанников Божьих.

Вот значит какой путь они выбрали.

Его речь завершилась «вежливым» ультиматумом: конгресс не может продолжаться, пока «московитский царь» именует себя титулом, не признанным сообществом цивилизованных наций.

Зал застыл в ожидании бури. В первом ряду Харли не отрывал от Петра своих бесцветных глаз; Евгений Савойский криво усмехался. Все ждали взрыва ярости, который позволит им с облегчением вычеркнуть Россию из списка «цивилизованных» стран.

Напряжение Петра виднелось всем кто его знает; внутри него закипала лава, готовая прорваться наружу. Еще секунда — и он взорвется.

— Государь, — прошептал я, едва шевеля губами. — Карл Великий.

Он даже не посмотрел в мою сторону, благо на его щеке дрогнул мускул. Сигнал был принят.

Затянувшаяся пауза заставила многих нервничать.

И вдруг в тишине раздался звук.

Одинокий, негромкий хлопок.

Откинувшись на спинку кресла, Пётр медленно, с ленцой, аплодировал. Раз. Два. Три. Его ладони, размером с лопату, издавали глухой, тяжелый звук. С ироничной улыбкой он смотрел на опешившего английского юриста.

— Браво! — его голос накрыл зал, заставив всех вздрогнуть. — Прекрасное представление! Давно я не слыхал такой искусной лжи, облеченной в одежды закона.

Поднявшись, он мгновенно приковал к своей исполинской фигуре все взгляды.

— Вы говорите о праве, унаследованном от Рима? — усмехнулся он. — Похвально. Только вы забыли упомянуть, как ваш почитаемый Карл Великий, король диких франков, получил свой титул. Забыли, видать? А я напомню! Он пришел в Рим с армией и взял его. Силой. И заставил весь мир признать новое право.

По залу пронесся шепот. Удар получился точным.

— Вы не слишком ли заигрались, господа? — Пётр повернулся к английской делегации. — Объясните-ка мне, на каком основании ваш король именует себя королем Шотландии? Не по праву ли меча, которым он подчинил себе вольный народ? Чем ваше право завоевания благороднее нашего?

Харли сохранял каменное лицо. Видать не припомнит, когда его прилюдно так мокали в фикалии.

— Вы что-то говорили о древности? — Пётр обвел зал тяжелым взглядом. — Что ж. Мой род правит на своей земле дольше, чем иные ваши королевские династии существуют. Мы не выскочки. Мы — корень.

Сделав пару шагов, он накрыл тенью первые ряды.

— Но довольно балагана, — его голос стал жестким. — Я приехал сюда решать дела. И я буду их решать. Как Император. Потому что Империя — это не пергамент. Это — верфи, полки и заводы. И они у меня есть. А те, кому мой титул режет слух, — он снова впился взглядом в англичан, — могут занять уши воском. Или выйти вон.

Зал взорвался криками, ропотом и возмущенными возгласами. Вскочив с места, маленький пухлый голландец — председатель конгресса — отчаянно затряс колокольчиком. Мы на глазах у всей Европы сломали ловушку, выставив создателей лицемерами.

В наступившем хаосе окончательно растерявшийся председатель объявил перерыв. Дипломаты сбивались в кучки, возбужденно перешептываясь. Унижение, которое нам готовили, обернулось фарсом.

Едва мы вышли в боковой коридор, я поймал взгляд Орлова. Он понял всё без слов: короткий кивок — и он, растолкав пару ошарашенных секретарей, растворился в толпе. Накануне, предвидя, что отвечать придется не только в зале, но и на улицах, я проинструктировал его предельно четко: «Василий Иванович, мне нужны уши и глотки. В каждом портовом кабаке, на каждом рынке. Найди местных горлопанов, заплати им за молчание, чтобы ждали сигнала». И теперь эта заранее подготовленная сеть пришла в движение.

В моем штабном фургоне уже вовсю кипела работа. Чертыхаясь, Нартов и двое его подмастерьев разбирали ящики с литерами и готовили печатный станок.

— У нас есть часа три, не больше, — бросил я, сбрасывая на стол пачку чистой бумаги, когда в отсек вошли Остерман и Лейбниц. — Пока они там придут в себя и решат, что делать дальше, мы должны нанести ответный удар. Андрей Иванович, мне нужен короткий, злой текст.

Остерман, не говоря ни слова, сел за стол.

— Не оправдывайтесь, — подсказал я. — Нападайте. Спросите их, почему английские банкиры так боятся нашего нового титула? Уж не потому ли, что он символизирует рождение силы, которая положит конец их монополии?

— Я бы еще добавил иронии, господин Остерман, — вмешался Лейбниц. — Интересно же поразмышлять о «глубокой юридической экспертизе», которая почему-то всегда совпадает с интересами Ост-Индской компании.

Работа закипела — настоящий мозговой штурм в реальном времени. Перо Остермана скрипело, выводя витиеватые юридические формулировки.

— Слишком длинно! — рычал я, вычеркивая целые абзацы. — Это не для профессоров, а для шкипера, который читать-то едва умеет! Короче! Злее! Чтобы каждое слово — как пощечина!

Привлеченная шумом, с кипой бумаг вошла Анна Морозова — это были свежие донесения от ее людей с биржи.

— Вот, — она ткнула пальцем в строчку цифр. — Цена на бумаги их Ост-Индской компании продолжает падать после известий из Константинополя. Можно упомянуть это для купцов.

Через час выстраданный текст был готов. Нартов, матерясь, выхватил у меня лист и передал своим наборщикам. Началась самая муторная работа — составление печатной формы из сотен крошечных букв.

К вечеру, когда над Гаагой сгустились сумерки и уставшие дипломаты разъезжались по своим резиденциям, наша контратака началась. Сотня «летучих листков», еще теплых, пахнущих типографской краской, оказалась в руках сети Орлова.

И город заговорил нашими словами.

На центральной площади, у фонтана, рыжий верзила вскочил на бочку и, развернув наш «Гаагский Вестник», заревел, перекрывая шум толпы:

— Свежие известия! Читайте, что скрывают от вас господа дипломаты! Почему английские купцы боятся русского Императора⁈

К нему тут же сбежался народ. В портовых тавернах, где шкиперы глушили пиво, наши люди, взобравшись на столы, зачитывали сведения Анны о панике на бирже. Купцы хмурились, переглядывались — цифры убытков они понимали лучше любых проповедей. У университета студенты, окружив одного из своих, слушали едкую статью Лейбница о «научной гордыне островитян» и анонс создания новой Академии в Петербурге.

Мы устроили представление: десятки маленьких театров по всему городу. Оружие, против которого они были бессильны.

Эффект превзошел все ожидания. Гаага бурлила. Новость, передаваемая из уст в уста, обрастала невероятными подробностями. Дипломаты, выглядывавшие из окон карет, видели совершенно иной город. Утром город ненавидел нас, теперь же — с жадным любопытством слушал.

Мы перехватили повестку. Вынесли свой спор с закрытого судилища на улицы. Превратили их юридическую интригу в публичный скандал. В какой-то момент у меня возникла мысль совершить революцию на этой волне, но я вовремя спохватился. Это перебор, не пойдут люди за чужим правителем. Но сам факт такого ажиотажа радовал.

Когда я стоял у окна в коридоре ратуши, наблюдая за этим кипением, ко мне подошел Дюпре.

— Блестяще, мсье барон, — прошептал он, глядя на толпу у одного из глашатаев. — Просто блестяще. Вы обратились напрямую к подданным. Очень по-французски.

— Это по-русски, Анри, — ответил я. — Бить не в бровь, а в глаз. Это — по-русски.

Я представил физиономию Харли. В его системе координат, русские, которых они считали дикарями, не способными связать двух слов без переводчика, оказались агрессивными, умными и быстрыми игроками, способными за один час перевернуть вверх дном.

Информационная атака дала нам передышку, но не изменила главного: мы все еще были в клетке. Вечером Пётр вызвал меня к себе. Стоя у окна, спиной ко мне, он смотрел на огни Гааги.

— Я сыт по горло этими играми, Смирнов, — произнес он, не оборачиваясь. — Харли, австрияки, голландцы… все они — шавки, брешущие по команде. Однако есть один старый лев, который молчит. И это молчание тревожит меня больше их лая.

Затем он повернулся.

— Они прячут от меня своего Короля-Солнце, как девку в тереме. Я приехал говорить с равными, а он даже не счел нужным явиться. Найди способ, Смирнов. Я хочу знать, почему он от меня бегает. И что ему нужно, чтобы перестать это делать.

Задача была ясна. Нужно достучаться до главного игрока.

В полночь, в убогой грязной гостинице, мы с Ушаковым встретились с французами. Маркиз де Торси уже ждал нас, с брезгливостью разглядывая обстановку.

— Надеюсь, генерал, вы решили встретиться по существенному делу, — его голос был насмешлив.

— Я пришел с одним вопросом, маркиз, — ответил я, проигнорировав его тон. — Зачем все это?

Он удивленно вскинул бровь.

— Весь этот конгресс. Весь этот цирк с трибуналом, с атакой на титул. Не будьте наивным, вы же понимаете, что за этим стоят англичане. Они все начали, уверен. Харли. Какова его конечная цель? Унизить нас? Мелко для него. Заставить убраться? Мы не уйдем. Так чего он добивается?

Де Торси криво усмехнулся.

— Вы спрашиваете меня о планах вашего врага, генерал? Оригинально.

— Я спрашиваю вас как единственного человека в этом городе, кто способен мыслить стратегически, — парировал я. — Все остальные — пешки. Харли разыгрывает большую партию, и я хочу понять ее правила, прежде чем он объявит шах и мат. И вам заодно.

Кажется, это его зацепило. Я ведь не просил о помощи — я предлагал интеллектуальную дуэль.

— Харли — торговец, — медленно произнес он, скорее размышляя вслух. — Он мыслит прибылью и убытками.

— Он создает образ врага, — уточнил я. — Не конкурента, а абсолютного зла: варвара, еретика, антихриста. Зачем? Чтобы оправдать свои действия в глазах… кого?

Я замолчал, глядя на француза. Я не мог понять к чему все эти телодвижения англичан, австрияк и иже с ними. Ну, соберут они против нас союз. Ну не пойдут же они всей Европой на Россию? Это чушь. Такого не было, люди на это не пойдут. Вот если бы они смогли вдохновить каждого европейца, тогда — да. Тогда можно было бы предположить, что у них получится. Но это же не возможно. Европа никогда раньше не объединялась против единого врага. Не было такого… Хотя…

— Крестовый поход, — выдохнул я.

Высокомерие во взгляде де Торси исчезло. Он приподнял бровь.

— Боже мой… — прошептал я, пытаясь осознать масштаб замысла. — Конечно. Он не собирает коалицию для войны. Он добивается от Европы благословения на «операцию». Он хочет, чтобы весь христианский мир благословил его на вторжение в Россию для «спасения цивилизации от чумы». Англичане хотят чужими руками — европейскими руками — забрать…

— Технологии, — закончил француз.

— Не просто забрать, а получить на это законное, моральное право. Гениально, не правда ли?

Я медленно опустился на табурет. Ушаков застыл, как изваяние. Даже де Торси с легким удивлением смотрел на меня. Видимо не ожидал, что я сам обо всем догадаюсь.

— Но чтобы получить такой мандат, — продолжил я, — ему нужно согласие всех. В первую очередь — согласие или хотя бы молчание Франции. А что он предложил вашему королю за это молчание, маркиз? Долю в добыче?

Он вскинул на меня колючий взгляд.

— Подумайте, — я понизил голос. — Вы действительно верите, что англичане, получив наши заводы и чертежи, поделятся с вами? Со своим главным врагом? Они кинут вам пару медных безделушек, как подачку, а сами построят флот, который сотрет ваш в порошок. Они используют вас, чтобы уничтожить нас, а потом примутся за вас.

Я фыркнул.

— У вас есть выбор, маркиз. Можете присоединиться к их «крестовому походу». Потратить миллионы ливров и тысячи жизней солдат, чтобы помочь Англии стать еще сильнее, и лишь надеяться, что вас не обманут.

Я сделал паузу.

— А можете получить все то же самое. Но не силой, а по договору. Не как трофей в чужой войне, а как плату за партнерство.

Де Торси внимательно смотрел на меня.

— Харли предлагает вам потратить миллионы, чтобы ослабить нас. Я предлагаю вложить эти же миллионы в технологии, которые сделают Францию одной из самых сильных держав на континенте. Не воюйте с нами. Торгуйте с нами. Выбор, по-моему, очевиден.

Он долго молчал, переводя взгляд с меня на Ушакова.

— Цена? — наконец хрипло спросил он.

— Публичное признание императорского титула моего Государя. Завтра. На конгрессе, — ответил я. — Это будет ваш ответ Харли. И начало нашего партнерства.

— Это… невозможно, — он покачал головой. — Мой государь никогда не пойдет на такой резкий шаг.

— Пойдет, — уверенно сказал я. — Если вы объясните ему, что альтернатива — это мир, в котором правит английский флот, построенный на русских технологиях.

Де Торси поднялся.

— Я передам ваше предложение, — только и сказал он.

Он ушел, не прощаясь. Я посмотрел на Ушакова.

— Не согласится, — констатировал тот. — Гордости и спеси у них не меньше, чем у англичан.

Я согласно покачал головой.

На следующий день, когда заседание возобновилось, у нас было безрадостное настроение. Я не осмелился поделиться с Государем своими мыслями. Только сообщил, что де Торси передаст наше желание встретиться с французским королем.

Перерыв не разрядил обстановку, а, напротив, дал им время согласовать удар. Во главе английской делегации сидел уверенный в себе.

Слово снова взял его юрист, который на этот раз не стал повторять обвинения, а сразу перешел к приговору.

— Ввиду явного неуважения, проявленного московитской делегацией к законам и традициям цивилизованных наций, — его противный голос меня раздражал, — ввиду использования бесчеловечных методов ведения войны и, главное, ввиду самовольного присвоения главой делегации титула, ему не принадлежащего…

Он обвел взглядом зал.

— … я предлагаю сему высокому собранию принять резолюцию: не признавать за господином Петром Романовым титула «Император» и впредь обращаться к нему, как к «Великому князю Московскому». И приостановить все переговоры до тех пор, пока московитская делегация не примет сии справедливые условия.

Даже так. Нас вычеркивали из «клуба великих держав».

И в тот самый миг, когда все взгляды впились в Петра, ожидая неизбежного взрыва, слово попросил маркиз де Торси.

Теперь и этот добьет нас. Французы все время наблюдали и выбрали сторону. Заинтересовать их мы не смогли. Жаль. Я даже не представлял себе как моя страна будет бороться со всей Европой. Да, у нас было несколько полусоюзников, но это смешные силы на фоне врага.

Француз, медленно, с ленцой поднялся на трибуну. Он окинул зал усталым взглядом аристократа, вынужденного прервать свою дрему из-за слишком шумной собачьей свадьбы.

— Господа, — его голос, в отличие от скрипучего тона англичанина, был бархатным. — Я с большим интересом выслушал речи о древних хартиях. Это было весьма поучительно.

Он сделал паузу.

— Однако, — он чуть склонил голову, и в его глазах блеснула ирония, — мне кажется, мы увлеклись изучением старинных фолиантов и забыли взглянуть в окно. А мир за окнами этого зала, господа, изменился.

Повернувшись в сторону английской делегации, он продолжил:

— Я слышу здесь речи о законности, произносимые устами тех, чьи короли взошли на трон через бунт и казнь помазанника Божьего.

Англичане вздрогнули, словно от удара. В зале ахнули. Намек на казнь Карла I был священным табу в нынешней евродипломатии.

— Я слышу речи о нерушимости границ от представителей держав, которые делят шкуру еще живой Испании.

Испанский посол, старый гранд, покосился на француза. Австриец вжал голову в плечи.

— Похоже, господа, — де Торси возвысил голос, — что законность для многих в этом зале — удобный инструмент, который достают из ножен, когда нужно ударить слабого, и прячут, когда имеют дело с сильным.

Пока де Торси говорил, лицо Харли напоминало высеченную из камня маску, вот только на виске бешено пульсировала жилка. Он понял, что что-то не так.

— Мой государь, Людовик XIV, — де Торси выпрямился, его голос зазвучал властно, — привык смотреть на вещи просто. Он считает, что величие монарха определяется его деяниями. Способностью создавать великие державы, побеждать врагов и двигать историю вперед.

Он медленно повернулся в нашу сторону. Наши взгляды встретились. Я едва заметно наклонил голову.

— И сегодня, — он посмотрел в сторону Петра, — мы видим перед собой именно такого монарха. Правителя, который принял страну, разоренную смутами, а создал Империю, с которой отныне придется считаться всем.

Де Торси вышел и направился в сторону Петра Великого. Он оостановился прямо перед Петром, все это время сидевшим неподвижно.

Моя кровь застыла в жилах. Сейчас.

И тогда, на глазах у ошеломленного зала, маркиз де Торси, первый министр величайшего короля Европы, отвесил русскому царю глубокий, подчеркнуто почтительный поклон.

— Его Величество Король-Солнце, старейший и легитимнейший из монархов христианского мира, — его голос раскатился под готическими сводами, — с радостью приветствует своего брата и равного себе по мощи и славе, Его Императорское Величество, Петра Алексеевича Романова, Императора Всероссийского!

— Ха! Выкуси, — тихо вырвалось у меня в адрес англичан.

Глава 22

Ассамблея, устроенная голландцами на следующий вечер, по их замыслу, должна была «восстановить европейское согласие». Получились поминки по английскому высокомерию. Тяжелый воздух в главном зале ратуши пропитался запахом расплавленного воска и пролитого вина. Музыка гремела нарочито громко, улыбки казались неестественно широкими. Суета пухлых голландских бюргеров, хозяев вечера, не могла скрыть непонимание в их бегающих глазках, хотя они и отчаянно делали вид, будто ничего не произошло.

Зал раскололся надвое. У камина сбилась в мрачную стаю проигравшая сторона: Харли с лицом греческого стоика и Евгений Савойский, цедивший вино с таким видом, будто это яд. Они не разговаривали — шипели, бросая в нашу сторону косые, полные ненависти взгляды.

А в центре зала гремел Пётр.

Огромный, живой, переполненный энергией, он хохотал так, что дрожали хрустальные подвески на люстрах, и хлопал по плечам ошарашенных послов.

— За здоровье моей сестры, королевы Анны! — проревел он, вскидывая кубок. — Чтобы ей икалось всякий раз, как мы с ее министрами о делах говорим!

Английская делегация окаменела. Перехватив мой взгляд, Пётр подмигнул и, широким шагом направившись к маркизу де Торси, сгреб того в медвежьи объятия. Их совместный хохот раскатился по залу, как артиллерийский залп.

Мне, однако, было не до праздного подпирания колонн. Я работал. Скользя между гостями, я наблюдал, как каждый винтик собранного мною механизма вгрызается в их мир.

Мой взгляд первым делом отыскал Анну. Та уже зажала в углу одного из богатейших купцов Гааги, торговца сукном ван Бюрена.

— … и пока вы здесь пьете, господин ван Бюрен, — донесся до меня ее тихий, ледяной голос, — ваши конкуренты из Антверпена уже фрахтуют корабли. Они сообразили, что после демарша османов английское сукно станет золотым. А рынок не терпит пустоты.

— Но это рискованно, сударыня! — вспотел купец. — Связываться с вами сейчас — значит идти против воли Англии!

— Рискованно, господин ван Бюрен, — на губах Анны мелькнула тень улыбки, — это когда ваши склады ломятся от непроданного товара. Я же предлагаю вам контракт. Эксклюзивный контракт на поставку нашего сибирского меха в Европу. Через ваши порты. Подумайте. Пока англичане будут считать убытки, вы сможете считать барыши. Хотя думать надо быстро. Мои люди завтра уезжают в Антверпен.

Оставив растерянного купца переваривать услышанное, она отошла. Я усмехнулся. Моя хищница.

Дальше по курсу был Остерман. Он вел тихую беседу с посланником мелкого гессенского княжества.

— … разумеется, мы понимаем вашу обеспокоенность, — скрипел его бесцветный голос. — Мощь Австрии велика. Однако не задумывались ли вы, барон, что сильный сосед — это и возможность? Для маневра.

— О чем вы, господин советник? — нервно переспросил немец.

— О том, что на востоке появилась новая сила, заинтересованная в стабильности германских земель и способная стать гарантом вашего суверенитета. Мы не просим о союзе. Мы просто напоминаем, что у вас появился выбор. А выбор — это всегда свобода.

Остерман торговал идеей многополярного мира, в котором мелкие княжества перестают быть пешками в игре Вены.

Но главный поединок разыгрался в научном углу. Мой новый «научный атташе», Лейбниц, подвел меня к группе профессоров из Лейденского университета. В центре их круга, размахивая салфеткой, стоял Нартов.

— … именно так, господа! — горячился Андрей, набрасывая на салфетке схему. — Если применить не прямой привод, а систему из двух конических шестерен, мы получаем возможность менять скорость вращения вала, не меняя скорости работы самой машины!

— Но это же чудовищно усложнит конструкцию! — возразил ему седой голландец. — Любая поломка — и вся мануфактура встанет!

— Поломки — дело десятое, — вмешался я, привлекая их внимание. — Главное здесь — гибкость. Ваша мануфактура сегодня производит грубое сукно, а завтра — тончайший батист. И для этого не потребуется перестраивать станок. Достаточно будет повернуть один рычаг.

Они уставились на меня, потом на чертеж, и на их лицах отразилось крушение вековых устоев.

— Но это… это все меняет, — прошептал один из них.

— Добро пожаловать в новый век, господа, — с улыбкой подвел итог Лейбниц. — Он обещает быть интересным.

Лейбниц стал моим глашатаем: он поддерживал меня, переводил грубый язык технологий на их высокий язык философии, облекая мои шестеренки и поршни в изящную формулу «гармонии движения».

Механизм, собранный мною по винтику, наконец пришел в движение. Каждый рычаг, каждый человек был на своем месте и вел свою войну. Наконец-то мы сами перешли в наступление, прорастая в их мир, в экономику, в умы. Вино в моем кубке оказалось кислым, зато на душе разливалась сладость. Упоение создателя, который видит, как его сложное творение ожило и заработало. Можно позволить себе минуту отдыха. Всего одну. Главный акт этого представления еще впереди.

В самый разгар ассамблеи, когда шум достиг своего пика, а вино лилось рекой, Пётр поднялся. Ему не понадобилось стучать кубком по столу — он просто вырос из-за него, и одна его исполинская фигура заставила зал умолкнуть.

— Господа! — его голос без всякого усилия накрыл зал. — В знак нашего примирения и вечной дружбы, я хотел бы преподнести скромный дар моему возлюбленному брату, королю Людовику!

Он хлопнул в ладоши. Тяжелые дубовые двери распахнулись, и четыре дюжих преображенца, пыхтя, внесли огромное, в рост человека, полотно, задрапированное тяжелым алым бархатом. Установив его на специально подготовленный мольберт в центре зала, они замерли. Все взгляды были прикованы к подарку. Сам Людовик с интересом смотрел на то, что принесли.

Напряглись плечи Харли. Евгений Савойский подался вперед, пытаясь заглянуть под ткань. Лицо де Торси, напротив, хранило вежливое любопытство.

Обведя зал тяжелым, торжествующим взглядом, Пётр посмотрел на меня. Мой выход.

Я подошел к полотну. Сердце колотилось как сумасшедшее. Настало время моего хода — ультиматума, облеченного в масло и холст. Взявшись за край бархата, я ощутил его тяжесть. Рывок.

По залу пронесся вздох — сначала тихий, недоуменный, а затем все громче, переходя в возбужденный гул.

С полотна на них глядел шедевр черного юмора. Старый де Вит, вдохновленный невиданным заказом и щедрым гонораром, вложил в него свою нерастраченную желчь и гениальность.

Центральной фигурой, на переднем плане, возвышался Пётр — не царь в парче, а работник в простом преображенском мундире, с молотом в руке на фоне дымящего «Бурлака». За его спиной, уходя в туманную дымку веков, стояли призраки-хранители: Александр Невский, под ногами коня которого трескался лед, и Дмитрий Донской, устало опершийся на меч на Куликовом поле.

Но дьявол, как всегда, крылся в деталях, которые зал разглядел не сразу. Первым кто-то хихикнул в рядах шведской делегации. Среди тевтонских рыцарей, уходящих под лед, был один, чье искаженное ужасом лицо оказалось до боли знакомо. Карл XII. Рядом, в толпе польских интервентов, бегущих из Кремля, художник запечатлел самодовольную физиономию саксонского курфюрста Августа, который на бегу пытался стащить с убитого шляхтича корону.

Главный же яд предназначался «Альянсу». В авангарде войска, идущего на Русь, красовались два полководца. Один, с надменным лицом герцога Мальборо, был облачен в рыцарские доспехи, сидевшие на его грузной фигуре как на корове седло. Другой, с хищным профилем Евгения Савойского, щеголял в турецком тюрбане и получал мешок с золотом от османского паши.

Зал взорвался. Лицо Мальборо стало пепельно-серым. Его рука легла на эфес шпаги. Савойский же, разглядев себя, вдруг расхохотался — коротко, зло, по-солдатски. Как истинный вояка, он оценил дерзость.

И тут кто-то из английской делегации вскрикнул. Все взгляды метнулись в левый угол картины. Там, на заднем плане, художник изобразил сцену казни английского короля Карла I. С одной пикантной деталью: палач в маске, заносящий топор над головой монарха, был одет в форму… голландского гвардейца. А в толпе, с одобрением взирающей на казнь, стоял человек, поразительно похожий на молодого Роберта Харли. Намек на недавнюю речь де Торси о «цареубийцах» перерос в прямое, наглое обвинение: вы, англичане, и своих королей казните, и делаете это с одобрения нынешних политиков и руками собственных союзников-голландцев.

Голландская делегация окаменела. Харли, сохранявший ледяное спокойствие, вскочил.

Финальный реверанс предназначался Франции. На холме, чуть поодаль от битвы, застыли две фигуры: Людовик XIV и маркиз де Торси. Они не участвовали в сражении — они были мудрыми наблюдателями. И как самый тонкий укол — рядом с «Бурлаком», на стороне русских, стояла еще одна фигура. Молодой офицер в простом камзоле, с лицом Людовика в юности, каким он был в начале своего правления. Символ был ясен: дух истинной монархии — на нашей стороне.

Теперь сияли уже французы. Де Торси, изобразив на лице самый искренний восторг, громко аплодировал.

Полотно перестало быть подарком, превратившись в визуальную декларацию новой расстановки сил, где Франция и Россия стоят вместе, а Англия и Австрия — в рядах извечных агрессоров и интриганов.

— Какая дерзость… — прошипел кто-то за моей спиной.

— Какое искусство! — тут же парировал оказавшийся рядом Лейбниц.

В наступившем хаосе, когда половина зала кипела от ярости, а вторая — от восторга, Пётр, довольный произведенным эффектом, снова поднял свой кубок.

— За искусство, господа! — проревел он. — И за вечный мир!

Он пил за мир, глядя прямо в глаза Мальборо, который, казалось, вот-вот бросится на него с обнаженной шпагой.

Это означало нашу окончательную и бесповоротную победу. Так мы навязали им свою картину мира — в прямом и переносном смысле.

Пока зал гудел, переваривая яд, которым была пропитана картина, я отошел к окну, выходившему в тихий внутренний двор. Нужно было перевести дух. Триумф пьянил сильнее любого вина, но и выматывал до предела. Глядя на темную воду фонтана с дрожащими отражениями огней, я пытался унять бешено колотящееся сердце. Победа. Но что теперь?

— Генерал.

Тихий голос Харли за спиной заставил скривиться. Обернувшись, я увидел его в шаге от себя, отгороженного от шумного зала тяжелой бархатной портьерой. Лицо — непроницаемая маска, правда в бесцветных глазах плескалась такая ледяная ярость, что на миг стало не по себе. Змея, готовая к броску.

— Вы перешли черту, генерал, — процедил он голосом лишенным всяких эмоций. — Это разбой, а не дипломатия. Балаганное представление для черни.

На моих губах появилась легкая усмешка.

— Говорите, как мой Государь, милорд, — с деланым сочувствием ответил я. — Он тоже поначалу был недоволен моими методами. Считал их слишком… тонкими. Предпочитал решать дела по-простому, рубить не глядя.

Он чуть сощурился, пытаясь понять, издеваюсь я или говорю серьезно.

— Но потом он понял, — я понизил голос до заговорщицкого шепота, — что в современном мире грубая сила — не самый эффективный инструмент. Иногда гораздо полезнее… ум. Инженерная мысль. Умение видеть то, чего не видят другие.

Шагнув ближе, я вторгся в его личное пространство, заставляя его чуть отступить.

— Кстати, о методах. У меня к вам деликатная просьба, милорд. Передайте вашим инженерам, тем, что так интересуются новинками, чтобы они были осторожнее с котлом месье Папена.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Гениальная конструкция, не правда ли? — продолжал я, наслаждаясь каждым словом. — Изящная, как французский менуэт. Однако наш величайший ум, господин Нартов, проведя расчеты, нашел там один досадный просчет. Совсем крошечный. В месте крепления паропровода.

Я смотрел ему в глаза, наблюдая, как в его мозгу лихорадочно работают шестеренки. Он еще не понимал, куда я клоню, но уже чувствовал ловушку.

— Оказалось, — я сокрушенно вздохнул, — что при превышении рабочего давления всего на чуть-чуть — а это неизбежно при форсированном режиме, которого так жаждут военные — этот узел имеет неприятное свойство превращаться в картечь. Очень нехорошо получается. Мы едва успели спасти беднягу Папена от его собственного гения. Еле откачали. Он был так расстроен, так расстроен… Теперь он работает над устранением этого недостатка под чутким руководством господина Нартова.

Я замолчал многозначительно приподняв бровь.

Пусть осознает, что я с самого начала знал о диверсии. Что его хитроумная бомба не просто обезврежена, а ее создатель теперь работает на меня, превратив коварную ловушку в посмешище.

Я наблюдал, как рушится его мир. Это был сокрушительный разгром — не только на дипломатическом, но и на шпионском поле. Его самые тонкие хитроумные интриги оказались грубым, примитивным балаганом по сравнению с нашей игрой.

Он молчал. В его глазах боролась ярость униженного аристократа с холодным расчетом дипломата, оценивающего новую расстановку сил.

— Вы… опасный человек, Смирнов, — наконец выдохнул он.

— Я просто хороший инженер, милорд, — ответил я. — Очень хороший.

Молча, не прощаясь, он резко развернулся и исчез за портьерой, растворившись в толпе. Я остался один.

Адреналин отпускал. Я победил. Этот враг никогда не простит такого унижения. Но я не мог остановиться.

Не успел я перевести дух, как рядом возник сияющий де Торси.

— Генерал! Мой король в восторге! — прогремел маркиз, хлопая меня по плечу. — Какая тонкость! Какая ирония! Вы и художник, и поэт!

Мы подняли бокалы. Я бросил взгляд вглубь зала. Государь что-то громко рассказывал, Людовик смеялся, а я смотрел поверх их голов на удаляющуюся спину Харли.

В зале царило тихое торжество победителей, подсчитывающих барыши. Вино текло рекой, негромкая музыка служила фоном для разговоров вполголоса.

Опьяненный успехом, Пётр был в ударе. Величественный, царь, наконец осознавший свое место в мире, он говорил о будущем Европы, о новых торговых путях, о союзе двух великих континентальных держав против «морских торгашей».

Я же, улучив момент решил укрепить сязи с французом, благо я заранее обговорил все с Петром.

— Господин де Торси, — обратился я к нему. — Мой Государь очарован вашим выступлением на конференции. И я хотел бы внести свою скромную лепту в укрепление нашей дружбы.

Он вопросительно поднял бровь.

— У вас во Франции, я слышал, есть проблема с топливом для металлургии. Дерева мало, а английский уголь дорог.

— Вы как всегда прекрасно осведомлены, генерал.

— У нас в России, маркиз, есть залежи каменного угля. Огромные. И мы как раз осваиваем технологию его очистки… коксования. Кокс дает жар, какого не даст ни один древесный уголь. Идеальное топливо для ваших мануфактур.

В его глазах мелькнул интерес.

— Мы готовы поделиться этой технологией. В обмен на сущую малость. Нам нужны ваши специалисты по оптике и тонкой химии. Обмен. Не покупка. Партнерство.

Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось восхищение. Никаких денег. Только обмен будущим.

— Я донесу ваше… щедрое предложение до моего государя, генерал. Уверен, он его оценит.

Наш разговор прервал церемониймейстер, что-то шепнувший на ухо маркизу. Лицо де Торси стало серьезным, и он подошел к нам.

— Господа, — сказал он. — У меня послание. От моего государя.

В зале снова воцарилась тишина.

— Его Величество, король Людовик, — де Торси говорил медленно, чеканя каждое слово, — восхищен мудростью и силой своего нового союзника. И он был бы счастлив лично засвидетельствовать свое почтение монарху, чья воля изменила лицо Европы.

Он поклонился Петру. Людовик улыбнулся.

— Его Величество приглашает вас, Государь, и вашу свиту, посетить Париж. И оказать ему честь, погостив в его скромной загородной резиденции. В Версале.

Бомба, взорвавшаяся в зале, произвела бы меньший эффект. Приглашение в Версаль. Личное. От самого Короля-Солнце. Такое приглашение — уже признание. Это как коронация. Публичное объявление России новой, величайшей силой Европы.

Пётр просиял. В его глазах, как в глазах мальчишки, которому подарили лучшую в мире игрушку, вспыхнул безумный огонь. В его голове уже рождались грандиозные планы, его «Бурлаки» уже грохотали по Елисейским полям.

— Принимаю! — проревел он. — С радостью принимаю! Мы едем в Париж! Генерал, готовь машины! Покажем французам, как ездят русские императоры!

Он хохотал, хлопая меня по плечу, и устремившись обнять ужаснувшегося Людовика.

А я мысленно застонал. Версаль. Фонтаны, сады, позолота, невиданная роскошь. И что будет потом? Пётр, с его гигантоманией и вечным «сделать лучше, чем у них», непременно захочет переплюнуть французов. Он построит свой, русский Версаль.

Петергоф.

А на кого будет возложена эта титаническая, безумно дорогая и совершенно несвоевременная задача? Разумеется, на меня.

Все вокруг праздновали, а мой мозг уже лихорадочно прокручивал список неотложных дел. Телеграфная линия до Азова — скоро запуск, нельзя откладывать. Строительство первой ветки железной дороги на Урал — каждый день простоя стоит тысячи. Постановка на конвейер «Бурлаков» и «Шквалов» для армии — война с турками хоть и закончилась, но кто знает, что будет завтра. Разработка дирижаблей «Катрина» — ключ к освоению Сибири и контролю над границами.

И теперь к этому списку добавлялось строительство фонтанов. Гидравлика, насосы, акведуки, километры труб. Я помню какую дыру в казне занимал Петергоф. А ведь нужна целая новая отрасль, которую придется создавать с нуля. Ради прихоти. Ради того, чтобы «утереть нос» старому французскому королю.

— Едем в Париж! — гремел Государь, а я с трудом выдавил из себя улыбку.