"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15

Глава 1

Пронизывающий до костей ветер с лимана нес гнилостную вонь тины и бил в лицо мелкими ледяными иглами. Опустив тяжелую подзорную трубу, я в последний раз задержал в памяти то, что она показывала: увеличенный, безразличный лик Азова. Каменные морщины его стен, пустые глазницы амбразур, покатые земляные валы. Бесполезно. Отсюда, с нашего наспех отсыпанного, продуваемого всеми ветрами редута, эта неприступная твердыня казалась геологическим образованием. Воевать с таким — все равно что пытаться срыть гору саперной лопаткой. Хотя, кое-что интересное я там заметил.

Но не эта картина стояла перед глазами. Внутри стояла другая: тонкая синяя нить реки Прут на шведской карте и ослепленный гордыней Император, ведущий на убой гвардейские полки.

«Азов — на тебе. Возьми его любой ценой».

Коротко. Ясно. И абсолютно невыполнимо.

— Так каковы будут распоряжения, ваше благородие? — Голос полковника Сытина, пожилого служаки с усталыми глазами, вырвал меня из оцепенения. Он спрашивал, наверное даже, требовал — ясности, порядка, привычной военной рутины, которая одна только и спасает от хаоса. — Прикажете начинать работы?

Мой взгляд скользнул по нему, затем по остальным офицерам, сбившимся за моей спиной в тесную, зябкую кучку. Второй эшелон командования. Добротные исполнители, чьим пределом тактического мышления была атака в линейном строю на ровном поле. Сейчас их лица выражали одно и то же: глухое, покорное отчаяние людей, получивших смертный приговор и ожидающих лишь команды на его исполнение.

— Какие работы, Афанасий Игнатьевич? — подал голос артиллерийский подполковник, зябко кутаясь в потертый до ниток мундир. — У нас на весь лагерь пороху… Гвардия все с собой подчистую забрала. Землю ковырять будем до самой весны, пока от болезней не передохнем.

Сытин промолчал, упрямо поджимая тонкие губы. Солдат старой закалки ставил приказ превыше всего, даже здравого смысла. Он ждал от меня любой, даже самой безумной команды, чтобы немедленно и с тупым рвением начать ее выполнять.

— Десять тысяч, — проскрипел он, не сводя взгляда с крепости. — А их там, сказывают, не меньше двадцати. Да еще и за стеной. С нами оставили полки, не нюхавшие пороху, да калек после шведской кампании. А солдаты… солдаты не слепые. Видели, как гвардейцев, сытых и нарядных, Государь повел на славное дело, а их тут в грязи оставил подыхать. Дух в полках, ваше благородие, ниже всякого предела.

Он констатировал факты. Штурм — это бойня. Осада — медленная агония от болезней и голода. Мы оказались в капкане, а приказ Государя лишь защелкнул его.

Вместо ответа я вновь поднял трубу. Я искал людей. Редкие фигуры часовых на валах, струйки дыма из труб в гарнизонных казармах. Передо мной была замкнутая, самодостаточная система, живущая по своим законам. А у любой, даже самой совершенной системы, есть уязвимости. Точки отказа. Нужно было лишь найти правильную точку приложения силы.

— Василь, — не опуская трубы, позвал я Орлова, стоявшего чуть поодаль и с недовольством наблюдавшего за этой сценой штабного уныния.

— Я здесь, Петр Алексеич.

— Ты с пленным турком, которого вчера взяли, говорил?

— А как же, — хмыкнул Орлов. — Поговорил по душам. Угостил табачком, посулил свободу. Язык у него оказался развязанный, как у бабы на торгу.

— Что говорит? Настроения в гарнизоне какие?

— Да какие настроения, — Орлов вздохнул. — Сидят, как паши в гареме. Уверены, что мы до весны носа не высунем. Насмехаются, ставят на то, когда мы от болезней загнемся. Говорят, Государь убежал, испугался, а нас тут бросил, как псов шелудивых, чтобы мы им не мешались. Стены у них крепкие, пороху и еды — на год осады. Чего им бояться?

Вот он, ключ. Их главная сила — неприступные стены — порождала их главную слабость. Уверенность в собственной неуязвимости. Расслабленность. Презрение к противнику. Они ждали от нас стандартных, предсказуемых действий: редких артобстрелов и глупых атак. А значит, нужно было дать им то, чего они не ждут. Совсем.

— В лагере что говорят? — спросил я, поворачиваясь к Орлову.

Он на мгновение встретился взглядом с окаменевшим полковником Сытиным, затем снова посмотрел на меня.

— Говорят то, что есть, ваше благородие, — ровным голосом ответил он. — Государь нас тут на убой оставил. Чтобы мы, значит, пока тут турка забавляем, ему время выиграли. Приманка мы. И солдаты не дураки, все понимают. Вот что говорят.

Слова Орлова заставили офицеров морщиться. Это был голос самой обреченной массы солдат, которую они должны были вести на штурм. Этот голос не оставлял места для иллюзий.

Мой взгляд прошелся по их лицам, скользнул по неприступным валам крепости, уперся в серое, безразличное небо.

Играть по чужим правилам? Послушно вести людей на бойню, исполняя абсурдный приказ? Нет. Хватит. На моих губах, должно быть, тронулась тень улыбки, похожая на оскал. Раз уж судьба забросила меня в этот театр абсурда, то дирижировать в нем буду я.

Резко отвернувшись от бруствера, я оставил за спиной тоскливую панораму безнадежности. Хватит созерцать. Пора конструировать.

— Ко мне в палатку, господа, — бросил я через плечо офицерам, которые, казалось, так и вросли в мерзлую землю. — И привести ко мне главного интенданта. Немедленно. Мне нужны полные ведомости по всему, что у нас есть и чего нет. И поживее, времени у нас в обрез.

Мысль о Прутском котле, о гибнущем Государе, никуда не делась. Раз уж я не могу быть там, чтобы вытащить его из капкана, значит, я сотворю здесь нечто такое, что заставит содрогнуться не только турок, но и всю просвещенную Европу. Я выиграю эту безнадежную битву. Выиграю так громко и так страшно, чтобы грохот этой победы долетел до Молдавии и, быть может, заставил Великого Визиря оттянуть часть сил сюда. Это был мой единственный, математически невозможный шанс помочь ему.

В тесной штабной палатке царило недоуменное молчание. Офицеры, сбившись у входа, с растерянностью наблюдали, как я расстилаю на столе чистый лист пергамента. Они ждали от меня плана штурма, а в итоге я устраиваю бухгалтерскую проверку.

Вскоре появился запыхавшийся интендант, щуплый человечек с лицом вечного должника и мышиными глазками. Дрожащими руками он раскладывал передо мной свои талмуды. Слушая его монотонный бубнеж, я мысленно уже препарировал врага. Их центр тяжести — самоуверенность. Я заставил себя думать как инженер-системотехник, ищущий уязвимости в сложном механизме. Что есть крепость? Замкнутая экосистема. У нее есть входы: подвоз провианта, вода, подкрепления. И выходы: вылазки, канализационные стоки, дезертиры. У нее есть энергетический центр — пороховые погреба и арсеналы. И, главное, у нее есть нервная система — командиры, сигнальщики, гонцы, — передающая приказы. А идеальная оборона — это когда все части работают слаженно. А что, если эту слаженность нарушить? Вызвать каскадный сбой?

— … пороха пушечного тридцать бочек, ружейного — сорок восемь, — бубнил интендант. — Фитили, пыжи, свинец в слитках… А, вот еще, ваше благородие. Неведомо зачем, Государь перед отъездом велел привезти. «Потешные огни». Четыре телеги. Целый фейерверк для празднования будущей победы. Куда их теперь девать, ума не приложу. Только место на складе занимают.

Полковник Сытин неодобрительно крякнул.

— Государь наш шутить изволит. Нам бы ядер побольше, а не хлопушек.

Но у меня родилась идея. Фейерверк. Магниевая пыль. Селитра. Окислители. Химическая реакция с выделением огромного количества световой и звуковой энергии. Подняв руку, я остановил интенданта.

— Достаточно. Оставьте бумаги. Свободны.

Когда он, пятясь, выскользнул из палатки, я обвел взглядом офицеров. Я уже видел все. Операция выстроилась в голове. Атаковать нервы. Бить по разуму. Цель — вызвать в замкнутом пространстве крепости каскадный сбой системы управления. Посеять хаос, который парализует их волю к сопротивлению еще до того, как первый наш солдат выскочит из укрытий.

— Господа, — произнес я, хватая угольный грифель. — Забудьте все, что вы знаете об осаде крепостей. Мы устроим для Азова представление. Психологический театр военных действий.

На чистом листе пергамента начали появляться эскизы, не имевшие ничего общего с траншеями и бастионами. Первым я набросал простой жестяной цилиндр, похожий на банку для солдатской крупы.

— Вот наш главный довод, — я ткнул в него грифелем. — Светошумовой заряд. Корпус. Внутри — смесь из толченого магния из «потешных огней» и калийной селитры из пороховых погребов. Простейший фитиль. Сотни таких штук. В час «Хэ» наши штурмовые группы забрасывают их на стены и во внутренние дворы. Эффект — мгновенная, ослепляющая вспышка, ярче полуденного солнца, и оглушающий хлопок, от которого закладывает уши и темнеет в глазах. На несколько драгоценных секунд все, кто окажется рядом, превратятся в слепых и глухих истуканов. Их артиллеристы не смогут навести орудия, а стрелки не посмеют высунуться из укрытий. Мы отключим им зрение и слух.

— Шутихами крепость брать? — недоверчиво пробасил Сытин, глядя на мой чертеж как на рисунок сумасшедшего. — Это, простите, ваше благородие, ребячество какое-то.

— Это «ребячество» заставит их опытных канониров ослепнуть в самый решающий момент, Афанасий Игнатьевич, — спокойно, почти ласково ответил я, не поднимая головы от чертежа. — И это только начало.

Не давая им опомниться, я достал из своего походного мешка неуклюжий, собранный на скорую руку механизм из шестеренок и медного раструба — прототип ручной сирены, что сунул мне на прощание Гришка.

— А это — наш голос. — Я с грохотом поставил его на стол. — Еще не воет, как надо, но мы быстро доведем до ума и размножим. Десяток таких устройств, установленных на передовых позициях. В нужный момент они начнут вращаться. И издадут звук, которого никто из них никогда не слышал — выворачивающий нутро, душу скребущий механический вой, от которого стынет кровь в жилах. Он будет давить на нервы, сводить с ума, не давать услышать приказы своих командиров. Мы ударим по их ушам. Мы заглушим их волю.

Отложив сирену, я снова взялся за грифель, начертив схему расположения наших сил вокруг крепости.

— И наконец, финал. Пока их гарнизон будет ослеплен и оглушен, пока их души будет терзать вой наших сирен, мы запустим фейерверк. Весь. Сразу с трех сторон. Сотни ракет взлетят в небо, создавая иллюзию массированной атаки с нескольких направлений одновременно. Командиры, не видя, что происходит, не слыша приказов и получая панические донесения об атаке отовсюду, начнут метать резервы из одного конца крепости в другой. В их рядах начнется сумятица. А для нас — фейерверки дадут небольшое освещение для ночной атаки.

Я обвел взглядом их ошеломленные лица. Артиллерийский подполковник смотрел на меня с откровенным ужасом, Сытин — с мрачным, тяжелым недоверием, а в глазах Орлова, стоявшего у входа, разгорался огонек понимания (вот кто точно знает цену моим «придумкам»).

— Мы атакуем их страх, господа. Мы превратим их неприступную крепость в ловушку, в которой они сами себя сожрут от ужаса. Мы вызовем полный коллапс. И только тогда, когда их воля будет сломлена, когда их командиры потеряют управление, — я сделал паузу, обводя грифелем единственный участок стены, — только тогда пойдут наши штурмовые отряды.

Я отложил грифель. На пергаменте лежал план невиданной доселе атаки.

Тишина в палатке чуть ли не звенела. Офицеры обмениваясь тяжелыми взглядами, в которых недоумение боролось с откровенным скепсисом. Первым, как я и ожидал, не выдержал полковник Сытин. С натужным скрипом походной табуретки он грузно оперся побелевшими костяшками пальцев о стол и посмотрел на меня в упор. В его взгляде было усталое, отеческое снисхождение к зарвавшемуся, по его мнению, юнцу, который возомнил себя стратегом.

— Петр Алексеевич, — начал он взвешенно, словно отмеряя каждое слово на аптекарских весах. — Мы люди военные, простые. Твои «потешные огни» да дьявольские свистульки — дело, может, и занятное. Для ярмарочного балагана. Но здесь, прости, война. Здесь кровь льется настоящая. Мы не можем рисковать тысячами солдатских жизней ради… фокусов.

— Вы считаете это фокусами, полковник?

— А чем же еще? — он развел руками, ища поддержки у остальных. — Вы предлагаете нам играть в разбойников, пугать басурман криками да трещотками, в то время как настоящая война требует иного. Порядка. Терпения. Расчета. — Он обвел взглядом остальных офицеров, и те согласно закивали, обретя лидера. — Единственный разумный путь в нашем положении — тот, которому ты сам нас и учил под Нарвой. Зарыться в землю. Глубже. Построить надежные редуты, укрепить фланги, наладить караульную службу. Перейти к глухой, изматывающей осаде. Да, это долго. Да, мы понесем потери. Но так мы сохраним армию. Дождемся весны, подкреплений от Государя и тогда уже, с новыми силами, по-настоящему ударим. А твои затеи, прости великодушно, — верный путь к позору.

Он тяжело опустился на табуретку, довольный своей речью. Его план был безупречен с точки зрения военной науки. И абсолютно самоубийственен в наших реалиях. Ждать весны? К весне от нашей десятитысячной армии останется в лучшем случае половина — изможденные, больные калеки, не способные держать оружие. Он предлагал медленную, почетную смерть в окопах во имя устава.

— Благодарю за ваше мнение, Афанасий Игнатьевич, — спокойно ответил я. — Оно основано на опыте и здравом смысле. И оно ведет нас прямиком в общую могилу.

Сытин покраснел. Мне даже стало боязно, как бы кондратий не прихватил старика.

— Ты… ты смеешь…

— Я смею утверждать, что у нас нет месяцев, — с ленцой прервал я его. — У нас нет и недель. У нас есть несколько дней. Либо мы берем Азов сейчас, одним дерзким, безумным ударом, либо эта армия сгниет здесь заживо. И вы, полковник, знаете это не хуже меня.

Артиллерийский подполковник, стоявший рядом, нервно кашлянул в кулак.

— Даже если так, ваше благородие… Ваш план… он слишком… рискован. Нет никаких гарантий, что эти хлопушки произведут на турок хоть какое-то впечатление. А если они просто посмеются над нами? Что тогда? Мы выставим себя на посмешище и потеряем последнее уважение в глазах солдат. Это спровоцирует их на вылазку, которую нам будет нечем отбить. Нас просто сметут.

— Верно говоришь, подполковник! — тут же подхватил Сытин. — Это авантюра! Блеф! А на войне блефовать можно, когда у тебя в рукаве припрятан козырь. А у нас что?

Их логика была железобетонной. Они мыслили категориями устава, опыта, привычных рисков. А я предлагал им шаг в область, не описанную ни в одном военном трактате, а они были не готовы его сделать. Я оглядел их упрямые, честные, ограниченные лица. Стена. Эту стену было не пробить доводами. Ее можно было только обойти.

Заставив себя медленно подняться, превозмогая тупой укол боли в ноге, я подошел к столу. Расправив на столе измятый пергамент с государевым приказом, я накрыл его ладонью, словно припечатывая их возражения.

— Господа, — я вздохнул. — Я ценю ваш опыт и вашу доблесть. Но, похоже, вы забыли, что здесь написано. Здесь не рекомендация к действию. Здесь не просьба. — Я постучал пальцем по пергаменту. — Здесь не сказано: «Держите осаду». Здесь не сказано: «Ждите подкреплений». Здесь сказано: «Взять Азов». И дальше, — я сделал паузу, — «любой ценой».

Я обвел их тяжелым взглядом.

— Государь не назначил вас командовать этой операцией. Он назначил меня. И он дал мне право определять эту самую цену. И я ее определил. Ценой будет страх наших врагов. Я не прошу вашего совета, господа. Я ставлю вас перед фактом.

Это был неприкрытый вызов. Я переступил черту.

— Это… это превышение полномочий! — выдохнул Сытин, его лицо теперь побелело от гнева. — Вы толкаете армию на гибель! Я не могу этого допустить. Я немедленно пошлю гонца к фельдмаршалу Шереметеву с донесением о вашем самоуправстве!

— Ваше право, полковник, — кивнул я. — Посылайте. Пока ваш гонец доскачет, пока фельдмаршал разберется в ситуации и пришлет ответ, мы либо будем пить вино в комендантском доме Азова, либо наши головы будут торчать на его стенах. В любом случае, будет уже поздно что-либо менять.

Резко повернувшись к Орлову, который все это время, прислонившись к центральному столбу, с откровенной хищной усмешкой наблюдал за этой сценой, я понял, что один союзник у меня все же есть.

— Василий, — скомандовал я. — Собери мне всех младших офицеров. Поручиков, капитанов. Тех, кто не просиживает штаны в штабных палатках, а делит с солдатами последнюю вошь и последний сухарь в окопах, кому осточертело смотреть, как их люди мрут от лихорадки и безнадеги. И тех, кто готов рискнуть всем ради шанса выжить. Прямо сейчас. В моем шатре.

Орлов, коротко усмехнувшись, щелкнул каблуками, козырнул и выскользнул из палатки — исполнять мою волю.

Старые офицеры смотрели на меня с ненавистью и растерянностью. На их глазах происходило немыслимое. Я делал их ненужными, превращая в винтики машины, которой они больше не управляли.

— А вам, господа, — я обратился к ним, и в голосе не было и тени злорадства, лишь холодная деловитость, — я поручаю не менее важную задачу. Обеспечить бесперебойную работу тыла. Мне потребуются сотни рук для изготовления зарядов, мне нужны будут лучшие кузнецы для доводки сирен, мне нужен будет каждый плотник. Вы отвечаете за то, чтобы в решающий момент у моих штурмовых групп было все необходимое. И отвечаете за это своими головами. Перед Государем.

Думаю, что они прекрасно понимают что происходит. Ведь по чину я — бригадир, который выше полковника, который возглавляет сейчас этих офицеров.

Я не оставил им выбора. Открыто взбунтоваться они не посмели бы. Саботировать — тоже: слишком велика ответственность. Я запер их в клетке их собственного долга, оставив им самую скучную, но абсолютно необходимую работу. А всю славу — или весь позор — я забирал себе.

Когда они, один за другим покинули палатку, я на мгновение остался один. Внутри все гудело от напряжения. Рубикон перейден. Теперь либо пан, либо пропал. Но другого пути не было. И когда в палатку начали входить молодые офицеры с горящими от азарта и отчаяния глазами, я понял, что не ошибся.

Мой шатер преобразился, он походил на улей. Два десятка молодых офицеров, сбившись плотной толпой вокруг стола, ловили каждое мое слово. На их лицах не было ни тени сомнения, которое я видел у стариков, лишь голодный азарт людей, которым слишком долго не давали настоящего дела. Они были моей последней ставкой, ударной группой отчаянных, готовых поставить на кон все ради призрачного шанса на победу. А уж то, что каждый из них получит следующее звание (надеюсь, никто не лишит меня этого права, если все получится), подстегивало их сильнее всего.

— Итак, господа, — я обвел их взглядом, чувствуя, как их энергия передается мне. — Времени на раскачку у нас нет. Операция начнется через двое суток, на третью ночь. До этого момента нам предстоит сотворить небольшое производственное чудо.

Я развернул на столе эскизы, и они подались вперед, вглядываясь в непонятные чертежи.

— Задача первая, — я хлопнул ладонью по чертежу светошумового заряда. — Кодовое название — «Гром небесный». Нам нужно пять сотен таких штук. Начинка проста: магниевая пыль и селитра из «потешных огней». Подробности я передам кузнецам. Корпус… — я сделал паузу, обводя их взглядом. — Он должен быть легким, чтобы рвался от вспышки, а не от удара. Дешевым и простым в изготовлении. У кого какие мысли?

Офицеры переглядывались, в их глазах читался ступор. Жести у нас не было. Глина — слишком тяжела. Дерево — будет гореть, а не взрываться. Кажется, я не в ту дверь стучусь. Надо будет собрать только технарей и ремонтников. Они меня лучше поймут. Привык я, что в Игнатовском, даже де ла Серда не плохо соображает в моих проектах.

— Ваше благородие, — подал голос один из поручиков. — В обозе есть несколько бочек с клеем, что для починки лафетов везли. И бумага. Горы бумаги для штабных нужд. Ежели в несколько слоев проклеить, да на болванке высушить… Папье-маше, как у французов — видел у отца подобное. Легкое, прочное, дешевое.

Идея была гениальной в своей простоте. А я недооцениваю своих новоиспеченных офицеров, однако.

— Отлично, поручик! — я с уважением посмотрел на него. — Ваше имя?

— Ржевский, ваше благородие.

Я сдержал смешок. Вот же бывают совпадения, хотя до 1812 года еще далеко.

— Назначаетесь ответственным за производство корпусов, поручик Ржевский. Соберите всех писарей, всех, кто умеет с бумагой работать. Пусть клеят. Круглосуточно.

— Задача вторая: «Глас Божий», — я указал на прототип сирены. — Этот механизм нужно не просто скопировать. Его нужно усилить. Мне нужно десять таких «голосов», и каждый должен выть так, чтобы у янычар на стенах зубы крошились. Поручик Дубов, — я обратился к кавалеристу из своего «Охранного полка», — забирайте этот образец, берите лучших слесарей и плотников. И решите главную проблему. — Я раскрутил ротор. Механизм издал жалкий, дребезжащий звук и заклинил. — Подшипники из простого железа стираются за минуту. Нам нужен материал, который даст легкое скольжение.

Дубов повертел прототип в руках, нахмурившись. У меня была пара идей как решить проблему, но для начала я раздавал поручения, чтобы можно было потом их отладить. Люди должны заниматься делом.

— И последнее, господа. «Огненный змей». Фейерверк. Здесь все проще, но требует аккуратности. Все ракеты нужно разделить на три равные части. Каждую группу — на отдельную позицию, как можно дальше друг от друга, чтобы создать максимальный разброс. Запускать — одновременно, по моему сигналу. Задача — подготовить пусковые станки и обеспечить синхронный залп. Малейшая ошибка — и весь наш обман пойдет прахом.

Последнее задание вызвался выполнить некий капитан Нелидов.

Передо мной стояли командиры штурмовых групп, которым я только что вручил по сути театральный реквизит. Не знаю что им наплел Орлов, а может и совместная попойка на них так влияла, но мне верили. Хотя, не так. Верили — в меня.

— А что же мы, ваше благородие? — подал голос один из капитанов, рослый гренадер с обезображенным шрамом лицом. — Пока эти свистульки будут выть да хлопушки бабахать, нам что, молиться?

— Вам, капитан, достанется самая важная роль, — ответил я, и все подались вперед, затаив дыхание. — Вам и вашим людям предстоит стать главными актерами в этом представлении.

Снова развернув карту Азова, я ткнул пальцем в самый укрепленный участок.

— Вот. Главный удар мы наносим здесь, по центральным воротам. Точнее, имитируем его. За час до основной атаки пятьсот человек начинают демонстративно, шумно, с показной яростью готовиться к штурму. Таскать лестницы, которых у нас почти нет. Рубить фашины. Орать во всю глотку. Чтобы турки стянули на этот участок все свои силы. А настоящий удар… — мой палец медленно скользнул в сторону, к неприметному участку стены, выходящему на темную реку, — … мы нанесем здесь. Две сотни лучших бойцов. Тихо. На лодках, под прикрытием адского шума и ослепительного огня с других направлений. Ваша задача, капитан, — создать грандиозный отвлекающий маневр. Заставить их смотреть в одну сторону, пока мы будем резать их с другой.

Гренадер молча смотрел на карту, и на его изуродованном лице медленно расплывалась жестокая, хищная, абсолютно понимающая улыбка.

— Хитро, бригадир. Очень хитро. Будет исполнено. Отвлечем так, что они и родную матушку забудут, не то что про тылы.

— Вот и славно, — я свернул карту. — А теперь, господа, — за работу. И помните: от того, насколько хорошо каждый из вас сыграет свою роль, зависит исход всего представления.

Они расходились, и я видел, как по мере удаления от моей палатки их шаги становились все быстрее, а разговоры — все громче и азартнее. Я выпустил джинна из бутылки. Вирус безумной, дерзкой надежды начал распространяться по лагерю, вытесняя апатию.

Оставшись один, я тяжело сел на походную койку. Тело гудело от усталости, нога ныла тупой, изматывающей болью. В голове царил порядок, каждая деталь плана была на своем месте. Но где-то в глубине души шевелился червячок сомнения. Я затеял самую рискованную игру в своей жизни, поставив на кон все, что у меня было. Но ведь самое главное, я приберег. Вся это постановка была ради одной единственной цели, которую я разглядел в Азове через трубу.

Глава 2

Короткий, беспокойный сон не принес облегчения. Я проснулся задолго до рассвета. Принятое в горячке вчерашнее решение сегодня, в холодном полумраке палатки, казалось откровенным безумием. На кон была брошена судьба армии и она зависела от представления, декорации к которому предстояло сколотить из гхм… и палок. Снаружи лагерь уже проснулся. У костров вместо хмурых, обреченных теней сидели возбужденные группы солдат, передавая из уст в уста невероятные слухи о «громовых стрелах» и «дьявольской музыке». Эта вера в чудо — пока мой единственный актив. И это было хорошо.

Наша «фабрика чудес» разместилась в старой походной кузнице — приземистом, пропахшем дымом строении, за ночь превратившемся в подобие алхимической лаборатории. Здесь, под моим неусыпным надзором, поручик Ржевский, чьи глаза теперь горели фанатичным огнем новообращенного, пытался наладить первое производство. На грубый деревянный стол я высыпал щепотку серовато-белого порошка, извлеченного из потрохов «потешных огней».

— Смотри внимательно, поручик. Вот наша основа.

Стоило мне поднести к порошку тлеющий фитиль, как раздался резкий, сухой хлопок. На мгновение мастерскую залил ослепительно-белый свет, выхватив из темноты испуганное лицо Ржевского и закопченные балки под потолком. Вспышка погасла так же быстро, как и родилась, оставив после себя едкий запах и темные пятна перед глазами.

— Слишком быстро, — оценил я, отбрасывая фитиль. — Вспышка ослепит, но не оглушит. Удар должен быть тягучим, выворачивающим душу. Нам нужен раскат грома, который будет длиться целую вечность в их головах.

Ржевский растерянно смотрел на остатки пепла. То, что для него было чистой магией, для меня оставалось простой химией. Реакция горения чистого магния протекала слишком бурно, ее следовало замедлить, «разбавить».

— Прикажи собрать по всему лагерю старые подковы, затупившиеся тесаки. Все железо, что негоже. И мне нужны горы мельчайших опилок.

Через час кузня гудела от мерного скрежета. Сменяя друг друга, солдаты усердно терли ржавое железо, и рядом со мной росла серая горка металлической пыли. Я начал экспериментировать, смешивая составы в разных пропорциях, пока не добился нужного результата. Новая смесь горела дольше, около трех секунд, выбрасывая сноп ослепительных искр. Уже лучше, однако мне требовалось нечто большее. Мне нужен был иррациональный, суеверный ужас. Порывшись в походном сундуке, где хранились образцы руд и минералов, я достал несколько тяжелых, молочно-белых камней.

— Это что за камень, ваше благородие? — с любопытством спросил Ржевский.

— Назовем его «лунный камень», поручик, — ответил я. — Прикажи растолочь его в самой мелкой ступке. Пусть думают, что сам Шайтан им салютует.

Барит (еще с Евле остался, пригодился все же), прихваченный мной в Игнатовском, должен был придать вспышке неземной, мертвенно-зеленый оттенок. С начинкой разобрались. Тем не менее, тут же встал второй, не менее важный вопрос — корпус. Здесь я целиком положился на идею Ржевского.

— Твоя мысль с папье-маше дельная, поручик, весьма. Она решит главную задачу — никаких осколков. Займись этим. Мне нужно пять сотен корпусов.

Ржевский с энтузиазмом взялся за дело. В большой шатер согнали всех писарей и денщиков лагеря: отложив перья, они кромсали штабную бумагу и варили в котлах мучной клейстер. Однако первая же партия, высушенная у костра, обернулась полным провалом. Хрупкие корпуса расслаивались в руках и, что хуже всего, мгновенно впитывали влагу из сырого воздуха.

— Беда, ваше благородие, — доложил расстроенный Ржевский, демонстрируя размякший, потерявший форму цилиндр. — За час отсыреют, и весь труд псу под хвост.

Решение, как это часто бывает, нашлось в обозе — у шорников, чинивших конскую сбрую. Там отыскалось несколько бочек с сосновой смолой и котел с воском.

— Меняем технологию, — скомандовал я. — Каждый готовый корпус немедленно окунать в горячую смолу, а затем — в расплавленный воск. Создадим водонепроницаемую корку. И еще… — я повертел в руках образец, — прочности маловато. Нужна арматура.

Снова пришлось потрошить обозы. На сей раз добычей стали мотки грубой пеньковой веревки. Теперь технология усложнилась: писари клеили основу из нескольких слоев бумаги, обматывали ее крест-накрест пропитанной клеем пенькой, а после сушки отправляли готовое изделие на «смоление» и «вощение». Процесс вышел долгим и грязным, зато результат того стоил. Легкие, прочные и совершенно не боящиеся сырости корпуса накапливались в кузне. Глядя на эти горы будущих «громов», я усмехнулся. Вот она, настоящая алхимия: превращение мусора — в оружие победы.

Если производство «Грома» напоминало муравейник, то площадка, отведенная под «Глас Божий», стала эдаким логовом циклопов. Мой прототип ручной сирены был детской игрушкой по сравнению с тем, что требовалось теперь. Нужен был звук, который накроет всю крепость, заберется в каждую щель и казарму. Глас Левиафана. За этот проект отвечал поручик Дубов, мой игнатовский «охранник». Я долго и нудно впихивал в него знания своего проекта, пока он не уловил основную суть.

— Одну такую штуку, ваше благородие, мы, пожалуй, сладим, — доложил он, рассматривая чертежи. — А вот пять… Где ж нам столько силушки взять, чтобы их раскрутить разом? В упряжку по десять человек на каждую ставить? Так они выдохнутся за минуту, и весь пар в свисток уйдет.

— В упряжку ставить не будем, Дубов. Неэффективно, — ответил я, разворачивая на земле новый эскиз. — Мы заставим их работать коротко, но с полной отдачей. Пусть накапливают силу, а машина потом высвободит ее одним ударом.

Мой план был до гениальности первобытен. В основу каждой из пяти стационарных сирен легло огромное, тяжеленное колесо от разбитого в прошлой кампании двенадцатифунтового орудия. Но чтобы превратить его в чудовищный маховик, одной его массы было мало. По моему приказу плотники обшили колеса дубовыми плахами, кузнецы, надрываясь, стянули их раскаленными обручами, а внутренние полости забили чем попало: свинцовой дробью из негодных патронов, речной галькой, битым чугуном. Приводом служила простейшая система из четырех сосновых рычагов на оси.

Однако первая же попытка раскрутить наспех собранный прототип обернулась катастрофой. Едва набрав скорость, несбалансированный маховик забился в чудовищной вибрации. Дубовая станина затряслась, и через несколько секунд одна из осей с оглушительным треском разлетелась на куски, едва не покалечив солдат.

— Дьявольщина какая-то! — сплюнул Дубов, глядя на обломки. — Ее трясет, как в лихорадке!

— Не дьявольщина, поручик, а физика, — устало ответил я. — Колесо кривое. Центр тяжести гуляет. Придется балансировать.

Я потратил несколько часов, объясняя Дубову и плотникам основы статической балансировки. Процесс был долгим и муторным: подвесив колесо на временной оси, мы давали ему свободно остановиться и тяжелым сверлом выдалбливали лишнее дерево с той стороны, что оказывалась внизу. Но к вечеру первое колесо вращалось ровно, без биений.

Вторая проблема дала о себе знать при следующей пробе: железные втулки, в которых вращалась ось, раскалились докрасна и задымили.

— Горит, ваше благородие! — крикнул один из мастеров. — Еще минута, и заклинит намертво!

— Салом пробовали мазать? — спросил я.

— Пробовали! Горит сало, как в печке!

Нужен был другой материал, и я подумал об олове. Его антифрикционные свойства были бы здесь как нельзя кстати.

— Собирайте по всему лагерю оловянную посуду у офицеров, — приказал я Дубову. — Тарелки, кружки, фляги. Все, что найдете.

— Так ведь бунт будет, господин бригадир! — ужаснулся поручик. — Это ж посягательство на святое!

— Объясни, что это приказ Государя. Для тайного оружия. А для возмещения убытков я выдам расписку. Пусть потом с Меншикова требуют, — усмехнулся я.

Ропот среди офицеров поднялся конечно, однако приказ, подкрепленный моим именем и туманными намеками на волю царя, исполнили. В импровизированной литейке из глины и дикого камня уже плавилось собранное с миру по нитке олово, а в соседнем горне кипела бронза из трофейной турецкой пушки. Мы не гнались за точным сплавом, а действовали проще: в готовые бронзовые втулки заливали тонкий слой расплавленного олова, получая мягкую, скользящую поверхность.

Потребовал доработки и механизм сцепления — простой ударный зацеп разнесло бы в щепки. Взамен я набросал более сложную, но надежную конструкцию: массивный рычаг, который не сбивал стопор, а плавно, через систему блоков, подводил вращающуюся ось маховика к оси ротора для мягкого сцепления. За двое суток, через череду проб, ошибок и провалов, пять «дьявольских органов» были собраны. Лагерь бурлил в лихорадочном, безумном предвкушении. Каждый, от писаря до гренадера, был винтиком в этом механизме и осознавал, что на его глазах рождается нечто невиданное и страшное. Радовало, что старый офицерский состав самоустранился. Не мешали — и ладно. Куда им против фаворита Петра Великого.

К исходу нескольких суток лихорадочной работы наш арсенал был готов. Горы неказистых, просмоленных цилиндров «Грома» и пять приземистых, уродливых «органов», ждали своего часа. Однако чертежи и расчеты — одно, а суровая реальность — совсем другое. Бросать в бой необстрелянное оружие и неподготовленных людей я не мог. Нам требовалась генеральная репетиция, стресс-тест для наших нервов и творений.

Ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, я собрал в своем шатре Орлова и дюжину командиров штурмовых групп — самых молодых капитанов и поручиков, что поверили в мою безумную идею.

— Господа, сегодня ночью мы идем слушать музыку, — без предисловий начал я. — Пройдемте со мной. И ни слова никому. Остальной армии отдан приказ не покидать расположение, что бы они ни услышали.

В полной тишине мы двинулись сквозь лагерь, петляя между палатками и потухшими кострами. Орлов вел нас в глубокий, заросший кустарником овраг в нескольких верстах от лагеря — идеальное место, чтобы звук и свет не достигли турецких постов. На дне нас уже ждал Дубов со своей командой у одной из сирен и гренадер с несколькими зарядами «Грома». Офицеры перешептывались, с недоверием разглядывая уродливую конструкцию.

— Начнем со света, — скомандовал я. — Капитан, дайте вашему бойцу один заряд. Пусть метнет его на дно оврага. А вы, господа, — я обернулся к офицерам, — приготовьтесь. Не смотрите прямо на вспышку, если не хотите на пару часов ослепнуть.

Солдат, которому выпала эта честь, нервно перекрестился, поджег фитиль и с размаху швырнул неказистый цилиндр на дно оврага. Ночь на мгновение схлопнулась в одну слепящую, нестерпимо-зеленую точку, отбросив от каждого куста и камня резкую, чернильную тень. Следом ударил сухой, сокрушительный грохот — земля под ногами завибрировала, в ушах зазвенело. Когда звон утих, лица моих офицеров сказали все. Даже предупрежденные, они стояли оглушенные, потрясенные, неверяще мотая головами. Последние крохи сомнений на их лицах таяли, уступая место изумлению.

— А теперь, — я повысил голос, перекрикивая звон в ушах, — музыка. Дубов, начинай!

Восемь дюжих солдат, сплюнув на ладони, навалились на рычаги маховика. Раздался натужный скрип, который быстро сменился мерным, нарастающим гулом. Наращивая скорость, колесо превратилось в размытое пятно.

— Давай! — скомандовал я, когда вой подшипников достиг своего предела.

Солдат с кувалдой размахнулся и снес клин. Оглушительный скрежет металла — и из медного раструба сирены вырвался звук, не имевший аналогов в природе. Не вой и не рев. Низкий, вибрирующий, выворачивающий нутро гул, который постепенно полз вверх по тональности, обрастая высокими, режущими, как стекло, обертонами. Он сверлил череп, чуть ли не тошноту вызывал. И это я еще был готов. А мои молодые офицеры застыли в масках и первобытного, безотчетного ужаса. Этот звук был не громким в обычном понимании — он был всепроникающим.

Когда сирена затихла, воцарилась в прямом смысле слова «звонкая» тишина. Офицеры смотрели то на уродливую машину, то друг на друга. Первым опомнился капитан-гренадер с обезображенным шрамом лицом, издав какой-то сдавленный, нервный смешок.

— Дьявольщина… — прошептал он. — С таким-то… мы и врата адовы возьмем, не то что Азов.

— Капитан! — резко оборвал я его. Голос прозвучал грубо, мигом отрезвив всех. Подойдя вплотную, я посмотрел ему в лицо. — Зарубите себе на носу, господа. И передайте каждому вашему солдату. Здесь нет никакой дьявольщины. То, что вы видели — не адский огонь, а Гнев Небесный. То, что вы слышали — не вой бесовский, а Глас Господень, обращенный к неверным. Чтобы каждый наш боец, идя на штурм, знал: с нами не нечистая сила, а правда и Всевышний. Уразумели?

Мне хватает того, что главное мощное оружие — термоборический боеприпас имеет название с упоминанием дьявола. Лишний раз вызывать недовольство Церкви не хотелось. Научен уже. О — опыт, как говорится.

Опешив от такого напора, офицеры выпрямились. Гренадер смущенно и виновато кивнул. Я дал им простую легенду, понятную и, что самое главное, одобренную любой церковной цензурой. Теперь в их руках — проявление высшей воли, а это придавало сил куда больше.

На обратном пути в лагерь никто не проронил ни слова. Слухи об испытаниях, приукрашенные солдатской молвой и поданные под нужным соусом моими капитанами, разнеслись по лагерю еще до рассвета. Говорили о небесном огне и гласе архангела, который призвал на помощь русский бригадир.

Эйфория после ночных испытаний быстро схлынула. До часа «Хэ» оставались последние сутки. Вернувшись в свой шатер, я застал офицеров в состоянии крайнего возбуждения. Они, окрыленные верой в «небесное оружие», готовы были идти на штурм немедленно. Позволив им выплеснуть эмоции, я развернул на столе штабную карту Азова, и шум в палатке мгновенно стих.

— Итак, господа, представление начинается завтра, с наступлением полной темноты, — я обвел взглядом их сосредоточенные лица. — План прост, и каждый из вас должен знать свою роль назубок. Капитан Разин, — я обратился к гренадеру со шрамом, — вам и вашим пяти сотням достается самая громкая и самая неблагодарная партия.

Мой палец уперся в самый укрепленный участок стены, прикрывающий центральные ворота.

— Вот ваша сцена. За час до основной атаки вы начинаете показательную, шумную, яростную подготовку к штурму. Таскайте лестницы, которых у нас и так мало. Рубите фашины. Орите во всю глотку. Вы должны убедить турок, что именно здесь будет главный удар. Стяните на этот участок их резервы, заставьте каждого янычара на стене смотреть только на вас.

Капитан смотрел на карту, на его изуродованном лице медленно расплывалась понимающая улыбка.

— Будет исполнено, ваше благородие. Устроим им такой тарарам, что они и родную матушку забудут, не то что про тылы.

— Вот и славно, — я перевел взгляд на другого офицера, молодого и жилистого капитана по фамилии Хвостов. — Пока капитан Разин будет развлекать публику, ваш звездный час наступит здесь.

Мой палец медленно скользнул в сторону, к неприметному участку стены, выходящему на темную, поросшую камышом реку.

— Две сотни лучших бойцов. Тихо. На легких лодках. Под прикрытием адского шума и ослепительного огня с других направлений, вы переправляетесь и заходите им в тыл. Крюки-кошки у вас есть, маневр вы уже отрабатывали. Ваша задача — создать плацдарм, посеять сумятицу, ударить там, где вас никто не ждет.

Распределив остальным задачи по фейерверкам и сиренам, я закончил инструктаж. Офицеры расходились, и в их глазах горел огонь не просто надежды — уверенности. Они верили в план. Они верили в меня.

Когда в палатке остался только Василий Орлов, я жестом указал на табуретки.

— Садись. — Дождавшись, пока за пологом стихнут последние шаги, я достал из походного сундука другую карту. На столе легла не штабная схема, а точная зарисовка участка стены, плод моих многодневных наблюдений в подзорную трубу. Карта пестрела моими пометками и расчетами.

— Все, что я говорил сейчас, — правда, — тихо начал я. — Но не вся. Отвлекающий маневр, хаос, плацдарм — все это лишь прелюдия. Грандиозная постановка, чтобы отвлечь их внимание от главного.

Я кивнул на четыре неказистых кожаных мешка в углу, грубо сшитых из голенищ старых сапог, пропитанных смолой и туго набитых. Из каждого торчал аккуратно вставленный бикфордов шнур.

— Это главный довод, Василь. Моя разработка. Делал последние двое суток, в самом дальнем шатре.

Орлова коротко кивнул.

— Василий, — я снова повернулся к карте, — ваша основная задача и задача твоей группы — вот эта точка.

Мой палец уперся в неприметное место у самого основания одного из бастионов, отмеченное на карте красным крестом.

— А что там, ваше благородие? — осторожно спросил он, вглядываясь в схему, но не видя на ней ничего примечательного.

— Там слабое место. Уязвимость.

Орлов нахмурился.

— А если там ничего нет?

— Тогда, Василь, отряд капитана Разина погибнет. И погибнет зря, а мы будем штурмовать эту стену до весны. Но если я прав… — я сделал паузу, — то игра стоит свеч.

Орлов взял один из зарядов. Тяжелый, пахнущий смолой. Он поднял на меня взгляд. До него дошло. Маскарад был лишь для того, чтобы его горстка диверсантов смогла подобраться к одной-единственной, загадочной точке на многокилометровой стене. Не зная конечной цели, он видел мою уверенность, и этого оказалось достаточно.

— Будет исполнено, ваше благородие, — глухо сказал он.

Штурм был назначен на следующую ночь. И теперь от успеха одной маленькой, тихой группы, идущей в неизвестность, зависела судьба всей армии.

Глава 3

Раньше горниста меня разбудил стук топоров. Выйдя из палатки и зябко поежившись от сырого утреннего ветра, я увидел, как лагерь превращался в огромный механизм. Моя великая стройка началась. Повсюду бегали солдаты: тащили бревна, копали, переругивались. Армия, изголодавшаяся по настоящему делу, вгрызалась в работу с остервенением. Это был первый, самый простой этап моего плана — занять руки и головы тысяч людей, чтобы у них не осталось времени на страх и сомнения.

У подножия одной из строящихся башен я застал полковника Сытина. Побагровевший от натуги и командного рыка, он напоминал языческого жреца, возводящего капище своему богу — Военному Уставу. Заметив меня, полковник прервал свою тираду, обращенную к десятнику, выпрямился и, стерев рукавом пот со лба, с нескрываемой гордостью доложил, понизив голос до заговорщицкого:

— Работа кипит, ваше благородие! Даст Бог, к вечеру обе махины поставим. Грубовато, спору нет, не чета вашим игнатовским диковинам, однако под самые стены подвести — сдюжат. Мужики стараются, видят, что дело-то настоящее пошло.

— Вижу, Афанасий Игнатьевич, вижу, — я с серьезным видом оглядел неуклюжее сооружение, уперев руки в бока. — Главное — прочность. Чтобы ядром с первого раза не разнесло.

— О том и пекусь! — он с кряхтением хлопнул по просмоленному брусу. — Здесь все по науке. На совесть делаем. Не то что эти ваши… затеи хитроумные. Я уж приказал и фашины вязать, и шанцы готовить. Все как положено для правильного приступа.

Колкость я пропустил мимо ушей. Его искренняя вера в происходящее была лучшей маскировкой, какую только можно было придумать. Пока он строил здесь декорации к своей последней, героической и абсолютно бессмысленной битве, мои люди в дальних мастерских уже начиняли «громовые стрелы» и доводили до ума «дьявольские органы». Пусть тешится. Его показное усердие работало на меня лучше всего.

Чуть поодаль, в стороне, другая команда под присмотром такого же упертого служаки-капитана собирала рамы для катапульт. Зрелище было настолько гротескным, что я невольно замедлил шаг. Проходившая мимо группа солдат, завидев меня, притихла, но обрывок их разговора все же долетел до моих ушей.

— Слыхал, Афонька, — шептал один, косясь на постройку, — полковник велел камнемет ладить. Говорит, ядра беречь будем, станем на турок булыжниками кидаться.

— Да он, видать, при царе Горохе воевал, когда еще пороху не придумали, — фыркнул второй, сплюнув в грязь. — Глянь на басурман, животы от смеха надрывают.

Подняв взгляд на стены Азова, я убедился в его правоте. Там действительно царило оживление. Фигурки в высоких тюрбанах и халатах облепили бруствер, откровенно потешаясь и показывая пальцами на наши поделки. Один из янычар даже изобразил, будто кидает камень, вызвав гогот товарищей. Их можно было понять: в эпоху пушек и мортир вид врага, строящего катапульту, мог вызвать только презрительную усмешку. Они видели перед собой армию, впавшую в первобытное состояние. Василий Орлов, возникший из ниоткуда у моего плеча, точно уловил суть момента.

— Какая прелесть, — с усмешкой протянул он. — Наши смеются над турками, которые смеются над нашими. Круговорот веселья. Никто и не думает, зачем на самом деле эти дрова нужны.

— В том и расчет, Василий, — тихо ответил я. — В том и расчет. Смех расслабляет. И притупляет бдительность. Пока они смотрят на этот цирк, они не смотрят себе под ноги.

Я прошелся по площадке, раздавая бессмысленные, на первый взгляд, указания. Нужно было убедиться, что все идет по плану не только на поверхности. Подойдя к одной из башен, я сделал вид, что проверяю прочность узлов, и, наклонившись, незаметно сунул в руку молодому поручику Ржевскому, который изображал здесь простого десятника, свернутую в трубку записку. Там были последние расчеты по углам возвышения для пусковых мортирок, которые предстояло замаскировать на верхнем ярусе. Он коротко кивнул, не меняясь в лице, и спрятал бумагу в рукав. Затем я подошел к месту сборки катапульт и громко, чтобы слышали все, отчитал капитана за «неправильный» угол наклона метательного рычага, заставив его переделывать узел. Турки на стенах наверняка оценили мою командирскую въедливость. И никто из них не заметил, как во время этого «разноса» мои люди закрепили на основной станине дополнительные, скрытые упоры для оси маховика сирены. Система работала. Как же я люблю то слова — система. Снаружи — театр абсурда под руководством Сытина. Внутри — выверенная подготовка к операции.

День клонился к вечеру. Уставшее и блеклое солнце опускалось за лиман, окрашивая небо в холодные, фиолетовые тона. Работа в лагере затихала. Две уродливые башни и скелеты катапульт чернели на фоне заката, как памятники человеческому упрямству. Сытин, охрипший и бесконечно довольный собой, совершал последний обход своего детища. Он справился, подготовил плацдарм для штурма. Только старый полковник не знал, что его работа уже окончена, а эти сооружения станут сценой для представления, которое начнется с наступлением темноты. И аплодисментов на этой премьере не предвиделось.

Глубокая ночь окутала лагерь плотным покрывалом. Костры потухли, умолкли разговоры. Редкий кашель часового и тихое ржание лошадей нарушали тишину. В моем шатре, освещенном единственной сальной свечой, собрался весь цвет моей новой армии — дюжина молодых капитанов и поручиков, командиры ударных групп. Их лица, выхваченные из мрака неровным пламенем, были сосредоточеными. Ушла вчерашняя бесшабашность, на смену ей пришла готовность и, главное, вера. Наверное, в меня.

На столе перед нами лежала не карта. Она была бесполезна, на ней лишь камень и земля. Вместо нее я раскатал на всю длину свиток пергамента. Это был чудовищный гибрид инженерной схемы и нотного стана. Горизонтальные линии для каждой группы: «Сирены», «Ракеты-Парашюты», «Ракеты-Шутихи», «Барабаны Разина», «Группа Хвостова», «Группа Орлова». Вертикальные — минуты, секунды. А на пересечениях — знаки, мои условные символы. Восходящая спираль — «Начать вой». Раскрытый веер — «Залп осветительными». Сжатый кулак — «Начать шумовую атаку». Я собирался дирижировать действиями целой армии. В голове были именно такие образы. Уж слишком необычно для меня все это.

— Господа, — я обвел их взглядом. — Через два часа начнется представление. Успех зависит от точности, а не от храбрости и числа. Он зависит от того, насколько безупречно каждый из вас исполнит свою партию.

Я постучал по пергаменту.

— Час ноль — начало. Первыми вступаете вы, поручик Дубов. Ваша партия — «Глас Божий». Все пять установок должны завыть одновременно. — Это увертюра. Я подавил ухмылку. — Час ноль, минута первая. Вступает капитан Нелидов. Ваша партия — «Огненный змей». Пока их уши разрывает вой, ваши люди с трех направлений одновременно запускают ракеты. Не залпом, волнами. Первая — осветительные, с парашютами. Вторая и третья — шумовые и цветные. Вы должны ослепить их. Час ноль, минута пятая, — продолжал я, уже хмуро. — В игру вступает капитан Разин. Ваша задача: устройте такой тарарам, чтобы у турок не осталось сомнений о том, что главный штурм начался. Вы должны стянуть на себя все резервы, каждый ствол.

Гренадер со шрамом на лице медленно, со смаком усмехнулся. Эта роль ему явно нравилась.

— Час ноль, минута пятнадцатая. — Я посмотрел на капитана Хвостова и Василия Орлова. — Наступает время тишины. Вашей тишины. Под прикрытием этого всеобщего безумия ваши две группы начинают движение. У вас есть четверть часа. Ни крика, ни выстрела. Вы — призраки.

— Ваше благородие, — подал голос поручик Дубов, с сомнением разглядывая пергамент. — Замысел велик, спору нет. Но как же нам… угадать время? В такой суматохе да в темноте, минутой раньше, минутой позже — и все насмарку.

Вместо ответа я подошел к походному сундуку и достал из него дюжину небольших деревянных приборов, похожих на песочные часы, но устроенных сложнее. Я поставил один на стол. Это была моя последняя разработка — откалиброванные водяные часы. Простая система из двух медных сосудов и тонкой, выверенной до сотой доли дюйма трубки.

— За час до начала мы их одновременно запустим. Вода будет капать, отмеряя время. На каждом приборе нанесены риски, соответствующие вашему «вступлению». Вы будете смотреть не на небо и не на врага. Вы будете смотреть на эту медную каплю. Она — ваш дирижер.

Дубов взял один из приборов, с недоверием повертел в руках.

— Хитро, ваше благородие. А не подведет ли эта штуковина? Замерзнет вода, аль еще что.

— Не замерзнет, Дубов, я добавил в воду спирт из своей фляги. А если серьезно — эти часы надежнее любого человека. У них нет нервов. Они не испугаются и не побегут. Доверьтесь им больше, чем себе. Единственная его слабость — не трясите.

Они разбирали часы с благоговением, словно это были хитроумные талисманы.

— А что, если они не испугаются? — вдруг тихо спросил Хвостов, чей отряд должен был идти на самый рискованный участок.

Я посмотрел на него.

— Они люди, капитан. А человек — это биологическая система, которую можно перегрузить. Мы не будем их пугать. Мы отключим им сенсоры. Зальем глаза неестественным светом, чтобы зрачки не успевали адаптироваться. Забьем уши звуком такой частоты, который вызывает тошноту и головокружение. Лишим их возможности общаться, отдавать приказы, понимать, что происходит. Мы не штурмуем крепость. Мы проводим ей лоботомию. Это такое вскрытие черепа. Вы должны перегрузить их систему, вызвать каскадный сбой. Чтобы каждый их солдат, офицер, паша чувствовал одно — на них обрушился ад.

В палатке стало тихо. Капитан Разин медленно провел рукой по лицу со шрамом, словно стирая с него привычное выражение вояки, и на его месте проступила маска сосредоточенного исполнителя. Хвостов непроизвольно сжал эфес шпаги. Они приняли эту новую философию войны.

— Разойтись, — скомандовал я. — Исполнять. И да поможет нам Бог.

Они уходили один за другим, растворяясь в ночной тьме. Каждый уносил с собой точное знание того, когда и как им надо действовать. Когда за пологом стихли последние шаги, я позволил себе на мгновение прикрыть глаза. Руки слегка дрожали от чудовищного напряжения. Я заложил в этот механизм сотни переменных: точность часов, прочность ракет, смелость людей… Но была одна переменная, которую я не мог контролировать — случай. Проклятый человеческий фактор. И от него сейчас зависело все.

Я открыл глаза. Свеча почти догорела. Пора. Занавес поднимается.

За час до рассвета. Самое темное, самое глухое время ночи. Лагерь замер. Он словно перестал дышать, превратившись в единый, напряженный организм, приготовившийся к прыжку. Я стоял на своем наблюдательном пункте, рядом с Орловым, вглядываясь в едва различимый силуэт Азова. Крепость спала. Редкие огоньки факелов на стенах казались сонными, желтыми глазами. В руке я держал свои водяные часы. Последняя капля медленно, неотвратимо ползла к отметке «Час ноль». Это была первая, самая длинная и самая мучительная нота в моей симфонии — нота тишины. В окопах за моей спиной тысячи людей, таких же, как я, смотрят на свои откалиброванные приборы, и от этого чувства единого, синхронного ожидания по спине пробегали мурашки.

— Нервничаешь, ваше благородие? — шепотом спросил Орлов, не отрывая взгляда от крепости.

— Контролирую переменные, Василь, — так же тихо ответил я, не сводя глаз с капли. — Сейчас все зависит от того, насколько точно каждый винтик в этом механизме выполнит свою функцию.

— Винтики не подведут, — уверенно сказал он. — Они чуда ждут. И ты им это чудо обещал.

Капля упала.

В тот же миг тишина кончилась — она лопнула, разорванная в клочья звуком, которого эта земля еще не слышала. С пяти разных точек вокруг крепости, идеально синхронно, родился низкий, вибрирующий гул. Он возник словно из-под земли, заставив почву под ногами мелко дрожать. Он проникал в тело, отдавался в костях, вызывая глухую, безотчетную тревогу. Расчет верный. Частота на грани инфразвука. Не слышен, но ощущается всем телом, вызывает резонанс внутренних органов. Классический генератор страха. Я заметил, как на стенах Азова заметались факелы. Они услышали. Они еще не понимали, что это, но их животный инстинкт уже кричал об опасности.

Гул нарастал, плавно и неумолимо поднимаясь по тональности. Низкие, басовитые вибрации сменились средними, занудными, выворачивающими нутро нотами. А затем звук сорвался вверх, превратившись в пронзительный, многоголосый, режущий душу вой. Пять «дьявольских органов» пели в унисон, сплетаясь в адскую полифонию.

— Дьявол! — выдохнул Орлов, невольно сделав шаг назад. — Прямо по кишкам бьет.

Страх необъяснимого. Это было физическое насилие. Он давил, сверлил, сводил с ума. Я видел в трубу, как один из турецких часовых, уронив мушкет, схватился за голову и начал биться о камни, пытаясь заглушить этот невыносимый звук. Он не выдержал первым.

И в тот самый миг, когда вой достиг своего апогея, своего невыносимого крещендо, ночь над Азовом беззвучно взорвалась. Словно по мановению невидимой руки, из верхушек осадных башен вырвались сотни огненных стрел. Они взмыли ввысь, оставляя за собой дымные, фосфоресцирующие хвосты. Достигнув высшей точки, они взрывались и падали. А некоторые замирали. Ярчайший магниевый заряд делал свое дело.

Небосвод превратился в купол ирреального, чудовищного собора. Десятки солнц — ослепительно-белых, мертвенно-зеленых, кроваво-багровых — медленно и жутко взрывались и плыли в бездонной черноте. Да, все-таки получилось сделать лучше. Заряды заливали мир призрачным, неживым светом, в котором все теряло свои привычные очертания. Каждая бойница, камень на стене, фигурка мечущегося на валу турка были видны с пугающей отчетливостью. Тени, которые отбрасывали эти плывущие огни, были густо-фиолетовыми, они не стояли на месте. Они жили своей жизнью, вытягивались, корчились, плясали на стенах, превращая грозную крепость в декорацию к кошмарному сну.

Через стены полетели светошумовые гранаты. И это было вовсе за гранью. Пытаясь поставить себя на место турков, я невольно поежился. Филиал ада на земле — вот мои первые ассоциации.

Я опустил трубу, чувствуя, как внутри все сжалось от восторга, от осознания того, что этот чудовищный, неземной хаос — дело моих рук. Я создал его из бумаги, клея, ржавого железа и одной безумной идеи. И он работал. О, Боже, как он работал.

Суматоха на стенах достигла своего пика. Люди метались, затыкая уши, падали на колени, ослепленные неестественным светом. Офицеры что-то кричали, но в этом адском вое их голоса тонули без следа. Я видел, как один из янычарских ага, опытный, должно быть, вояка, пытался навести порядок. Он, преодолевая ужас, бил плашмя саблей своих солдат, пытаясь заставить их занять места у бойниц. Но его приказы тонули в вое, а его люди, ослепленные и оглушенные, его не видели и не слышали. Это был страх, коллапс системы управления. Их система восприятия была перегружена. Она получила такой объем противоречивой, шокирующей информации, что просто отказывалась ее обрабатывать.

Именно в этот момент я достал из-за пазухи небольшое устройство, похожее на пистолет. Нажав на спуск, я выстрелил в небо. Ни звука, лишь яркая, кроваво-красная звезда, которая горела ровно десять секунд — сигнал для Разина. Мой личный маркер в этом хаосе, видимый только тем, кто знает, куда смотреть.

— Пошла пехота, — с удовлетворением сказал Орлов.

Представление перешло ко второму акту. Со стороны центральных ворот донесся новый звук — дикий, яростный рев сотен глоток, прерываемый дробным, лихорадочным боем барабанов. Группа Разина начала свой спектакль. Я видел, как в призрачном свете моих «люстр» к стенам побежали тени с лестницами, как они начали суетливо рубить фашины. Это была грубая, топорная работа, но на фоне всеобщего хаоса она выглядела как начало настоящего, отчаянного штурма. Турецкие офицеры, обезумевшие от воя и света, увидев наконец знакомую, понятную угрозу, вцепились в нее как в спасительную соломинку. На участок Разина немедленно начали стягивать подкрепления. По стенам бегут отряды янычар, разворачиваются пушки.

Они попались. Они смотрели туда, куда я хотел, чтобы они смотрели. Тавтология — наше все. Симфония Хаоса работала безупречно.

От автора: если вам нравится написанное и автор идет по верному пути, то жмите ❤

Глава 4

Интерлюдия.

Март 1707 года, ставка Петра Великого.

Чавкающая под копытами тысяч лошадей, грязь, не имела ни конца ни края. По раскисшим полям пронизывающий мартовский ветер гнал косые заряды мокрого снега, лепившегося на сукно мундиров, на лица, на гривы измученных животных. Войска вязли. То и дело увязали по самые ступицы пушки, эти чугунные пожиратели пороха, и тогда солдаты, грязно ругаясь, всем миром налегали на колеса, выдирая их из жирной, податливой земли, а офицеры материли и их, и дорогу, и саму весну. В плотном воздухе смешались запахи прелой листвы и навоза. Обычная, тягучая, ненавистная государю весенняя распутица.

Петру же эта погода была нипочем. Сидя на своем могучем Лизетте, он чувствовал, как внутри горит жаркий огонь, который не могли затушить ни снег, ни ветер. Одного взгляда на его преображенцев, на угрюмые лица, хватало, чтобы в груди поднялась горячая волна гордости. Его армия. Его гвардия. Инструмент, выкованный им в огне Нарвы и отточенный до остроты, инструмент, которым он сейчас перекроит карту южных пределов своей, недавно рожденной, Империи.

Там, под стенами Азова, возится с осадой и фугасами его инженер, чудотворец Смирнов. С досадой покосившись на наспех брошенный через овраг и уже опасно накренившийся мост, Петр подумал: был бы здесь Смирнов, придумал бы что-то в два счета, без суеты. А так — дедовским способом, на авось. Да, дело инженера нужное, спору нет, однако его, императорское, — это размах, стратегия, стремительный удар, от которого содрогнутся и Стамбул, и Вена. Удар, который не подготовишь в чертежах.

Сама идея похода просилась из вороха донесений. Уставший от османского ига молдавский господарь Дмитрий Кантемир, слал письма, полные витиеватых намеков и прямых просьб о покровительстве единоверного православного монарха. Для Петра это был знак судьбы. Пробил час. Пора показать всему миру, что его Империя — не северный медведь в своей берлоге, а живая, растущая сила, способная показать кулак и на юге. Дерзкий план был прост: стремительным маршем войти в Молдавию, официально принять присягу Кантемира, поднять на борьбу с турками валахов, сербов — всех, в ком еще жива православная вера. Создать на южных границах буфер, мощный плацдарм. Главное — успеть до того, как дороги превратятся в непроходимое болото, успеть, пока турки не опомнились.

Его взгляд скользнул по обозу, отыскивая крытую повозку, окруженную особой охраной. Там ехала она, его Катенька, его походная императрица. Ее присутствие здесь — часть замысла. На чужую землю идут освободители, с верой и семьей. Образ православной государыни станет тем знаменем, под которое стекутся все сомневающиеся. Петр усмехнулся. Все и вся должны служить великому делу, даже любовь.

К нему подъехал фельдмаршал Шереметев, старик с усталыми, мудрыми глазами. В седле он держался тяжело: каждый толчок отзывался болью в его изъеденных подагрой суставах.

— Государь, — обратился он к Петру, — погода, право, немилостива. Лошади валятся. Люди ропщут. Может, дадим им передышку на денек? Встанем лагерем, обсушимся.

Петр резко повернул голову. Его темные, навыкате глаза впились в фельдмаршала остро, колюче.

— Передышку? — он почти выплюнул это слово. — Какая передышка? Время! Время сейчас наш главный супостат, а не погода. Каждый день промедления — лишняя сабля в руках у басурмана. Каждый час — верста грязи, которая встанет между нами и Днестром. Мы должны быть на том берегу прежде, чем река в полную силу пойдет. А люди… Люди мои все стерпят. Стойкие они, сможут.

Шереметев тяжело вздохнул, не решаясь спорить дальше.

— Донесения от Кантемира… Надежны ли, государь? Обещает он златые горы, и провиант, и фураж… Земля-то здесь, видишь сам, скудная.

— Надежны! — отрезал Петр. — Кантемир — муж ученый, он свой интерес понимает. Он ставит на победителя, а победитель здесь — я. Мы придем, и вся Молдавия поднимется. Ты вот о чем подумай, фельдмаршал: как мы будем принимать присягу его бояр. Пышно надобно, с музыкой, чтобы вся Европа слышала!

Пришпорив коня, он вырвался вперед, словно его несло навстречу славе. В воображении уже рисовалась картина: склоняются перед ним молдавские вельможи, трепещут турецкие паши, а новая южная граница ложится на карту Европы широким, уверенным мазком. Впереди, за пеленой снега и тумана, его ждал последний рубеж перед триумфом.

Перед ними был Днестр, живое, ворочающееся существо во всей своей дикой, необузданной мощи. Свинцовая вода несла громадные, серо-белые льдины, которые скрежетали, сталкивались, вздымались на дыбы и вновь тонули в пучине. Пробирающий до костей утробный рокот, стоящий над рекой, был страшнее вражеского барабана. О понтонах нечего было и думать — их разнесло бы в щепки за четверть часа.

— Государь, река гневается, — проговорил Шереметев, подъехав к Петру. Поежившись то ли от холода, то ли от дурного предчувствия, старик тяжело перекрестился, глядя на ледяной хаос. — Переждать надобно. Дня три, не боле. Поставим крепкий лагерь, иначе беды не миновать. Погубим людей и лошадей зазря.

Не отрывая взгляда от воды, Петр нервно теребил эфес палаша. Ждать. Опять ждать. Это слово отзывалось буквально физической болью. Ждать, пока весна окончательно вступит в свои права, дороги превратятся в болото, а весть об их походе долетит до турецких ушей. Нет. Не для того он гнал армию через всю распутицу, чтобы теперь сидеть на берегу. Его взгляд впился в изгиб реки, где течение, наткнувшись на отмель, нагромоздило гигантский затор. Целое поле из смерзшихся, спрессованных льдин, от берега до берега. Ненадежное, временное, однако все же — подобие моста.

— Инженеров сюда! — рявкнул он, поворачиваясь в седле так резко, что Лизетт под ним шарахнулся в сторону. — Живо! Тащить доски, лапник, все, что есть! Укрепить затор! Переправляемся немедля!

Шереметев открыл было рот для возражений, но, махнув рукой, отвернулся. Спорить с государем в этом его состоянии — все равно что пытаться остановить бурю голыми руками.

Закипела лихорадочная, безумная работа. По колено в ледяной воде солдаты таскали бревна, пытаясь укрепить шаткую ледяную преграду. Руки мгновенно коченели, пальцы не слушались, а унтеры с палашами наголо гнали их на лед. Лед трещал, ухал, оседал. Сухой, щелкающий треск, будто ломается исполинская кость, то и дело заставлял людей в ужасе отскакивать назад. Инженеры с длинными баграми стояли по краям, отталкивая самые крупные льдины, норовившие протаранить хлипкое сооружение. Первыми, осторожно пробуя каждый шаг, двинулась конница; под копытами их коней крошился и ломался лед. Молодой корнет из свиты Меншикова, гарцуя на своем аргамаке, слишком резко осадил коня. Лед под ним с чавкающим звуком провалился. Отчаянный, захлебывающийся крик, ржание лошади — и обоих тут же затянуло в ледяное месиво. Остальные же, стиснув зубы, пробивались вперед, не оглядываясь.

Переправившись с первыми отрядами гвардии, Петр уже стоял на молдавском берегу. Ноги вязли в мокром грязном снеге. Внутри кипело дикое, пьянящее возбуждение победителя. Получилось! Они обманули и реку, и время, и осторожного старика Шереметева. Его лучшие солдаты рисковали жизнью ради его воли, и эта жертва пьянила, усиливая триумф. Он обернулся, чтобы махнуть рукой, поторапливая оставшихся.

На ледяное поле выехали сани Екатерины. Внутри все оборвалось. Он же приказывал ей ждать, переправляться с основными силами. Но она, его Катенька, ослушалась — не могла оставаться в стороне, когда он рисковал.

Государя взяла гордость. Поистине императрица, его суженная.

Река взревела.

То был не треск — грохот рушащегося мира. Подточенный снизу ледяной затор не выдержал тяжести и распался с оглушительной силой. Гигантское поле, по которому двигались сани, откололось, превратилось в остров, и его стремительно понесло по течению. Расширенные от ужаса глаза лошадей, тщетно пытающийся их удержать возница, бледное лицо Екатерины, промелькнувшее в окне кареты…

Он хотел крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Льдина накренилась. Тяжелые сани, набрав скорость, соскользнули в бурлящий поток. Над водой на мгновение мелькнуло ее лицо, вскинутая рука — и все скрылось в месиве из воды и льда.

Петр сделал несколько шагов к воде, споткнулся и застыл. Армия замерла, расколотая надвое ревущей рекой. Авангард с Императором — на чужом, враждебном берегу, без обозов, без тяжелых пушек. Основные силы с генералами — на своем, но отрезанные от государя, в полном смятении. И между ними нес свои ледяные воды безжалостный, победивший Днестр.

Мир для Петра сузился до одной точки — до того места, где черная вода поглотила сани. Время будто хлынуло вспять, заставляя его снова и снова проживать последние мгновения: вот она смотрит на него, вот ее рука цепляется за борт, вот ее лицо… С пересохших губ сорвался звериный, нечеловеческий звук.

— Лодки! Багры! Канаты! — его голос был сейчас хриплым и чужим. — Живо, псы! На воду!

Сорвавшись с места, он сам шагнул к кромке, но двое огромных преображенцев, преградили ему путь — люди Брюса, головой отвечают за жизнь Государя. Несколько самых отчаянных гвардейцев с обоих берегов уже бросились в ледяную воду, пытаясь пробиться сквозь ледяное крошево, но их тут же отбрасывало течением, крутило, било о льдины. Один, молодой поручик не выплыл. Перед его глазами разворачивалось бессильное барахтанье. Впервые в жизни он был не всесильным монархом, а ничтожной щепкой в ледяном аду. Его воля, ломавшая армии и государства, оказалась бессильна перед стихией. Как ледяной осколок, в мозгу билась единственная мысль: «Это я… Я погнал ее на этот лед… Я…»

Поиски тянулись вечность. Механически, лишенный цели, Петр мерил шагами кромку мокрого песка. Он был в ярости. Попытки самому ринуться в реку несколько раз преграждали гвардейцы, которых он с досады чуть не покалечил, правда, он сумел взять себя в руки.

Солдаты, рискуя жизнями, пробирались вдоль берега, осматривая заторы. Крик одного из них, заметившего в воде клочок синей ткани, заставил сердце замереть, но это оказалась лишь зацепившаяся за корягу тряпка. Ложная надежда лишь усугубила отчаяние. Подбежавшего растерянного генерала, что-то кричавшего про необходимость немедленно строить плоты, он прошел мимо, не видя и не слыша.

Ее нашли спустя час, в полуверсте ниже по течению, зацепившуюся за корягу между двумя большими льдинами. Когда тело вытащили на промерзшую землю и уложили на расстеленную шинель, даже гвардейцы-ветераны, не раз смотревшие смерти в глаза, молча сняли шапки и неумело перекрестились. Вид ее был страшен: платье порвано в клочья, лицо и руки в глубоких рваных ранах. И все же она была жива. Или это лишь казалось?

Растолкав всех, на колени опустился полковой лекарь-немец. Его пальцы нащупали шею, запястье. Он склонился к самому лицу, пытаясь уловить дыхание. Воцарилась мертвая тишина. Наконец, немец поднял серое лицо.

— Маин Кайзер… — начал он медленно говорить, подбирая слова. — Дыхание есть. Едва-едва. И сердце… бьется. Но так слабо… Раны тяжелые, и вода ледяная… Она в глубоком беспамятстве. Выживет ли… одному Богу известно. Шансов почти нет.

«Шансов почти нет». Не горькая смерть, а долгое, мучительное угасание на его глазах.

Медленно, как старик, Петр опустился на колени на сырую землю рядом с ней. Он смотрел на ее синее от холода лицо, на едва заметное движение груди, и не чувствовал ничего. Ни радости от того, что она жива, ни боли, ни гнева. Лишь огромная, ледяная, как этот Днестр, пустота затопила его изнутри. Его титаническая энергия, двигавшая армии и ворочавшая судьбы иссякла, оставив только пустую, гулкую оболочку.

Вокруг суетились люди. Кто-то сооружал носилки. Кто-то пытался разжечь костер из сырых веток. Громкие, бестолковые приказы его военачальников доносились до него глухим гулом, как из-под толщи воды. Мир потерял звуки и краски.

Император, покоритель Швеции, творец новой России, сидел на чужом, враждебном берегу, отрезанный от своей армии, и смотрел на едва живое тело своей жены. Его пустой, неподвижный взгляд был устремлен в такое же серое небо над ним.

Война, Молдавия, планы, слава — все перестало существовать. Был запах речной гнили и женщина, чья жизнь угасала по его вине.

На левом, «русском» берегу Днестра смятение быстро уступило место лихорадочной деятельности. Армия, лишившись головы, действовала по инерции, повинуясь приказам своих прямых командиров, однако старшие генералы осознавали, что этого запала надолго не хватит.

В большом походном шатре фельдмаршала Шереметева собрался экстренный военный совет. Разложенные на столе карты никого не интересовали: все взгляды были устремлены друг на друга.

— Господа, — Шереметев был напряжен. — Ситуация вам ясна. Государь и гвардейский авангард отрезаны на том берегу. Связи нет. Приказов нет. Ждать мы не можем. Наша задача — немедленно организовать переправу и соединиться с государем. Вопрос лишь в том, как.

Меншиков, чей страх уже трансформировался в бурную, показную энергию, тут же вскочил на ноги.

— Как⁈ Всеми силами! Немедля! Я уже отдал приказ инженерным командам вязать плоты! Каждую свободную роту — на берег! Нужно создать живой мост, завалить реку лесом, чем угодно — лишь бы пробиться! Потеряем тысячу, две, но спасем государя! Любая цена приемлема!

— Любая цена? — перебил его Шереметев. — Твои плоты, Александр Данилович, обречены. Течение и лед разобьют их в щепки. Мы не переправим и батальона, только забьем реку трупами наших солдат. Это глупость, истерика.

— Истерика⁈ — взвился Меншиков. — Да как ты смеешь! Пока ты тут рассуждаешь, там гвардия гибнет!

— Они не гибнут. Они ждут, — отрезал Шереметев. — Я предлагаю действовать иначе. Штурмовать реку в лоб — нельзя. Нужно немедленно отправить два лучших кавалерийских полка вверх по течению. Верст через двадцать, у изгиба, где река шире, течение должно быть спокойнее. Там они найдут брод или смогут навести переправу. Это займет день, может, два, зато это реальный шанс, а не бессмысленная бойня. Одновременно основные силы должны укрепиться здесь, в боевом порядке, готовые отразить любую атаку. Мы должны показать врагу зубы, в случае неприятностей.

Этот логичный план, однако, совершенно не устраивал Меншикова. Для него это было промедление, которое государь мог расценить как трусость. Результат был вторичен — ему нужна была демонстрация верности здесь и сейчас, а не осторожные маневры.

— Два дня⁈ — воскликнул он. — Да за два дня татары их там камня на камне не оставят! Пока твои всадники будут искать брод, мы будем слушать оттуда предсмертные крики! Нет! Только немедленный штурм! Всеми силами! Я беру командование на себя!

— Ты не можешь взять командование, пока жив главнокомандующий, — металлическим голосом заявил Шереметев. — А я приказываю действовать по моему плану.

Воздух в шатре был наэлектризован. С одной стороны — формальный глава армии, опытный и осторожный Шереметев, предлагающий единственно разумный тактический ход. С другой — самый влиятельный и близкий к царю вельможа, требующий немедленных, хотя и самоубийственных, действий. Офицеры раскололись. Одни поддерживали логику фельдмаршала, другие боялись идти против воли всесильного Меншикова. Армия оказалась парализована конфликтом.

Смеркалось. Холодный ветер завывал. Генералы хмуро смотрели на карту, на которой Днестр змеился синей линией, разделившей их мир надвое. А на том берегу, в маленьком шатре, зажглась одинокая свеча. Рядом с едва живой императрицей, сидел император. И никто в мире не знал, что произойдет раньше: очнется ли он от своего ступора, или татарская конница нанесет удар по беззащитному авангарду. Время работало против них. Каждая уходящая минута неумолимо приближала катастрофу.

Конец интерлюдии.

Глава 5

Стеклышко в окуляре было мутным. Внутри дрожащего круга света жил мой замысел, работающий с точностью часового механизма. Как я и обещал Орлову, представление переходило во второй акт, и я, как его единственный режиссер, упивался каждой деталью. Там, внизу, шел бой не в привычном его понимании, управляемый хаос, тотальная перегрузка вражеской системы. Передо мной были точки отказа, каскадный сбой, цепная реакция, запущенная моей волей.

По врагу ударил именно такой звук, какой я и рассчитывал. Здесь все было отлично. «Глас Божий». Пять моих уродливых созданий, укрытых в осадных башнях и за брустверами «пели» свою ужасну трель. Их вой оглушал. Низкочастотные вибрации, которые не столько слышишь, сколько ощущаешь всем телом, проникали сквозь плоть, вызывая первобытный ужас. В окуляр было видно, как мечутся по стенам фигуры, зажимая уши; как какой-то офицер отчаянно кричит своим людям, но в этой адской полифонии его открытый рот не издает ни звука. Коммуникация оборвалась. Их нервная система, способность отдавать и принимать приказы была нарушена. Оглохшая, испуганная толпа, запертая в крепости, превратившейся в пыточную камеру, — вот кем стали ее защитники.

Отлично отработал и свет — яркий, неестественный, рваный. Мои «огненные змеи» и «громовые стрелы» сделали свое дело. Над Азовом раскинулся купол чудовищного собора, расписанный неземными красками: ослепительно-белые магниевые солнца поплыли под облаками, выжигая на сетчатке призрачные пятна, а мертвенно-зеленые вспышки баритовых зарядов заливали каменную кладку трупным светом, превращая лица защитников в маски утопленников. Пляшущие тени, густые и чернильные, корчились и вытягивались на стенах, искажая геометрию пространства и лишая мир привычных ориентиров. Когда же на стены и во дворы посыпались светошумовые заряды, картина на мгновение взорвалась нестерпимой белизной. Их зрачки, не успевая адаптироваться к этой какофонии, отказывали. Люди слепли. Оглушенные и ослепленные, они теряли связь с реальностью. Основные сенсоры отключены.

И только тогда, когда система обороны была взломана, противник дезориентирован и повергнут в шок, на сцену вышли главные актеры — группа капитана Разина. Переведя трубу на центральные ворота, я с холодным удовлетворением отметил: обезумевшее от непонятной угрозы турецкое командование вцепилось в единственную ясную для них картину — лобовой штурм. По стенам уже неслись отряды янычар, к бойницам разворачивали пушки. Они стягивали на этот участок все силы, оголяя остальные направления. Смотрели именно туда, куда я хотел. Ловушка захлопнулась.

Я вновь и вновь прокручивал в голове все это. И не мог понять где ошибка — уж слишком все идеально было. За все то время, что я здесь, ни разу еще у меня не было успеха без подвоха. Или же я реально настолько крут, что теперь даже безумно рискованные операции выполняются по щелчку пальцев? Не зря я все же в «отпуск» сходил.

Я опустил трубу. Сердце колотилось, наполняя тело пьянящим чувством абсолютной власти. Это был восторг творца, создавшего совершенный механизм из ничего. И самое главное — этот механизм работал.

— Пора, Василь, — тихо бросил я, не оборачиваясь.

Орлов встретился со мной взглядом. Он и его люди были моим главным козырем, острием копья, спрятанным под этим маскарадом.

— Понял, Петр Алексеич. С Богом!

Он развернулся. Его фигура, а за ней еще десяток таких же темных теней, бесшумно растворились в ночи, скользнув в сторону реки. Они ушли выполнять настоящую работу.

Представление закончилось. Начиналась операция.

Когда последняя тень из отряда Орлова скрылась в темноте, на наблюдательном пункте повисла оглушительная тишина. Шум битвы, вой сирен и грохот разрывов отошли на второй план, став далеким, не имеющим значения фоном. Вселенная сузилась до двух точек: мерцающего пятна крепости и маленького деревянного прибора на грубо сколоченном столе передо мной — моих водяных часов.

Опустившись на походную табуретку, я ощутил, как напряжение, расходовавшееся на команды и анализ, скапливается внутри, скручиваясь в тугой, холодный узел под ложечкой. Время потекло иначе. Его мерилом стали, а капли. Каждая «медная» капля, срывающаяся с выверенной трубки в нижний сосуд, отбивала такт в моей голове.

Кап. Кап. Кап.

Безжалостный метроном, отсчитывающий секунды до финала моей симфонии — момента, ради которого все и затевалось.

Смотреть на крепость не было нужды — я и так знал, что там происходит. Разин и его люди продолжали свой самоубийственный спектакль, чтобы дать Орлову эти драгоценные минуты. Все, что от меня зависело, было сделано. Теперь я всего лишь пассивный наблюдатель, чья судьба зависит от точности собственного механизма и смелости людей.

Капля за каплей, уровень воды в верхнем сосуде опускался к последней, жирной риске, нацарапанной накануне. Час «Икс». Дыхание замерло. Кровь гулко застучала в висках. Вот сейчас. Сейчас вздрогнет земля. Сейчас ночь разорвет огненный столб, и крики ужаса на стенах утонут в предсмертном вопле всей крепости. Сейчас…

Капля упала.

Ничего.

Тишина. Не физическая, ведь сирены продолжали свой истошный вой, где-то внизу все еще ухали разрывы и доносился лихорадочный бой барабанов отряда Разина. Однако в моей голове наступила абсолютная, звенящая пустота.

Взрыва. Не. Было.

Взгляд впился в крепость, силясь разглядеть хоть что-то, малейший намек на то, что я просто не расслышал или не заметил. Но нет. Стены стояли на месте. Хаотичные огни все так же плясали на их поверхности. Ни столба пламени, ни облака пыли. Ничего.

Прошла секунда. Пять. Десять. Тридцать. Целая вечность, наполненная воем сирен и стуком собственной крови в ушах.

Может водяной секундомер дал сбой, ведь группа Орлова не могла его нести в достаточно спокойном положении? Неужели не получилось?

Провал. Слово не прозвучало — оно родилось где-то в глубине сознания. Эйфория, пьянящее чувство всемогущества, которое я испытывал минуту назад, испарилась без следа, оставив после себя горький привкус разочарования.

Мозг лихорадочно заработал, перебирая точки отказа.

Первое — техника. Я сам собирал заряды, пропитывал смолой кожаные мешки, вставлял бикфордов шнур. Мог ли я ошибиться? Мог ли шнур отсыреть? Неправильно рассчитать время горения? Мысль о собственном, простейшем инженерном просчете мне абсолютно не нравилась.

Второе — люди. Орлов. Его отряд. Лучшие из лучших. Могли их заметить? Перехватить? Уничтожить? Перед глазами встала короткая, безмолвная схватка в темноте, хрип, бульканье крови… Я отогнал этот образ. Нет. Василь — профессионал. Он прошел со мной от Охтинского завода и шведской кампании до этой азовской авантюры. Он должен был пройти.

Третье, и самое страшное, — ошибка в самом замысле. А ведь я был так уверен, видел эту трещину, ахиллесову пяту в их броне, так же ясно, как сейчас звезды над головой. Что, если все это — мираж? Если моя гениальная догадка — лишь плод гордыни и самообмана? Что, если Орлов, добравшись до места, просто уперся в монолитную стену и сейчас где-то там, внизу, принимает отчаянное решение — отходить или погибнуть?

Осознание последствий заставляло нервничать. Без финального аккорда вся моя симфония — фарс, грандиозный, абсолютно бесполезный фейерверк, цена которого измерялась жизнями. Я взглянул на бой. В окуляре трубы, нацеленной на центральные ворота, молодой капитан Хвостов, которому я обещал следующее звание, свалился, сраженный пулей с башни. Его тело застыло, однако люди, не заметив потери командира, продолжали безнадежную атаку, имитируя штурм.

Опустив трубу, руки онемели. В горле встал ком. Образ упавшего Хвостова, его нелепо раскинутые руки, отпечатался в памяти символом моего фиаско. Погруженный в анализ собственных действий, я не сразу уловил за спиной посторонний звук — тяжелый скрип снега с грязью под сапогами. Резко обернувшись, я увидел как из темноты, без единого слова, материализовались тени.

Восемь фигур во главе с полковником Сытиным, окружавшие мой наблюдательный пункт плотным кольцом. Их движения были слишком слаженными для случайной встречи, явно заранее отрепетированный выход. Ждали моего провала?

Их лица, выхваченные из мрака неверным светом далеких ракет, не выражали страха, сомнения или гнева — просто холодная, мрачная уверенность людей, чьи худшие прогнозы сбылись. Им не было дела до моих расчетов и внутренней борьбы. Они видели то, что хотели видеть: грандиозный, бесполезный фейерверк, бессмысленную гибель солдат и молодого выскочку-бригадира, затеявшего этот балаган.

Кажется, я начинаю понимать что будет дальше.

— Фарс окончен, ваше благородие, — глухо произнес Сытин. Подойдя вплотную, он дохнул запахом вина. — Ваши потешные огни и дьявольские дудки не сработали. Вы устроили скоморошьи танцы, а не штурм.

Он обращался ко мне на «вы», и в этом не уважение к старшему по званию. Холодная, официальная формальность перед вынесением приговора.

— Это тактика, полковник, которая… — попытался возразить я, но он прервал меня властным жестом.

— Довольно! Я видел достаточно. Вы погубили сотню добрых солдат в бессмысленной атаке. Выставили всю русскую армию на посмешище перед басурманами. Поставили всех нас, — он обвел рукой своих молчаливых спутников, — на грань позора и полного уничтожения.

Его слова были несправедливы, правда в них содержалась некая логика человека, видящего только внешнюю сторону событий, и с его точки зрения, он был абсолютно прав. Я скользнул взглядом по его свите: артиллерийский подполковник с серым от злости лицом, капитан-кавалерист, крепко сжимающий эфес палаша. Все те, кого я отстранил, чьим опытом пренебрег.

— Этот балаган нужно прекращать, — продолжал Сытин чуть громче. — Пока еще не поздно спасти честь русского оружия и тех, кто остался. Пока турки, опомнившись от вашего представления, не пошли на вылазку и не смели наш лагерь.

— Полковник, вы забываетесь, — устало проговорил я, напоминая о субординации. — Я здесь командую. По приказу Государя.

— Государь далеко, ваше благородие, — усмехнулся Сытин. — А армия гибнет здесь и сейчас. И я не стану безучастно смотреть, как неопытный юнец, обласканный царской милостью, ведет ее в могилу.

Прямое объявление войны? Даже так?

Он оспаривал мое право командовать.

— Властью, данной мне и заботой о вверенных мне людях, я отстраняю вас от командования, — отчеканил он. — Ввиду вашей очевидной неспособности вести боевые действия и ради спасения армии.

Мятеж.

Открытый, наглый бунт младшего чина против старшего, облеченный в форму военной необходимости. Сытин действовал как бунтовщик, хотя и замазал это как «спасение». С другой стороны, в глазах тех, кто стоял за его спиной, он был героем, посмевшим бросить вызов зарвавшемуся фавориту. И любой военный суд, если до него дойдет, будет на их стороне, наверное. Они — старая кость, соль армии. А я — чужак, пришлый, с моими «дьявольскими» затеями. Мой авторитет держался на двух столпах: воле царя и успехе. И сейчас, когда царь был далеко, а успех обернулся пшиком, он испарился.

— Вы совершаете бунт, полковник. — Внешне я старался не подавать вида. — И вы знаете, чем это карается.

— Я спасаю армию, — отрезал Сытин без тени сомнения. — И любой суд, будь то человеческий или Божий, меня оправдает. А вот вас… вас осудят павшие души тех, кого вы погубили сегодня ночью.

Я не ответил — спорить было бессмысленно. Их решение было принято задолго до этого разговора. Мой единственный, призрачный шанс оставался там, у стен крепости. Снова повернувшись к Азову, я с отчаянной, иррациональной надеждой вглядывался в темноту. Секунда, еще одна. Может, шнур горит дольше, чем я рассчитывал? Может, Орлову понадобилось больше времени? Надежда — странное чувство, однако она была единственным, что у меня осталось.

Мое молчание и демонстративное пренебрежение они восприняли как неповиновение — как последнюю каплю.

— Похоже, ваше благородие не желает понимать по-хорошему, — с тяжелым вздохом произнес Сытин.

Его вздох послужил сигналом.

Раздался сухой щелчок, за ним еще один, и еще. Короткий смертельный аккорд восьми взводимых курков. Медленно повернув голову, я увидел направленные на меня тяжелые кавалерийские пистолеты. В пульсирующем свете ракет их вороненые стволы казались черными глазницами. Какая злая ирония. Меня собираются убить? И кто? Бунтовщики?

Угроза из условной стала абсолютной, физической, неотвратимой.

— Сложите полномочия, господин бригадир, — отчеканил Сытин, без прежнего намека на почтительность. Он был хозяином положения. — Добровольно. Объявите, что передаете командование мне. Ввиду… недомогания. Тогда, возможно, сохраните и жизнь, и честь.

Он предлагал странную сделку: позор в обмен на жизнь. Мозг лихорадочно просчитывая варианты с той же скоростью, с какой я обычно анализировал прочность конструкций. Согласиться — значило обречь на гибель всю армию, ведь Сытин, со своим уставным мышлением, заведет их в окопы, где они и сгинут от болезней. Отказаться — смерть. Мгновенная и бесславная, списанная на шальную пулю.

— Вы ставите на кон судьбу армии ради своей гордыни, полковник. — Я решил потянуть время, воззвать к их офицерской чести. — Мой план еще не провалился. Еще есть шанс…

— Шанс⁈ — прервал меня артиллерийский подполковник, его лицо исказилось злобой. — Я видел ваш «шанс»! Капитан Хвостов! Он видел его смерть! И где он теперь⁈ Лежит с турецким свинцом в груди! Ради чего⁈ Ради ваших хлопушек⁈

В его мире я был убийцей.

— А если нет? — спросил я, возвращая взгляд Сытину. Голос едва пробивался сквозь несмолкаемый вой сирен.

— А если нет, — Сытин развел руками с видом искреннего сожаления, — то мы будем крайне опечалены, обнаружив ваше хладное тело. Шальная турецкая пуля, знаете ли… В суматохе боя всякое случается. Наблюдательный пункт — место опасное. Никто не усомнится.

Он не блефовал. За его словами — правота человека, убедившего себя, что совершает горькую необходимость, а не убийство. Они убьют меня, спишут на врага и поведут армию умирать «правильно», по уставу.

Мой взгляд скользнул по кольцу мятежников. Семеро были тверды, их лица будто каменные маски. Вот только восьмой, относительно молодой поручик сбоку, отвел взгляд. Рука с пистолетом едва заметно дрожала. Вот он, слабый элемент системы. Но что это давало? Кричать? В этом аду никто не услышит. Броситься на него? Остальные семеро выстрелят прежде, чем я сделаю два шага.

Один. Под дулами восьми пистолетов. Ловушка захлопнулась. Выхода нет.

Глава 6

Восемь недвижных вороненых стволов смотрели на меня из темноты. Время, летевшее с бешеной скоростью, застыло. В ушах гудела кровь, натужно выли сирены, где-то далеко ухали разрывы. Весь этот хаос служил идеальным прикрытием для тихой, бесславной смерти.

Стоя в центре этого кольца, я заставил свой мозг, вечного спасителя и главный инструмент, лихорадочно анализировать ситуацию. Вариантов было немного. Точнее, их не было совсем. Физически сопротивляться — безумие. Я не фехтовальщик и не гренадер, любая попытка выхватить пистолет закончится одним — залпом. Кричать? Бессмысленно. В этом аду никто не услышит. Единственный шанс — тянуть время. Говорить. Заставить их сомневаться.

Однако какая-то важная пружина во мне сломалась. Вместе с планом рухнула и вера в собственную непогрешимость. Глядя на упрямое лицо Сытина, на искаженное горем лицо артиллериста, я впервые по-настоящему усомнился в себе.

А что, если они правы?

Что, если вся моя гениальная конструкция — лишь плод тщеславия? Я, человек из будущего, возомнил себя демиургом, способным перекроить реальность по своим лекалам, и так увлекся инженерным изяществом замысла, что забыл о главной переменной — о людях. О Хвостове, что лежит на бруствере. Об отряде Разина, посланном по сути на убой ради красивого маневра. Об Орлове, который, возможно, уже мертв, уперевшись в стену, которой не было на моих чертежах.

Ведь я мог ошибиться. Мог. Вся моя разведка — лишь наблюдения в трубу. Заряды — кустарщина из подручных материалов. План — не более чем рискованная авантюра, построенная на допущениях. В то же время Сытин и его люди оперировали другим — опытом войн, осад, сотен таких же безнадежных ситуаций. Их тактика была проста и предсказуема, но, возможно, единственно верна: ждать. Да, это медленная смерть от болезней, однако мой путь привел к смерти быстрой и позорной.

На мгновение показалось, что все происходящее справедливо. Я заигрался. Поставил на кон чужие жизни, и ставка не сыграла. Теперь пришло время платить. Арест, унизительный финал под дулами пистолетов тех, кем я пренебрегал, — вот она, расплата. За Хвостова. За Орлова. За собственную гордыню.

Опустив руки, я давал понять, что не стану сопротивляться. Почти готовый принять их условия, подписать собственное отречение и уйти в тень, лишь бы прекратить этот кошмар, лишь бы остановить бессмысленную гибель людей Разина. Пусть командует Сытин. Пусть будет его медленная, но «правильная» война.

Я поднял на полковника глаза, готовый произнести слова капитуляции. И тут все изменилось. В его взгляде проступило нечто иное. Не забота об армии или боль за погибших, а плохо скрытое, хищное торжество старого интригана, который наконец-то дождался своего часа, чтобы унизить и растоптать выскочку, затмившего его. Он упивался моей неудачей.

Одного этого взгляда, одной этой искры злорадства хватило, чтобы мгновенно выжечь во мне все сомнения. Апатию и отчаяние вытеснила ярость.

Нет. Я не сдамся. Не ему. Не им.

Мой план мог провалиться, но он был единственным верным исходя из задач, поставленных Государем. Их путь — гарантированная гибель. И я не позволю им увести за собой всю армию. Пусть умру здесь и сейчас, но этой победы я им не отдам.

Я криво усмехнулся, глядя в глаза полковнику.

— Что ж, Сытин… Поздравляю. Вы дождались своего часа.

Моя усмешка, похоже, стала последней каплей. Лицо Сытина побагровело, а рука, державшая пистолет, дрогнула.

— Взять его! — рявкнул он, шагнув вперед. — И забрать оружие!

Двое офицеров, стоявших ближе всех, послушно двинулись ко мне: капитан-кавалерист с лицом, изрезанным шрамами, и поручик, старательно избегавший моего взгляда. Не двигаясь с места, я с холодным любопытством следил за приближением развязки. Еще секунда — и они схватят меня за руки.

— Господа офицеры, позвольте поинтересоваться, что здесь происходит?

Голос, прозвучавший из темноты за их спинами, был спокоен, я бы сказал, что даже ленив, но сталь в нем заставила всех вздрогнуть. Офицеры замерли на полушаге. Сытин резко обернулся, его лицо исказила гримаса досады.

Из мрака, неторопливо вышел поручик Дубов — тот самый, которому я поручил «Глас Божий», мой верный «охранник» из Игнатовского. В его руках было нечто, отчего у видавших виды штабных вояк глаза полезли на лоб. Компактное, хищное оружие из вороненой стали и темного дерева, не похожее ни на что из виденного ими ранее. Мой личный, единственный доведенный прототип — СМ-2 «Шквал», который я хранил в походном сундуке. Стырил, засранец?

Остановившись в нескольких шагах, Дубов обвел взглядом меня в окружении, восьми нацеленных пистолетов. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не выглядел испуганным или удивленным. Дубов выглядел человеком, который пришел на работу.

— Поручик, вы не вовремя, — прорычал Сытин, первым придя в себя. — Здесь военный совет. Вернитесь на позицию!

— Моя позиция там, где мой командир, господин полковник, — ровным голосом ответил Дубов и шагнул ближе, вставая со мной плечом к плечу. Затем, игнорируя направленные на нас стволы, обратился ко мне: — Ваше благородие, по приказу капитана де ла Серды, мы не спускали глаз с ваших недоброжелателей. Капитан предупреждал, что у ваших недругов нервы могут оказаться слабыми. Похоже, он как в воду глядел.

Де ла Серда. Моя служба безопасности. Так вот он, мой «рояль в кустах». Появление Дубова — не слепая удача, а срабатывание предохранителя, который я сам и установил. Офицеры переглянулись, их уверенность заметно пошатнулась. Одно дело — бунтовать против зарвавшегося фаворита, и совсем другое — идти против его личной, преданной до мозга костей охранной структуры.

Сытин, побагровев еще больше, промолчал. Дубов же, полностью его игнорируя, с неподдельным, почти детским любопытством повертел в руках «Шквал».

— Тяжелая штуковина, ваше благородие, — протянул он, взвешивая оружие. — Куда тяжелее, чем кажется.

Словно невзначай, он плавно повел стволом, и мушка его диковинного оружия замерла точно на переносице полковника Сытина. Движение было таким естественным, таким будничным, что стало от этого еще более жутким.

Среди мятежников прошел нервный ропот. Они не понимали, что это за оружие, но его вид, эргономика, уверенность, с которой оно лежало в руках Дубова, — кричало об опасности. Их громоздкие, однозарядные пистолеты вдруг показались неуклюжими, устаревшими игрушками. Тот самый молодой подпоручик, что прятал глаза, едва заметно опустил ствол своего пистолета.

— Вес обманчив, поручик, — ответил я, включаясь в игру и чувствуя, как возвращается самообладание. — Он нужен для баланса, чтобы отдача не уводила ствол при быстрой стрельбе.

Восемь пар глаз недоуменно уставились то на меня, то на Дубова, силясь понять суть этого странного диалога. У артиллериста на лбу выступила испарина, его взгляд прикипел к темному отверстию «Шквала», направленному на командира. Они попали в собственную ловушку: выстрелить первыми означало подписать смертный приговор Сытину, ведь этот сумасшедший поручик наверняка утащит его с собой на тот свет. А Дубов, казалось, никуда не торопился — наслаждался моментом.

Сытин, чья кожа пошла серыми, землистыми пятнами, наконец не выдержал этого психологического давления.

— Что за игры, поручик⁈ — прошипел он. — Уберите эту дьявольскую игрушку! Вы совершаете преступление!

Дубов медленно повернул к нему голову, однако ствол «Шквала» не сдвинулся ни на миллиметр.

— Преступление, господин полковник, совершаете вы, подняв оружие на старшего по званию во время боя. Я же лишь исполняю свой долг — защищаю командира. А насчет игрушки… — он снова посмотрел на меня, — ваше благородие, а ведь вы так и не рассказали толком, что это за диковина. Наслышан, но в руках держу впервые. И как она в деле?

Вот же хитрец. Он тянул время и устраивал демонстрацию технологического превосходства, призванную сломить волю мятежников.

— В деле хороша, поручик, — ответил я бесстрастно, словно на производственном совещании в Игнатовском. — Однако главное в ней не вес. Главное — темп.

— И каков же он, если не секрет? — с живым интересом подхватил Дубов.

— Восемь выстрелов, — я сделал паузу, обводя взглядом застывшие фигуры. — Один за другим. Быстрее, чем вы, господин полковник, успеете досчитать до трех. Кассета на восемь патронов, перезарядка по нынешним меркам — мгновенная.

Их лица изменились. Восемь выстрелов. Какое странное совпадение, однако. Эта цифра прозвучала как смертный приговор. Каждый из них, опытный вояка, мгновенно прикинул расклад. Стоявший за спиной Сытина офицер сделал едва заметный шаг в сторону, инстинктивно выходя из-под воображаемой линии огня.

— К тому же, — добавил я, усиливая давление, — она не боится сырости. Не даст осечки. В отличие от ваших пистолетов, господа, которые в эту промозглую ночь очень даже могут подвести.

Дубов удовлетворенно хмыкнул и медленно, демонстративно, перевел взгляд с винтовки на застывших мятежников, словно прикидывая цели.

— Восемь, значит… — протянул он задумчиво, пересчитывая их взглядом. — Какое удачное совпадение, господин полковник. Вас ведь тут тоже восемь. Рука у меня, конечно, не набита, но, думаю, если постараться, четверых зацеплю. — Он снова сфокусировал взгляд на Сытине. — Начну, пожалуй, с вас. Для гарантии. А там уж как пойдет.

В этот момент одна из сирен захлебнулась и замолкла. И в образовавшейся на несколько секунд относительной тишине слова Дубова прозвучали не в общем шуме, а оглушительно, отчетливо.

— Да как ты смеешь, щенок! — взорвался Сытин, окончательно теряя самообладание. — Я тебя сгною в кандалах!

— Возможно, господин полковник, — невозмутимо согласился Дубов. — Если доживете…

Словно в ответ на его слова, вой сирены возобновился с новой силой. И тут же из темноты за спиной Дубова бесшумно выросли еще четыре тени. Бойцы из его команды. В их руках были уже знакомые мятежникам, но от этого не менее смертоносные винтовки СМ-1. Они просто стояли, держа оружие наизготовку, их молчаливое присутствие окончательно изменило расстановку сил.

Теперь это было противостояние пяти стрелков с многозарядным оружием против восьми человек с однозарядными пистолетами. Итог был очевиден для всех.

Полковник Сытин обвел взглядом своих людей, его уверенность испарилась, уступая место осознанию унизительного провала. Он попал в собственную ловушку. Первым не выдержал артиллерийский подполковник — он медленно опустил пистолет. Следом нервно сглотнул кавалерист со шрамом, его взгляд забегал от Дубова к его бойцам. Бунт захлебнулся, не успев начаться. Они проиграли в войне технологий и нервов. Теперь пришло время платить по счетам.

Опустив винтовку, Дубов не убрал ее. Насмешливый тон сменился жесткостью. Игровое настроение улетучилось, уступая место суду.

— Господин полковник, — отчетливо обратился Дубов. — И вы, господа офицеры. Ваша забава окончена. Вы обвиняетесь в мятеже против старшего по званию во время битвы. — Он сделал паузу. — Сие деяние карается одним — смертью. Тем более, на поле боя.

Сытин дернулся, хотел что-то крикнуть, но Дубов не дал ему и рта раскрыть.

— Однако, — продолжил он, — бригадир Смирнов — человек отходчивый и, возможно, примет во внимание ваши прошлые заслуги. Посему, я даю вам один шанс. Один. Вы немедленно кладете оружие на землю и сдаетесь. В противном случае, я буду вынужден привести приговор в исполнение. И начну, господин полковник, как и обещал, с вас. Решайте. Время пошло.

Он не шутил. Вся его фигура излучала абсолютную готовность действовать. Сытин смотрел то на него, то на меня, то на своих колеблющихся офицеров. Его лицо было полотном, на котором смешались ярость, унижение и запоздалое осознание бездны, в которую он завел себя и своих людей. Он еще пытался сохранить остатки достоинства, рука сжимала пистолет, но хватка ослабевала. Выхода не было. Его мятеж провалился.

И в этот миг невыносимого, звенящего напряжения земля содрогнулась.

Глухой, мощный, направленный удар пришел из самых недр земли. Короткий, но такой силы, что почва под ногами качнулась, а на столике задребезжали мои водяные часы.

Все, как по команде, обернулись в сторону крепости.

Взрыв оказался оглушительно эффективным. У основания одного из угловых бастионов, именно там, где я и рассчитывал, вспучилась земля. Из-под кладки вырвался сноп спрессованного дыма, и стена тяжело, со скрежещущим стоном, просела. Ее нижняя часть, лишившись опоры, сползла вниз, образовав удобный для штурма пологий склон. Из пролома с секундным опозданием ударил второй взрыв, глуше, но шире, — сдетонировал малый пороховой погреб, расположенный прямо за этим участком.

Мой план сработал. Орлов справился. Нашел уязвимость, заложил заряды. Точечный, хирургический удар. Эдакое вскрытие консервной банки.

Медленно повернув голову, я посмотрел на Сытина. На его лице застыло выражение непонимающего ужаса. Он смотрел на дело моих рук, и в его глазах читалось крушение целого мира. Он был окончательно и бесповоротно раздавлен.

Его пистолет с глухим стуком упал на землю. Следом за ним, один за другим, посыпались пистолеты его офицеров. Это больше не были бунтовщики. Они стали потрясенными, испуганными свидетелями чуда. Или кошмара.

— Взять их под стражу, — ровным голосом приказал я Дубову.

Пока его люди вязали руки обессилевшим офицерам, я подошел к поручику. Улыбка, которую я так долго сдерживал, расползлась по лицу — улыбка облегчения, усталости и безграничного триумфа. Я протянул руку.

— Спасибо, поручик. Ты спас и меня, и всю нашу операцию. Этот «Шквал» — твой. Когда вернемся, лично сделаю для тебя лучшую его версию. Мой подарок. А пока — носи с честью.

Дубов крепко, пожал мою руку, на его лице тоже играла усмешка.

— Служу Отечеству, ваше благородие, — ответил он смущенно. Затем, кивнув в сторону зияющего пролома, спросил: — А что же там все-таки рвануло так знатно? Я думал, мы просто стену немного поковыряем.

Мой взгляд упал на пролом, в который уже должны вливаться штурмовые отряды — Орлов должен был это организовать, на мечущиеся фигурки на уцелевших стенах.

Я усмехнулся.

— Представь, поручик, что Азов — это огромный вражеский корабль. Так вот, Орлов только что взорвал у него крюйт-камеру.

Глава 7

Я опустил подзорную трубу. Представшая глазам картина была именно такой, какой я ее и задумал. Там, где еще недавно высился монолитный угловой бастион, теперь зиял уродливый, дымящийся пролом. Склон из битого камня, земли и обломков бревен выглядел пологим, почти удобным для проникновения.

Внутри крепости царил первозданный хаос — мой расчет на каскадный сбой системы оправдался сполна. Обезумевшие от нечеловеческого воя и призрачного света, турки не организовывали оборону, а метались в панике. Потеряв связь с подразделениями, офицеры тщетно пытались навести порядок, однако их крики тонули в общем гуле ужаса. Некоторые янычары, побросав оружие, бились головой о каменную кладку; другие палили вслепую по пляшущим теням. Пролом был «завален мясом» — он превратился в кипящий котел из дезориентированных, сломленных людей.

Едва я опустил трубу, как Дубов с лихорадочным огнем в глазах вдруг заявил:

— Ваше благородие, приказывайте! Сейчас самое время! Ударим разом, пока они в беспамятстве!

Одного взгляда на гренадеров, которые ждали в резерве, хватило, чтобы понять — они рвались в бой, но штурм пролома даже в этом хаосе неминуемо обернулся бы кровавой бойней.

— Отставить, поручик, — мой голос мгновенно остудил его пыл. — Штурма не будет.

Я с улыбкой смотрел на Дубова, сжимавшему свой новый трофей — «Шквал» (видать, хотел и его в деле опробовать), я отдал следующий приказ:

— Поручик, возьмешь белый флаг и пойдешь парламентером.

Дубов недоуменно моргнул.

— Я, ваше благородие? Да я по-ихнему ни в зуб ногой.

— Говорить много не придется. Главное — твой вид и то, что у тебя в руках. Подойдешь к пролому, потребуешь старшего офицера. Побряцаешь этим, — я кивнул на «Шквал», — и потом передашь мои слова.

Взгляд мой впился в него.

— Скажешь паше, что я, бригадир Смирнов, восхищен доблестью его воинов и не желаю проливать лишней крови. Представление окончено. Но если через час на стенах не появятся белые флаги, начнется настоящая работа. Я знаю, где находится их главный колодец, водовод от реки, тот же порт, откуда с моря доставляют всякое. Следующий удар придется по ним. Я не стану больше рушить стены. Я просто превращу их воду в отравленную грязь. Порт разрушу. Да по казармам пройдусь так же как вышло с пороховым складом.

Я выдержал паузу, позволяя Дубову осознать весь масштаб угрозы.

— И добавь, — понизив голос, закончил я, — что пока мы говорим, мои лучшие люди уже внутри. Режут его часовых. Пусть спросит своих офицеров, если не верит. У него есть час. Либо почетная сдача, либо смерть от жажды в осажденной изнутри крепости.

Дубов больше не задавал вопросов. Он шел передавать ультиматум, шел демонстрировать силу, воплощенную в его фигуре и диковинном оружии.

Наступило томительное ожидание. Через посыльных я приказал тем группам, что на стене закрепиться и не двигаться далее. Я не стал возвращаться на наблюдательный пункт, а остался в расположении войск, на виду у всех. Нарочито не глядя на крепость, я думал о том, что творится на севере.

Мысли лихорадочно прокручивали варианты: успел ли Петр дойти до Прута? Где он сейчас? Началась ли уже катастрофа? Каждая минута молчания турок казалась украденной у невидимой битвы за спасение Империи. Нужно было закончить здесь как можно быстрее.

И когда мысли мои были уже далеко, многоголосый, на этот раз радостный, рев вырвал меня из оцепенения. Я поднял глаза. Над Азовом, один за другим, словно запоздалые белые цветы на поле недавней битвы, распускались флаги.

Тяжелый, протяжный скрип, словно стон уставшего гиганта, пронесся над степью. Медленно, с неимоверным усилием, начали открываться главные ворота Азова.

Крепость сдавалась.

Ворота распахнулись, обнажив широкую, заваленную мусором и брошенным оружием площадь. Из крепости потянулись жидкие колонны сдающихся. Понуро опустив головы, с серыми от усталости и пережитого ужаса лицами, турки шли, стараясь не встречаться взглядом с теми, кто обрушил на них небесный гнев. Навстречу им входили наши войска. Без криков, без лишнего шума. На смену хаосу шел строгий, безмолвный порядок.

Все же мне удалось меньшей кровью забрать Азов.

Ко мне подошел азовский паша — седобородый, тучный старик в богатом, правда, потрепанном халате. На его лице была безграничная усталость и фаталистическое смирение. Он протянул мне витиевато украшенные ключи — атрибут власти, который меня интересовал меньше всего. Ох уж эти восточные расшаркивания.

— Возьми, победитель, — глухо произнес он на ломаном русском. — Аллах отвернулся от нас и отдал Азов в твои руки.

Я принял ключи, однако от его сабли, которую он снял с пояса, вежливо отказался, жестом указывая на возникшего рядом и довольного Орлова.

— Я — инженер, а не воин, почтенный паша. Трофеи — доблестным солдатам. Меня же интересует иное.

Оставив офицерам рутину капитуляции, я быстрым шагом направился вглубь крепости. Ни склады, ни казна меня не интересовали. Вместо хаоса боя — наконец-то понятная, системная задача. Поиск информации. Мой профиль.

— Василь! — бросил я Орлову на ходу. — Твоя группа — в порт. Немедленно. Перекрыть все выходы к морю. Каждого европейца, что найдете, — под замок. Инженер, лекарь — без разницы.

Орлов сорвался с места, увлекая за собой своих головорезов, а я в сопровождении нескольких гренадеров направился прямиком в комендатуру.

Кабинет паши был пропитан запахом розового масла. Приказав гренадерам охранять вход, я принялся за работу. Методично, ящик за ящиком, перебирал содержимое массивного дубового стола: какие-то документы на турецком, видимо приказы из Стамбула, отчеты о поставках, жалобы местных купцов — все не то. Простучав стены и осмотрев пол, я не нашел ничего. Уже почти отчаявшись и решив, что все ценное уничтожено, я собирался уходить, как мой взгляд выцепил одну из тяжелых дубовых панелей, обшивавших стену за столом. Она сидела не так плотно, как остальные. Зазор в долю миллиметра, но он был. Ну конечно. Не могли турки обойтись без тайников.

Поддев панель острием ножа, я с усилием сдвинул ее в сторону. За ней открылась неглубокая ниша, а в ней — небольшой, обтянутый кожей ларец. Вот оно.

В кабинет без стука вошел Орлов.

— Есть, ваше благородие! Взяли! Пытался уйти на турецкой фелюге прямо у пристани. Француз. Некий шевалье Дюпре. Грит, важная птица. Дерзится, кричит о нарушении всех законов.

— Хорошо, — не отрываясь от ларца, распорядился я. — Отведи в отдельную комнату. Никакого насилия. Дай воды, вина. Пусть успокоится. И найди мне толкового толмача с французского на всякий случай, вдруг по нашему не понимает.

Пока Орлов исполнял приказ, я вскрыл замок ларца. Внутри, аккуратными стопками, лежали письма, исписанные каллиграфическим почерком. На французском.

Вскоре появился и переводчик — молодой поручик из смоленских дворян, обучавшийся у французского умельца. Он принялся за работу, но уже через несколько минут замер и поднял на меня растерянный взгляд.

— Ваше благородие… Вы уверены, что мне стоит читать это вслух? Здесь… такие вещи…

— Читай, поручик, — твердо сказал я. — Все, что там написано. Дословно.

Он сглотнул и продолжил. Из обрывков фраз, деловых распоряжений и зашифрованных намеков складывалась неприглядная картина: переписка между каким-то Дюпре и кем-то из французского посольства в Стамбуле. Поставки «инструментов», «консультации по укреплению старых стен», необходимость «усилить южный бастион»… Прямых обвинений не было, однако факты кричали сами за себя: французские инженеры активно помогали нашему врагу.

Обман был очевиден. Но мотив? Зачем французам, в лице маркиза де Торси, уверявшему меня в дружбе, одновременно втыкать нож в спину? Была ли это личная инициатива посла в Стамбуле или целенаправленная политика всего французского двора?

Эти письма — часть головоломки. Главный ответ сидел под охраной в соседней комнате. Ответ знал шевалье Дюпре. Но пусть потомится, осознает масштаб бедствия. Сейчас лезть к нему без пыток — бессмысленно. А пытать я не хотел. И не из-за какого-либо человеколюбия (к врагам у меня пощады нет), а из-за того, что пытки не гарантируют правдивость сведений. Со страху могут всякого наболтать, а потом сиди и разбирай, где правда, а где ложь.

Турецкий флот (если таковым можно назвать четыре судна) сделали пару выстрелов в нашу сторону и ушли за горизонт. Сил у них на захват крепости не было, а попадать в зону обстрела артиллерии они не хотели.

К полудню следующего дня, когда разоружили последние турецкие отряды, по моему приказу забили общий сбор. Вся армия, выстроившись на огромной площади перед комендатурой, шумела от возбужденных перешепотываний: одержав невозможную победу, солдаты ждали, что скажет ее творец.

Стоило мне выйти на крыльцо, как стало тихо. По моему знаку конвой вывел вперед восьмерых офицеров во главе с полковником Сытиным. Руки связаны, мундиры помяты, лица землисто-серые — вчерашние судьи на месте подсудимых. Обведя взглядом застывшие ряды, я перевел его на понурых мятежников. Внутри шевельнулась злая, мстительная мысль. Казнить? Слишком просто. Да и не кровожадный я. И слишком почетно для него. Нет, он будет жить, каждый день видя дело моих рук, вспоминая свой позор. Наказание куда изощреннее смерти.

— За мятеж во время боя, — мой голос разнесся над площадью, — положена одна кара. Смерть.

Сытин вздрогнул, но головы не поднял.

— Вы подняли оружие на своего командира, — продолжал я, обращаясь уже непосредственно к ним, — и были готовы обречь всю эту армию на гибель ради своего упрямства. Вы поставили себя выше приказа Государя. За это нет прощения.

Я снова замолчал, позволяя тишине давить.

— Но, — повысив голос, прогремел я, — сегодня день великой победы русского оружия! И я не хочу омрачать этот день кровью, даже кровью предателей.

Подойдя к Сытину, я сам, своим ножом, перерезал веревки на его руках. Он отшатнулся, не веря своим глазам.

— Полковник Сытин, вы и ваши сообщники разжалуются в рядовые. Без права выслуги. Искупать свою вину перед Государем и Отечеством вы будете здесь, в Азове, на работах по восстановлению этих стен. Это мое решение. Государь, когда вернется, рассудит иначе — его воля. А до тех пор — вы рядовые моего полка.

Надо отдать должное, старик только сурово посмотрел на меня и промолчал. Конвой увел офицеров-бунтарей.

Не давая армии опомниться, я вернулся на крыльцо.

— А теперь — о тех, кто заслужил не позор, а славу! — Мой голос загремел с новой силой. — Капитан Разин! Поручик Дубов! Поручик Ржевский! Капитан Орлов! Выйти из строя!

Один за другим они выходили, чеканя шаг, с суровыми и торжественными лицами. Я вызывал их по именам: командиров штурмовых групп, инженеров-самоучек, отчаянных диверсантов.

— Властью, данной мне Государем, — провозгласил я, — за проявленную доблесть и беспримерное мужество все офицеры, участвовавшие в ночном приступе, представляются к повышению в чине на одну ступень! Все нижние чины — к награждению серебряным рублем и двойным жалованием за месяц!

Площадь взорвалась криками «Ура!», однако этот рев не смог заглушить тяжелого, неодобрительного молчания старых офицеров, сбившихся в стороне. Их взгляды говорили о многом: мою волю они приняли, но унижения товарища не простили. Что ж, их право. Новая армия будет строиться без них.

— Капитан Хвостов! — крикнул я, перекрывая шум.

Вперед, поддерживаемый двумя солдатами, вышел бледный, но улыбающийся Хвостов с перевязанной рукой. Спустившись с крыльца, я лично подошел к нему. Только утром я узнал, что он все же выжил.

— За то, что не дрогнул и сохранил своих людей для будущих битв, — ты отныне майор, Хвостов. И первый заместитель коменданта этой крепости.

Хвостов растекся широкой улыбкой. Армия ликовала.

Когда церемония окончилась, солдаты стали расходиться, возбужденно обсуждая произошедшее. Ко мне подошли Орлов и Дубов.

— Ну, ваше благородие, ты даешь! — Орлов стукнул себя по бедру. — Такого и под Нарвой не видали!

Попытка выдавить улыбку вышла жалкой.

— Это была только прелюдия, Василь. Самое интересное впереди.

Они переглянулись. Орлов открыл было рот, но я жестом пресек его вопрос и, оставив их, направился в комендантский кабинет. Эйфория схлынула. Я сел за стол, на котором уже лежали трофейные французские письма.

Эта победа под Азовом… какой же мелкой, незначительной она была на фоне той глобальной катастрофы, что почти наверняка уже разворачивалась на западе. Я выиграл сражение. Но что, если Империя уже проигрывает войну? Эта мысль не давала покоя, отравляя триумф горьким привкусом бессилия.

Дверь в комнату, где под охраной держали шевалье Дюпре, я отворил сам. Француз сидел за небольшим столом; рядом, бледный и напряженный, застыл мой толмач, молодой поручик. Жестом я приказал часовым остаться снаружи.

При моем появлении Дюпре выпрямился, на его лице отразились надменность и плохо скрываемое любопытство.

Не говоря ни слова, я развернул на столе подробную карту Дунайских княжеств и северного Причерноморья. Рядом легли чистый лист бумаги и угольный грифель.

— Переводи, — коротко бросил я поручику. — Дословно. Мсье Дюпре, оставим формальности. Ваши письма весьма красноречивы, но сейчас меня интересует не это. Мне нужно другое, будущее.

Толмач, запинаясь, перевел мои слова. Дюпре смерил меня холодным, оценивающим взглядом, но промолчал.

— О вашей репутации я наслышан, шевалье, — продолжал я, расставляя на карте несколько оловянных солдатиков. — Говорят, вы лучший ученик Вобана. А значит, вы не просто инженер. Вы — стратег. Я хочу предложить вам решить одну задачу. Не как пленник — как коллега.

Про Вобана я приврал, бил наугад, но судя по реакции — угадал. На лице француза промелькнуло недоумение.

— Представьте, мсье, что вы — главный стратег Великого Визиря. А вот это, — я указал на фигурки, — мой Государь, Император Петр, и его армия. Она движется сюда, в Молдавию. Ваша задача — уничтожить ее. Как бы вы это сделали?

Выслушав перевод, Дюпре презрительно усмехнулся.

— Вы предлагаете мне играть в солдатики, мсье бригадир?

— Я предлагаю вам интеллектуальный поединок, шевалье. Или вы боитесь, что задача окажется вам не по силам?

Эта фраза, переведенная поручиком, заставила француза податься вперед. Вызов был брошен.

Так началась странная шахматная партия, где вместо прямых вопросов были ходы по карте.

— Допустим, — сказал я, передвигая фигурку, — я переправляюсь через Днестр здесь. Моя первая цель — Яссы, создание надежной базы снабжения. Ваш ход, мсье.

Дюпре, выслушав, с усмешкой покачал головой и что-то быстро ответил по-французски.

— Он говорит, это первая ошибка, ваше благородие, — перевел поручик. — На месте визиря он бы позволил вам это сделать. Земли вокруг Ясс истощены. Через неделю ваша армия начнет голодать, а лошади — падать. Это ловушка, а не база.

— Хорошо. — Я передвинул фигурку в другое место. — Тогда я не иду на Яссы. Я наношу удар здесь, по Буджакской орде, чтобы обезопасить свой фланг от татарской конницы.

Снова быстрая французская речь и перевод:

— Он говорит, это еще хуже. Вы увязнете в степи, в мелких стычках, потеряв время и силы, в то время как главная армия визиря отрежет вам пути к отступлению.

Эта дуэль через переводчика была мучительной и завораживающей одновременно. Азарт захватил Дюпре; он спорил, доказывал, чертил на бумаге схемы, стремясь продемонстрировать мне, варвару, всю глубину и изящество европейской военной мысли. Я же, шаг за шагом, отсекая варианты, которые он сам и отвергал, вел его к единственному, самому страшному сценарию. У меня была интересная идея — заставить его самого говорить то, что мне надо, но через его слабости — профессиональные слабости. Я бы сам себя так поймал, потому и пытаюсь сыграть в эту игру. По сути, я не слушал его — я направлял его мысль.

Наконец, я передвинул оловянную фигурку, означающего Императора к небольшой, ничем не примечательной речке.

— И что тогда, мсье? Что остается моему Государю?

Дюпре откинулся на спинку стула. Его лицо выражало полный триумф, торжество интеллекта.

— Остается только это, — ответил он, через толмача-поручика. — Единственный логичный, к тому же абсолютно гибельный путь. Он пойдет сюда, к Пруту, надеясь на помощь валахов и сербов. И здесь все закончится. С этого берега его встретит стотысячная армия визиря. Отсюда ударит конница крымского хана. А с тыла его подожмет река. Кольцо замкнется.

Он обвел на карте широким, уверенным жестом излучину реки.

— Ни единого шанса на прорыв. Голод, болезни и полное, унизительное уничтожение.

— Гениальный план, — тихо сказал я.

Дюпре самодовольно улыбнулся.

— О да. Но его автор не я. Этот замысел принадлежит уму куда более изощренному — моему соотечественнику, блестящему стратегу, маркизу де Вильневу. Сейчас он главный советник в ставке Великого Визиря. Но даже он, — Дюпре понизил голос, и в его глазах блеснул огонек циничного восхищения, — не смог бы этого сделать без одного человека. Ключевая фигура в этой игре — господарь Кантемир. Его слезные письма вашему Императору — часть замысла. Он с самого начала был марионеткой в руках Вильнева. — Шевалье с легкой насмешкой добавил. — Он осознанно заманил вашего царя в эту мышеловку.

Эта последняя деталь добила. Я не помню подробностей прутского похода. Из истории я запомнил только то, что он был гибельным, Петр был окружен и был вынужден откупаться. Ловушку я мог предположить. Но то, что православный господарь, последняя надежда Петра, окажется главным предателем, — это придавало катастрофе особый такой мазок — у нее появилось название места и имя архитектора. У катастрофы появилось лицо.

Мой взгляд впечатался в карту, в чертеж, на котором каждая линия кричала о неотвратимой гибели.

Я выиграл битву за Азов.

Но прямо сейчас, в сотнях верст отсюда, Империя проигрывала войну.

И я, единственный, кто знал всю правду, ничего не мог изменить.

Или мог?

Глава 8

Две недели. Четырнадцать суток, на протяжении которых пьянящий восторг от взятой крепости медленно испарялся под холодным морским ветром, уступая место въедливой, ледяной тревоге. Каждое утро, поднимаясь на главный бастион, я направлял подзорную трубу на запад и вглядывался в дрожащее марево над степью, силясь разглядеть там не татарский разъезд, а отблеск имперского штандарта. Тщетно. Впереди простиралась лишь пустота. А с востока, со стороны моря, эта пустота в любой день могла обрести четкие очертания турецких парусов.

Тиски сжимались. На одной чаше весов лежал гибнущий в Прутском котле Государь, его гвардия и будущее всей моей работы. На другой — этот едва завоеванный, уязвимый Азов, ключ ко всему Причерноморью. Бросить его — и вся ночная симфония ужаса, вся пролитая кровь, жизнь капитана Хвостова — все пойдет прахом. Остаться — и безучастно наблюдать, как история моей страны катится к предсказанной мной же катастрофе.

Действовать приходилось на два фронта. Внешний я прикрывал блефом: по моему приказу вдоль прибрежных валов выросли уродливые силуэты фальшивых батарей — обмазанные глиной и укрытые рогожей бревна, издали неотличимые от настоящих орудий. По ночам же возобновлялся наш «концерт» — несколько уцелевших «дьявольских органов» и остатки ракет создавали на рейде оглушительный звуковой и световой барьер. Я надеялся всерьез напугать турок, рассчитывал на их здравый смысл: столкнувшись с непонятной, непредсказуемой обороной, любой адмирал трижды подумает, прежде чем соваться в прибрежные воды. Моя ставка была на осторожность.

Но главный фронт пролегал внутри. Людей отчаянно не хватало. Горстка имевшихся солдат таяла от болезней и усталости, а посланные по окрестным селам вербовщики возвращались с пустыми руками: напуганный войной народ прятался по хуторам и не спешил на государеву службу.

Развязка нагрянула с донесением разведки. Хмурый Орлов положил передо мной донесение лазутчика.

— В низовьях Дона, в Кагальницком городке, стоит со своим отрядом Игнат Некрасов.

Имя Некрасова было мне знакомо. Атаман-старовер, один из тех, кто не принял ни нового календаря, ни брадобрития, ни прочих государевых «немецких затей». К нему, как мухи на мед, слетались все недовольные с Дона: и раскольники, и беглые, и просто вольные казаки, не желавшие идти в регулярную службу. Хотя Некрасов и не числился открытым бунтовщиком, его городок жил по своим, старым законам, и царские указы там читали далеко не в первую очередь. Для власти он был занозой, я бы даже сказал — целым нарывом, который пока предпочитали не трогать, чтобы не вскрывать раньше времени. И тут еще в памяти всплыло совещание у Государя. А главное — сам Некрасов. Сподвижник Булавина.

— Сколько у него сабель? — спросил я, и внутри начала оформляться безумная идея.

— До тысячи, сказывают. Крепкие, битые, на государеву власть смотрят косо. Зато басурмана бьют справно…

Тысяча сабель. Целый полк закаленных в стычках бойцов. Однако цена казалась запредельной. Довериться будущему бунтовщику, врагу государеву, означало поставить на кон всю эту хрупкую конструкцию власти, что я выстроил в Азове.

Выбора, впрочем, не оставалось. Да и презумпцию невиновности еще никто не отменял. Надеюсь, в этой реальности удастся избежать восстания Булавина — знать бы еще когда оно будет — этого я не помнил.

Встречу назначил на нейтральной территории, в заброшенном рыбацком стане на полпути между Азовом и его лагерем. Некрасов приехал с десятком есаулов — широкоплечих, обветренных мужиков с тяжелыми, недобрыми взглядами. Сам атаман — невысокий, коренастый, с выцветшими, внимательными глазами и жесткой складкой у рта. На разбойника он не походил, скорее на волка, привыкшего выживать.

С собой я взял Орлова и, в качестве диковины и своеобразного заложника, шевалье Дюпре с неизменным спутником — толмачом. Закутанный в мой походный плащ, француз держался с аристократическим высокомерием, с нескрываемым любопытством разглядывая этих «диких скифов».

— Слыхал я о тебе, бригадир, — заявил Некрасов без предисловий, сплюнув на землю. — Говорят, ты колдун. Бесовскими огнями басурман из Азова выкурил.

— Говорят, и кур доят, атаман. Я — инженер.

— Инженер, колдун… один черт. Дело сделал. Чего тебе от нас надобно? Мы люди вольные, царю не служим.

— Мне нужны твои люди, Игнат. А твоим людям нужен дом и дело. Азов — крепость богатая, правда беззащитная. Мне нужен гарнизон, который сможет удержать ее от турок, пока я буду решать другие государевы задачи.

Некрасов усмехнулся.

— За государевы задачи пусть его псы и воюют. Мы за свою волю кровь проливали. Хочешь, чтобы мы за тебя каштаны из огня таскали? А что взамен?

Его есаулы согласно загудели.

— Я предлагаю договор, — подавшись вперед, я посмотрел чуть прищурившись. — Ты и твои казаки становитесь хозяевами этой земли. Не государевыми служилыми людьми, а вольным Азовским войском. Вы защищаете крепость от внешнего врага, а внутри — живете своим казачьим обычаем. Земля, добыча, торговля — все ваше. Я даю вам оружие. Новое, какого у турок нет.

Атаман надолго замолчал. Его выцветшие глаза буравили меня, пытаясь нащупать подвох.

— И все это… за защиту от басурмана? — недоверчиво протянул он.

— За то, чтобы земля эта русской осталась. А кто на ней хозяин — мы аль царь — опосля разберемся.

Разговор оборвал крик. Один из казаков, стоявших в дозоре, скакал к нам во весь опор, отчаянно махая рукой в сторону моря. На кромке воды темнели точки. Турецкие галеры. Шли на веслах, низко сидя в воде, — десант. Прорвались.

Странно. Как они сумели проскочить? И почему именно здесь атака? Неужели кто-то понял мой замысел и настучал туркам? Но как?

— Басурмане! — выкрикнул Некрасов, вскакивая на ноги.

— Сколько их? — коротко бросил я Орлову.

— Галер пять. Человек триста, не меньше. Прямо на нас идут.

Волнения не было — лишь ледяная ясность. Сейчас, в этом коротком, жестоком бою решится все. Некрасов, к счастью, даже помыслить не мог, что турки здесь неспроста. На его месте я бы заподозрил бригадира Смирнова в пособничестве туркам, чтобы решить вопрос своевольных казаков — это если бы я был совсем отбитым и подозрительным отморозком. Некрасов же был верен, как это не странно, своим — русским людям.

— Атаман! — крикнул я, перекрывая шум. — Они идут и за твоей головой, и за моей! Предлагаю отложить наш ряд и для начала решить эту проблему. Вместе.

Некрасов на мгновение заколебался, однако вид приближающихся галер не оставлял выбора.

— За мной! — рявкнул он своим людям. — Покажем туркам, как на Дону гостей встречают!

То, что началось следом, было уже работой. Турки успели высадиться и, прикрываясь перевернутыми лодками, начали формировать плацдарм.

— Орлов, с гренадерами — в обход, по камышам! Зайдешь с фланга по моему знаку! — скомандовал я.

— Атаман, твои пусть свяжут их с фронта! В рубку не лезть! Отвлекайте!

Оценив маневр, Некрасов коротко кивнул. Его казаки с гиканьем бросились на турок, завязав яростную, демонстративную перестрелку. Пока все внимание янычар было приковано к ним, отряд Орлова уже растворился в прибрежных зарослях.

Стоявший рядом Дюпре невольно подался вперед, его глаза блестели от профессионального азарта.

— Idiot! Ils se sont ouverts! (Идиоты! Они открылись!) — пробормотал он себе под нос, заметив, как турки, увлекшись казачьей атакой, оставили свой левый фланг без прикрытия.

Выждав момент, я подал знак. Из камышей грянул залп гренадеров, ударив туркам точно во фланг. Услышав сигнал, казаки Некрасова, имитировавшие атаку, с диким ревом ринулись в сабельную рубку. Началась резня. Зажатые с двух сторон, янычары дрогнули и побежали.

Мы сбросили их в море. Горстка уцелевших, бросая оружие, отчаянно гребла к своим галерам. Бой закончился. На песке остались лежать их и наши.

Тяжело дыша, ко мне подошел Некрасов. В его глазах больше не было недоверия.

— Хорошо твои ребята стреляют, командир.

— А твои хорошо рубят, атаман.

Он протянул мне руку — широкую, мозолистую, испачканную в крови.

— Дерешься ты как казак, бригадир. И думаешь, как лис. Может, с тобой и можно иметь дело. По рукам. Азов будет наш, русский. Но помни: обманешь — спрос будет по-нашему.

Я крепко пожал его ладонь. Наш пакт скрепила пролитая кровь. Дюпре, стоявший поодаль, смотрел на эту сцену с выражением полного изумления на лице. Для него, европейского аристократа, все происходящее было за гранью понимания: царский офицер, представитель цивилизации, только что заключил союз с диким вождем после совместной резни на берегу. Этот мир ломал все его представления о войне, политике и чести.

А для меня это был лишь первый шаг. Гарнизон у меня был. Теперь можно подумать и о Государе.

Еще ранее, до всей этой канители с Некрасовым, я бился над важной задачей — превращением своей армии из неповоротливого обозного чудовища в летучий отряд. Мне нужно было успеть к Государю — это не обсуждалось. Но и задачи стояли такие, что только диву даешься — как я все успевал.

Все решил случай. Именно он натолкнул на решение проблемы. Из Игнатовского речным путем пришла партия образцов проекта «Стандарт». Нартов не сидел сложа руки, как и наследник империи — мой ученик Алексей Романов. Интуиция подсказывала: возможность герметично упаковать что-либо может стать решающей. Среди бочек с порохом и ящиков с инструментами нашлось тридцать обитых железом сундуков.

Чтобы иметь хоть призрачный шанс успеть к армии императора, моя спасательная экспедиция должна была лететь, а не ползти. Однако за любой, даже самой стремительной армией, тянется хвост обоза — громоздкий, медлительный организм, который в весенней степной распутице стал бы якорем, а для татарской конницы — легкой добычей. Позволить себе эту роскошь я не мог: мои солдаты должны были нести провиант на себе. Тащить мешки с сухарями и зерном, чтобы каждый день тратить драгоценные часы на разведение костров и варку каши? Абсурд.

Всю ночь Азов не спал, напоминая в свете сотен факелов растревоженный муравейник. По моему приказу на главную площадь вынесли все трофейные запасы: бочки с солониной, мешки с вяленым мясом, круги бараньего сала и горы каменных сухарей. Азовские кузни и мастерские, где еще недавно чинили ятаганы, обратились в единую производственную линию. Собрав всех кузнецов и пленных ремесленников, я поднял над головой одну из банок, которую я соорудил в кузне.

— Вот лекало! — кричал я. — Мне нужны сотни таких коробов! Работа круглосуточная, в три смены. За каждую сотню годных банок — двойная плата и дополнительная пайка. Для всех. И для наших, и для пленных.

Одно дело — изготовить эталон в тиши игнатовских цехов, и совсем другое — наладить массовое производство практически в поле (а как еще назвать маленькие кузни в крепости). Первая же загвоздка — нехватка олова для припоя. Его запасы были ничтожны.

— Где взять⁈ — сокрушался старый мастер-кузнец. — В Азове его отродясь не бывало, весь привозной.

Решение напрашивалось варварское.

— Дюпре! — позвал я француза, который с профессиональным интересом наблюдал за моей суетой. — Пройдитесь с Орловым по дому паши. Все, что блестит и не золото, — тащите сюда. Подносы, кувшины, блюда. Все пойдет в переплавку.

На лице шевалье промелькнуло изумление — кажется, он впервые увидел во мне вандала. Однако, как профессионал, он не мог не оценить изящества решения. Задействовать в этом вопросе шевалье — было моей своеобразной проверкой француза — насколько он гибок и способен на что-то полезное. У нас с ним был негласный уговор: он помогает мне в мелочах, посвящая в текущие реалии, а я не держу его под замком в темнице.

Вскоре в импровизированной литейке закипело тусклое, серебристое олово, добытое из предметов роскоши. Чтобы ускорить штамповку донышек и крышек, я набросал чертеж и заставил кузнецов собрать примитивный, эффективный рычажный пресс.

Следующий этап — начинка. Изобретать велосипед я не стал, взяв за основу простой, веками проверенный рецепт кочевников. Вяленое мясо и сухари толкли в огромных ступах до состояния крупной крошки, после чего смешивали с топленым салом и мукой. Получалась плотная, жирная, невероятно калорийная масса — «Степняк». В бывших покоях паши женщины из обоза и пленные турчанки, видя, что за работу хорошо кормят и не бьют, без устали набивали этой смесью жестяные банки.

Самое сложное ждало впереди: герметизация и стерилизация. Первые партии, запаянные наспех, пошли в брак. Через несколько дней банки начинали вздуваться — бомбаж. Содержимое портилось.

— Дьявол в них селится, ваше благородие! — крестились солдаты.

— Не дьявол, а микробы, — цедил я сквозь зубы.

Однажды вечером, когда я в очередной раз осматривал гору испорченных консервов, ко мне подошел Дюпре.

— Проблема в воздухе, — тихо бурчал я. — Твой соотечественник, мсье Папен, пытался сохранять мясо в сосудах, из которых он откачивал воздух. Но это сложно. Есть другой путь. Нагревание. Но простого кипячения недостаточно.

— Тогда нужно греть сильнее, — пожал плечами Дюпре, словно это было очевидно.

Я провел серию опытов. Соль. По моему приказу притащили огромные чаны, наполнили их водой из лимана и выпаривали до получения крутого соляного раствора, чья температура кипения была заметно выше, чем у пресной воды.

— Каждую банку кипятить не меньше трех часов! — отдал я новый приказ. — И следить, чтобы рассол покрывал их полностью!

Процесс пошел. День и ночь над Азовом стояли пар и гул. Крепость превратилась в огромную фабрику, производящую калории. Рядом с горами пустых банок росли горы готовой продукции. Каждая банка, остывая, издавала характерный щелчок — втягивающееся донышко свидетельствовало о создании вакуума. Победа.

Пришло осознание: я держу в руках ключ к спасению своей экспедиции. Эту бессонную ночь я провел, склонившись над чертежами. Я выводил на бумаге расчеты и схемы, но перед глазами стояла карта с излучиной Прута. Успею ли?

Нужно было использовать открытие, немедленно запустить его в промышленное производство.

При свете сальной свечи я подготовил три пакета документов, запечатав их сургучом с личной печатью.

Первый, самый подробный, я адресовал Андрею Нартову. В нем — чертежи примитивных станков, описание процесса пайки, точные расчеты по составу припоя и, главное, детальная инструкция по стерилизации. По сути, техническая библия нового производства.

Второй пакет предназначался Анне Морозовой. В нем — ни одного чертежа, только цифры, таблицы, расчеты: потребность в олове и жести, экономическое обоснование, логистические схемы поставок. Не что иное, как бизнес-план по созданию первой в России консервной мануфактуры, способной снабжать армию и флот, а также далекие уральские гарнизоны.

Третий пакет, дубликат для Нартова, я оставил себе. На всякий случай. Утром гонцы ушли на север.

Моим главным тактическим преимуществом стали горы просмоленных жестяных банок, аккуратно уложенные в походные сумы. Теперь пришло время для самого тяжелого — для решения, которое могло либо спасти Империю, либо окончательно ее погубить.

Военный совет я собрал в большом зале комендантского дома. За столом собрались все, от кого теперь зависела судьба Азова: мои верные Разин и Дубов, новоиспеченный майор Хвостов, мрачный и немногословный Орлов и, конечно, Игнат Некрасов. Атаман, явившись со своими есаулами, держался особняком, с независимым видом разглядывая трофейные турецкие ковры на стенах. В воздухе чувствовалось — грядет нечто важное. Не желая ходить вокруг да около, я развернул на столе карту южных земель и сразу перешел к сути.

— Господа, приказ Государя о взятии Азова выполнен. Однако война не окончена. Основные силы турок сейчас на западе, и наш долг — ударить им в тыл, перерезать пути снабжения и посеять смуту. Я принял решение о глубоком рейде на запад. На помощь Государю.

Одобрительный гул прокатился по рядам офицеров. Перспектива активных действий была куда привлекательнее гарнизонной службы. Я поднял руку, призывая к тишине.

— Азов мы оставить не можем. Поэтому армия будет разделена.

Вот тут в зале стало по-настоящему тихо. Разделять силы перед лицом превосходящего врага — такое противоречило всем канонам военной науки. Напряглись лица моих офицеров, особо сильно нахмурились Орлов с Дубовым.

— Часть армии остается здесь, для удержания крепости, — продолжил я, глядя на карту, а не на их лица. — В рейд же пойдет ударный кулак — отборные, самые мобильные части.

Я начал перечислять. В Азове остаются около четырех с половиной тысяч солдат: половина гренадерских полков, вся тяжелая артиллерия, не приспособленная к быстрому маршу, и все новобранцы, которых успели набрать. С собой я забирал пять тысяч лучших бойцов: полк Разина, остатки гренадеров, всю легкую полевую артиллерию и, главное, сотню своего «Охранного полка» во главе с Дубовым. И, конечно, «Лешего» — мой главный козырь, способный тащить орудия по любой грязи.

— Но как же быть нам? — подал голос майор Хвостов. — Оставить крепость с таким малым гарнизоном… это большой риск.

— Риск велик, майор. Поэтому и командование будет необычным.

Мой взгляд скользнул по троим: Хвостову, Орлову и Некрасову.

— Власть в Азове я передаю триумвирату. Майор Хвостов, — я посмотрел на него, — вы назначаетесь комендантом крепости. На вас — вся администрация, порядок, распределение припасов. Ваша задача — чтобы этот механизм работал без сбоев.

Хвостов выпрямился, гордый оказанным доверием.

— Василий Орлов, — я перевел взгляд. — Ты — мой заместитель по военной части. Командующий регулярным гарнизоном. На тебе — дисциплина, караульная служба, обучение новобранцев и вся тактическая оборона. Ты — мои глаза и уши.

Орлов недовольно кивнул. Он понимал, какую ответственность я на него возлагаю. Хотя, чует мое сердце, хотел бы со мной рвануть.

— И наконец, — я повернулся к казачьему углу стола. — Атаман Некрасов. Вы и ваше Вольное Войско отвечаете за внешнее кольцо обороны. Разведка, вылазки, беспокоящие удары по турецким разъездам. Вы — наш разящий меч и чуткий слух в степи. В дела гарнизона вы не вмешиваетесь, но в случае штурма все ваши силы подчиняются капитану Орлову.

— Ваше благородие! — вскочил капитан Разин, мой гренадер со шрамом. — Как можно доверять крепость… вольным казакам⁈ Они нам в спину ударят, как только мы за порог!

— За своим приглядывай, служивый! — тут же рявкнул один из есаулов Некрасова. — Мы слово держим, не то что ваши генералы!

Воздух заискрился от назревающей ссоры.

— Молчать! — мой голос резко оборвал шум. Подойдя к Разину, я положил ему руку на плечо. — Твоя доблесть мне известна. Но сейчас нам нужна хитрость. Атаман знает степь лучше нас всех. Его люди — наши глаза и уши. — Затем я повернулся к Некрасову. — Атаман, твои казаки как волки. Но и волкам нужен крепкий тыл, чтобы было куда возвращаться с добычей. Майор Хвостов и капитан Орлов обеспечат этот тыл. Либо вы работаете вместе, либо вас поодиночке передушат турки.

Некрасов усмехнулся.

— Понятный ряд, бригадир. Не шибко я доволен. Ведь уговор же не таким был…

— Уговор в силе. Азов надо сохранить, но для этого нужно сжать кулак, дабы нанести удар. А поодиночке — мы как пальцы.

Некрасов хмыкнул и бросил:

— По рукам.

Когда совет разошелся, в зале остался лишь мой ударный отряд — Разин, Дубов и еще с десяток офицеров. Приказав часовым никого не впускать, я свернул карты.

— Господа, — тихо начал я, и голос мой зазвучал в наступившей тишине гулко. — Теперь, когда мы одни, забудьте про «рейд по тылам». Это сказка для всех остальных.

В комнате не шелохнулся ни один мускул.

— Мы идем спасать Государя. Он в ловушке, на реке Прут. И если мы не успеем, от Российской Империи останется одно название. Этот поход — прямое самовольство. Опоздаем или провалимся — всех нас ждет плаха. Я никого не неволю. Кто не готов поставить голову на кон, может остаться. Честь не пострадает, и слова дурного я не скажу.

Тягучее молчание нарушил Разин.

— Мои гренадеры пойдут за тобой и в пекло, командир. Скажешь — пойдем.

— Мои люди тоже, — кивнул Дубов, сжимая «Шквал».

Один за другим, каждый из них подтвердил свою готовность. Это были соратники, осознанно идущие со мной на смертельный риск.

Когда я вернулся в кабинет, там меня ждал Дюпре со своим неизменным спутником — молодым поручиком-толмачом. Француз уже делал заметные успехи в русском, но для сложных бесед предпочитал переводчика, чтобы не упустить ни единого оттенка смысла.

— Мсье бригадир, вы создали химеру, — донес до меня перевод слов шевалье. — Этот триумвират пожрет сам себя. Этот атаман… он предаст вас при первой же возможности.

— Возможно, шевалье. А возможно, и нет. Я даю ему то, чего он хочет больше всего, — волю. И связываю его с остальными общей угрозой. Хрупкий баланс, но он продержится. Какое-то время.

Развернув на столе новую карту — подробный план степей к западу от Дона, я жестом подозвал его.

— А теперь мне нужен ваш совет. Как инженера.

Дюпре подошел ближе, на его лице отразился профессиональный интерес. Он рассматривал мои пометки и стрелки. Поручик приготовился переводить.

— Ваш план… гениален в своей дерзости. Но ваш «Леший», — Дюпре ткнул пальцем в карту и, чуть помедлив, произнес по-русски, тщательно выговаривая слова: — Я видел как вы с ним управлялись, видел сколько он… требует топлива. Много топлива. Где вы будете… брать… уголь или дрова в этой… пустой… степи, когда за вами погоня?

Вопрос был точным. Он вскрыл самую неочевидную уязвимость моего плана. Я посмотрел на француза.

— Вот это, шевалье, мы и обсудим по дороге.

Я принял рискованное решение — формировал ударный кулак. И оставил за спиной сложную, взрывоопасную политическую конструкцию, которая могла рухнуть в любой момент.

Глава 9

Пьянящее чувство победы, наполнявшее воздух Азова, испарилось без следа, растворившись в степи. Эйфория осталась там, за стенами взятой крепости. На запад нас гнала отчаянная гонка, в которой финишная черта была размыта, а цена проигрыша — абсолютна. Степь, разбухшая от уходящей зимы, превратилась в безбрежное болото. Талый снег, смешавшись с глинистой почвой, породил нашего главного противника — липкую, тяжелую грязь.

Сердцем нашей колонны был «Леший» — мое детище, внешне корявый наверное, зато могучий. Он вгрызался в эту землю, оставляя за собой два глубоких, рваных шрама гусеничных траков. Его двигательная установка — два независимых паровых агрегата на каждую гусеницу — дышала натужно, выталкивая из труб густые клубы пара и угольной гари. Солдаты, насмотревшись на его причуды под Азовом, воспринимали машину без всякого трепета: просто необходимая железяка, которая тащит мортиры и постоянно требует внимания. Этот зверь оказался конструктивно не готов к такой войне.

Резкое увеличение нагрузки — вес артиллерии и припасов, помноженный на чудовищное сопротивление вязкого грунта, — быстро вскрыло все слабые места машины. Первый серьезный сбой не заставил себя ждать: на третий день, при форсировании очередного, казалось бы, неглубокого оврага. И вот, когда «Леший», надрывно пыхтя цилиндрами, уже вытягивал на ровное место первую мортиру, воздух пронзил резкий, до звона в ушах, свист. Давление в котле левого двигателя упало. Машина дернулась, левая гусеница замерла. Выпустив последнее облако пара, «Леший» беспомощно накренился, почти зарывшись в грязь, и вся колонна встала.

— Что стряслось, ваше благородие? — подскочил ко мне поручик Дубов, на чьем лице отразилась досада.

Стрелка манометра, бессильно застывшая у нуля, была красноречивее любых слов. Паропровод. Эдакая медная артерия, которая соединяла цилиндр высокого давления с цилиндром низкого, — сердце моей компаунд-схемы. Непрерывная вибрация, усиленная пиковыми нагрузками, сделала свое дело: в металле образовалась микротрещина, и драгоценный пар, вся движущая сила похода, теперь уходил в никуда.

Пришлось разворачивать полевой лагерь. Пока солдаты ставили котлы для ужина, я осматривал повреждение. Трещина — почти волосяная, но в системе под давлением она равносильна пробоине в борту корабля. Заварить ее в полевых условиях — гиблое дело. Нужен был другой подход. Инженерный фикс, заплатка на скорую руку, способная продержаться хотя бы несколько дней.

— Дубов! — скомандовал я, выпрямляясь. — Тащи сюда самую толстую пеньковую веревку из обоза! Бочку со смолой! И пусть разводят огонь в походной кузнице!

Поручик, не задавая вопросов, сорвался с места. Через полчаса перед остывающим двигателем уже кипела работа. По моему приказу солдаты нарезали веревку на куски и тщательно вымачивали ее в горячей, кипящей смоле, пока пенька не превратилась в липкую, черную массу. Затем мы слой за слоем, виток к витку, туго и без зазоров, начали обматывать поврежденный участок паропровода, создавая плотный, герметичный «чулок».

— А теперь — обручи, — распорядился я, когда бандаж достиг нужной толщины.

Кузнецы уже держали наготове раскаленные докрасна железные кольца. С шипением и едким дымом мы насаживали их на просмоленную обмотку. Остывая, металл сжимался, с чудовищной силой вдавливая пеньку в микротрещины. Варварская, кустарная, но с точки зрения механики абсолютно верная технология полевого ремонта. Даже поймал себя на дежавю — нечто подобное проворачивал с «бутербродом» — пушками по приказу Государя. Когда последний обруч остыл, я приказал снова разводить пары. Стрелка манометра медленно, но уверенно поползла вверх. «Леший» ожил.

Мы двинулись дальше, хотя эта починка была лишь отсрочкой. Настоящая беда таилась в ходовой части. Проблема износа, которую я предвидел, но не смог решить из-за нехватки времени и материалов, теперь заявила о себе во весь голос. Ведущие катки из обычной литой стали стирались о гусеничные траки с пугающей скоростью. Но хуже всего пришлось пальцам — стальным стержням, соединяющим звенья гусениц. Они просто не выдерживали. Каждые несколько верст раздавался глухой металлический лязг, машина дергалась, и один из солдат, бежавших рядом, вскидывал руку: «Палец вылетел, ваше благородие!».

И снова остановка. Снова ремонт. Первые несколько раз это было лишь досадным промедлением, однако когда за день мы потеряли третий палец, стало ясно, что это системный отказ. Так мы не дойдем. Просто встанем посреди степи, как только кончатся все запчасти.

Вечером на привале я собрал десяток толковых унтеров и самого Дубова.

— С завтрашнего дня работаем по-новому, — объявил я, чертя угольком схему на земле. — Так уже работают в Игнатовском. Принцип тот же, что и со сборкой винтовок, только вместо станков — солдатские руки, а вместо цеха — это грязное поле. Создаем четыре ремонтные бригады. Первая, «разборная», идет за машиной. Как только вылетает палец, машина останавливается, они сбивают стопоры и вытаскивают поврежденный трак. Вторая бригада, «посыльные» — самые молодые и быстрые — подхватывают деталь и бегом несут ее вперед, к походной кузнице, которую мы отныне пускаем в авангарде. Третья, «кузнечная», не отходя от горна, а его надо держать постоянно «на горячем», ремонтирует палец или выковывает новый. Четвертая, «сборная», ждет у кузницы, забирает готовую деталь и мчится навстречу «Лешему», чтобы установить ее на место.

По сути, я создавал конвейер. Примитивный, конечно же, работающий на силе ног и упрямстве, но все же конвейер. Аварийный ремонт превращался в отлаженный производственный процесс.

Подняв глаза от схемы, я встретился взглядом с шевалье Дюпре. Француз, стоявший поодаль у своей повозки, внимательно наблюдал за нашим совещанием. В первые дни марша он носил маску презрительного высокомерия, и каждая поломка «Лешего» служила для него маленьким праздником, подтверждением несостоятельности русских варваров. Однако сейчас от его прежнего высокомерия не осталось и следа. Его взгляд был прикован к каракулям, начерченным на земле. В глазах француза вместо привычной насмешки загорался огонек профессионального интереса. Поразила его, видимо, не сама по себе идея бандажа или конвейера — вещи, в сущности, очевидные. А вот скорость и эффективность, с которой эти идеи воплощались в абсолютно непригодных для этого условиях, — это да. Он видел, как сложнейшая инженерная задача решается за пару часов силой воли и грамотной организации. И, кажется, увиденное впервые заставило его усомниться в собственном превосходстве.

А ведь в начале похода мы еще держались на запасах пальцев из Игнатовского. Выкованные Федькой из первосортной стали, держали нагрузку, но и они не были вечными. С каждым днем я с тревогой отмечал, как тает наш неприкосновенный запас. Кризис грянул на восьмой день, когда Дубов доложил, что в ящике остался последний игнатовский палец. С этого момента наша судьба полностью зависела от кузнечного мастерства и качества железа.

Кустарные детали ломались с удручающей регулярностью. Прямо на моих глазах у походной кузницы разыгрывалась драма. Хмурый, как грозовая туча, старый мастер в очередной раз выхватил из горна раскаленный добела палец и с шипением опустил его в чан с водой. Резкий треск — и деталь, не выдержав напряжения, лопнула. Третий брак за утро.

— Дьявольщина! — сплюнул мастер, выуживая из чана бесполезные обломки. — Металл — дрянь. То хрупок, как стекло, то гнется голыми руками. Не сладить с ним, ваше благородие.

Пока он сокрушался, я уже вслух, для себя, перебирал варианты:

— Цементация отпадает, нет времени. Азотирование — тем более, условий никаких. Вся проблема в неравномерном остывании, во внутренних напряжениях…

От размышлений меня отвлек мой поручик-толмач.

— Господин бригадир, шевалье Дюпре просит вашего дозволения обратиться к вам.

Я обернулся. В нескольких шагах, скрестив руки на груди, стоял француз. Последние дни он не выказывал злорадства, наблюдал. Его, видимо, мучила профессиональная скука, а зрелище кустарной работы оскорбляло его инженерную душу. Участие в решении задачи было для него способом вернуть себе достоинство, доказать, что он все еще тот самый Дюпре, а не обуза в обозе.

— Что ему угодно?

Дюпре шагнул вперед и что-то заговорил по-французски, указывая то на горн, то на чан с водой. Видимо у него не хватате еще словарного запаса, чтобы передать инженерные измышления на русском. Но прогресс в изучении языка мне нравится. А еще, мне кажется, он вступал в интеллектуальный поединок, желая продемонстрировать превосходство своей инженерной школы.

— Он говорит, ваше благородие, что вы пытаетесь придать всей детали одно свойство, а это неверно, — переводил толмач. — Поверхность должна быть твердой, как стекло, чтобы противостоять истиранию, а сердцевина — вязкой, как свинец, чтобы гасить удары.

Я выслушал, и позволил себе улыбнуться. Мысль француза была донельзя практичной.

— И как же шевалье предлагает этого достичь?

— Он говорит о методе прерывистой закалки. Сначала — резкое охлаждение в воде, чтобы поверхностный слой схватился, стал твердым. Но не до конца. Ровно на счет «три». А затем — немедленно перенести деталь в бочку с маслом или животным жиром. Масло остужает медленнее, позволяя сердцевине остыть постепенно и сохранить вязкость.

Простое и абсолютно реализуемое здесь и сейчас решение. На француза я смотрел с неподдельным уважением. Он поделился производственным секретом, который я и так знаю, но сам факт.

— Дельный совет, — сказал я. — Вы мыслите как практик. Кстати, как ваше имя, шевалье? А то все Дюпре, да шевалье…

Дюпре, услышав перевод, на мгновение смешался. Вопрос был неожиданным, выбивающим из колеи.

— Анри. Анри Дюпре, — ответил он после паузы с ноткой удивления в голосе.

— Петр Смирнов, — хмыкнул я. — Рад знакомству, Анри. Попробуем ваш метод.

По моему приказу тут же притащили бочонок с салом. Первый же палец, закаленный по методу Дюпре, прошел испытание: удар молота оставил на его поверхности лишь небольшую вмятину, но не сломал его. Решение было найдено.

Этот эпизод изменил наше общение, хотя и не отменил главного: он — враг. И повод для предательства не заставил себя ждать. Через несколько дней, остановившись у небольшого татарского селения пополнить запасы воды, мы услышали слух, принесенный торговцами: крупный отряд турецкой кавалерии якобы разгромил русский авангард где-то на западе. Слух был ложным, возможно, запущенным намеренно, но для Дюпре он стал триггером. Решив, что наш поход обречен, он сделал ставку на победителя.

Действовал он хитро. Попросив у толмача разрешения купить у местного татарина то ли табак, то ли еще какую хреновину, он расплатился монетой. Однако под ней, приклеенный капелькой смолы, прятался крохотный, туго свернутый клочок бумаги. Расчет был прост: торговец, найдя послание, передаст его своим.

Но Дюпре не учел одного. Дубов и его люди следили не только за французом, но и за его окружением. Как только торговец отошел на безопасное расстояние, его мягко «попросили» показать, чем так щедро одарил французский господин. И как только мои люди углядели все это. Думаю, нервозность француза сыграла ключевую роль в плотной опеке в этот момент.

Вечером, когда я разбирал в палатке очередные чертежи, полог откинулся. Вошел Дубов. Подошел к столу и положил передо мной развернутый клочок бумаги. На нем было многое: численность отряда, описание уязвимостей «Лешего», даже примерный маршрут по точкам.

Спустя минуту в палатку ввели и самого француза. Увидев на столе свою записку, он побелел, но глаза не опустил. Стоял, готовый с аристократическим достоинством принять приговор.

И что же мне с тобой делать? Есть мысль, конечно. Но получится ли?

Я медленно свернул записку, поднес ее к пламени свечи. Бумага почернела, съежилась, превратилась в пепел.

— Не стоит, Анри, — тихо сказал я по-русски, зная, что толмач переведет. — У вас не получится. А торговец отделался легким испугом и даже сохранил вашу монету. Он ни в чем не виноват.

Я не стал его наказывать. Я показал, что его интеллектуальные ухищрения для меня — детский лепет. Я ценю его ум, но не позволю себя обмануть. И что не воюю с торговцами. Дюпре стоял с непроницаемым лицом. Кажется, до него дошло, что он в полной, абсолютной власти человека, играющего по совершенно другим правилам. Непонятным, а оттого — еще более страшным.

Весь следующий день прошел в тяжелом, гнетущем молчании. Дюпре, замкнувшись в себе, сделался тенью. Он больше не подходил к кузнице, не давал советов — просто сидел в своей повозке, глядя на однообразный степной пейзаж. Он ждал расправы, унижения, кандалов — чего угодно, что соответствовало бы его представлениям о военном правосудии.

А я молчал. Демонстративное бездействие, похоже, мучило его куда сильнее любой пытки. Я дал ему время переварить собственный провал, осознать всю глубину своего положения.

Когда лагерь расположился на ночлег, я приказал привести его. Дюпре вошел с прямой спиной, готовый ко всему. Напряженный поручик-толмач застыл у входа. Я жестом указал французу на походную табуретку напротив себя.

— Анри, — вздохнул я, — во Франции вас ждет опала. За провал в Азове и за этот плен в лучшем случае — забвение в дальнем гарнизоне. Ваша карьера военного инженера окончена. Вы и сами это понимаете.

Дюпре молчал, его лицо не дрогнуло. Надеюсь я ударил точно в цель — по его профессиональному тщеславию.

— Я не предлагаю вам предавать Францию, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Я предлагаю работу. Настоящую. Возможность строить, создавать то, о чем в Европе могут только мечтать.

Я сделал паузу. На его лице промелькнуло недоумение.

— Когда мы вернемся в мою вотчину, Игнатовское, мне понадобится человек, способный спроектировать и рассчитать систему кессонов для постройки мостовых опор под водой. Нужен будет инженер для металлургического завода на Урале — с доменными печами такой конструкции, которую ваш Вобан никогда не видел и не мог даже вообразить. Ваши знания и ваш ум нужны, чтобы создавать, а не разрушать. Я предлагаю стать тем, кем вы уже никогда не сможете стать на родине, — великим строителем.

Предложение было ошеломляющим. Я бил по нутру творца, для которого реализация грандиозного замысла важнее флагов и титулов. При этом я предлагал сделку, где платой за его гений будет право творить историю.

Он долго молчал. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня — там, на невидимых весах, он взвешивал свою честь, родину, будущее и этот невероятно безумное предложение.

— Почему я должен вам верить? — наконец произнес он. — Это могут быть лишь слова, чтобы вытянуть из меня то, что вам нужно здесь и сейчас.

— Могли бы. Но я не прошу верить на слово. — Я взял чистый лист пергамента и угольный грифель. — Я предлагаю контракт. Вы же там в своих европах любите это.

На бумаге быстро появлялись основные пункты. Поручик, заглядывая мне через плечо, переводил их Дюпре, и с каждой фразой выражение лица француза менялось.

— «Условия службы инженера Анри Дюпре в Компании Петра Смирнова», — зачитал я заголовок. — Первое: полное техническое руководство вверенными проектами. Второе: жалование, вдвое превышающее то, что вам платил король Франции. Третье: гарантия личной безопасности для вас и вашей семьи, если пожелаете перевезти ее в Россию. Четвертое: полная свобода в выборе методов для достижения целей. И пятое, главное. — Я выдержал паузу. — Вы никогда не будете принуждены к участию в военных или инженерных действиях, направленных против интересов французской короны. Это мое слово, закрепленное на бумаге.

Я протянул ему пергамент — деловое предложение. Он взял лист дрожащими пальцами. Всматривался в каждую строку, переспрашивая у толмача значения слов. Читать он еще не научился, поэтому недоверия в нем было изрядно.

— Я должен подумать, — произнес он, не поднимая глаз от документа.

— Разумеется, — кивнул я. — У вас есть ночь. Утром жду ответа.

Ночью он явно не спал. Делал выбор. Утром пришел сам, без конвоя, сжимая в руке мой пергамент. С красными, не выспавшимися глазами.

— Я не буду сражаться против Франции, — хмуро заявил он, словно повторяя клятву.

— Это условие принято, — ответил я.

— Тогда я согласен. Где ставить подпись?

Я протянул ему чернильницу и перо. Уверенным, каллиграфическим почерком он вывел свое имя под моими каракулями. Затем я расписался рядом. Сделали дубликат на французском — толмач «соорудил».

— Добро пожаловать в Компанию, Анри, — сказал я, протягивая руку.

Он крепко пожал ее. С этой минуты он перестал быть пленником, француз стал моим инженером.

Преображение Дюпре было почти мгновенным. Словно сбросив с себя невидимые оковы, он из молчаливого, апатичного пленника превратился в энергичного деятеля. Больше он не сидел в своей повозке — постоянно находился рядом с «Лешим», наблюдая, советуя, споря с мастерами. Даже кузнецы и солдаты, поначалу косившиеся на «француза», быстро признали в нем своего. Наш походный конвейер, обогащенный его знаниями, заработал эффективнее.

Я, однако, иллюзий не питал. Лояльность Дюпре — это лояльность прагматика, а не патриота. Ценнейший инструмент, который должен быть под контролем. Поэтому вечером, после подписания контракта, я вызвал к себе Дубова.

— С этого дня Дюпре — наш главный советник по маршруту, — тихо сказал я, оставшись с ним наедине, — но доверия ему нет и не будет. Организуй наблюдение. Каждый разговор или записка — все должно быть мне известно. Он должен чувствовать себя свободным, оставаясь при этом в клетке, которую не видит.

Губы Дубова тронула кривая усмешка. Лишних слов не понадобилось.

На следующий день, пригласив Дюпре в свою палатку, я расстелил на столе подробную карту степей к западу от Дона, испещренную моими пометками.

— Вот наш путь, Анри, — сказал я, проводя пальцем по прямой линии, соединяющей нашу позицию со ставкой Государя. — Кратчайший.

Дюпре склонился над картой, и его цепкий взгляд заскользил по изгибам рек и отметкам высот.

— Вы мыслите как инженер, прокладывающий дорогу, Петр, — начал он наполовину на русском, половину на французском, поручик переводил. — Но эта дорога — не пустое пространство. Здесь, — его палец обвел обширную низину, — судя по характеру рек, солончаки. «Леший» увязнет в этой трясине.

Анализ был точен.

— Хорошо, Анри, — сказал я, оценив его правоту. — Теперь забудьте про грунт. Взгляните на карту как военный стратег. Где бы вы на месте татар устроили засаду?

А что? Я же не с Францией воюю, пусть выдаст свое мнение. В глазах Анри вспыхнул профессиональный азарт.

— Вот здесь, — его палец без колебаний указал на узкую долину между двумя холмами. — Идеальная ловушка. Татарская конница пропустит авангард, а потом ударит с флангов по растянувшейся колонне и обозу. Они будут жалить, отходить и снова жалить. Через сутки у вас не останется ни одной целой повозки.

Неожиданно. Немного спорно, что так легко у турков все получится, но — неожиданно.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

Вместо ответа Дюпре взял грифель и прочертил на карте новую линию — извилистую, длинную и на первый взгляд совершенно нелогичную.

— Делаем крюк на север, — его грифель уверенно двигался по карте. — Да, это лишних семьдесят верст. Зато посмотрите: идем по водоразделу, по твердому грунту. Обходим все солончаки. И главное, — он указал на прерывистую зеленую линию, — движемся вдоль старых лесополос и балок.

А ведь что-то в этом есть.

— Нельзя идти напролом. Двигаться нужно перебежками. День форсированного марша, затем — полдня остановки, на подготовку. За это время разведка проверяет путь, проверяем «Лешего» и телеги. Обслуживаем машину.

Вот чего мне не хватало: системного подхода к управлению рисками. Я долго смотрел на две линии на карте — мою, почти прямую, и его, длинную, продуманную. Признавать свою ошибку непросто, но не признать ее — глупость.

— Ваш план лучше, Анри, — наконец сказал я. — Пойдем вашим путем.

На его лице — сдержанное удовлетворение профессионала, чьи доводы были услышаны. Я знал, зачем иду на этот риск. Глядя на карту, я думал о том, что впереди маячили тысячи километров железных дорог через Сибирь, сотни мостов, каналов, заводов. Для этого мне нужен был грамотный исполнитель, человек его масштаба.

На рассвете отряд изменил курс и устремился на запад. Гонка продолжалась.

Глава 10

Интерлюдия. Лагерь османов.

Просторный, увешанный бухарскими коврами шатер Великого Визиря Чорлулу Дамат Али-паши утопал в густой, тяжелой тишине. Пропитанный ароматом крепкого кофе воздух был плотен, как войлок. За столиком с перламутровой инкрустацией, на низких подушках, сидел сам Визирь — мужчина средних лет с цепким, немигающим взглядом, чьи пальцы беззвучно перебирали янтарные четки. Это размеренное движение, подчеркивало мертвенную неподвижность его позы.

Напротив замерли две фигуры.

Справа возвышался Ага янычар. Седовласый, с дубленым, иссеченным шрамами лицом, он небрежно положил ладонь на массивную рукоять ятагана. В его глазах не было ни страха, ни сомнений — только холодное презрение к любой слабости, почитаемой им за грех. Слева же, почти вжимаясь в пестрый ворс ковра, переминался с ноги на ногу представитель Капудан-паши. Его лицо отливало нездоровой землистостью, влажные ладони скользили по шелку шаровар. Он принес вести чернее ночи, поэтому готовился держать ответ за бездействие всего флота Блистательной Порты.

Резко откинулся полог шатра и двое дюжих чаушей втащили гонца. Его одежда висела рваными клочьями, лицо превратилось в корку из грязи и запекшейся крови, а в широко раскрытых глазах застыл нечеловеческий ужас, не отпускавший его за все версты отчаянного пути. Падая на колени перед Визирем, несчастный захрипел, как загнанный зверь.

— Говори, — голос Али-паши прозвучал тихо.

— Азак… — выдохнул гонец. — Азак пал, о великий паша!

Ага янычар не шелохнулся, только пальцы впились в рукоять. Представитель флота заметно сник и уставился в пол. Визирь прекратил перебирать четки.

— Как? — спросил он все тем же ровным голосом. — Разве гяуры пробили брешь? Разве воины, защищавшие стены, дрогнули при штурме?

— Штурма не было, повелитель! — Гонец вскинул на него безумный взгляд. — Колдовство! Этот шайтан-инженер, этот Смирнов, разверз врата геенны! Он выжигал наши души!

Его голос сорвался на визг. Захлебываясь словами, он спешил извергнуть из себя пережитый кошмар, рассказывая о явлении, которое не укладывалось в рамки земного, оскверняя само мироздание.

— Сначала пришел звук… Он родился из-под земли, проникал в самые кости, заставляя дрожать все внутри. А потом он начал расти, превращаясь в невыносимый вой, от которого, клянусь Пророком, закипала кровь! Вой, сводивший с ума! Я видел, как старые, битые воины, не боявшиеся смерти, валились на землю и бились головой о камни, лишь бы не слышать этого! Все приказы тонули в адском шуме, мы оглохли, мы ослепли…

Судорожно вздохнув, гонец продолжил, и ужас воспоминаний вновь затопил его глаза.

— А потом погасли звезды. Небо над крепостью зажглось десятками фальшивых лун, горевших нечестивым светом — ослепительно-белым, кроваво-багровым. Они медленно плыли над стенами, превращая наш славный Азак в обитель ифритов. Следом прямо на стенах, во дворах, начали взрываться огненные шары. Нестерпимо яркие огни слепили глаза! Перед ними темнело, и мы на долгие мгновения становились беспомощными детьми! Мы не видели врага — только безбожный свет и дьявольский вой!

Он замолчал, сотрясаемый дрожью. В шатре воцарилась тишина.

Первым ее расколол холодный голос Аги янычар.

— Ты прикрываешь малодушие воинов россказнями о джиннах, когда причина поражения — в их ослабевшей вере! — отрезал он, не глядя на гонца. Взгляд его был устремлен на представителя флота. — А ты, — он вперил палец в трясущегося сановника, — скажи мне, чего ради флот падишаха без дела стоит у берега? Почему ты не запер гяуров в гавани? Почему не обратил их в пепел⁈

Представитель флота вздрогнул, но рассказ гонца дал ему опору. Ведь не он первым сказал эти вести, хотя и пришел сюда для этого. Окружение Визиря уже было в курсе, как и Ага, о поражении под крепостью, именуемом северянами Азовом. Он выпрямился, и в его голосе зазвучали оправдательные, чуть ли не истерические нотки.

— Мы не могли, Ага! Это не выдумки! Истинное колдовство, которому не может противостоять правоверный! Мои люди охвачены священным ужасом! Они отказываются входить в воды, оскверненные нечистыми духами! Любая попытка приблизиться к Азаку ночью встречается этим адским воем, что разносится над морем, а небо снова озаряется дьявольским светом! Мы уже потеряли два дозорных судна, пытавшихся подойти ближе! Их машины изрыгают огонь, прожигающий борта! Мои люди на коленях молят Аллаха о защите, а ты требуешь, чтобы я вел их в пасть к шайтану?

— Трусость всегда найдет себе благочестивое оправдание, — прорычал Ага. — Твои матросы боятся теней, пока наши братья гибнут на суше! Боюсь, этот страх перекинется на всю армию!

— Они боятся не теней, а гнева Всевышнего, который попустил это злодеяние! А ты, похоже, не боишься ничего, раз смеешь называть знамения свыше «россказнями»!

Их спор грозил перерасти в открытую ссору, но Великий Визирь поднял руку. Одного этого жеста хватило, чтобы оба военачальника умолкли. Али-паша медленно поднялся, подошел к гонцу и положил ему руку на плечо.

— Ты свободен. Иди, отдохни и поешь. Твоя служба окончена.

Когда гонца вывели, Визирь с непроницаемым лицом обернулся к своим командирам.

— Страх — такое же оружие, как сабля или пушка, — произнес он. — Этот гяур-инженер, похоже, владеет им в совершенстве. — Он перевел тяжелый взгляд на представителя флота. — К доблести твоих моряков мы еще вернемся. Когда пыль уляжется. Сейчас есть дела поважнее.

Представитель Капудан-паши затаил дыхание. Этот разговор добром для него не кончится. А Великий Визирь уже думал о том, что одна проигранная битва на юге — ничто по сравнению с той великой победой, что уже почти созрела здесь, на западе.

Едва за пологом шатра стихли шаги удаляемого гонца, как Ага янычар, не сдерживаясь, гневно заявил:

— Позор! — его голос гремел. — Нечестивцы глумятся над нами, а наш флот прячется за островами, как стая напуганных чаек!

Обернувшись к Визирю, он вперил в него пылающий взгляд. Представитель Капудан-паши осторожно заявил:

— Есть вести еще горше. Гяуры захватили Шевалье Дюпре, французского инженера…

Эта новость заставила Али-пашу, только что вернувшегося к своему месту, замереть. Он медленно обернулся; лицо его было лишь холодной, вопрошающей маской.

— Француз? — переспросил он, словно не расслышав.

— Он самый! — подтвердил представитель флотского командующего. — Тот, кого нам прислал в знак дружбы король франков.

— Это тот, кто чертил нам новые планы бастионов? — хмыкнул Ага, — учил наших мастеров класть камень и рассчитывать углы для пушек? Я предупреждал тебя, паша! Этот франк смотрел на моих янычар, как на дикарей! Его советы стоили нам лучших людей! Мы потеряли ум, работавший на нас! Теперь этот Дюпре, спасая свою шкуру, выложит русскому шайтану все наши секреты, слабые места в обороне не только Азака, но и других крепостей! Он слишком много занет!

Пленение европейского военного советника — потенциальная катастрофа, брешь в самой системе обороны Османской империи. Заметив, что гнев военачальника переключился на новую цель, представитель флота облегченно выдохнул и тут же поспешил подлить масла в огонь.

— Великий грех и великое несчастье, — запричитал он. — Допустить, чтобы такой ценный человек…

Великий Визирь оборвал его на полуслове жестом руки. Медленно пройдя по шатру, он остановился у большой карты на отдельном столе. Пальцы его скользнули по линии побережья и замерли на точке с надписью «Азак».

— Да, великое несчастье, — произнес он наконец, и в голосе его прозвучало, казалось бы, искреннее сожаление. — Король Франции оказал нам великую услугу, прислав одного из лучших своих умов. А мы не уберегли его. Этот Дюпре был истинным другом Блистательной Порты, и его доблесть не должна быть забыта. — Он повернулся к своему писарю. — Подготовить немедленно послание нашему послу в Стамбуле. Пусть он выразит глубочайшее негодование его величеству султану от нашего имени и потребует от посла франков содействия в освобождении их подданного. Мы должны сделать все, чтобы вызволить шевалье из лап неверных.

Медленная, взвешенная речь, исполненная государственной мудрости и заботы о союзнике, произвела должный эффект. Ага янычар удовлетворенно кивнул — Визирь, без сомнения, осознавал всю серьезность положения. Представитель флота почтительно склонил голову, восхищаясь дипломатической тонкостью своего повелителя.

Однако стоило военачальникам, получив распоряжения, покинуть шатер, как маска сошла с лица Али-паши. На его губах заиграла едва заметная, холодная усмешка. Подойдя вновь к карте, он устремил взгляд на далекий Париж.

Пленение Дюпре. Какая удача. Какое изящное, посланное самим Аллахом решение проблемы, что давно не давала ему покоя.

Друг Порты? Шевалье Дюпре? Визирь едва заметно усмехнулся. Француз был другом лишь себе да своему далекому королю. Умен, да, этого не отнять: безупречные советы по фортификации, точнейшие расчеты. Однако он оставался чужим. Надменный, холодный, с вечной тонкой усмешкой, он взирал на османских пашей как на способных, но неотесанных учеников. Али-паша вспомнил, как франк наотрез отказался объяснить местным мастерам принцип расчета свода, бросив, что «эти тонкости не для их умов». Давая готовые чертежи, он не делился знанием. Не учил — лишь позволял исполнять. Держал за подмастерьев, не за коллег. Полезный, как хороший инструмент. Он не укреплял Империю, а только латал ее стены, оставляя секреты мастерства при себе.

Али-паша никогда ему не доверял. Слишком хорошо он знал этих европейцев, особенно их вечные интриги и политику двуличия. Дюпре был полезен, но опасен. Слишком много видел, слишком много знал. И в любой момент мог стать фигурой в чужой игре, направленной против самой Порты. Визирь не раз ловил себя на мысли, что от этого ценного «союзника» пора избавляться. Но как? Убить — навлечь гнев Парижа. Выслать — признать недоверие и испортить отношения.

И вот проблема решилась сама собой. Так изящно, так своевременно. Руками русских. Теперь можно, не рискуя ничем, разыгрывать карту оскорбленной добродетели, требовать, негодовать, давить на французского посла. Пленение Дюпре из проблемы превратилось в превосходный дипломатический инструмент.

А то, что он может выдать русским какие-то секреты… Визирь снова усмехнулся. Да пусть рассказывает. Пусть этот шайтан Смирнов думает, что заполучил ключ к их обороне. Все, что знал Дюпре, — вчерашний день. Каменные стены, расположение пушек. Он не знал и не мог знать о настоящей силе Османской империи, что разворачивалась здесь, на западе. Силе, перед которой все фортификационные ухищрения — не более чем пыль под копытами коней правоверных.

Хотя… мелькнула тревожная мысль. Что, если этот Смирнов, этот русский колдун, сумеет не просто вытянуть из Дюпре старые секреты, но и… переманить его? Если предложит французу нечто большее, чем деньги или свободу? А ведь сам Визирь бещал ему огромные богатства, жаль этот Анри не прельстился. Себе на уме, франк.

Визирь отбросил эту мысль как наваждение. Сейчас Дюпре — лишь карта в его руках. И эту карту он разыграет, как и подобает Великому Визирю. Потеря Азака — досадная, болезненная пощечина, но не более чем отвлекающий маневр в великой партии, которую он вел. Главная игра разворачивается здесь. И в этой игре он уже почти поставил мат московскому царю. А пленение одного высокомерного француза — лишь приятная неожиданность.

Размышлениям Великого Визиря не суждено было продлиться: полог шатра вновь откинулся. На пороге возникла фигура — полная противоположность первому, изможденному гонцу. Высокий, поджарый, в добротной коже степняка, он двигался уверенно. Один из лучших лазутчиков крымского хана Девлет-Гирея, прикомандированный к штабу, поклонился и, не дожидаясь вопросов, начал доклад.

— Великий паша, вести с северо-запада! — чистый и звонкий голос лазутчика смыл остатки тягостной атмосферы после вестей об Азаке. — Газель сама забрела в ущелье, где ее уже поджидает лев.

Визирь слегка приподнял бровь, безмолвно приглашая продолжать.

— Заманенные сладкими речами господаря Кантемира, московский царь и его гвардейский авангард переправились через Днестр, — докладывал лазутчик. — Весенняя распутица обернулась для них тюрьмой. Земля под ногами, превратившись в бездонное болото, топит их пушки, повозки и коней. Отрезанные от основных сил на том берегу, они лишены всякого снабжения.

Он сделал паузу, давая слушателям в полной мере оценить масштаб успеха.

— Воины хана — это рой ос, паша. Мы жалим, пока бык не падет от бессилия и яда. Каждый день мы перехватываем их обоз, вырезаем отбившихся, сжигаем то немногое, что они пытаются подвезти. Лошади их падают от бескормицы, солдаты едят коренья и кору. Ропот в их стане слышен за версту.

В этот момент к Визирю зашел Ага, который хотел обратиться к нему, но остановился, слушая доклад гонца. Али-паша чуть поморщился, вновь увидев главу янычар. Наверняка тот зашел для того, чтобы убедить его в том, что Капудан-паша не верен империи.

— А сам царь? Что московский царь? — нетерпеливо спросил Ага.

Лазутчик позволил себе кривую усмешку.

— Сам Аллах отвернул от него свой лик. Разгневанная река поглотила его жену, и теперь душа царя гяуров черна от горя. Он сидит в своем шатре и не видит ничего вокруг. В решающий момент их армия осталась без головы.

В шатре стало тихо. Главный враг заперт в природной ловушке: голоден, деморализован, а его предводитель раздавлен личной трагедией. Победа была так близка, что, казалось, ее можно потрогать.

— Хвала Всевышнему! — прошептал Ага янычар. — Осталось дождаться, когда этот перезревший плод сам упадет нам в руки! Стянуть кольцо и перебить их всех до единого! С юга и запада их подопрет наша армия, с северо-востока ударит конница хана. Это ловушка, из которого нет выхода!

Торжествующий настрой Аги, однако, не передался лазутчику. Тот кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Есть еще кое-что, Великий паша. Нечто… странное.

Визирь вскинул на него вопросительный взгляд.

— От Азака, наперерез степи, прямо на запад движется отряд московитов. Небольшой, сабель не более пяти тысяч, но скорость его нечеловеческая, невзирая на грязь. В центре их отряда движется нечто невиданное: «Шайтан-арба», как зовут ее наши воины. Железное чудовище, которое ползет на собственном брюхе, подобно змее. Изрыгая дым и пар, оно тащит за собой тяжелые пушки и не знает усталости. И командует этим отрядом тот самый колдун, что взял Азак. Смирнов.

В шатре снова воцарилась тишина, на этот раз — тревожная. Образ инженера-колдуна, творца нечестивых огней и дьявольского воя, был еще слишком свеж — теперь он со своим железным монстром мчался сюда.

— Сведения эти подкрепляются донесением от передового разъезда Девлет-Гирея, что ведет наблюдение к востоку, — продолжил лазутчик уже более серьезным тоном. — И самое непонятное, паша… У этого Смирнова не могло быть вестей о беде его царя. Ни один гонец не проскакал бы так быстро. Словно этот шайтан не знает, а чует кровь своего повелителя на расстоянии, как стервятник — падаль за сотни верст. Он идет как по зову темных сил.

— Он чует, шайтан, — глухо проговорил Ага неуверенно. — Чует, что его царь в капкане, и спешит на выручку.

Великий Визирь смотрел на карту, где тонкая нить Прута уже обвивала шею русской армии, и мысленно прокладывал маршрут нового, неожиданного врага. Идеальный расчет. Безупречный план. И одна-единственная деталь, не подчиняющаяся никакой логике. Смирнов. Этот человек не следовал правилам — он создавал свои.

— Значит, он строит дьявольские машины, говорит с ифритами, что доносят ему вести, — процедил Визирь сквозь зубы. — Тем хуже для него.

Появление этого колдуна в самый разгар триумфа грозило превратить выверенную партию в хаос. Но Великий Визирь не был бы собой, если бы позволил одной-единственной фигуре опрокинуть всю доску.

Лицо Аги янычар окаменело. Он вперил в Визиря взгляд, в котором горел фанатичный огонь воина, наконец-то узревшего ясного, осязаемого врага.

— Знак! Это знак! — прогремел он. — Всевышний сам посылает этого колдуна нам в руки! Встретим его в чистом поле! Десять тысяч сабель сметут его! Мы растопчем их, как саранчу, и я принесу тебе его голову! Мы смоем позор Азака кровью нечестивца!

План был яростен — сойтись с врагом лицом к лицу и сломить его силой, доблестью и верой.

Однако Великий Визирь медленно покачал головой. Подойдя к карте, он положил на нее ладонь, словно успокаивая взбунтовавшуюся землю.

— Ты предлагаешь сражаться с ним на его условиях, Ага. Хочешь биться силой против его колдовства. Посылать лучших воинов на его дьявольские огни и нечестивый вой. Нет. Поступим умнее. Мы будем его пасти.

Ага непонимающе нахмурился. Само слово «пасти» казалось ему унизительным, недостойным.

— Что значит «пасти»?

— Это значит, мы превратим степь в его загон, а наших всадников — в пастухов, что поведут упрямого барана на бойню, — пояснил Визирь. Его палец заскользил по карте, обрисовывая контуры плана. — Мы заставим его уничтожить себя самого.

— Крымская конница, — начал он, — станет его тенью. Являться на горизонте, тревожить фланги, исчезать и возникать там, где не ждут. Лишить его отряд покоя, его людей — сна. Его железное чудовище не вечно, оно требует обслуживания и починки. И этот Смирнов, как бы хитер он ни был, будет вынужден искать укрытие, чтобы напоить своего зверя и дать отдых солдатам.

Палец Визиря остановился на карте, обводя неприметную зеленую прожилку среди холмов.

— И он найдет это укрытие. Вот здесь. Длинная, узкая балка, заросшая лесом, — единственное место на многие версты вокруг, дающее защиту от наших всадников, воду из ручья и безопасность для ремонта. Он сочтет это даром небес, не зная, что рука Азраила ведет его туда. Его слабость — его же ум. Он инженер, он ищет оптимальное решение. А эта балка и есть оптимальное решение. Собственная логика заведет его в наш капкан.

Ага янычар вгляделся в карту, и до него начала доходить вся глубина и коварство замысла.

— Эта балка, — продолжил Визирь, — станет могилой для его чудовища. В этой теснине оно утратит маневренность, превратившись в беспомощную железную черепаху. Наши инженеры заложат склоны небольшими зарядами. Один сигнал — и обвалы отрежут ему путь вперед и назад. Он окажется в каменном мешке.

Он поднял глаза на Агу.

— А на высотах его будут ждать несколько расчетов легких пушек и отряды с горшками горючей смеси. И даже если его ифриты предупредят об обвале, наши лучшие стрелки с дальнобойными штуцерами уже на позициях. Их цель одна: сердце шайтан-арбы. Один удачный выстрел — и его чудовище обернется грудой мертвого железа посреди огненного ада. Мы не будем его рубить, а сожжем его заживо.

Ага долго смотрел на карту, на ничем не примечательную зеленую линию, на его глазах превратившуюся в смертельную западню. Старый вояка, привыкший к честному бою, на миг скривился от восхищения дьявольской элегантностью. Это было истребление, высшая, безжалостная форма военного искусства.

Он медленно, почти неохотно кивнул.

— Как прикажешь, Великий паша.

Великий Визирь удовлетворенно улыбнулся и повернулся к писарю.

Приговор был вынесен. И его приведет в исполнение хитрость, против которой у ифритов Смирнова не найдется ответа.

Конец интерлюдии.

Глава 11

Степь дышала сыростью. Под тысячами сапог чавкала бесконечная, разбухшая от талого снега земля, превращая наш стремительный марш в изнурительную борьбу с пространством. Каждый шаг давался с усилием: нога с трудом выдиралась из жирной, податливой глины, налипавшей на голенища пудовыми комьями. И все же мы шли, причем с такой скоростью, какая и не снилась ни одной армии этого века. Весь секрет умещался в каждом походном суме — просмоленные жестяные банки с высококалорийным «Степняком». Моя маленькая логистическая революция доказывала свою гениальность: солдаты ели на ходу, не тратя времени на костры и варку каши. Не таща за собой громоздкий, уязвимый обоз — вечный якорь любой военной кампании, — мы летели.

Вгрызаясь в раскисший чернозем широкими гусеницами, стальным сердцем колонны шел «Леший». Мое уродливое и могучее детище тащило за собой легкие мортиры, превращая наш летучий отряд в мобильную артиллерийскую группу. План догнать армию Государя, обойти ее и ударить в тыл турецким порядкам пока исполнялся. По идее это породит смятение в тылу врага — и вот уже Петр ведет гвардию в контратаку на дрогнувшего противника. План казался мне красивым и осуществимым.

Первые дни эта уверенность лишь крепла. Мы покрывали по пятьдесят верст в сутки — немыслимое расстояние. Солдаты, видя, как остаются позади такие расстояния, воспряли духом. Эйфория от взятия Азова подпитывалась ощущением собственного превосходства, стремительностью нашего движения. Мы неслись на выручку, и сама скорость была нашим главным оружием.

На шестой день эйфория дала трещину. Пробил ее хмурый поручик Дубов, вернувшийся с передовым разъездом. Его измотанные люди спрыгивали с покрытых пеной лошадей.

— Беда, ваше благородие, — доложил он, отойдя со мной в сторону. — Они нас ждут — пасут, как отару.

Легкая татарская конница избрала самую подлую из возможных тактик. Татары не принимали боя. Их летучие отряды появлялись на горизонте, дразнили, а затем растворялись в степи, уводя за собой наши дозоры в бессмысленную погоню. Но за собой они оставляли пустыню.

— Мосты через балки жгут. Их и так не то чтобы много, — продолжал Дубов, счищая грязь с сапога. — Колодцы дрянью заваливают, скотиной дохлой. Траву палят. Сегодня наткнулись на переправу через речку-вонючку, так они ее завалили так, что нам полдня пришлось гать прокладывать. Мы с их проказами боремся, а не воюем. Теряем ход.

На карте линия нашего маршрута начала еще сильнее изгибаться, обходя сожженные участки и заваленные переправы. Такое ощущение, что противник управляет нашим движением. Он заставляет нас терять главное — время. Каждый сожженный мост и отравленный колодец был часами, которые складывались в дни, которых у Государя, скорее всего, уже не было. Неприятное открытие: я играю в игру, правила которой пишет кто-то другой. Блестяще, Петр Алексеич. Тебя, гения стратегии, водят на поводке, как бычка на ярмарку.

Окончательное прозрение наступило во время очередной вынужденной остановки у широкой, заросшей камышом балки, где татары разобрали единственную переправу. Пока солдаты рубили лес для новой гати, я развернул в походном шатре карту в поисках способа вернуть себе инициативу. В шатер вошел Анри Дюпре со своим неизменным спутником — поручиком-толмачом. Француз за эти дни изменился: из высокомерного пленника он превратился в наблюдателя. Голод инженера, лишенного возможности творить, заставлял его с интересом следить за каждым моим действием.

— Мсье бригадир, — начал он без обиняков, — позвольте полюбопытствовать, какова ваша конечная стратегическая цель? Вы ведь не думаете, что ваш доблестный, но малочисленный отряд сможет прорвать османское кольцо?

Я посмотрел на него с легкой иронией во взгляде. У меня родилась интересная мысль. Мне нужен был его взгляд, чтобы проверить собственные выкладки, и я решил подыграть.

— Я не собираюсь его прорывать, Анри. Я собираюсь ударить им в спину, пока они будут заняты штурмом.

Дюпре позволил себе тонкую, снисходительную усмешку и подошел к карте.

— Классическая ошибка, — произнес он с нотками лектора, объясняющего прописные истины нерадивому студенту. — Вы мыслите как тактик, а Великий Визирь — как стратег. Он не будет штурмовать. Зачем? Голод, болезни и отчаяние сделают всю работу за него. Он простоит месяц, два, и ваш Император сам приползет к нему, моля о мире.

Взяв уголек, он обвел на карте излучину Прута.

— Ваша армия уже там. В ловушке. Местность болотистая, фуража нет. Через неделю у вас начнут падать лошади. Через две — умирать от лихорадки люди. Визирь это знает. Он не торопится.

Его логика была безупречна.

— Хорошо, — сказал я, передвигая оловянную фигурку, изображавшую мой отряд. — Тогда я не бью в тыл. Я иду на перехват. Режу пути снабжения.

— Еще хуже, — покачал головой Дюпре. — Вы завязнете в степи, в мелких стычках с татарской конницей, которая будет жалить вас со всех сторон. Потеряете людей, израсходуете припасы и так и не дойдете до основной цели. А Визирь лишь посмеется, глядя, как вы уничтожаете себя сами.

Он говорил с азартом, упиваясь собственным интеллектом. С упоением доказывая мне, варвару, тщетность моих усилий, он и не догадывался, что каждая его фраза лишь подтверждает самые страшные догадки.

— Тогда что? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Что остается делать? Сколько сил нужно, чтобы запереть Государя там, в этой мышеловке?

Дюпре на мгновение задумался, оценивая местность, рельеф, возможные пути подхода.

— Чтобы создать плотное кольцо, из которого не вырвется и мышь… — он постучал угольком по карте, — чтобы перекрыть все дороги и тропы… Великому Визирю потребуется не менее ста, а то и ста двадцати тысяч сабель. Иначе всегда останется лазейка.

Сто тысяч.

Просто охренеть!

Мой взгляд был прикован к карте: к маленькому оловянному квадратику моего отряда и к огромному пространству, которое, по словам француза, кишело врагом. Сто тысяч против моих пяти. И около тридцати тысяч государевой гвардии в окружении.

Моя стратегия дала сбой. Я спешил не на сражение. Я вел людей на бойню, прямиком в ее эпицентр, чтобы они погибли бессмысленно и бесславно. План умер.

Я молча вышел из шатра. Лагерь жил своей жизнью: солдаты таскали бревна, ругались, смеялись. Они верили в меня, а я вел их на верную гибель.

Машинально опустившись на бревно, я уставился на догоравший костер. В голове метались мысли. Повернуть назад? Бросить Государя на произвол судьбы и спасти хотя бы этих пятерых тысяч? Позор. И все равно — плаха по возвращении. Идти вперед? Безумие. Самоубийство, облеченное в форму приказа. Тупик. А ведь раньше надо было об этом думать. Но тогда у меня не было данных о таком колоссальном преимуществе врага в живой силе. Да и рассчитывал я все же успеть до окружения, на крайний случай вывел был Петра из ловушки.

Что же делать? Диверсия? Небольшой отряд, который проберется в лагерь и подожжет пороховые склады? Вряд ли фишка с Азовом прокатит. Наивно, такой лагерь охраняется лучше, чем дворец султана. Подземный подкоп здесь, в болотистой почве, занял бы месяцы, которых у нас нет. Все «земные» решения были либо бессмысленны, либо невыполнимы.

Бесцельно блуждающий по лагерю взгляд зацепился за тонкую струйку дыма от одного из костров. Ветер стих, и дым уходил в серое вечернее небо ровной, почти идеальной вертикальной линией. В этом идеальном векторе, направленном в небо, в мозгу замкнуло нужную цепь. Вспыхнуло воспоминание из другого мира, из далекого, почти забытого детства: бумажный пакет над пламенем свечи вдруг оживает и устремляется к потолку. Простая детская забава, основанная на незыблемом законе физики — теплый воздух легче холодного и всегда стремится вверх.

Вся проблема лежала в горизонтальной плоскости. Пробиться к цели по земле, сквозь стотысячную армию, было невозможно.

Значит, решение должно быть вертикальным.

Нужно не прорываться, а перепрыгнуть. Перелететь. Подняться над полем боя, над их порядками, над их численным превосходством и нанести удар туда, где его никто не ждет — по одной-единственной, главной цели — по ставке Великого Визиря. Посеять хаос и в войсках, и в голове.

В лихорадочно заработавшем мозгу начала прорисовываться конструкция: огромный купол из ткани, мощный источник огня под ним, корзина для наблюдателя и нескольких бомб. Абсолютное безумие. Почти невыполнимая в здешних условиях задача. Риск, от которого сводило скулы.

Но другого шанса не было. Вообще.

Я встал. Холодное отчаяние, сковывавшее меня, отступило, уступая место горячему, злому азарту инженера, столкнувшегося с невыполнимой задачей.

Я построю эту машину. Здесь, в этой грязи, из г… и палок. И нанесу свой удар.

Проект получит имя. «Вознесение».

На следующее утро я собрал своих офицеров. Дубов и другие командиры, прошедшие со мной огонь и воду под Азовом, смотрели на меня с недоумением. Они ждали приказа вперед, а вместо этого увидели развернутый на столе эскиз, набросанный угольком на куске пергамента: неуклюжий шар с корзиной, изрыгающий пламя.

— Господа, — вздохнул я, — идти напролом не получится, мы не успеваем спасти Государя от пленения. Поэтому мы изменим правила. Ударим оттуда, где нас не ждут. С небес.

Офицеры переводили взгляд с моего чертежа на меня, силясь понять, не тронулся ли их командир умом от безнадеги. Первым, как всегда, нашелся Дубов.

— С небес, ваше благородие? — осторожно переспросил он. — Это как же? На крыльях, что ли?

— Почти, поручик. На большом пузыре, наполненном горячим воздухом. Он поднимет нас над землей, над вражеским войском.

Тактику я менять не стал — мы продолжали идти на запад, — однако теперь наш марш подчинялся новому ритму. Отряд превратился в мануфактуру на ходу. Каждая стоянка и привал обращались в гигантскую мастерскую под открытым небом. Движение днем, работа ночью. Из людей выжимались все соки, но, видя мой фанатичный огонь в глазах, они отвечали тем же. Не до конца понимая замысел, солдаты верили, что я снова творю какое-то чудо, как под Азовом.

Первым и главным вызовом стала оболочка. Моя первоначальная идея о пилотируемом аппарате, способном поднять меня и несколько бомб, разбилась о суровую реальность, как только беглый подсчет показал: для этого потребуется купол чудовищных размеров, на который у нас нет ни материалов, ни времени. Пришлось на ходу резать осетра. План изменился: вместо пилотируемого монстра мы строили уменьшенный, беспилотный прототип с задачей провести разведку (если получится взять в корзину человека) и сбросить один-единственный, но самый мощный зажигательный заряд.

Материал для оболочки скребли по всему лагерю. В ход пошли трофейные шелка, офицерские простыни, шатры и даже знамена. Хоть это и вызвало глухой ропот, приказ есть приказ. И все же собранного оказалось ничтожно мало, поэтому основу нашего «пузыря» составили сотни пустых мешков из-под муки и сухарей — ткань грубая, тяжелая, но единственно доступная в нужном количестве.

Работы по пошиву возглавил старый, толковый фельдфебель из интендантской службы, Матвеич, всю жизнь латавший солдатские мундиры и палатки. Получив четкие инструкции, он взялся за дело с усердием муравья. В огромной «швейной мастерской», день и ночь скрипели иглы: сотни солдат, отложив мушкеты, переквалифицировались в портных. Сшитые из разномастных лоскутов полотнища напоминали одеяло нищего гиганта. Каждый шов и заплатку затем тщательно, в несколько слоев, пропитывали горячей смесью из сосновой смолы, воска и топленого бараньего сала. В лагере стоял густой, едкий чад, но результат того стоил. В итоге получалась уродливая, тяжелая, но на удивление прочная и, главное, практически герметичная ткань. Один минус: наш будущий аппарат стал горюч, как пороховая бочка. Одна шальная искра — и все труды превратятся в огненный шар. И это минус в какой-то момент даже перевесил плюсы. Но по размышлении, я все же решил оставить все как есть — просто не нашел иной идеи.

Параллельно шла работа над сердцем аппарата — горелкой, которой я занимался лично. От первоначальной идеи сложной форсунки (хотел использовать технический спирт распыляемый под давлением) пришлось отказаться: в походной кузнице не было ни инструментов, ни материалов для такой тонкой работы. Решение, как и в случае с оболочкой, оказалось примитивным и эффективным. Кузнецы, ругаясь на чем свет стоит, согнули из нескольких листов трофейного железа большую, широкую жаровню. Про себя я окрестил ее «Сердце Дракона». Никакого распыления, никакого давления. Внутрь этой плошки укладывался толстый слой пакли, щедро пропитанной смесью спирта и сала. При поджигании она давала ревущий столб огня. Нерегулируемый, опасный, работающий по принципу «включил и молись», зато способный за считанные минуты нагреть сотни кубометров воздуха.

Вооружение для нашего «Вознесения» тоже было штучным товаром. Я отобрал самый легкий из оставшихся зарядов «Дыхания Дьявола». В его корпус мы встроили простой механизм сброса: к бомбе крепилась веревка, второй конец которой был привязан к бикфордову шнуру на подвесной корзине. Расчет был прост: по мере горения шнура огонь дойдет до веревки и пережжет ее. Бомба полетит вниз. Ночами я пытался рассчитать время падения и горения шнура, учесть высоту, скорость ветра и еще десяток неизвестных переменных. Это была стрельба из пушки по воробьям с завязанными глазами, но другого выхода не было. С другой стороны — сто тысяч — попробуй тут промахнуться. Но надо было попасть только в одного человека, причем эффектно, возбуждая страх в армии врага.

Разумеется, вся эта лихорадочная и странная деятельность не укрылась от Анри Дюпре. Он с пытливым умом инженера требовал объяснений. Однажды вечером он подошел ко мне, когда я проверял прочность одного из пропитанных смолой полотнищ.

— Мсье Петр, — начал он через толмача, — я вижу, вы затеяли нечто грандиозное. И, как инженер, сгораю от любопытства. Не скрою, я также вижу огромные риски в вашей конструкции. Возможно, мой опыт мог бы быть полезен.

Оторвавшись от работы, я посмотрел на него.

— Анри, я ценю ваше предложение. И ваш опыт, без сомнения, бесценен. Но вы должны понять, — я сделал паузу, подбирая слова, — наш контракт — это договор о работе, а не о доверии. Доверие зарабатывается делами. И временем. Вы все еще подданный французского короля, а этот проект имеет высшую государственную важность для Российской Империи. Я не могу посвятить вас в детали. И не буду. Пока. Надеюсь на ваше понимание.

Он выслушал перевод, и на его лице не отразилось ни обиды, ни разочарования. Лишь кривая усмешка.

— Я понимаю, мсье. Лучше, чем вы думаете. — Он кивнул в сторону швейной мастерской. — Но позвольте один совет… как инженер инженеру. Что бы вы ни строили, помните: машина всегда честнее человека. Она либо работает, либо нет. И она не прощает ошибок в расчетах.

С этими словами он развернулся и ушел. Дюпре понял, что пока останется наблюдателем, а я получил подтверждение, что его мозг не дремлет.

Через трое суток лихорадочной работы наш первенец был готов. Он лежал на земле огромной бесформенной кучей, уродливый, пестрый, пропитанный смолой шар, напоминавший тушу диковинного зверя. Для финальных испытаний я выбрал глубокую, скрытую от посторонних глаз лощину к которой мы подошли на исходе дня. Безветренная и темная ночь казалась идеальной. Сгрудившись на склонах, солдаты затаили дыхание. В воздухе витал их возбужденный шепот — ожидание чуда.

В центре расстеленной оболочки застыл «Леший». На его бронированной крыше, по моему приказу, смонтировали «Сердце Дракона» — нашу гигантскую жаровню. Теперь он был мобильной стартовой площадкой, маткой для нашего огненного змея. Я сам поднес к пропитанной спиртом пакле тлеющий фитиль. Глухо ухнуло, и из жаровни вырвался ревущий столб оранжевого пламени, на мгновение озарив испуганные и восторженные лица солдат. В глубине души я волновался, ведь если полыхнет, то сгорит как салфетка на ветру.

Воздух внутри уродливого мешка раскалялся. Медленно, нехотя, расправлялись складки на оболочке — шар оживал. Сначала он надулся, превратившись в приземистый холм, затем задрожал и, наконец, с натужным скрипом просмоленной ткани начал отрываться от земли.

— Держать! — рявкнул я.

Десятки солдат, вцепившись в привязанные к основанию веревки, с трудом удерживали рвущуюся в небо махину. Невероятное зрелище: сшитый из мешков и знамен, просмоленный, неуклюжий, он все же летел! Поднимаясь все выше, он завис на высоте нескольких десятков метров, тускло поблескивая в свете собственного пламени. Живое доказательство того, что мой самый безумный план имел право на существование.

Я сам не верил в то, что получилось.

По склонам лощины прокатился многоголосый вздох, полный суеверного ужаса и восторга. Солдаты крестились, кто-то падал на колени, шепча молитвы. Для них это было настоящее божественное знамение, сотворенное волей их командира.

Для меня же пробный запуск стал отрезвляющим душем. Тяжелый подъем, нестабильное пламя горелки… Эта конструкция работала на пределе своих возможностей. О пилотируемом полете не шло и речи — аппарат едва поднимал сам себя и легкую корзину. Но для беспилотной разведки и сброса одного заряда его мощи должно было хватить. План оставался в силе, хотя теперь превращался в азартную игру со стихией. Управлять этим летучим монстром было невозможно. Его мог вести только ветер.

Эйфория от успешного испытания наложилась на усталость от бесконечной гонки. Мы были на пределе. Нужен был последний рывок. И именно в этот момент Дубов, вернувшись из дальней разведки, принес весть, которую я счел знаком судьбы.

— Ваше благородие! — доложил он, разворачивая на столе карту. — В десяти верстах к западу — узкая, глубокая балка. С трех сторон скалы, заросшие лесом. Идеальное место для разведывания. — Его палец указал на ничем не примечательную зеленую линию. — Мои люди прошли ее насквозь, никого не встретили. Но самое интересное — наткнулись на следы. Небольшой татарский разъезд, человек тридцать. Похоже, они там стояли лагерем, но как только нас зачуяли, тут же убрались. Да так спешили, что побросали часть снаряжения: сломанный котел, несколько седельных сумок. Драпали, аж пятки сверкали.

Я склонился над картой. Узкая балка — идеальное укрытие от порывов ветра для финального, боевого запуска. А поспешное бегство татар… лучшее подтверждение того, что наша тактика работает. Они боятся. Избегают прямого столкновения.

В шатер вошел Дюпре. Бросив быстрый взгляд на карту и на возбужденное лицо Дубова, он спросил через толмача:

— Господа, вы обсуждаете эту балку?

— Да, Анри. Похоже, мы нашли идеальное место для нашего… финального рывка.

Француз нахмурился, его взгляд снова впился в карту.

— Мсье, позвольте мне высказать сомнение. Профессиональный военный никогда не оставит столь удобный для засады проход без присмотра. То, что он пуст, — само по себе подозрительно. А следы поспешного бегства… — он сделал паузу, — слишком похожи на приманку. На плохую театральную постановку.

На мгновение я заколебался. В его доводах была железная логика. Но тут же ее перебила ядовитая мысль: а не пытается ли этот хитрый француз заставить меня потерять время, отговорив от идеального для запуска места? Затянуть, замедлить, саботировать?

Усталость и пьянящее чувство успеха решили за меня. Я вымотан. Люди вымотаны. Нам отчаянно требовалась передышка, укрытие. А главное, я цеплялся за «доказательства» их страха.

Даже Дубов, кашлянув, решился вставить слово:

— Место и впрямь уж больно тихое, ваше благородие. Как в могиле. Но мы проверили все вокруг, даже десяток солдат послал в обход, чтобы проверить, нет ли кого на склоне — чисто.

— Ценю вашу осторожность, господа, — ответил я. — Но вы мыслите канонами привычной войны. Мы же ведем войну страха. Они боятся нас, и это факт. Разведка подтвердила — балка чиста.

Подойдя к выходу из шатра, я указал на шест, на котором трепетал длинный шелковый вымпел — моя примитивная метеостанция. Он указывал строго на запад.

— И ветер нам благоволит. Войдем туда на рассвете, дождемся устойчивого потока, запустим аппарат. Решение принято.

Я верил Дубову, он же человек де ла Серды, а раз он говорит, что проверил даже склоны, то все хорошо.

Дюпре ничего не ответил, едва заметно пожал плечами и отошел от стола. Он сделал то, что должен был — предупредил. Я сделал то, что считал нужным — проигнорировал его.

Рассветное солнце едва тронуло верхушки холмов, когда голова нашей колонны втянулась в темную пасть балки. Вчерашние предупреждения не прошли даром: солдаты шли напряженно, оглядываясь на нависающие скалы. Несколько десятков человек, время от времени, подымались по склоны в попытках рассмотреть возможного неприятеля. Не всем удавалось это сделать, но пока было без происшествий. В центре колонны, на бронированной спине «Лешего», покоилось сложенное тело «Вознесения». Машина медленно ползла по дну ущелья, готовая в любой момент стать стартовой площадкой.

Пройдя примерно половину ущелья, я отдал приказ на остановку. Место было идеальным: широкая площадка, укрытая от ветра.

— Начинаем! — скомандовал я. — Матвеич, разворачивай оболочку! Дубов, к горелке!

Закипела отлаженная, лихорадочная работа. Солдаты расстелили на земле огромное пестрое полотнище. Я поднес фитиль к «Сердцу Дракона», этот момент был важен, так как в момент запуска можно было очень легко сжечь купол, поэтому я лично руководил этим моментом. Ревущий столб оранжевого пламени ударил в жерло шара. Оболочка зашевелилась, надулась и медленно поползла вверх.

— Засада! Наверху! — отчаянный, срывающийся крик дозорного заставил всех вскинуть головы.

Слишком поздно.

Тишину разорвали два оглушительных, одновременных взрыва. Один — далеко впереди, у выхода из балки. Второй — сзади, отрезая путь к отступлению. Земля под ногами содрогнулась, со склонов с грохотом посыпались камни. На наших глазах завалы превратили узкую балку в каменный мешок.

— Нас заперли! — пронесся по рядам панический вопль.

И тут с небес ударил огонь. Со склонов, из сотен заранее подготовленных гнезд, ударили пушки и штуцеры.

В тот же миг наш шар, уже набравший подъемную силу, рванулся в небо.

— Отпускай! — заорал я солдатам, державшим веревки.

Я боялся, что случайный выстрел сожжет шар и тогда худо будет всем, кто рядом с ним. Пришлось пойти на этот шаг и отпустить свое детище.

Немыслимое, сюрреалистичное зрелище: посреди огненного ада, под свист ядер и щелканье пуль, наш уродливый, сшитый из мешков монстр медленно и величественно поднимался ввысь. Видимый всем — и моим мечущимся солдатам, и туркам на склонах, — он заставил стрельбу на мгновение ослабнуть. Враги с изумлением смотрели на невиданное чудовище, всплывающее из ущелья.

Миг моего триумфа. Секунда, когда я их переиграл. Мой аппарат летел.

Поднявшись над краем ущелья, он попал в поток ветра и, как я и рассчитывал, плавно двинулся на запад. Бикфордов шнур горел, отсчитывая секунды до сброса. Там сейчас простая бочка, имитирующая боеприпас.

Опомнившись от первого шока, турки оживились. Десятки стволов развернулись и ударили по новой, беззащитной цели. Пули рвали просмоленную ткань. Одна. Другая. Третья. Десятки дыр. Он не вспыхнул. Странно!

Горячий воздух с шипением вырывался из пробоин. Раненый, наш небесный корабль начал терять высоту. Он не упал камнем — медленно, словно нехотя, поплыл вниз, зацепился за скальный выступ и повис на нем, как огромная, спущенная тряпка, в сотне метров от нас. Жив, но бесполезен. И именно в этот момент закончилось топливо для огня, он потух. Вот же везет, если можно так сказать в окружении врагов.

На краю сознания меня терзала мысль о том, как же так получилось, что люди Дубова проморгали турков?

Враги, убедившись, что небесная угроза миновала, с удвоенной яростью обрушили весь огонь на тех, кто остался на земле. Их главной целью стал «Леший».

— Рассредоточиться! К скалам! Огонь по высотам! — крикнул я, пытаясь перекричать грохот.

Одно ядро со скрежетом сбило несколько траков гусеницы. Второе ударило в бронированный борт. Третье, пущенное опытным канониром, нашло свою цель: пробило защитный кожух над двигательным отсеком и с глухим, мокрым треском разорвало главный паропровод высокого давления.

Машину окутало огромное облако раскаленного пара. Оглушительный, пронзительный свист — агония умирающего механизма. «Леший», сердце и тягловая сила отряда, дернулся в последний раз и замер. Одно точное попадание превратило его в беспомощную, дымящуюся груду мертвого железа.

Я находился всего в нескольких шагах. Ударная волна от вырвавшегося пара швырнула меня на землю, как тряпичную куклу. Перед глазами застыла картина: мой спущенный, беспомощно висящий на скале корабль.

В голове осознание полного и абсолютного провала. Мы дали им шоу. Мы показали им чудо. И они просто приземлили его, как подстреленную птицу. Великий Визирь переиграл меня. Он заманил меня в ловушку.

Прежде чем потерять сознание я понял, как сделать улучшенное «Вознесение». И стоило ради этого попасть в засаду? Наверное, да, так как это было гениально. Я просто в восторге от своего озарения.

А потом пришла тьма.

Глава 12

Мир вернулся через боль, с металлическим привкусом на зубах. Сплюнув на землю вязкий, темный комок крови, я вдохнул воздух, пропитанный запахом горелого. Открыв глаза, я уставился в серое, безразличное небо, висевшее так низко, что, казалось, его можно достать рукой.

Вокруг — сплошной разгром.

Мой «Леший», лежал на боку, напоминая тушу убитого исполинского зверя. Из разорванного бока лениво струился дымок. Сорванные гусеничные траки, вспученные бронелисты… Он был мертв. Выше, на скальном уступе, повис бесформенной, пестрой тряпкой мой второй провал — «Вознесение». Эдакий небесный корабль.

Контузия отступала. Я, гений асимметричных ответов, создатель невозможного, угодил в самую примитивную ловушку. Кто-то меня просчитал, причем, довольно неплохо.

Заставив себя сесть, я поморщился от новой вспышки боли в голове. В окружающем хаосе уже проступал порядок: раненых стаскивали в одну из широких расщелин, а уцелевшие гренадеры, рассыпавшись по укрытиям у подножия скал, вели редкую, огрызающуюся перестрелку. Сразу видна работа Дубова. Пока я валялся в беспамятстве, он принял командование и, действуя строго по уставу «Охранного полка», организовал оборону. Спас, что еще можно было спасти.

— Ваше благородие! В себя пришли! — ко мне подбежал поручик. Лицо его покрывала копоть, мундир был разорван, в глазах читалось облегчение. — Господь миловал, лишь головой вас приложило крепко.

Он протянул мне флягу. Я сделал несколько жадных глотков тепловатой воды.

— Потери? — мой голос был хриплым.

— Тяжелые, Петр Алексеич. Очень. Особенно у тех, кто был рядом с машиной. Артиллеристы почти все полегли. Из моих людей — десятка не наберется. Мы зажаты. С обеих сторон завалы, а на склонах — весь этот сброд.

— Разведка, — проговорил я, отстраняя флягу. — Твоя разведка, Дубов. Как⁈ Ты же говорил, что склоны чисты!

Лицо поручика окаменело. Он выпрямился, и в голосе его прозвучала оскорбленная сталь.

— Говорил, ваше благородие. И сейчас клянусь. Мы облазили каждый уступ и куст. Там не было ни души. Право слово, будто черти из-под земли полезли! Пусто было — и вот они, на всех камнях сидят!

Мысль о предательстве отпала сразу — Дубов скорее бы умер, чем солгал. Значит, разведка была проведена. Предположение, что они просто не заметили многотысячную армию, — абсурд. Что остается? Телепортация? Ха — очень смешно, Смирнов. Остается лишь одно: враг был там, где его не искали. Не на склонах, а под ними. Или внутри. Карстовые породы. Известняк, легко вымываемый водой. Пустоты. Пещеры.

Вот оно. Гениальное в своей простоте решение. Мой противник использовал геологию.

— Дубов, — я схватил его за рукав. — Мне нужны трое самых отчаянных. Пусть под прикрытием огня проберутся к тому нагромождению валунов. Пусть не лезут в бой. Пусть смотрят под ноги. Ищут то, чего там быть не должно.

Я не знал как лучше объяснить, в голове сумбур. Поручик, не поняв до конца замысла, уловил перемену в моем голосе и отдал приказ. Через полчаса, потеряв одного человека, разведчики вернулись. На их запыленных лицах застыло изумление.

— Так и есть, ваше благородие, — доложил старший. — Там лазы. Узкие, заваленные хворостом, ведут куда-то вглубь. И следов — не счесть. Они действительно вышли из-под земли.

Картина сложилась. Нас ждали не на склонах — нас ждали внутри них. Многотысячный отряд прятался в разветвленной сети пещер, старых контрабандистских или пастушьих троп. Они пропустили нас вглубь, а затем, по сигналу, вышли из десятков замаскированных выходов, занимая заранее подготовленные огневые позиции. Безупречно. А немногочисленную артиллерию подогнали сверху — а зачем ее брать много, когда все так кучно в ущелье. Да уж…

Со стороны турецких позиций донесся протяжный звук рога, а затем появился всадник с белым флагом. Закатное солнце подсвечивало фигуру.

— Парламентер, — процедил Дубов, вскидывая свой «Шквал».

— Отставить, — остановил я его. — Пусть подойдет.

Турок, сопровождаемый двумя янычарами, спешился в сотне шагов от наших позиций. Держался он с надменным достоинством победителя.

— Командующий победоносными войсками султана, Аслан-бей, шлет вам свое слово! — прокричал он на ломаном русском. — Он наслышан о гибели вашего предводителя, колдуна Смирнова, и не желает бессмысленного кровопролития. Он восхищен доблестью русских воинов! Посему, он дает вам врем до восхода солнца на раздумья. По истечении этого срока вы должны сложить оружие. В обмен он дарует вам жизнь. Честь останется на поле боя.

Гибель? Моя гибель? Кто-то из турок, стоявших рядом с машиной, видел, как меня сбило с ног взрывом, и весть уже облетела их лагерь. Они решили, что обезглавили нас. Что мы сломлены и лишены командования. Этому Аслан-бею нужна мощная победа, триумф, который прославит его в Стамбуле. Уничтожить отряд в бою — это доблесть, однако взять его в плен целиком, заставить русских бросить знамена к его ногам — вот это уже политический капитал. Поэтому он и дает время на обдумывание. Он хочет сломить волю, чтобы мы сдались сами (моя «гибель» наверняка не дала бы и шанса на иной исход). Такая победа будет для турков куда более красивой и выгодной. И эта его самоуверенность, стремление к славе было самым ценным, который они могли мне сделать. Они дарили мне время. Часов десять-двенадцать. По меркам инженера, загнанного в угол, — целая вечность.

Я позволил плечам опуститься, изображая на лице всю скорбь и растерянность мира.

— Передай своему бею… — я сделал паузу. — Передай, что мы подумаем.

Парламентер удовлетворенно усмехнулся и, развернув коня, удалился. Дубов посмотрел на меня с недоумением.

— Подумаем, ваше благородие? Да что тут думать! Они нас в мешок зашили!

— Верно, Дубов. Зашили. — Я выпрямился. — И теперь они спустятся в этот мешок, чтобы нас оттуда достать.

Я не ошибся. Едва парламентер вернулся, в турецком лагере началось движение. Уверенный, что русские сломлены и готовы к сдаче, Аслан-бей начал готовиться к финальному акту — триумфальному пленению. Вести эффективный огонь со скал по укрывшимся у подножия врагам было неудобно. Чтобы провести зачистку и поддержать штурм картечью, требовалось подойти вплотную. По склонам ущелья, скрипя колесами и звеня сбруей, турки начали передислоцировать легкие пушки. За ними плотными отрядами шли лучшие янычарские роты.

Из донесения моих лазутчиком я узнал, что впереди, на западе около 5–7 тысяч янычар и легкой кавалерии. А сзади, закупоривали нас около двух тысяч турков. Назад, на восток пробираться бессмысленно, так как там очень тяжелый рельеф для атаки, потому там и небольшой отряд противника.

Опустившаяся на ущелье ночь принесла видимость затишья. На склонах, уверенные в скорой победе, турки жгли яркие костры; их гортанные песни и хохот, раскатываясь по долине, давили на нервы. Они уже праздновали, упиваясь своей властью над нашей судьбой, видя в нас лишь дичь в загоне. Что ж, пусть. Эта их самоуверенность и была моим главным союзником.

В нашем же лагере, укрытом в тени скал, царила совсем иная атмосфера. Ни песен, ни смеха — приглушенные команды, скрип лопат да глухие удары топоров. Под маской апатии, под прикрытием бессмысленных переговоров кипела самая безумная стройка в моей жизни.

В самой большой из пещер я собрал своих офицеров. На расстеленном прямо на земле куске пергамента был грубый чертеж, от которого у видавших виды вояк глаза полезли на лоб.

— Господа, — начал я без предисловий, мой голос отдался эхом от каменных сводов. — Забудьте о прорыве и обороне. Мы не станем ни бежать, ни отсиживаться. Мы нанесем ответный удар. Такой, после которого у Аслан-бея не останется ни армии, ни желания воевать.

Ткнув пальцем в чертеж, я продолжил:

— Мы превратим это ущелье в ствол гигантской пушки. Стрелять она будет огнем. Цель — основная группировка на западе. Наша задача — уничтожить их. Полностью.

Они пытались осознать масштаб замысла. На их лицах явно читалось недоверие, я бы даже сказал — ошеломление. После Азова они были готовы к любым моим фокусам, но это превосходило все.

— Но как же, ваше благородие? — подал голос Разин вглядываясь в чертеж. — Таким огнем и нас самих накроет.

— Верно, капитан. Накроет, если не построить защиту. — Мой уголек прочертил на земле новую линию. — Работаем по трем направлениям. Немедленно. И одновременно.

Первым делом — собственное выживание. Взрыв такой силы неминуемо создаст чудовищную обратную ударную волну. Требовалось нечто, способное погасить и рассеять этот удар.

— Всех, кто может держать лопату, — на земляные работы! — скомандовал я. — Перед нашими позициями, поперек ущелья, возводим вал! Благо почва не сильно каменистая под ногами. Строим стену из земли и камня. Высотой в два человеческих роста, толщиной — сколько успеем.

Для турок это выглядело логично: русские в отчаянии строят последний рубеж обороны. Однако я строил волнолом — массивный траверс, который должен был принять на себя и погасить отраженную энергию взрыва. Одновременно другая группа солдат углубляла и укрепляла боковые, перпендикулярные ущелью расщелины — наши спасительные «карманы», куда должна была уйти основная часть отряда в час «Х». Ударная волна, идущая по прямой, пронесется мимо.

Вторая, самая сложная и ответственная задача, — создание эдакого «поршня». Глубокой ночью, самые ловкие солдаты, рискуя сорваться, вскарабкались на скалу и сняли остатки оболочки «Вознесения». Огромное, просмоленное полотнище перетащили на ровную площадку — оно стало основой.

— Жерди, канаты, бронелисты! Все, что есть! — мой голос разносился по лагерю.

С лихорадочной скоростью мы принялись создавать гибридное инженерное сооружение, вклинивая его враспор между скальными выступами. Центральным силовым ядром стал «крест», собранный из снятых с уцелевшего борта «Лешего» бронелистов и кусков рамы. К этому металлическому сердцу прикрепили самые толстые канаты, натянутые с помощью импровизированных воротов. Лишь затем всю конструкцию обвязали жердями для придания объема, и на этот скелет натянули ткань.

— Глину! Воду! Шерсть! — командовал я дальше.

Начался самый грязный этап. Если глина и песок в ущелье имелось, то с водой была совсем беда — пришлось использовать почти все питьевые запасы. Солдаты месили ногами липкую глину, смешивая ее с водой, песком и рубленной шерстью из распоротой одежды и конских попон. Шерстяные волокна должны были сработать как современная фибра, армируя глину и не давая ей трескаться. Этим густым, тяжелым раствором мы, слой за слоем, покрывали всю поверхность ткани, превращая нашу конструкцию в уродливую, но монолитную глинобитную стену-мембрану, слегка вогнутую в сторону востока для фокусировки будущего взрыва.

Наблюдавший за этой работой Анри Дюпре, не выдержал.

— Мсье, это… это гениально в своем варварстве, — произнес он. — Вы создаете очень необычный материал, очень эффективный, смею предполагать. Глина даст массу и огнеупорность, а каркас — жесткость. Но давление… Оно ее разорвет.

— Не разорвет, Анри, — ответил я, не отрываясь от работы. — Она не должна его держать. Она должна его толкнуть. — не думаю, что он поймет принцип действии поршня. — У нее будет только одно действие. Но его хватит.

Третьим направлением стал сам боеприпас. Сердцем адского устройства послужил второй паровой котел «Лешего». Вокруг него, внутри искорёженного двигательного отсека, мы создавали слоеную начинку. В центр, к самому котлу, — самое калорийное и легковоспламеняющееся: весь наш запас спирта и топленого сала. По краям — более медленно горящее, но дающее массу и температуру: угольная пыль, смешанная с селитрой, и бочки со смолой. Это был вулкан, который должен был проснуться по моей воле. Всю эту адскую начинку мы тщательно замаскировали обломками, превратив в бесформенную груду мусора, не вызывающую подозрений. Можно было бы забросать противника термобарическим боеприпасом, но я хотел решить вопрос с Лешим — он не должен достаться врагу, его нужно уничтожить — и я придумал идеальное решение для этого.

Мои люди работали на пределе сил, движимые отчаянной надеждой. Шум нашей стройки наверняка раздражал Аслан-бея. Мне кажется в его глазах мы были крысами, роющими себе могилы. Он и не догадывались, что мы строим гильотину, а не могилу. По крайней мере, я на это надеюсь — на то, что моя идея «выстрелит» — во всех смыслах этого слова.

Время истекло. Едва забрезжил рассвет, турецкий парламентер вновь появился у наших позиций. Его лицо сияло самодовольством, а поза выражала нетерпение победителя, пришедшего забрать должное. Навстречу ему вышел я. Не знаю, догадывается ли он, что говорит с «умершим» колдуном или нет, но выглядел он надменным.

— Ну что, гяур, ты принял мудрое решение? — спросил он, не слезая с коня.

Медленно подняв на него глаза, я произнес:

— Передай своему бею, что русский бригадир подумал. И предлагает ему самому сложить оружие, дабы сохранить жизни своих людей. У него есть пять минут.

Неподдельное изумление на лице турка сменилось яростью. Что-то выкрикнув на своем языке — несомненно, ругательства, — он резко развернул коня и поскакал прочь, словно боясь испачкаться в моих словах. Я усмехнулся. Запал подожжен.

Ответ Аслан-бея был скор. Склоны ущелья ожили. Боевые рога проревели сигнал к атаке, и тысячи глоток подхватили его, наполнив ущелье многоголосым, звериным ревом, от которого, казалось, вибрировали сами скалы. Из-за завала на востоке хлынула уверенная стена янычар, сверкающая ятаганами. За ними, толкая перед собой легкие пушки, двигались артиллеристы. Они шли на зачистку.

— По укрытиям! — крикнул я.

Солдаты без суеты занимали свои места за массивным земляным валом и в боковых расщелинах, там, где ущелье делало небольшой изгиб. Ни единого выстрела. Я смотрел на приближающуюся лавину, и впервые за долгое время мой мозг инженера молчал. Все расчеты сделаны, все переменные учтены. Оставалась лишь одна, последняя, которую невозможно просчитать, — воля случая. Рука на рукояти пистолета была ледяной. Я не был уверен. Я надеялся. Самое ненадежное топливо для инженера, однако сейчас у меня не было другого.

— Пятьсот шагов… четыреста… триста… — монотонно докладывал Дубов из-за укрытия.

Турецкие офицеры, видя наше молчание, похоже, решили, что мы окончательно пали духом. Они гнали своих солдат вперед, желая одним ударом покончить с этим фарсом.

Капля на моих водяных часах упала.

— Сейчас, — выдохнул я.

Дубов, находившийся у замаскированного входа в пещеру, где заканчивался бикфордов шнур, высек искру. Огонек змейкой побежал по просмоленной веревке. Несколько секунд невыносимой, звенящей тишины, когда слышен лишь топот тысяч ног и собственное сердце.

И затем земля содрогнулась.

Сначала — глухой, утробный удар, словно гигантский молот ударил по наковальне в самых недрах земли. Это инициирующий заряд пробил котел «Лешего». И тут же, без паузы, последовал чудовищный «выдох»: перегретая вода, мгновенно обратившись в пар, с колоссальной силой разорвала машину изнутри. Мощный, физически ощутимый импульс швырнул тонны горючей смеси вперед, превратив воздух в восточной части ущелья в густое, маслянистое топливо-воздушное облако.

В следующее мгновение это облако вспыхнуло.

Раскаленные докрасна обломки котла, летевшие со скоростью ядер, стали детонаторами. Не было ни огненного шара, ни привычного грохота. Вместо этого все пространство между «Лешим» и наступающими турками на долю секунды схлопнулось в точку нестерпимо-яркого белого света. Объемный взрыв.

Наша глинобитная мембрана выдержала. С глухим, сокрушительным гулом, от которого заложило уши даже в укрытиях, она приняла на себя всю мощь удара. Затрещавший, но устоявший каркас из жердей вдавило в скальные опоры. Стена не прорвалась. Она сработала как гигантский поршень, как исполинская ладонь, сфокусировавшая всю энергию и швырнувшая ее на запад.

Ущелье превратилось в аэродинамическую трубу. Стена огня и волна избыточного давления, сжатые и направленные рельефом, пронеслись по долине огненным смерчем.

Из своей расщелины я смотрел, как первые ряды янычар просто исчезли, поглощенные стеной пламени. Тех, кто был дальше, ударная волна поднимала в воздух, ломала, швыряла о скалы. Артиллерийские орудия подбрасывало, словно игрушки, и они кувыркались в огненном вихре. Все произошло за те несколько секунд, пока до нас доносился оглушительный рев.

Наш земляной вал и изгиб ущелья спасли нас. Отраженная волна ударила в него, подняв тучу пыли и камней, но потеряв свою смертоносную силу. Нас тряхнуло, оглушило, засыпало землей, но мы были живы. Многих посекло каменной крошкой, но это мелочь, царапины. Скальный выступ, за которым мы укрылись, сработал как естественный щит, рассекая отраженный поток.

Когда грохот стих и пыль начала оседать, я выглянул из укрытия. Перед нами лежала преисподняя. Западная часть ущелья была выжжена до голого камня, воздух дрожал от жара. Там, где еще минуту назад стояла семитысячная армия, теперь простиралось поле, усеянное почерневшими, бесформенными останками, испускавшими густой, тошнотворный чад. Их боевой порядок и командование перестали существовать.

В ушах звенело так, что мир превратился в немое кино. Дубов что-то кричал, размахивая руками, но я не слышал ни звука, лишь угадывал слова по движению губ. Контузия накрыла всех. Земля под ногами была горячей, воздух — тяжелым, как в растопленной бане. На то, чтобы прийти в себя, времени не было. Враг был обезглавлен и оглушен. И этот вакуум ужаса был нашим единственным окном возможностей.

— Вперед! — мой собственный крик прозвучал в голове, как из-под толщи воды. — Перебежками! Огонь по готовности!

Приказ сработал, выведя людей из ступора. Спотыкаясь и кашляя от едкого дыма, отряд начал выбираться из укрытий. Первым из оцепенения вышел Разин. Его лицо напоминало маску языческого божества. Он ничего не крикнул, лишь молча махнул рукой, и его гренадеры, самые закаленные в боях, двинулись за ним.

Организованный прорыв. Мы двигались короткими бросками, используя выжженную землю, обломки повозок и даже тела как укрытие. Авангард составила штурмовая группа Разина: они не лезли в рукопашную, их задачей было шквальным огнем подавлять любые очаги сопротивления. Оставшись позади, на нашем земляном валу, Дубов со своими стрелками прицельно бил по тем туркам в тылу, кто пытался поднять голову. Так мы создали огневой коридор, узкую зону подавления, через которую, пригибаясь, бежала основная часть отряда.

Я бежал вместе со всеми сквозь сюрреалистичную, молчаливую картину. Молодого солдата рядом со мной вырвало, его тело сотрясалось от беззвучных спазмов. Старый унтер, споткнувшись о почерневшую руку, шарахнулся в сторону и торопливо перекрестился. Ужас никуда не делся, он был просто загнан вглубь железной дисциплиной и инстинктом выживания. Главное сейчас — двигаться.

Мы прошли сквозь остатки их лагеря, как раскаленный нож сквозь масло. Солдаты на ходу хватали брошенные мушкеты, пороховницы, подбирали с земли ятаганы. Мы прорывались, а заодно и перевооружались за счет врага.

И вот наконец мы вырвались. Пробежав через дымную, смердящую пасть ущелья, отряд оказался в узкой долине, ведущей в степь. За спиной остался ад. Если здесь и оставались выжившие — они убегали. По крайней мере, я видел как почти вся кавалерия, что смогла выжить ускакала с криками ужаса. А своего бея, не знаю жив ли он, они явно забрали с собой.

— Дубов! Арьергард! Держать проход! — проорал я, и на этот раз звук собственного голоса начал пробиваться сквозь звон в ушах.

Стрелки мгновенно заняли оборону в этом «бутылочном горлышке». Восточный блокирующий отряд турок, придя в себя от шока, попытался организовать преследование. Они суетливо выстраивались, офицеры пытались восстановить порядок. Несколько десятков самых смелых ринулись в нашу сторону, но наткнулись на плотный и точный огонь арьергарда. «Шквал» в руках Дубова заговорил короткими, злыми очередями. Потеряв несколько человек, турки откатились. Их командир, кем бы он ни был, не решился бросать людей на убой в узком проходе. Да и то, что они увидели не внушало им оптимизма для преследования.

Остановив отряд на ближайшем холме, я оглянулся. Картина открылась грандиозная. Ущелье курилось черным дымом. Из западного его конца доносились редкие выстрелы — огрызался наш арьергард. Враг был разбит, дезориентирован и заперт в своей же ловушке. Немногочисленный выжившие убегали. Да и восточный отряд был большк занят тем, что искал среди трупов тех, кто подавал признаки жизни. Думаю, этот бой все присутствующие запомнят надолго.

Мой взгляд скользнул по отряду. Почерневшие от копоти лица, рваные и прожженные мундиры. Многие ранены, все до предела оглушены и вымотаны. Но в их глазах не было страха: смесь ужаса от пережитого с диким, мрачным удовлетворением. Они прошли через огонь и выжили. Увидели чудо и стали его частью. С этой минуты они были моей личной армией, спаянной кровью и огнем, готовой пойти за мной куда угодно.

Я потерял свою уникальную технику, мой «Леший» остался грудой мертвого железа. Из-за его критической поломки я не мог оставить машину, нужно было уничтожать, чтобы он не достался врагу. Оставлять кого-либо для охраны, либо возможного ремонта и буксировки — глупо, мы в окружении врагов.

Зато я сохранил главное — людей. И сломил волю врага. Теперь путь на запад, к Пруту, был открыт.

Легенда о моем «воскрешении» и дьявольском возмездии полетит впереди нас быстрее самого быстрого гонца. Она будет сеять страх в турецких гарнизонах, заставляя их запираться в крепостях при одном упоминании моего имени. Она парализует их волю. Имя «Смирнов» из прозвища «шайтана-инженера» превратится в синоним неотвратимой кары. Надеюсь, именно так все воспримут. Хотелось бы в это верить.

У меня на лице выползла улыбка. Просто вспомнил о той идее, что посетила меня, перед тем как вырубило от взрыва котла Лешего.

Ох и устрою я тут. Лишь бы успеть спасти Государя.

Глава 13

В Яссы мы вползали, словно выжившие после кораблекрушения на берег. Последние версты дались с нечеловеческим трудом. Окончательно раскисшая под весенним солнцем степь превратилась в безбрежный океан грязи, жадно пожиравший наши силы. От обоза почти ничего не осталось, пришлось перегрузить самое ценное на уцелевших кляч и на себя. Мы летели налегке, если «легкостью» можно назвать состояние, когда каждый солдат тащит оружие, боезапас и драгоценный запас жестянок со «Степняком». Только эта калорийная смесь и поддерживала в нас жизнь, позволяя двигаться с немыслимой скоростью. Не тратя времени на привалы и варку каши, мы ели на ходу, спали урывками и гнали, гнали вперед, подстегиваемые одной-единственной мыслью — успеть.

Когда перед нами наконец раскинулся город, вид каменных стен, черепичных крыш и шпилей церквей после бесконечной степи ошеломлял. Вот только радости не было. У городских ворот застыл молдавский караул: сытые, чисто выбритые солдаты в ярких мундирах. Их взгляды — смесь плохо скрываемого отвращения и толики страха — впивались в пять тысяч оборванных, почерневших от копоти призраков. Для них мы были пришельцами из другого мира, чье появление разрушило их спокойствие. Хотя на ратуше и развевался имперский штандарт, он казался здесь неуместным на фоне всеобщей тревоги.

Меня немедленно провели во дворец господаря. Просторный, залитый светом зал, ломившийся от яств стол, густой аромат пряностей и дорогого вина. Наместник Кантемира, полный, холеный вельможа в расшитом золотом халате, встретил меня с показной радостью. Впрочем, его поведение не могло скрыть растерянность. Он явно не представлял, как вести себя со мной.

— Господин бригадир! Ваше прибытие — истинное чудо! Мы молились о подмоге, и вот вы здесь! — его голос был сладок, как мед, но в бегающих глазках читалась опаска.

Мои офицеры, сбившись у входа, жадно вдыхали запахи еды, ожидали приказа. Я жестом указал им на стол.

— Угощайтесь, господа. Вы заслужили.

А чего? Пусть отдыхают. А от этот кантемировский прихвостень сам не сообразит. Сам я остался стоять, опираясь на эфес шпаги. Усталость валила с ног, но расслабляться было нельзя. Не здесь и не сейчас.

— К делу, ваше сиятельство, — мой голос резко оборвал его приветственные излияния. — У меня нет времени на любезности. Где Государь и его армия?

Наместник на мгновение смешался, но тут же расправил плечи, принимая вид человека, посвященного в великие тайны.

— О, Его Императорское Величество проявил воистину стратегический гений! — с пафосом начал он, заставляя меня морщиться. Не люблю я таких людей. — Дабы не терять драгоценного времени, государь со всем основным войском — а это, смею доложить, более тридцати восьми тысяч отборных сабель! — выступил из города три дня назад!

Три дня. По такой грязи это вечность. Пропасть, которую не перепрыгнуть.

— Куда он направился? — выдавил я, тяжело вздыхая.

— На юг, господин бригадир! На славное соединение с нашим вернейшим союзником, господарем Валахии, мудрым Константином Брынковяну! — Наместник говорил с таким упоением, словно сам вел полки в бой. — Их объединенные силы нанесут сокрушительный удар по османскому флангу! Разве не гениально? Господарь Брынковяну заверил нашего Императора в своей вечной дружбе и обещал предоставить провиант, фураж и свежие полки! Турки будут раздавлены!

Имя «Брынковяну» неприятно царапало слух. Память тут же подбросила исторический факт, выжженный клеймом на страницах учебников: предатель. Деталей и точных дат я не помнил, однако эта деталь вроде проскальзывала. Или я ошибаюсь?

Прутский поход. Котел. Окружение. И вроде как все окрестные города османы захватили, Яссу в том числе. И вроде как Брынковяну этот оказался предателем. Вот если бы этот тип не назвал его, вряд ли я вспомнил эту деталь. Весь этот «гениальный план», который с восторгом расписывал сияющий идиот, оказался лишь прологом к грандиозному спектаклю с одним финалом — полное уничтожение.

— Связь с армией есть? — мой голос, видимо, прозвучал как-то не так, потому что наместник вздрогнул.

Его воодушевление мгновенно угасло, он опустил глаза.

— Увы, господин бригадир… с того самого дня, как войско выступило, от них не было ни единого гонца. Степь, сами знаете, кишит татарскими разъездами, все дороги перерезаны. Но мы не теряем надежды! Уверен, Государь уже празднует победу вместе с союзниками!

Он врал самому себе, пытаясь заглушить собственную тревогу, а у меня перед глазами уже разворачивалась ясная картина: русская армия, запертая в болотистой пойме реки, без провианта и фуража.

— И еще одно, — добавил наместник, словно отчаянно пытаясь сообщить хоть одну хорошую новость. — К нашей великой радости, с нами осталась ее величество, государыня Екатерина Алексеевна. После того ужасного случая на Днестре она, слава Всевышнему, выжила, но все еще хворает. Государь, заботясь о ее здравии, повелел ей оставаться здесь, под нашей защитой. С нами она в полной безопасности!

Контрольный выстрел. Последний элемент мозаики встал на свое место. Екатерина здесь. Заложница и символ, самая болезненная уязвимость. Если Яссы падут — а они падут, в этом я не сомневался, — ее пленение станет финальным аккордом катастрофы.

Задумчиво развернувшись, я вышел из зала, оставив позади наместника и моих офицеров. Мне нужен был воздух. На балконе в лицо ударил холодный вечерний ветер. Внизу шумел город, еще не знающий своей судьбы. Вверху, на ратуше, одиноко трепетал имперский штандарт.

Итак, что мы имеем? Государь прет прямиком в ловушку, подгоняемый лживыми обещаниями предателя. Гнаться за ним — самоубийство. Тем временем здесь, в этом слабо укрепленном городе, сидит его жена-императрица. И вся эта безумная авантюра держится на одном-единственном слове — «победа», которой не будет. Яссы, казавшиеся спасительной гаванью, на деле оказались очередной клеткой в гигантской мышеловке, расставленной на русского медведя.

Свежий воздух чуть взбодрил.

Когда я вернулся в зал, гул голосов стих. Осушив кубки, мои офицеры сгрудились над разложенной на столе картой. В их раскрасневшихся лицах горел азарт погони: ни тени сомнений или страха — одно лишь предвкушение славной рубки плечом к плечу с гвардейскими полками, где-то там, на юге. Заметив меня, они выпрямились.

— Ну что, ваше благородие? — Дубов, как всегда, говорил за всех, энергия из него так и перла. — Люди наедены, кони накормлены. К утру будем готовы. Прикажешь выступать?

В их простом мире существовал лишь один путь. Вперед. За Государем. Все остальное — от лукавого, за гранью понятий о долге и солдатской чести. Они ждали от меня единственно верного приказа.

Наместник Кантемира вышел, позволяя вести здесь небольшой военный совет.

Мой взгляд приковала карта.

— Нет, — тихо произнес я. — Никуда мы не выступаем.

В зале стало тихо. Офицеры переглядывались, силясь прочесть что-то на моем лице.

— Как это… не выступаем? — первым опомнился Разин; его шрам, казалось, потемнел. — Государь там… Бригадир, ты ж сам говорил… Мы должны идти!

— Куда идти? — Я поднял на него тяжелый взгляд. — Гнаться за ветром в поле? Мы отстали на три дня. По этой каше мы их не догоним — только загоним лошадей и нас самих сметут. Станем легкой добычей для татар, которые уже наверняка кружат вокруг государевой армии, как волки вокруг раненого лося.

— Но мы не можем здесь сидеть сложа руки! — взорвался один из молодых капитанов. — Это… это походит на трусость!

— Тот, кто еще раз произнесет это слово, отправится остужать голову не очень приятным образом… Трусость, капитан, — это бездумно вести своих людей на убой ради красивого жеста. А ваше предложение — именно оно.

Мысли лихорадочно метались, отбрасывая один гибельный вариант за другим. Лезть за Петром? Глупость — сдохнуть в степи, как бездомные псы. Честь? Какая к черту честь в бессмысленной смерти, которая никому не поможет? Отступать, утащив Екатерину и спасая своих? А что потом — вернуться в Россию предателем? Смотреть в глаза тем, кто ждал вестей об отцах и мужьях? Нет уж, лучше татарская пуля, чем петля от своих на родине. Оба очевидных пути вели в никуда, являясь частью дьявольски хитрого плана. Любой мой выбор в рамках этой логики проигрышный. Значит, нужно ломать планы врагов.

— Господа, — я обвел взглядом их хмурые лица. — Государь в ловушке. Я знаю это так же точно, как-то, что все мы смертны. Его «союзник», этот Брынковяну, — иуда. Армия идет не на соединение, а на заклание.

По залу пронесся гул недоверия, возмущенный ропот.

— Откуда такие вести, ваше благородие? — осторожно спросил Дубов, в его голосе уже не было прежней бесшабашности.

— Назовем это расчетом, поручик. Подкрепленным тем, что я видел и слышал. Турки не дураки. Они не стали бы оставлять у себя в тылу такой лакомый кусок, как Яссы, не будь они абсолютно уверены, что главная русская армия сама идет им в пасть. Этот город станет их следующей целью, как только они покончат с Государем.

В их глазах боролась слепая вера в меня с законами военной логики. Разин, человек прямой и честный, не выдержал.

— Но если так… если Государь в беде… мы тем более должны спешить! — воскликнул он. — Предупредить! Прорваться! Пусть хоть сотня дойдет, но дойдет!

— Поздно, — отрезал я. — Опоздали. Кольцо замыкается. Пытаться пробиться к нему сейчас — все равно что прыгать в колодец за утопающим: утонем оба. Смотрите! — костяшки пальцев стукнули по карте. — Он здесь, в ловушке! А мы — здесь! Пойдем к нему — нас просто сметут по дороге, сомнут. Но если мы окопаемся здесь, в Яссах, превратим этот городишко в чертову крепость, у него появится цель! Понимаете? Не бежать в никуда, а прорываться к своим! Мы станем для него маяком, а не еще одним камнем на шее! А весть о том, что здесь его ждут мы передадим.

И была Екатерина. Последний, решающий довод, гиря, перетянувшая чашу весов в сторону безумия. Я не мог ее бросить. И не мог увезти, больную, через кишащую татарами степь — верная смерть для нее и, скорее всего, для всего отряда. Она наш якорь. И он, как ни парадоксально, не тянул нас на дно, а указывал единственно верный курс. Мы должны были остаться. Да и Петр будет стремиться попасть сюда, к императрице.

— Мы не будем гоняться за призраком надежды, господа. Мы сами станем этой надеждой. С этой минуты наша задача меняется. Мы не спасательный отряд. Мы — крепость. Мы превратим Яссы в бастион, о который турки обломают себе зубы, и дадим Государю цель для прорыва. Повторяю: мы не спасаем его там. Мы даем ему шанс спастись сюда.

Я жертвовал маневром, стремительностью, призрачной надеждой на быструю помощь — ради создания мощной стратегической позиции, способной перевернуть исход всей партии. И была еще одна мысль, которая перевешивала вариант с этим городком.

На лицах моих офицеров читалось и сомнение, и понимание. Они были солдатами, привыкшими к приказам. Я же предлагал им сложную, многоходовую игру, где риск был запредельным, а успех — туманным.

— Ваше благородие… — Дубов покачал головой, возвращая меня к реальности. — Это все слова красивые. А на деле — Яссы не крепость. Стены ветхие, того и гляди рухнут. Гарнизон — молдаване, которые разбегутся при первом же выстреле. Нас просто сметут.

— Сметут, если мы будем играть по их правилам, — ответил я, и на губах у меня, появилась усмешка, которую они видели под Азовом. Улыбка инженера, которому только что поставили невыполнимую задачу. — А мы не будем. Мы снова изменим правила. С этой минуты, господа, наша армия прекращает быть армией. Она становится самой большой и странной строительной площадкой в истории войн. И первым делом мы построим то, что позволит нам смотреть врагу в лицо не снизу вверх, а сверху вниз.

Каким бы унизительным ни был провал первого «Вознесения» в ущелье, он преподал мне важнейший урок. Та неуклюжая, сшитая из мешков махина, подстреленная и беспомощно повисшая на скале, вскрыла мою главную ошибку. Сила этого аппарата не в способности нести одну-единственную, неточную бомбу, а в его истинной мощи — высоте. В возможности подняться над полем боя и увидеть все как на ладони.

Ударив ладонью по карте, я начал объяснять.

— Господа, дальность прицельного пушечного выстрела — верста, от силы полторы. Следовательно, вражеский командир, чтобы управлять боем, должен находиться в пределах этой версты, видеть цели и маневры наших войск. Он — мозг их армии, мозг, который находится в пределах досягаемости, но которого мы не видим. Он прячется за холмами, за лесами, за тысячами своих солдат. А теперь представьте, что у нас есть глаз, который поднимется над полем боя на две, на три версты. С такой высоты вся их армия будет как на ладони. Мы увидим где стоит шатер их паши, где развернуты главные батареи, откуда готовится удар конницы. Мы превратим их в мишени.

Теперь в их глазах мелькнуло понимание. Это был математический расчет. Асимметричный ответ, способный переломить ход битвы.

Первым делом я отправился к наместнику, который на этот раз встретил меня без тени улыбки. Мой разговор с офицерами он явно слышал, повергнув в растерянность.

— Господин бригадир, — начал он осторожно, — Вы полагаете, что Государь…

— Я полагаю, ваше сиятельство, что мы должны готовиться к худшему, — прервал я его. — Вы человек умный и понимаете: если армия Государя будет разбита, следующей целью турок станут Яссы. А теперь ответьте честно: сколько продержится ваш гарнизон?

Он опустил глаза.

— День. Может, два. Молдаване не станут умирать за русского царя, если увидят, что дело проиграно.

— Вот именно. А теперь представьте, что будет с вами, когда город падет. Думаете, Великий Визирь оценит вашу верность нашему союзу? Не думаю. Ваша голова станет его трофеем.

Он побледнел. Я попал в точку.

— Но… слухи о вашей победе под Азовом… Говорят, вы колдун… Это правда?

— Правда в том, ваше сиятельство, что я умею решать невыполнимые задачи. И сейчас собираюсь решить вашу. Я могу спасти этот город и вашу жизнь, но для этого мне нужны полномочия. Абсолютные. Право реквизировать любые материалы, созывать на работы любого жителя, от последнего нищего до знатного купца. На время я должен стать хозяином этого города.

Он смотрел на меня с суеверным ужасом. Легенда об «азовском чуде» вполне могла дойти и сюда. Он не понимал, как я собираюсь это сделать, но верил, что я могу. После недолгих колебаний он кивнул, передавая мне власть над городом ради спасения собственной шкуры.

Следующий визит, самый важный и тяжелый, — к Екатерине. Меня провели в тихие, полутемные покои. Укутанная в меха, императрица полулежала на кровати. Лицо осунулось, под глазами залегли темные тени.

— Петр Алексеич, — он слабо улыбнулась. — Рада вас видеть. Говорите.

По пути к ней, наместник Кантемира вкратце поведал о том, что произошло с Екатериной. И я, честно говоря, был немного шокирован. Вообще не помнил, чтобы такое было в моей истории — хотя, с моими-то знаниями, не удивительно. Я изложил ей все: о Прутском котле, о предательстве Брынковяну, о безнадежности положения. Она слушала не перебивая. Надеюсь, она не будет спрашивать о том, откуда я все это знаю. На крайний случай спишу на Брюса, кто как не он должен знать о тайнах этого мира. Когда я закончил, она долго смотрела в одну точку.

— Он не знает… — прошептала она, — о предательстве.

— Боюсь, что так, ваше величество. Государь уверен в победе.

— Значит, он должен узнать, — она выпрямилась. — Он должен узнать. Но как передать весть?

— Я работаю над этим, ваше величество. Мы построим машину, которая поднимется выше птиц. И она понесет не только наши глаза, но и нужные вести. Но для этого…

— … вам нужны ресурсы, — закончила она за меня. — Я понимаю.

Подозвав фрейлину, она что-то тихо ей сказала. Та, поклонившись, вышла и через минуту вернулась с тяжелой, окованной железом шкатулкой.

— Здесь все мои личные драгоценности, Петр Алексеич, — сказала она, открывая крышку. Внутри тускло блеснули камни и золото. — Все, что я смогла взять с собой. Не знаю, хватит ли этого, но это все, что у меня есть. Берите. И сделайте то, что должны. Верните мне его.

Поначалу я хотел отказаться, но увидев ее взгляд, передумал. Это был акт высочайшего государственного доверия. Она вручала мне свою судьбу и судьбу Империи, и теперь я действовал от имени ее величества.

Уже к полудню по всем улицам Ясс били барабаны. Получив от меня четкие инструкции, глашатаи сзывали народ на главную площадь: «Именем ее величества государыни Екатерины Алексеевны и по приказу бригадира Смирнова! Всем ткачам, швеям, плотникам, кузнецам, кожевникам и прочим мастеровым людям — явиться на площадь! За утайку — суровое наказание! За усердную работу — двойная плата серебром!»

Площадь заполнилась гудящей, встревоженной толпой. Я вышел на крыльцо ратуши; рядом со мной стоял Анри Дюпре. Увидев масштаб моего нового замысла, этот прирожденный инженер не смог устоять: профессиональное любопытство и азарт творца клокотали в нем. Он сам вызвался помочь.

— Люди Ясс! — я громко воззвал к толпе. — Враг у ворот. Ваша армия и ваш господарь далеко. Спасение ваших жизней, ваших домов и семей теперь — в ваших собственных руках! С этой минуты наш город превращается в одну большую мастерскую! Каждый, кто умеет держать в руках молоток, иглу или топор, становится солдатом! Мы построим машину, которая спасет нас всех!

Подробностей я не раскрывал. Людям не нужны были чертежи, им нужна была вера. Армия и город слились в единый, лихорадочный механизм. Мои солдаты работали бок о бок с местными ремесленниками. Местные, конечно, были не в восторге, но деньги решили все сомнения.

Анри Дюпре, получив в свое распоряжение лучших местных мастеров, превратился в настоящего технического диктатора: он кричал, чертил эскизы на земле, проверял каждый узел и заготовку. Его энергия заражала всех вокруг. Он исполнял приказы, творил, упиваясь возможностью реализовать самый невероятный проект в своей жизни.

Яссы взбаламутили. Из кузниц доносился беспрерывный стук молотов, в швейных мастерских скрипели сотни игл, на плотницких дворах визжали пилы. Город жил в лихорадочном, безумном ритме созидания. Мы строили наше спасение.

Наш штаб, он же конструкторское бюро, разместился в огромном, пустующем амбаре на окраине Ясс. Здесь кипела работа, на привычную войну ничем не похожая. Скрип игл и визг пил вместо бряцания оружия; едкий, терпкий дух свежесваренного клея и раскаленного железа вместо запаха пороха. Центральное место в этом хаосе занимал Анри Дюпре. Француз преобразился. После бойни в ущелье в его глазах появилось нечто новое: он смотрел на меня как на носителя пугающего и завораживающего знания. Для него я был человеком, меняющим саму суть войны, и причастность к этому стала его высшей целью. Профессиональная гордость уступила место почти детскому любопытству и жгучему желанию стать частью этого невероятного действа.

В теоретических расчетах он помочь не мог: физика газов была для него пустым звуком. Но стоило мне после бессонной ночи, проведенной с грифелем в руках, выложить перед ним стопку эскизов и таблиц, как его глаза загорелись. Он не понимал, почему это должно полететь, но как гениальный механик мгновенно понял, как это можно построить.

— Мсье Петр, — произнес он, тыча пальцем в мои выкладки, и поручик-толмач едва успевал за его быстрой речью, — эти цифры… они сводят меня с ума. Шар диаметром в десять метров… Чтобы поднять одного человека! Вы уверены? Это похоже на магию!

— Это не магия, Анри, это физика, — ответил я. — Воздух при нагревании расширяется и становится легче. Все просто. А вот воплотить эту простоту в реальность — задача для вас. Считайте, что вы строите небывалый собор. Я даю вам чертеж свода, а вы должны подобрать камни и скрепить их раствором.

С этого момента Дюпре стал моими руками и голосом. Я ставил задачу, а он с фанатичным усердием находил для нее самое изящное конструкторское решение.

Первой и главной проблемой стала оболочка. Мои расчеты привели к тому, что мне требовалось более трехсот квадратных метров ткани.

— Грубая мешковина, как в степи, не годится, — констатировал я. — Ее вес сожрет всю подъемную силу. Нужна ткань легкая и прочная.

Решение нашлось очевидное и варварское. По моему приказу солдаты отправились на реквизицию. В наш амбар потекли рулоны тонкого голландского льна, отрезы шелка, офицерские простыни и скатерти — весь город был пущен под нож ради нашего небесного корабля. Под присмотром моих унтеров и старого фельдфебеля Матвеича сотни женщин, от жен ремесленников до знатных боярынь, сели за иглы. Амбар превратился в исполинскую швейную мастерскую, где день и ночь сшивались воедино разномастные лоскуты. Наше будущее «Вознесение» походило на гигантское одеяло нищего.

Однако сшить полотнище было лишь полдела. Главная проблема — герметичность.

— Пропитка смолой недопустима. Слишком большой вес, — сказал я Дюпре, и тот согласно кивнул. — Нужно что-то другое.

Идея пришла из глубин памяти, из обрывков знаний о старинных технологиях.

— Молоко, — произнес я. — Мне нужно много кислого молока. И еще — известь и льняное масло.

Дюпре посмотрел на меня с недоумением. Он уже понял, что логика моих решений часто лежит за пределами его понимания. По городу бегали мои солдаты, скупая и реквизируя у крестьян все молочные запасы. В огромных чанах под открытым небом мы варили адскую смесь: скисшее молоко, превратившееся в творожистую массу, смешивали с гашеной известью и льняным маслом до состояния густого, пахнущего кислотой клейстера. Это был казеиновый клей, один из древнейших и прочнейших составов. Дюпре, поначалу отнесшийся к моей затее со скепсисом, после первых же проб пришел в неописуемый восторг. Он сам руководил процессом, заставляя работниц слой за слоем наносить горячий состав на натянутые полотнища. После высыхания на солнце ткань превратилась в нечто удивительное: тонкую, эластичную, полупрозрачную и на удивление прочную пленку, которая совершенно не пропускала воздух и почти не добавляла веса.

Параллельно шла работа над гондолой и системой управления. Следующей задачей стала легкая и прочная корзина. Дюпре, поразмыслив, предложил сложную конструкцию из гнутого дерева и железных скоб. Я же, видя, как местные крестьяне носят на рынок тяжести в огромных ивовых коробах, нашел решение проще.

— Используем их технологию, Анри, — кивнул я в сторону крестьян, — но усилим по-нашему.

По моему приказу плетельщики создали легкую и жесткую корзину из лозы. А вот силовой каркас Дюпре спроектировал гениально: вместо тяжелых кожаных ремней он натянул тонкие, невероятно прочные пеньковые канаты по принципу вантовой системы подвесного моста. Вес конструкции уменьшился вдвое при той же прочности.

Управление высотой стало следующей головоломкой. Нужен был клапан. Получив от меня лишь общую идею, Дюпре заперся с плотниками и кузнецами и представил изящное решение: деревянное кольцо, обтянутое промасленной кожей, которое прижималось к отверстию в вершине купола пружинным механизмом. Управлялся клапан длинным шнуром, пропущенным через центр шара прямо в гондолу. Чтобы шар не вращался в полете, Дюпре спроектировал аэродинамический стабилизатор — длинный конус-«чулок», работающий как флюгер.

И, наконец, сердце нашего монстра — горелка. «Сердце Дракона 2.0». Моя прошлая жаровня была нерегулируемой и чудовищно тяжелой. Новая конструкция, собранная под руководством Дюпре, отличалась изяществом и простотой. Из тонких листов железа он собрал легкий каркас, но главной инновацией стала система подачи топлива. Десятки толстых пеньковых жгутов опускались в бак с горючей смесью спирта и животного жира; другие их концы крепились на подвижной решетке. Простой рычажный механизм, выведенный в гондолу, позволял поднимать или опускать эту решетку, регулируя количество горящих фитилей, а значит — высоту и мощность пламени.

Город жил в лихорадочном, почти безумном ритме. Люди спали по три-четыре часа, работая на пределе сил, подгоняемые и страхом, и азартом созидания. На их глазах из простых материалов рождалось чудо.

И вот настал день, когда последняя полоса ткани была пришита, последний узел завязан. Я стоял вместе с Дубовым и Анри Дюпре в центре амбара. Перед нами, занимая все пространство от стены до стены, лежало гигантское, бесформенное, пестрое нечто, походившее на сброшенную шкуру исполинского змея. Титанический труд сотен людей, воплощенный в этом не самом красивом создании.

Дубов смотрел на эту махину с суеверным трепетом. Он прошел со мной через ад в ущелье, видел, как работает мой «Глас Божий», но это превосходило все.

— Ваше благородие… — прошептал он, не в силах оторвать взгляд. — И эта… штука… она что, и впрямь полетит?

Анри Дюпре медленно покачал головой. На его лице было выражение, которого я не видел у него никогда, — восхищение, недоверие и профессиональное потрясение.

— Мсье Смирнов, — произнес он, — я строил бастионы, которые считались неприступными. Но все это — лишь работа с камнем и землей. А вы… вы заставляете летать воздух. Это немыслимо. Как вы назовете это… создание?

Я посмотрел на дело своих рук. На то, что должно было стать нашим спасением и последним приветом Государю. Монгольфьер? Ну уж нет. Да простят меня братья Монгольфье, но это теперь русское изобретение.

— Ее Величество, государыня Екатерина Алексеевна, осталась с нами, — тихо сказал я. — Она — наш символ и надежда. Этот корабль понесет весть о том, что она под нашей охраной, что мы не сдались. Он станет ее вестником. Поэтому и имя у него будет соответствующее. Назовем его… — А почему бы и нет? — «Катрина». Пусть это имя летит впереди нас.

Глава 14

Долго. Очень долго и лихорадочно мы воплощали этот проект — и вот безумная гонка, превратившая Яссы в масштабный муравейник, наконец подошла к концу. Над широкой, вытоптанной тысячами ног поляной за городом воцарилась тишина. В центре этого застывшего мира лежало наше творение — огромное, бесформенное, похожее на сброшенную шкуру исполинского зверя. Пестрое полотнище, сшитое из сотен лоскутов, от грубой ткани до тончайшего офицерского льна, тускло поблескивало в первых лучах солнца пропиткой из казеинового клея.

Утренняя прохлада пробиралась под мундир, но внутри, в топке моего организма, уже разгорался жар. Адреналин, лучший друг инженера перед запуском, впрыскивал в кровь высокооктановое топливо. Обостренные до предела чувства выхватывали всё: и кольцо оцепления из моих гренадеров, с трудом сдерживающих любопытных горожан; и лица офицеров, в которых смешались азарт и слепая вера в меня.

Рядом, склонившись над системой крепления гондолы, колдовал Анри Дюпре, преобразившийся за эту неделю из апатичного пленника в одержимого перфекциониста, в настоящего диктатора от механики. С лицом хирурга перед сложнейшей операцией он проверял натяжение каждого каната, прощупывая каждый узел. Его дотошность успокаивала. Я отвечал за общую физику процесса, за саму идею; он же гарантировал, чтобы эта идея не развалилась на куски при первом же порыве ветра.

Выпрямившись, француз подошел ко мне.

— Мсье Петр, — произнес он тихо, поручик-толмач уже не так часто был нужен. — Все узлы я проверил. Они выдержат вес. Однако я не могу проверить ваши цифры. По всем известным мне законам механики эта махина слишком тяжела, чтобы ее поднял просто нагретый воздух. Боюсь, мы рискуем построить самый большой в мире костер.

— Я тоже этого боюсь, Анри, — ответил я, не отрывая взгляда от нашего детища. — Но другого пути у нас нет. Время.

Выслушав Анри вернулся к своим канатам.

Я подошел к горелке, к «Сердцу Дракона 2.0». Похожая на жертвенный алтарь неведомого бога, она стояла на массивной треноге. Лично проверил крепление бака с горючей смесью, подвижность рычага, регулирующего подачу фитилей. Все на месте. Все выверено. Один неверный расчет плотности воздуха, один некачественный шов — и вся конструкция превратится в гигантский погребальный костер, где главным топливом буду я. Хмыкнув, я поднял руку.

— Меха! — скомандовал я.

Два десятка дюжих солдат навалились на рычаги огромных кузнечных мехов. Со скрипом и стоном в жерло купола ударили мощные потоки воздуха. Лежащее на земле полотнище зашевелилось — сначала робко, потом все увереннее. По нему пошли волны, оно стало расправлять складки, обретая объем. Это была медленная, изнурительная «холодная инфляция»: мы придавали оболочке первоначальную форму, чтобы не опалить ее пламенем горелки. Я не торопил — любая ошибка на этом этапе могла все разрушить.

Когда шар наконец принял форму приземистого, пестрого холма, я вновь поднял руку.

— Довольно! Канаты!

Солдаты, заранее расставленные по точкам, вцепились в десятки толстых пеньковых веревок, привязанных к силовому каркасу гондолы. Теперь все зависело от одного движения. Рука, подносившая тлеющий фитиль к соплу горелки, чуть дрогнула. Сжав ее в кулак, я поднес ее к отверстию.

Миг — и взорвалась тишина. С оглушительным, утробным ревом из «Сердца Дракона» вырвался ревущий столб оранжевого пламени. Жар ударил в лицо даже на расстоянии, заставив оцепление невольно попятиться. Воздух внутри уродливого мешка начал стремительно раскаляться.

И тогда началось чудо — по крайней мере, так думали местные.

На глазах у сотен застывших в изумлении людей наш холм задрожал. Он рос, поднимался, вытягивался вверх. Натянутая изнутри невидимой силой, ткань пошла тугими, упругими волнами. С каждой секундой шар становился все грандиознее, пожирая пространство и заслоняя собой утреннее небо. Сшитый из подручных материалов, он превращался в нечто величественное.

— Держи! Держать! — кричали унтеры, глядя, как канаты, натянувшись до предела, врезаются в ладони солдат.

Люди упирались ногами в землю, лица исказились от напряжения. Шар, уже достигший значительной высоты, стал живым существом, рвущимся на свободу.

Обернувшись, я встретился взглядом с Дюпре. Француз стоял, забыв про самообладание. Рот был полуоткрыт, в глазах отражалось пламя горелки и плескалось чистое, детское изумление. Он непроизвольно отступил на шаг, словно перед ним вырастала гора.

— Mon Dieu… Ça marche… (Боже мой… Оно работает…) — прошептал он так тихо.

С натужным скрипом шар оторвался от земли. Гондола, лежавшая на боку, качнулась и повисла в воздухе на высоте человеческого роста. Он летел, действительно летел.

По толпе пронесся многоголосый вздох восторга. Солдаты, забыв про строй, крестились; женщины на окраине поляны падали на колени, шепча молитвы. Для них это было как какое-то знамение, нарушение всех земных законов, сотворенное волей одного человека.

Я опустил руку с фитилем. Внутри все распирало от пьянящего триумфа. Получилось. Вопреки всему мы это создали.

Эйфория от первого успешного подъема быстро схлынула. Мы сотворили чудо, теперь его предстояло превратить в оружие. Когда шар, послушный командам, опустился на землю и сдулся, вновь став бесформенной грудой ткани, я собрал ключевых офицеров у гондолы. Зевак отогнали солдаты. В воздухе витал запах горелой пакли и раскаленного металла.

— Господа, — я обвел взглядом их воодушевленные лица, — вы видели, что эта машина способна летать. Теперь нам предстоит научить ее воевать. На подготовку у нас времени мало, как обычно.

Ответ на главный вопрос — кто поведет «Небесный Сокол» в бой — был очевиден. Никто, кроме меня, не знал всех тонкостей его конструкции, не чувствовал его капризного нрава. Как создатель, я и должен был стать его первым пилотом. Аксиома, не требующая доказательств.

— Первым полечу я, — объявил я как о деле решенном. — Мне нужно понять, как он ведет себя на высоте, как реагирует на ветер…

— Никак нет, ваше благородие!

Резкий голос Дубова перебил меня. Я обернулся. Поручик стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, с серьезным лицом. В руках он все еще сжимал свой «Шквал», словно тот придавал ему уверенности.

— Поручик? — я удивленно приподнял бровь. — Я ослышался?

— Никак нет, — повторил он, и впервые в его взгляде, устремленном прямо на меня, не было преданности — там горела непреклонность. — Я не могу этого допустить.

Офицеры замерли. Это было прямое неповиновение.

— Поясни, — процедил я, хмурясь.

— Ваше благородие, под Азовом, когда Сытин поднял мятеж, я спас вас. А в ущелье, когда вас контузило? Кто бы принял командование? — четко, отбивая каждое слово, произнес Дубов. — Армия держится на вас. Я не справлюсь, отвечаю только за вас. Без вас мы — стадо. Я не могу позволить, чтобы голова лезла в пасть льву, когда для этого есть руки. Мой приказ, данный капитаном де ла Серда, — защищать вас. И он старше любого другого.

Он замолчал. Его слова звучали веско. Он взывал к логике, к здравому смыслу, против которого трудно было возразить. Он был прав. И от этого я злился еще больше.

— Это приказ, Дубов! — хмыкнул я.

— А мой долг — сохранить командира! — отрезал он.

Наши взгляды скрестились. Сломать его через колено, пригрозить трибуналом? Глупо. Я мог, конено. Однако так я бы потерял одного из самых преданных в своей команде. Да и остальные офицеры явно разделяют его измышления.

— Хорошо, — выдохнул я, отступая. — Ты победил. Полетишь ты. Но инструктором буду я. И если ты хоть раз дашь мне повод усомниться в своих силах, я отстраняю тебя без разговоров. Это не обсуждается.

На лице Дубова промелькнуло облегчение. Он добился своего.

С этой минуты наша поляна превратилась в первый в мире учебный аэродром. Десятки раз в день «Небесный Сокол», удерживаемый на длинных канатах, взмывал на высоту в несколько десятков метров. Я вбивал в Дубова основы аэростатики, объясняя и механику, и физику полета.

— Горелка — не печка! — кричал я, перекрывая рев пламени. — Короткий, мощный импульс — набираешь высоту. Уменьшил пламя — плавно снижаешься. Чувствуй, как шар отвечает, как он дышит!

Дубов оказался на удивление способным учеником и быстро освоил азы. Он научился работать с рычагом горелки, интуитивно улавливая нужный момент для подачи тепла. Клапан на вершине купола тоже поддался ему: короткие, резкие рывки за шнур позволяли стравливать горячий воздух и точно регулировать скорость снижения. Мы отрабатывали сброс балласта — мешков с песком, имитирующих бомбы. На земле Анри Дюпре, как опытный артиллерист, объяснял ему основы баллистики, внося поправки на ветер. Дубов впитывал знания с жадностью, и к исходу второго дня я был почти уверен, что он справится.

А на третий день произошел неприятный, если можно так выразится, инцидент.

Полдень выдался безветренным. Мы поднялись на максимальную для привязи высоту — около ста метров. Накануне вечером стелился странный туман, и в разговоре с Дюпре один из его помощников обронил: «Странная погода, господин. Воздух словно слоеный пирог». Тогда я не придал этому значения. А зря.

Шар, неподвижно висевший в воздухе, вдруг начал стремительно терять высоту.

— Больше огня! — крикнул самому себе Дубов и до упора нажал на рычаг горелки.

Столб пламени взревел, ударив в купол, но аппарат продолжал падать, все быстрее. Внизу солдаты, державшие канаты, в панике забегали, пытаясь смягчить удар.

— Не работает! — в голосе Дубова прозвучало отчаяние. — Падаем!

Мысли заметались, выстраивая цепочку. Падает. Горелка на полную, но тяги нет. Почему? Ткань цела, ветра нет. Что изменилось? Воздух… он стал другим. Вчерашний туман… Инверсия! Мы поднялись сквозь плотный утренний холод и попали в ловушку — слой более теплого, разреженного воздуха над ним! Плотности не хватает, мы в нем тонем! Значит, надо не греть, пытаясь пересилить стихию, а падать! Пробить этот предательский теплый слой и вернуться вниз, в холодный и плотный воздух у земли, который нас удержит!

— Уменьши пламя! — заорал я. — Остынь! Гаси горелку!

Дубов уставился на меня как на сумасшедшего. Приказ звучал абсурдно, он противоречил всему, чему я его учил: падать — и при этом гасить огонь, единственный источник подъемной силы.

— Выполняй! — мой голос сорвался на крик.

На долю секунды в его глазах мелькнуло сомнение, но затем он резко дернул рычаг на себя. Пламя в горелке опало, оставив лишь несколько тлеющих фитилей. Лишившись последней поддержки, шар устремился к земле с еще большей скоростью.

Мы пробили предательский теплый слой. И в тот самый миг, когда до земли оставалось не более двадцати метров, сработало то, на что я и рассчитывал. Попав обратно в холодный, плотный приземный воздух, наша оболочка, сохранившая внутри значительное тепло, получила резкий тормозящий импульс, словно угодила в вязкую среду. Падение почти остановилось, а шар, вытесняемый плотной воздушной массой, даже снова плавно пошел вверх.

Когда шар наконец опустился, Дубов был бледен. Тяжело опершись о борт гондолы, он пытался отдышаться.

— Я… я бы не догадался, — проговорил он, чуть испуганно. — Я бы жег на всю мощь.

Этот эпизод имел большое значение. Дубов понял, что пилотирование — не ремесло, а наука.

Пока шли тренировки, в нашем импровизированном арсенале кипела другая работа. Анри Дюпре, получил от меня задачу адаптировать «Дыхание Дьявола» для сброса с высоты. Я решил посвятить его в общие детали, без тонкостей внутреннего устройства. Если мне что-то не понравится, то так и останется простым исполнителем.

— Мсье, я инженер, — сказал он мне как-то вечером за чертежами. — Моя работа — решать задачи. Сегодня я строю машину, которая убьет турок. Завтра, возможно, буду строить крепость для их защиты от вас. Это просто работа. Политика — не мое дело.

И он доказывал это делом. Дубовую бочку заменил легкий бочонок из липы, стянутый тонкими железными обручами. Но главным его изобретением стал взрыватель. Мы создали конструкцию, которую я про себя окрестил контактно-вытяжным запалом. К концу бикфордова шнура, вставленного в заряд, крепился простой терочный воспламенитель — по сути, гигантская серная спичка. Эту «спичку» вставляли в деревянную трубку, стенки которой были покрыты теркой из толченого стекла с клеем. К головке воспламенителя шел прочный шнур-чека, второй конец которого привязывался к гондоле.

Принцип действия был до изящности прост. При сбросе бомба летела вниз. Пролетев расстояние, равное длине шнура-чеки, она натягивала его, тот с силой выдергивал воспламенитель из трубки, терка высекала искру, и бикфордов шнур загорался.

Оставалось лишь подобрать правильную длину шнуров. Десятки раз мы поднимали на шаре макеты бомб и сбрасывали их, калибруя время горения. Муторная, кропотливая работа, но мы добились своего. Наша авиационная версия «Дыхания Дьявола» была готова. Легкая, надежная, с предсказуемым временем подрыва на высоте 50–70 метров для максимальной зоны поражения.

Все это время пока мы одновремнно вели работы по «Катрине» и усовершенствованием «Дыхания Дьявола», мои разведывательные группы, как стая волков, рыскали по окрестным степям. Им была поставлена задача не ввязываться в бой, а слушать, смотреть и тащить «языков». На третий день их возвращение принесло причудливый улов: троих совершенно разных пленников.

Первым был интендант, захваченный у переправы, — маленький, суетливый человечек с бегающими глазками, перепуганный до смерти. Вторым — молодой офицер-сипах, чье высокомерие не сломили ни плен, ни грязь на мундире. Третьим — угрюмый, молчаливый старик-янычар.

Для импровизированной допросной я выбрал пустой сарай на окраине лагеря. Это была скорее лаборатория чем пыточная камера. Начал я, разумеется, с самого слабого звена.

— Где склады? — спросил я интенданта через толмача, положив перед ним кусок хлеба и кружку воды.

Словно прорвавшаяся плотина, он заговорил сразу, захлебываясь словами (Дубов неплохо его обработал морально — школа де ла Серды чувствуется). На расстеленной на грубом столе карте он дрожащим пальцем указал на большое, огороженное пространство к востоку от основного лагеря.

— Там, эфенди, все там… Порох, ядра, зерно… Охрана слабая, все лучшие — у шатров визиря.

— А где шатры визиря? — надавил я.

Тут он замялся, взгляд забегал.

— Не ведаю, эфенди, клянусь Пророком! Нас, обозных, близко к ставке не подпускают. Знаю лишь, что где-то в центре лагеря, у старого кургана…

Подозреваю, что он говорил правду.

Следующим ввели сипаха. Держался он вызывающе.

— Я офицер, — заявил он, — и по законам войны требую уважительного обращения.

— Уважение нужно заслужить, — ответил я. — А пока ты просто источник сведений. Где ставка?

Он усмехнулся:

— Ищите, гяуры.

Вздохнув, я подозвал Дубова.

— Отведи этого храбреца в яму. Без еды и воды.

Когда его уводили, я бросил ему вслед:

— Кстати, твой интендант оказался куда сговорчивее. Он поведал нам много интересного. Если и ты заговоришь, возможно, я поверю, что ты не просто трус, скрывающий невежество за гордыней.

Колкое замечание, нацеленное на его самолюбие.

Последним ввели янычара. Он молча сел и уставился в одну точку. Вместо давления я развернул перед ним карту.

— Смотри, — сказал я, указывая на нанесенные со слов интенданта склады. — Мы знаем, где ваше добро. А вот здесь, — я ткнул пальцем в место, которое назвал сипах, —офицер твоей армии указал, где стоит визирь.

Едва заметно дернувшаяся бровь и мелькнувшее в глазах презрение. Этого было достаточно. Он не знал, где ставка, но точно знал, где ее нет, и презирал офицера за глупую ложь.

Через пару дней, когда голод и страх сделали свое дело, я приказал снова привести сипаха. Он указал на карте место у старого кургана, наверняка пытаясь указать на ложный след. Поблагодарив его, я велел его накормить.

Что-то не сходилось. С этим неприятным чувством я снова вызвал янычара.

— Твой офицер подтвердил слова обозника. Ставка у кургана. Это правда?

Он молчал, но в его упрямом взгляде все было ясно, что ненавидя офицера-сипаха, он тем не менее не собирался мне помогать. Тупик.

— Хорошо, — сказал я, меняя тактику. — Ты не знаешь, где спит визирь. Но ты знаешь, как ходит караул. Расскажи мне, где патрули ходят чаще всего? Где охрана самая плотная? Куда не пускают простых солдат?

Тут он заговорил о том, что самый строгий кордон выставлен в миле к западу от кургана, в лощине между двух холмов. Туда ведут лишь две дороги, и ночью там зажигают больше факелов, чем во всем остальном лагере.

Нанесенные на карту маршруты патрулей сложились в плотное кольцо вокруг одной-единственной точки, о которой не сказал ни интендант, ни офицер. Вот она. Настоящая ставка. Информация была вычислена.

Вечером я собрал военный совет.

— Господа, — я развернул перед ними карту с двумя жирными красными крестами. — Цели определены. План — обезглавливающий удар. Но мы ударим и по их командованию. И по их вере.

Мой палец указал на первый крест.

— Цель номер один. Ставка Великого Визиря. Первый заряд «Дыхания Дьявола» идет сюда. Когда с небес обрушится огонь, это будет воспринято не как знак того, что Всевышний отвернулся от них. Надо подумать как это обыграть. Мы должны уничтожить их уверенность в собственной правоте.

Палец сместился на второй крест.

— Цель номер два. Главный пороховой склад. Высока вероятность что он именно здесь. Второй заряд сбрасываем сюда, чтобы материальное разрушение и вторичные взрывы подтвердили их худшие суеверные страхи. Наша задача — сломить их боевой дух.

План был дерзким.

— Будет исполнено, ваше благородие, — заявил Дубов.

На этом совет был окончен. Я ожидал большего. Надеялся на какой-то мозговой штурм. Это плохо. Нужно зарождать искусство ведения воздушного боя. Но как? Судя по тому как прошел совет, никто из них не представляет как использовать это оружие, этот новый вид войск. Проблема, однако.

Они разошлись. А я остался один — наедине с картой, двумя красными крестами.

На следующее утро было запланировано финальное испытание. Тянуть дальше не было смысла. По сведениям разведки армии наших и турков уже встретились. Мои лазутчики пока не смогли пробраться в стан Петра, чтобы передать вести о Яссах, о моей поддержке.

Вокруг меня сейчас были сосредоточенные лица солдат, готовивших «Катрину» к последнему испытанию. Предстояла генеральная репетиция: короткий подъем с полным боевым грузом, чтобы проверить поведение машины под весом двух авиационных «Дыханий Дьявола».

Стоя в гондоле, я проверял крепления бомб и работу вытяжного механизма взрывателя. Внизу, с лицом, похожим на каменную маску, Дубов руководил наземной командой. Его немногословные, отрывистые команды тонули в тишине. Мы оба понимали, что это последняя черта, за которой начинается настоящая война. Именно поэтому Дубов разрешил мне провести генеральное испытание. Сам-то он уже налетался и уверился в относительной безопасности полета, несмотря на эксцессы, ведь в итоге никто лучше меня не знает как ведет себя «Катрина».

— Огонь! — скомандовал я.

Горелка взревела. Грузно качнувшись, шар начал набирать высоту — медленнее обычного, сказывался вес двух бочонков с адской смесью. Но он поднимался. Гондола плавно оторвалась от земли и зависла на высоте сначала десяти, потом двадцати, а после — пятидесяти метров. Управление в норме: рычаг горелки слушался, клапан работал штатно.

На высоте около двухсот метров, когда город внизу превратился в россыпь тусклых огоньков, я уже готов был к спуску. И тут шар подбросило. Он наткнулся на мощный, плотный воздушный поток, который на такой высоте жил своей, отдельной от земли жизнью. Шар рвануло в сторону с такой силой, что гондола качнулась, как лодка в шторм.

Раздался оглушительный треск. Один из удерживающих канатов, перетянутый из-за спешки при сборке, не выдержал динамического рывка и лопнул.

Мозг работал лихорадочно. Не случайность — закономерный инженерный провал, цена нашей спешки. Нагрузка каскадно перешла на остальные канаты. Секунду они держались, натянувшись до звона, а затем, один за другим, начали рваться с тем же пушечным грохотом.

Мир на мгновение замер. Грохот сменился оглушительной тишиной. Вцепившись в борт гондолы, я видел стремительно уходящую вниз и в сторону землю. Ловушка. Не турецкая — моя собственная. Я построил себе летающую тюрьму, и она несла меня прямиком на плаху. К горлу подкатила тошнота, руки, стиснувшие плетеный борт, похолодели.

Меня могло сейчас отбросить на десятки километров, регулирование высоты с помощью горелки не дало бы значимого эффекта, если ветер усилится, это и вовсе могло погубить и меня и «Катрину». Просчитывая вероятности наступления событий, я предполагаю, что смогу восстановить нормальное управление только при слабом ветре. К сожалению, это бич монгольфьеров, я это прекрасно знал.

Внизу, на поляне, замешательство перерастало в безумие. Забегали крошечные фигурки солдат. Из общего хаоса выделился отряд. Дубов. Верный своему слову, он уже строил людей для того самого самоубийственного прорыва, о котором мы договорились. Собирался сопровождать меня в последней атаке. Допустить эту бессмысленную, героическую жертву я не мог.

Первобытный шок отступил, уступив место логике. Перегнувшись через борт, я закричал, срывая голос, вкладывая в крик всю силу своих легких:

— Дубов! Отставить! Ждите на месте! Я вернусь!

Донесся ли мой крик сквозь свист ветра, я не знал. Но я должен был дать им этот приказ, который удержит их от гибельного шага.

Яссы стремительно удалялись, превращаясь в крошечное, тающее в ночи пятнышко света. Вокруг расстилалась безбрежная степь. Было холодно. Лишь ближе к вечеру ветер стих. В животе урчало. Руки дрожали от холода. Земля подо мной была подсвечена холодным светом звезд. Один, в хрупкой плетеной корзине, я несся в темноте над вражеской территорией. Ветер стихал. Попытки управлять полетом начали получаться.

Впереди, на самом горизонте, начала разгораться тусклая, дрожащая линия огней. Сначала едва заметная, с каждой минутой она становилась все ярче, все шире. Нечто огромное, невообразимое.

Мой взгляд метнулся на восток, где остался спасительный огонек Ясс, а затем на запад, на эту огненную реку. И по расположению звезд, по изгибу далекой, едва различимой в лунном свете реки, пришло понимание. Маленький, обреченный островок света впереди — это армия Государя. А огненное море вокруг него — тот самый котел, что до сих пор существовал лишь на моих картах. Только теперь я видел его истинный, чудовищный масштаб.

Впервые в истории человек видел войну с высоты птичьего полета. И зрелище было ужасающим. Никакие карты и донесения разведки не могли передать этого. Дюпре был прав. Их было не меньше ста тысяч. Они окружили русскую армию, взяли ее в саван из огня и стали.

Стоя в своей корзине, под безразличными звездами, я смотрел на картину скорого абсолютного разгрома.

Миссия изменилась. Теперь задача была — выжить. Нужно обогнуть это море огня, каким-то немыслимым образом вернуться в Яссы и донести то, что я видел.

Или же…

Безумная мысль настойчиво стучалась в черепную коробку.

Глава 15

Интерлюдия.

Ставка Петра Великого. Немногим ранее.

Тяжелый дух непросушенной овчины и сырой земли смешались в походном шатре императора. Снаружи, за тонким полотном, чавкала под ногами дозорных бесконечная грязь. Ветер доносил далекие, гортанные крики турецких постов, опоясавших лагерь плотным огненным кольцом. Внутри царило молчание. Сбившись у стола, несколько высших военачальников смотрели на расстеленную карту. Из инструмента войны она превратилась в пергамент, констатирующий их участь в излучине реки Прут.

Князь Репнин, генерал от артиллерии, откашлялся. Этот надсадный звук заставил всех вздрогнуть. Не глядя на государя, он уставился на собственные руки, лежавшие на эфесе шпаги.

— Доношу вашему величеству, — генерал говорил хрипло, — последняя надежда наша, орудие бригадира Смирнова, именуемое «Дыханием Дьявола», к дальнейшему использованию непригодно.

Петр медленно поднял голову от карты, его палец застыл на синей жилке реки, ставшей для них западней. Он и так это знал, однако официальный доклад превращал катастрофу в непреложный факт.

— Подробнее, князь, — приказал он без тени удивления.

Собираясь с силами, Репнин выпрямился.

— Два заряда из пяти, государь, пришли в полную негодность. При переправе через реку повозки накренились немилосердно, и в ящики попала вода. Мы пытались просушить… Тщетно. Устройство сие, как оказалось, не бочка с порохом единым полнится. Там хитрость великая.

В памяти Петра всплыли торопливые, азартные объяснения Смирнова. Тот толковал о двойном действии заряда: сперва малый, вышибной толчок, чтобы вскрыть бочку и выпустить огненный туман, а уж следом, пока горит шнур, — главный удар, поджигающий сам воздух. Сложная химия, требующая абсолютной сухости, в промозглой грязи Прутского котла обернулась катастрофой. Без инструментов, без знаний самого инженера или его гениального подмастерья Нартова, технологические чудеса превратились в бесполезные, отсыревшие бочонки, которые нельзя было ни починить, ни разобрать. Просто мертвый груз.

— Что с остальными тремя? — спросил Петр, поднимаясь и подходя к столу. Костяшками пальцев он провел по линии турецкого окружения, словно пытаясь нащупать в ней брешь.

Лицо Репнина исказила гримаса человека, вынужденного признаваться в собственном бессилии.

— Мы применили их, государь. Как вы и велели — по плотному скоплению неприятеля. — Он с досадой провел рукой по лицу. — Первыми двумя зарядами ударили по янычарским ортам, что шли на приступ нашего левого фланга. И… мощь была явлена, воистину чудовищная. Огненное облако пожрало их первые ряды. Но ветер, государь… Некстати поднявшийся сильный порыв большую часть того огня снес в сторону, в пустое поле. Урон басурмане понесли, однако не смертельный. Хуже того — они увидели, как действует сие оружие. Увидели и научились. Больше плотным строем на нас не ходят, рассыпаются, сводя на нет всю пользу от заряда.

Петр молча представил эту картину: огненный смерч, рожденный гением его инженера, бессильно уходит в сторону. Случайный порыв ветра — фактор, который Смирнов, без сомнения, учел бы, но о котором в пылу боя не подумал никто.

— А последний, князь? — Голос императора был тихим. — Последний заряд. Куда вы его дели?

Репнин опустил глаза.

— То было отчаянное решение, ваше величество. Враг больше не давал нам цели. Их артиллерия рассредоточена, ставка визиря укрыта. Оставался лишь их главный редут на том холме. Мы… мы решили ударить по нему. Думали, может, сила взрыва обрушит земляной вал, вызовет смятение, даст нам хоть малую толику времени для передышки…

Он не договорил. Все и так знали, чем закончился этот выстрел. Огромная бочка, пущенная из мортиры, не долетев до вершины, врезалась в склон холма. Грохот грянул знатный. В небо поднялся столб земли и камней. А когда пыль осела, с турецких позиций донесся издевательский, торжествующий хохот. Последний козырь Российской Империи, был бездарно истрачен на то, чтобы поднять в воздух целый воз молдавского чернозема.

Петр смотрел на своих генералов. Это были храбрые воины, которым в руки дали инструмент которым они так и не научились пользоваться, несмотря на все старания Смирнова. Столкнувшись с новой физикой боя и пытаясь применить ее по старым лекалам, эти воины проиграли. Их провал был следствием некомпетентности, прямым доказательством того, что в этой новой войне отсутствие одного-единственного инженера оказалось фатальнее отсутствия целого полка.

— Свободны, господа, — произнес он, отворачиваясь к карте.

Когда за пологом шатра стихли тяжелые шаги, Петр остался один на один с горьким осознанием. Технология, рожденная, чтобы спасать, в неумелых руках обернулась бессмысленным фейерверком. И винить в этой катастрофе было некого, кроме него самого.

Когда тяжелый полог шатра опустился, отрезая его от остального мира, Петр остался один. Опустившись на походный стул, он обмяк, будто из него выпустили воздух. Впервые за много дней он позволил себе не быть императором — скалой, о которую должны были разбиваться все сомнения и страхи. Сейчас остался человек, загнавший себя и свою армию в безнадежную ловушку.

Мысли, сдерживаемые железной волей, хлынули мутным, неудержимым потоком. Последний дозорный отряд, посланный на восток в отчаянной попытке прорвать блокаду, не вернулся. Он не знал ничего: ни что происходит в Яссах, ни что под Азовом. И первой, самой болезненной вспыхнула мысль о Катерине. Образ ее синего от холода лица, с темными ранами на щеке, стоял перед глазами так отчетливо, словно ее только что вынесли из ледяных вод Днестра.

Подойдя к выходу из шатра, он отогнул полог и уставился в непроглядную ночную тьму на востоке, словно пытаясь взглядом прожечь сотни верст. Она выжила, вопреки всему. Выжила, чтобы он бросил ее в Яссах — слабо укрепленном городе, который станет следующей целью турок, едва они покончат здесь с ним. Перед глазами вставала жуткая картина: янычары врываются во дворец, ее, русскую императрицу, тащат по грязным улицам… От этого к горлу подкатывала тошнота. Он, клявшийся защищать ее, сам подставил ее под удар. Эта мысль медленно отравляла его изнутри.

Вместе с виной пришла ярость. Он снова и снова прокручивал в голове тот роковой совет перед походом. Почему? Почему он не взял его с собой? Смирнова. Тогда это решение казалось таким логичным. Инженер — для осад, для хитроумных машин. Его место там, под Азовом. А здесь, в стремительном полевом походе, требовалась удаль гвардейцев, мощь кавалерийского наскока, его собственная воля. Он отнесся к Смирнову как к «инженерному костылю».

Каким же слепцом он был!

Вернувшись к столу, он с силой оперся о него кулаками, оставляя на карте вмятины. Именно здесь, в этой безнадежной тактической западне, и требовался асимметричный, непредсказуемый ум его инженера. Смирнов нашел бы выход. Он придумал бы какую-нибудь дьявольскую хитрость, построил бы из банального дерьма нечто такое, что заставило бы турок бежать в ужасе. Он изменил бы сами правила игры. Мысль о том, что ключ к спасению был у него в руках, и он сам его отбросил, жгла нестерпимо. Он проиграл эту компанию в тот самый момент, когда из гордыни решил, что справится сам.

Полог шатра откинулся. В проеме застыл преображенец с мушкетом.

— Ваше величество, дозвольте. Пленного привели. Янычарский ага, раненый. В последней вылазке взяли.

Петр махнул рукой, разрешая. Государь в последнее время лично допрашивал пленных.

В шатер ввели кряжистого, седоусого янычара. Несмотря на кровь, пропитавшую повязку на плече, он держался прямо и смотрел на русского царя с холодным презрением. Устало окинув его взглядом, Петр понял, что допросы давно превратились в бессмысленную рутину. Однако жажда любой, самой ничтожной вести из внешнего мира пересилила. Он пошел на провокацию.

— Что, ага, молчишь? — голос Петра прозвучал нарочито насмешливо. — Верно, стыдно говорить. Дошли до меня слухи, что ваши храбрые воины под Азовом боятся нос высунуть перед горсткой моих инженеров. Не воины, а бабы в гареме.

Янычар вздрогнул. Его глаза сузились, желваки заходили на скулах. Оскорбление было рассчитано на турка, так как понимал их мышление Петр.

— Твои инженеры — шайтаны! — прорычал он, выплевывая слова. — Они не воюют, как мужчины, а колдуют, как нечестивцы!

Петр внутренне напрягся. Получилось.

— Неужто так сильна их магия, что и стены Азова не устояли? — подлил он масла в огонь.

В гневе, желая уязвить Петра в ответ, янычар взорвался, уже не выбирая выражений.

— Они сожгли Азак небесным огнем! Этот ифрит, этот Смирнов, разверз врата ада! Но его колдовство вам здесь не поможет! Здесь вас всех ждет собачья смерть под нашими ятаганами!

Он выкрикивал это не для того, чтобы донести информацию, а чтобы швырнуть ее в лицо врагу как проклятие, эдакое доказательство того, что русские — нечестивцы, чья победа не от Бога, а от дьявола. Сквозь ярость и оскорбления Петр вычленил главное. Азов пал. И пал из-за Смирнова. Подтверждение, вырванное из глотки врага.

С каждой фразой турка маска ледяной усталости на лице императора медленно таяла. В его темных глазах разгорался огонь: сперва недоверие, следом изумление и, наконец, — чистая гордость.

Его инженер. Его человек. Пока он, император, вяз в грязи, там, на востоке, созданный им прожект по имени Смирнов сработал. Победа, одержанная на расстоянии. Победа его веры в этого странного, ни на кого не похожего человека.

Эта весть, вырванная у врага, стала мощным лекарством. Она не меняла их отчаянного положения здесь, на Пруте, однако вернула ему то, что он почти утратил, — веру в самого себя. Он мог ошибаться в тактике, но в главном, в стратегии построения новой России, он был прав.

Император выпрямился. Тяжесть, давившая на плечи, отступила. Он посмотрел на ошеломленного его преображением янычара, и на его губах появилась улыбка.

— Уведите его, — бросил он преображенцу. — И перевяжите рану. Он принес добрую весть.

Когда пленного вывели, Петр подошел к карте. Он все еще был в ловушке, зато теперь он смотрел на нее без прежней безысходности.

На следующий день снова собрался военный совет. На столе вместо карт лежало лишь несколько потрепанных донесений.

Опираясь на палку, фельдмаршал Шереметев с трудом поднялся.

— Государь, —его голос был далек от заискивания, — провианта в полках — на один день, и то если делить сухарь на двоих. Фуража нет вовсе, лошади начнут падать. Пороха для ружей хватит ненадолго, для пушек — на один бой. В лазарете более двух тысяч больных и раненых. Армия небоеспособна.

Петр смотрел на него без гнева.

Старик… Осторожен, как всегда. Честен, предан до мозга костей, однако его храбрость — это храбрость терпения.

— Любая попытка прорыва в нынешнем состоянии обернется бойней, — продолжал Шереметев. — Нас сомнут. Мы не пройдем и версты. Мое мнение, и я прошу всех присутствующих его подтвердить: единственный путь сохранить людей и остатки войска — немедленно начать переговоры.

Воцарилась тишина. Первым ее нарушил Меншиков. Светлейший, всегдашний сторонник самых отчаянных авантюр, на этот раз говорил тихо.

— Фельдмаршал прав, государь. Воевать нам боле нечем. Голодный бунт — дело нескольких дней. Почетная сдача — дипломатический маневр, а не позор. Мы сохраним армию, сохраним тебя. А значит, сохраним и Россию. Дадим туркам откуп, уступим земли — невелика цена…

Алексашка… Хитер, шельма. И сейчас не о чести печется, а шкуре. Ворует безбожно, но предан, как пес. И сейчас его страх — его главный противник. Его правда — это животный инстинкт.

— Невелика цена⁈ — Петр ударил кулаком по столу. Он вскочил, опрокинув походный стул, и его огромная фигура нависла над генералами. — Ты предлагаешь мне торговаться честью Империи, как барышник на торгу⁈ Переговоры⁈ Сдача⁈ Вы предлагаете мне, первому Императору Российскому, в первом же походе под новым знаменем бросить оружие к ногам басурмана⁈

Его горящий взгляд метался от одного лица к другому в поисках поддержки, но натыкался на стену.

— Речь не о моем личном позоре, господа! Бог с ним! Речь о цене этого поступка для всей Империи! Помните Нарву? Где мальчишки-семеновцы, оставшись без офицеров, встали в каре и умирали молча. Никто не просил пощады! Они создали легенду! А вы предлагаете мне, их императору, предать эту память⁈ Мы можем все до единого лечь здесь, в проклятой грязи. Однако легенда о гвардии, что билась до последнего, станет тем камнем, на котором будут строить будущие поколения! А сдача первого Императора станет клеймом слабости, которое не смыть и за сто лет! Вся Европа и все наши враги увидят, что Империя наша — колосс на глиняных ногах! Нас начнут рвать на части! Ваша «почетная сдача» — смертный приговор для самой идеи Империи!

Он замолчал, тяжело дыша. Несмотря на гнев Государя, даже всегда исполнительный генерал Голицын, решился поддержать фельдмаршала.

— Ваше величество, но те мальчишки под Нарвой погибли, чтобы другие могли победить потом. Их жертва имела смысл. А наша гибель здесь будет бессмысленной.

И этот туда же… Добрые вояки, исполнители. Привыкли ходить по проложенной колее. Шаг в сторону — для них уже бунт. Их правда — правда устава.

— Я предлагаю иное! — голос Петра снова загремел. — Отобрать три тысячи лучших гвардейцев, тех, кто еще может держать оружие. И этой ночью, оставив раненых и обоз, ударить в самом слабом месте их кольца. Прорваться или умереть. Но умереть как солдаты, а не как загнанный скот в загоне! Остальные пусть сдаются!

Впервые в жизни он натолкнулся на сопротивление своих ближайших соратников. Это была отчаянная попытка спасти своего государя от него самого.

— Государь, — Шереметев вздохнул. — Твои гвардейцы пойдут за тобой и в пекло. Но прорываться некуда. За кольцом окружения — сотни верст выжженной степи, кишащей татарами. Мы не пройдем и десяти верст. Это будет бессмысленная резня.

Спор зашел в тупик. Вон и Кантемир даже молчит, будто соглашаясь с его генералами. А ведь именно он больше всех ратовал за борьбу любой ценой.

Глядя на своих генералов, Петр впервые видел непробиваемую стену, выстроенную из упрямой правды. Он мог рявкнуть, пригрозить плахой — и они бы наверняка подчинились, пошли бы за ним в эту самоубийственную атаку. Они спасали его, своего царя-батюшку, от него самого, от его ярости и гордыни.

Все доводы были высказаны. Когда, казалось, говорить было уже не о чем, фельдмаршал Шереметев вновь подал голос. Тяжело оперевшись на эфес палаша, он посмотрел на Петра взглядом старого, умудренного опытом человека, взирающего на молодого, полного сил, но сбившегося с пути воина.

— Государь, — прошептал он, — ты говоришь о легенде для будущих поколений. О славной гибели. Да, славно умереть за веру и царя — это честь для солдата. А долг царя — жить для государства. Кому ты державу оставишь, на кого? На Божью волю? Так Бог тебе ум и дал, чтобы ты эту волю исполнял, а не искушал Его понапрасну!

Он сделал паузу. Петр хотел было его оборвать, но что-то в спокойной силе старика удержало его.

— Ты создал Смирнова, — продолжал Шереметев. — Вытащил его из безвестности, поверил в его безумные затеи. И он отплатил тебе сторицей, взял неприступный Азов. Уже вся армия об этом знает. Твои верфи, государь, мануфактуры, Питербурх — кто все это до ума доведет, коли ты здесь голову сложишь? Наследник? Молод еще. Бояре? Разворуют, растащат, по ветру пустят все труды твои!

Взгляд фельдмаршала стал жестким.

— Твое наследие и главное детище — это не эта несчастная, обреченная армия. Твое детище — это вся Россия, что ждет твоего возвращения. Ты должен вернуться, чтобы спасти дело всей своей жизни.

Эти слова пронзили броню императора и достали до человека. Перед его мысленным взором встало не абстрактное «наследие», а дымящие трубы Игнатовского, загремели молоты на верфях, запахло свежей сосновой доской на стапелях. И возникло лицо Смирнова — хитрое, все понимающее. Какой еще дьявольский механизм он уже придумал там, в тылу? И все это, все это, отдать на поругание, променять на одну героическую, но никому не нужную смерть?

Молча развернувшись, он вышел из шатра. Снаружи его встретили холод и запах дыма от тысяч вражеских костров, ржание измученных лошадей и тихий стон из лазаретной палатки. У самого края лагеря он долго глядел на бесконечную огненную цепь, опоясавшую его армию. Эта цепь была вражеским кольцом, своеобразным воплощением его личной ошибки. Он завел сюда лучших своих людей, поверив лживым обещаниям. И теперь, чтобы спасти их, ему предстояло принести в жертву то, что он ценил превыше жизни, — миф о своей непобедимости. Ему предстояло склонить голову.

Вернувшись в шатер, он застал генералов на тех же местах; молчаливые, напряженные, они ждали его решения. Ни на кого не глядя, Петр прошел к столу, налил в простой оловянный кубок воды из походной баклаги и осушил его одним глотком. В тишине его голос прозвучал безжизненно:

— Готовьте парламентера.

Никто не проронил ни слова. Все понимали, какой ценой далось это решение.

Конец интерлюдии.

Глава 16

Безумная мысль не давала покоя. Я ее отгонял всеми силами.

Холод. Пробирающий до костей. Тело стало сплошным комком напряжения. Руки, вцепившиеся в плетеный борт гондолы, свело так, что пальцы не разгибались. Так, Смирнов, работаем. Что у нас есть?

Первым делом — оценка состояния. Я проверил гондолу: два бочонка «Дыхания» были надежно закреплены. Теперь аппарат. Потянувшись к рычагу горелки, я понял, что пальцы не слушаются — пришлось разжимать их второй рукой. Короткое, почти рефлекторное нажатие, и «Сердце Дракона» отозвалось утробным, сытым ревом. В купол ударил столб пламени, гондола дрогнула и с ленцой поползла вверх. Я отпустил рычаг. Зависли. Контроль есть. Минимальный, но все же. Немного погрел руки у горячего сопла. А ведь пламя сильно меня демаскирует. Радует, что маловероятен случай того, что кто-то будет пялится на звезды. Да и костры сильно мешают концентрироваться на что-то в небе.

Теперь вниз. Нащупав пеньковый шнур клапана, я дернул. Где-то высоко надо мной зашипел стравливаемый воздух. Началось падение, тоже медленное, инерционное. Быстрых маневров не будет. Эта штука — не истребитель, а груженый товаром дирижабль из старых фильмов. На подъем в сотню метров уйдет минуты три-четыре, не меньше. Снижение через клапан — еще дольше. Инерция чудовищная. Любой маневр нужно планировать минут за десять. Десять минут, Карл! За это время на земле полк перебьют.

А еще память подкидывала события сегодняшнего дня. Лопнувший канат. Один некачественный узел, одна прогнившая нить — и все расчеты полетели бы к чертям вместе с моими костями. В этот раз пронесло. Второго раза может и не быть. Какой там надежный корабль — я на пороховой бочке, летящей по воле случая.

И все же…

Внизу, во всех подробностях, расстилался огромный турецкий лагерь. Тысячи мерцающих костров, и тонкие струйки дыма от них, словно крошечные стрелки компасов, тянулись в одну сторону — на запад. Однако длинный конус-«чулок» Дюпре, висевший под гондолой, указывал совершенно в другом направлении — на юго-запад. Есть! Ветровой сдвиг. На разной высоте воздушные потоки жили своей жизнью. Я не мог рулить, не мог идти против ветра, зато, меняя высоту, мог ловить разные течения и выбирать направление дрейфа. Неточный, требующий колоссального упреждения и интуиции метод, зато он был.

Вся история войн, известная человечеству тактика и стратегия разворачивались на плоскости. Я же смотрел на них из третьего измерения. С этой высоты поле боя превращалось в систему, в живую, понятную схему. Линии обороны, расположение резервов, пути снабжения — все как на ладони. И в этой системе отчетливо выделялись два центра притяжения, уничтожение которых могло вызвать каскадный сбой всей вражеской машины.

Первый я нашел сразу, и находка вызвала кривую усмешку. Сколько же сил и времени ушло на допросы, на вычисление ставки Великого Визиря! Я-то искал нечто замаскированное, укрытое, защищенное — по образу и подобию походного шатра нашего Государя, ценившего функциональность, а не пышность. Каким же я был наивным, меряя Восток своей меркой. Ставка визиря не пряталась, а она кричала о своем существовании. В самом центре лагеря, окруженная тройным кольцом костров и шатров личной охраны, раскинулся чуть ли не передвижной дворец. Огромный, многоцветный, с несколькими «пристройками», шатер напоминал ярмарочный балаган. Это была не точка управления, а символ власти, демонстрация богатства и пренебрежения к опасности. Восточная ментальность во всей ее красе. Получалось, моя многодневная шпионская эпопея была бесполезной. Эту цель мог бы найти и слепой.

Вторую цель пришлось именно вычислять, и здесь помогла логика инженера, ищущего аномалии в системе. Если ставка визиря была самым ярким пятном на этой карте, то пороховой склад оказался самым темным. Долго скользя взглядом по россыпи огней, я наткнулся на обширную зону абсолютной черноты. Большой прямоугольник, внутри которого не горело ни единого костра, ни единого факела. Вокруг него кольцо охраны было плотнее, чем где-либо еще, за исключением ставки. Все сходилось: отсутствие огня — элементарная пожарная безопасность, усиленная охрана — ценность содержимого. Янычар на допросе не солгал. Вот он, главный арсенал, сердце, качающее порох по артериям этой огромной армии.

Разведка окончена. За какие-то полчаса в воздухе я получил больше информации, чем мог бы собрать за месяц работы на земле.

Итак, данные собраны. Разведка завершена с непредвиденным успехом. Теперь — самое сложное. Решение. Мой мозг, работавший в режиме сбора данных, мгновенно переключился на просчет вариантов, выкладывая перед внутренним взором две четкие, но взаимоисключающие директивы.

Вариант первый, условно — «Яссы». Логичный, правильный, единственно разумный. Прямо сейчас, под покровом ночи, начать медленный дрейф на восток, ловя верхние воздушные потоки. Возвращение потребует много часов, возможно, целой ночи, однако вероятность успеха высока. Я бы вернулся, и не с пустыми руками. Бесценные сведения о численности и расположении врага позволили бы организовать оборону Ясс, опираясь на точные данные. Так поступил бы инженер-системотехник, думающий о сохранении проекта. Минимальный риск и локальный результат. Укрепить позиции, сохранив то, что имеешь. Правильный, безупречный выбор.

Вариант второй. «Прут». Путь авантюриста, игрока, поставившего на кон все. Продолжить дрейф и попытаться ударить по выявленным целям двумя моими зарядами. Риск не просто запредельный — он граничил с самоубийством. Точность сброса с такой высоты, даже при минимальном ветре, — величина почти случайная, промахнуться проще простого. А главное — после атаки меня бы, разумеется, обнаружили. Тысячи стволов открыли бы огонь по беззащитному шару, и вероятность уцелеть стремилась бы к нулю. Спасет только стремительный набор высоты. В случае провала я терял все: аппарат, разведданные и собственную жизнь. А отряд в Яссах, лишившись командира и надежды, был бы обречен. Безумный путь.

Решение казалось очевидным. Яссы. Ответственный командир думает о своих людях. Моя рука уже потянулась к рычагу горелки, чтобы начать подъем в верхние слои и поймать восточный ветер.

И тут я снова посмотрел вниз — просто чтобы в последний раз окинуть взглядом эту грандиозную, жуткую картину. Прищурившись, я попытался оценить скорость нашего движения. Приборов не было — только глаза и смекалка. Вытянув руку, я поднял большой палец и совместил его с одним из ярких костров. Начался отсчет по ударам пульса. Раз, два, три… Палец сместился. Замеры, повторенные несколько раз, мысленно усредненные и скорректированные на высоту, дали результат. Скорость дрейфа — около пяти-шести верст в час. Медленно. Убийственно медленно для побега. Но достаточно быстро, если…

Мой взгляд прочертил воображаемую линию от моего текущего положения. Воздушный поток, в котором я дрейфовал, нес «Катрину» не куда-то в сторону, не мимо. Он тащил ее медленно, но неотвратимо, по идеальной траектории, которая проходила сначала над огромным шатром визиря, а затем — над темным пятном порохового склада.

Нет. Глупости. Простое совпадение. Случайный порыв ветра, который через минуту сменится. Нужно возвращаться…

Но он не менялся. Снова и снова я делал замеры, сверяясь с положением «чулка» Дюпре. Поток был стабильным. Шар продолжал свой медленный дрейф к цели, словно ведомый невидимой рукой. Железная логика инженера трещала под напором этой иррациональной, но такой соблазнительной предопределенности.

Мой взгляд метнулся на восток, в сторону едва различимого, спасительного огонька Ясс. А затем на запад, где в огненном кольце умирала армия моего Государя, моя Империя. Выбора не было. Вернуться сейчас, упустив этот единственный, посланный небесами шанс, — значило бы предать саму суть того, кем я был. Человеком, который использует возможности и создает их из ничего. А сейчас мне дали готовую возможность на блюдечке. Отказаться?

Решение пришло само. Я не буду авантюристом. Я останусь инженером, в чьи расчеты вмешалась непредвиденная переменная — идеальные условия. И я обязан использовать эту переменную с максимальной эффективностью. Управлять шаром я не буду. Лишь рассчитаю момент, когда нужно будет разомкнуть пальцы и позволить двум моим аргументам упасть.

До шатра визиря — минут сорок. До склада — чуть больше часа. Идеально. Слишком идеально.

Я медленно потянул рычаг горелки, правда не для того, чтобы уйти на восток. А чтобы чуть-чуть, совсем немного, опуститься, выверяя траекторию дрейфа с точностью до метра и входя в самый центр воздушного потока.

Игра началась. Ва-банк.

Минуты тянулись. Гондола, подхваченная ровным течением, плыла над спящим вражеским лагерем.

Чтобы уменьшить время падения и снизить влияние бокового ветра, я коротким рывком клапана стравил часть горячего воздуха. «Катрина» послушно просела метров на триста. Теперь лагерь внизу перестал быть абстрактной картой, он обрел объем и детали. Внизу метались у костров часовые, доносилось далекое ржание лошадей. Ощущение власти нарастало с каждой секундой. Они там, внизу, жили своей жизнью, не подозревая, что над их головами, в недосягаемой черноте, застыл глаз циклопа, готовый извергнуть пламя.

Хах! И какие-только метафоры не приходят, когда в крови бурлит адреналин!

Первая цель приближалась — пятно ставки Великого Визиря. Еще раз проверив крепления первого бочонка, я взялся за взрыватель. Наше с Дюпре гениальное в своей простоте творение — контактно-вытяжной запал. Стараясь не делать резких движений, я привязал прочный пеньковый шнур-чеку к силовому каркасу гондолы. Длина шнура, выверенная многократными тестами в Яссах, должна была обеспечить подрыв на оптимальной высоте.

А пульс-то у меня участился. Нервничаю. Ухмылка сама заползла на мою физиономию.

Ладно, теперь — ждать. Снова вытянув руку, я использовал большой палец как визир, совместив его с центром шатра. И ждал, отсчитывая пульс, мысленно внося поправки на параллакс и скорость дрейфа. Весь мой мир сузился до этого маленького пятачка света внизу и медленно смещающегося на его фоне пальца. Вот оно. Точка упреждения пройдена. Пора.

Не раздумывая, я перерезал ножом удерживающие веревки. Бочонок, качнувшись, ухнул в темноту. Шнур-чека размотался со змеиным шипением, натянулся до предела и с сухим, едва слышным щелчком выдернул воспламенитель.

Затаив дыхание, я смотрел вниз. Секунда. Две. Три. Мне уже показалось, что запал дал осечку, когда тишину разорвала беззвучная вспышка. Прямо над шатром визиря, почти в его центре, распустился ослепительный, нестерпимо-белый цветок. И следом еще. Когда вспышка расцвела над центральным куполом, я и сам не поверил своему везению. Ударная волна, словно невидимая рука, смахнула с земли десятки шатров и погасила сотни костров. Затем, с секундным опозданием, донесся глухой, утробный гул, от которого дрогнула гондола.

Получилось. Точно в цель. Мозг вражеской армии был уничтожен, центр управления превратился в выжженное, хаотичное пепелище. Внизу, должно быть, ад. А здесь, наверху, — тишина и холод. Странное чувство.

Воодушевление от успеха придало сил. «Катрина» продолжала свой медленный дрейф ко второй цели — темному, зловещему прямоугольнику порохового склада. В лагере началась суматоха: крики, беготня. Они еще не поняли, откуда пришла кара, наверняка списывая все на божественный гнев. У меня оставалось мало времени. Я с неудовольствием заметил, что курс чуть сместился в сторону. Я могу и не попасть в пороховой склад.

Мне казалось, что вся армия, все стотыщ турков сейчас смотрят на меня. Но вроде пронесло. Да и кто будет пялится в небо, когда взрыв-то на земле был?

Когда настало время, наклонившись ко второму бочонку, я взялся за механизм чеки, чтобы повторить процедуру, — и тут же нащупал неладное. Деревянная трубка воспламенителя перекосилась и сидела в гнезде криво. Попытка выдернуть ее провалилась. Удар рукоятью ножа — еще один — ничего не дал. Механизм сидел мертво. Попробовал поддеть острием — лишь содрал щепки. Проклятая сырость, проклятая спешка! Тщательно откалиброванный механизм превратился в бесполезный кусок дерева.

А тем временем темное пятно склада уже проплывало подо мной. Шанс уходил. Каждая секунда промедления — десятки метров, превращающие верное попадание в гарантированный промах. Взгляд метнулся вниз. После первого взрыва у склада началось какое-то движение: возможно, турки пытались рассредоточить запасы. Если не ударить сейчас, потом будет поздно. Они меня не видели.

Мысль пришла мгновенно. Выхватив фитиль, который хранился на гондоле в небольшом ящике с оружием, я поднес его к горелке и поджег. После, я наклонился над бочонком. Времени отвязывать чеку уже не было. Одним движением ножа я перерезал удерживающие веревки, а второй рукой, обжигая пальцы, поднес фитиль к короткому, торчащему из бочонка бикфордову шнуру.

Огонек жадно вцепился в просмоленную нить. Я со всей силы отшвырнул бочонок от себя.

Горящий бикфордов шнур стал идеальным ориентиром в темноте. Падая, он оставлял тонкий огненный след — указующий перст, нацеленный прямо на меня. Внизу, в турецком лагере, хаос мгновенно обрел вектор. Сотни глаз устремились вверх. Они меня увидели.

И через несколько секунд открыли огонь.

Небо вокруг гондолы прошили сотни огненных ос. Беспорядочный, панический, но оттого не менее смертоносный огонь из десятков мушкетов. Пули щелкали, проходя в нескольких метрах, глухо ударяли в плетеные борта.

А внизу раздался второй взрыв. Но это был уже не триумф. Из-за задержки и ручного подрыва, я промахнулся. Да и маршрут сместился. Бомба легла у самого края склада. На воздух взлетели несколько сторожевых вышек и часть земляного вала. Удар был мощным, но цепной реакции не последовало. Когда дым рассеялся, темное пятно склада осталось на своем месте, лишь слегка подпаленное с одного бока. Кто-то из коллег Дюпре поработал на славу: порох хранился в раздельных, углубленных в землю и обвалованных погребах. Мой удар лишь сковырнул верхушку айсберга.

Удар получился сильным, но мимо. А цена за него оказалась чудовищной. Я раскрыл себя и стал мишенью.

Инстинкт выживания взял верх. Единственная мысль, стучавшая в висках набатом, была до примитивности проста: вверх. Уйти из зоны обстрела, подняться туда, куда не достанет мушкетная пуля, раствориться в спасительной черноте. Рука сама до упора дернула на себя рычаг горелки.

«Сердце Дракона», работавшее в щадящем, импульсном режиме, взревело. Система, собранная на скорую руку в пыльном амбаре Ясс, не была рассчитана на такие пиковые, запредельные нагрузки. Я требовал от нее невозможного, и она ответила.

Сначала — резкий, вибрирующий гул, от которого задрожала вся гондола. Затем — сухой, щелкающий треск, похожий на звук ломающейся кости. Удар в лицо струи горячего, маслянистого пара с едким запахом спирта не оставил сомнений: лопнул топливопровод. Одна из медных трубок, наспех припаянных местными мастерами, не выдержала давления и вибрации.

Горючая смесь — густой коктейль из спирта и животного жира — хлестнула прямо на раскаленный докрасна кожух горелки. К счастью, открытое пространство под куполом не дало парам скопиться для объемного взрыва. Произошло нечто не менее фатальное: мощное, неконтролируемое возгорание. Вся горелка мгновенно превратилась в ревущий, чадящий костер, изрыгающий клубы жирного черного дыма. Схватив тяжелую кошму, единственное, что было под рукой, я попытался не затушить — бессмысленно — а перекрыть лопнувшую трубку, зажать рану. Обжигая руки сквозь грубую ткань, я вжимал ее в место утечки, но напор был слишком силен. Пропитавшись горючим, кошма тут же вспыхнула, и я отшвырнул ее прочь. Тогда я и замер. Бесполезно. Абсолютно. Машина умирала на моих глазах, и я ничего не мог поделать. Оставалось только смотреть. И думать.

Управление было потеряно. Полностью. Теперь я пассажир на борту неуправляемого, горящего факела. Подстегнутая адским пламенем, подъемная сила стала неконтролируемой. «Катрина» рванулась вверх с яростью подбитого зверя. Земля стремительно уходила вниз, огоньки турецкого лагеря превращались в крошечные, далекие искорки. Я уходил из зоны обстрела — единственное что радовало.

Огонь добрался до оболочки. Затрещала пропитанная казеиновым клеем ткань. Сначала одна дыра, потом другая — нижняя часть моего небесного корабля занялась огнем. Через образовавшиеся прорехи с шипением стал вырываться драгоценный горячий воздух. Подъем сменился резким, проваливающимся рывком вниз.

Рано радовался.

Шар перешел в быстрое, неконтролируемое снижение. Цепляясь за борт, я смотрел, как земля несется мне навстречу. Страха не было. Какой-то фатализм. Зачем-то мозг начал иронизировать. Проект «Вознесение» не пережил первого полета. И «Катрина» сгорает в первом же полете. Мои летательные аппараты, похоже, обладали фатальной склонностью к саморазрушению. Великий конструктор, мать его.

Падая, я видел, как внизу организуется погоня. Огонь, пожиравший мою гондолу, превратил меня в идеальный ориентир, в падающую звезду, указывающую путь. Отряд турецкой кавалерии, человек пятьдесят, не меньше, несся во весь опор к месту моего предполагаемого «приземления». Их факелы плясали в темноте, как стая голодных огненных волков, спешащих на пир.

Сама гондола не пострадала от огня, в отличие от купола. Но это мало утешает.

Даже если я переживу удар о землю, что почти невероятно, меня ждут враги. Плен — в лучшем случае. В худшем — быстрая смерть от ятагана, как только они поймут, кем я могу оказаться.

Земля приближалась с пугающей скоростью, уже проступали отдельные деревья, контуры холмов. Последняя мысль, ввинтившаяся в мозги за мгновение до того, как гондола с оглушительным грохотом врезалась в склон оврага, была лишена всякой надежды.

Я переоценил свою машину и, кажется, недооценил законы физики.

Глава 17

Грохот, скрежет и сухой треск ивовых прутьев, ломающихся под чудовищной тяжестью, — последнее, что зафиксировало сознание, прежде чем утонуть в вязкой, непроглядной тьме. А возвращение было неприятным. Боль пропитала каждую клетку и мускул, заставляя их вопить в унисон. Сплюнув густую слюну, я ощутил на языке крошки грязи, с привкусом собственной крови. Воздух был пропитанным едким запахом горелой смолы и спирта.

Кое-как разлепив веки, я уставился в серое, безразличное предрассветное небо. Оно давило своей безграничной пустотой. Первая мысль — донельзя простая и оттого почти радостная: жив. Вторая, пришедшая следом, была уже продуктом работы инженера, а не инстинкта: как?

Заставив себя сесть, я застонал. Голова раскалывалась, левый бок превратился в сплошной синяк, а правое плечо горело огнем. Беглый осмотр подтвердил: одежда в клочьях, на руках и лице ссадины, но кости, кажется, на месте. Игнорируя боль, мозг уже с холодной отстраненностью выстраивал картину крушения, пытаясь ответить на главный вопрос: почему я все еще жив? Смерть была неминуема, однако что-то пошло не так. Во-первых, остатки огромного купола. Даже охваченные огнем, они не схлопнулись мгновенно, а сработали как рваный парашют, замедлив падение. Во-вторых, гондола. Гениальная конструкция Дюпре из гибких ивовых прутьев с вантовой системой крепления приняла основной удар на себя. Она не разлетелась в щепки, а деформировалась, скрутилась, погасив чудовищную кинетическую энергию, прежде чем выбросить меня наружу. И в-третьих, земля. Мягкая, размокшая глина весеннего оврага, заключившая мое тело в податливые объятия. Инженерный расчет, помноженный на слепую удачу. Вот что спасло мне жизнь.

С трудом поднявшись на ноги, я оперся на торчащий из грязи кусок обшивки. В нескольких десятках шагов от меня догорало то, что еще недавно было «Катриной». Огромный, бесформенный остов из обугленных жердей и тлеющей ткани изрыгал в небо клубы черного дыма. Пламя лениво облизывало остатки просмоленной оболочки, освещая сцену моего фиаско оранжевым светом. Величественное и до боли удручающее зрелище.

Внезапно кожу обожгло десятками взглядов. Из полумрака, бесшумно, словно призраки, начали материализовываться фигуры. Они выходили из темноты, постепенно смыкая кольцо. Высокие белые тюрбаны янычар, синие суконные куртки, широкие шаровары, заправленные в мягкие сафьяновые сапоги. В неверном свете пламени тускло поблескивали кривые ятаганы и длинные стволы мушкетов. Эта слаженность и отсутствие суеты делали их появление еще более зловещим.

Из их рядов вышел коренастый, широкоплечий мужчина с седыми усами и глубоким шрамом, пересекавшим левую щеку от виска до подбородка. На поясе у него висел богато украшенный ятаган с рукоятью из слоновой кости. Ага. Без сомнения, их предводитель. Остановившись в нескольких шагах, он окинул меня цепким взглядом с ног до головы, затем перевел его на догорающие обломки.

— Шайтан-инженер… — хрипло произнес он с тяжелым акцентом. — Так вот ты какой. Небесный огонь погас. Твои ифриты тебя оставили.

Он констатировал факт, упиваясь моментом своего триумфа.

— Ты принес смерть многим правоверным, гяур. Осквернил наше небо своим колдовством. Но Аллах велик, и он отдал тебя в наши руки, чтобы мы свершили правосудие.

Ага шагнул вперед, и его люди напряглись, готовые в любой миг броситься.

— За твое нечестивое ремесло тебя ждет достойная награда. Тебя, собака, ждет четыре кола. Мы будем сдирать с тебя кожу медленно, полосу за полосой, чтобы ты молил о смерти. А потом твое тело разорвут на части, и вороны будут клевать твое сердце. Таков закон для тех, кто воюет с помощью джиннов.

Будничный тон делал слова страшнее. В его мире, полном знамений и воли Всевышнего, я был вражеским офицером — воплощением зла, еретиком, чье уничтожение — богоугодное дело, священный долг воина-гази.

Рука сама, почти без моего участия, скользнула под остатки мундира и нащупала металл дерринджера. Мое оружие последнего шанса. В голове — ни страха, ни отчаяния, только одна-единственная мысль: забрать с собой хотя бы этого.

Медленно, не делая резких движений, я вытащил руку с зажатым в ней маленьким, почти игрушечным пистолетом. Не целясь в грудь или голову, я поднял его так, чтобы ствол смотрел аге прямо в глаза.

Янычары попятились. Ага на мгновение осекся, его уверенная речь захлебнулась. Он смотрел то на крошечное отверстие ствола, то мне в лицо, пытаясь прочесть там хоть что-то. Я же ощущал холодное спокойствие человека, уже принявшего смерть и готового забрать с собой еще одну жизнь.

— Брось свою игрушку, шайтан! — рявкнул он, приходя в себя, однако произнес он это как-то неуверенно. Вперед он не двинулся.

— Эта «игрушка», ага, отправит тебя прямиком к гуриям, прежде чем твои люди успеют моргнуть, — устало ответил я. Язык слушался, хотя все тело кричало от боли. — А теперь давай поговорим как воины, а не как палач и его жертва.

Он непонимающе нахмурился, силясь уловить, куда я клоню.

— Подумай сам, — продолжил я, чуть опустив ствол в знак готовности к диалогу. — Я в твоих руках. Можешь казнить меня здесь и сейчас, и о твоей славной победе над безоружным колдуном через неделю никто и не вспомнит. А можешь доставить меня к своему повелителю. Живым. Представь, какой это будет дар — живой шайтан-инженер, что сжег ставку Великого Визиря. Мои секреты стоят больше жизней тысячи таких, как ты.

В его глазах промелькнул интерес. Я метил в прагматизм и амбиции. Доставить такой трофей — это слава, чины, золото, влияние. Возможность возвыситься.

— Вам нужен я живым, — надавил я. — Иначе ты бы уже отдал приказ. Но твои люди меня боятся. Они видят во мне джинна, а не человека. Позволишь им растерзать меня — покажешь свою слабость. Покажешь, что тоже боишься. А вот если возьмешь меня в почетный плен, как равного, как офицера, то докажешь всем, что их ага не боится ни шайтанов, ни их колдовства. Что для него я — лишь ценная добыча.

Я протягивал ему идеальное оправдание и способ укрепить свой авторитет. Он мог и выполнить приказ, и одновременно показать себя мудрым, бесстрашным командиром.

Ага долго молчал, буравя меня взглядом. Взвешивал. На одной чаше весов — священная месть и одобрение фанатичных солдат. На другой — карьера и уважение высшего командования. Желваки заходили на его скулах. Оглянувшись на своих янычар, он снова уставился на меня.

— Хорошо, шайтан. Будет по-твоему, — наконец процедил он. — Почетный плен. Но запомни, гяур. Один неверный шаг или попытка поднять свою игрушку, одна мысль о побеге — и я лично вырву твое сердце и скормлю его псам. Ты понял меня?

Я не ответил. Просто опустил пистолет, принимая его условия. Отступив, он криво, торжествующе усмехнулся.

Двое янычар подошли и грубо схватили меня под руки. Боль пронзила плечо, и я едва не вскрикнул. Меня повели прочь от догорающих остатков моего небесного корабля.

Турецкий лагерь, с высоты казавшийся упорядоченной россыпью огней, изнутри оказался растревоженным муравейником, охваченным безумием. Воздух сгустился, пропитавшись запахами гари и паленого мяса. Повсюду валялись перевернутые повозки, изувеченные лошадиные туши, брошенное оружие. Лекари с окровавленными по локоть руками метались между стонущими ранеными, их крики смешивались с треском догорающих шатров, ржанием обезумевших коней и гортанными командами офицеров, тщетно пытавшихся восстановить порядок.

Мое появление вносило в этот хаос странную, жуткую паузу. Завидев меня, солдаты расступались, обрывая разговоры на полуслове. В их взглядах дикая, первобытная ненависть боролась с суеверным ужасом. Для них я был наверное чем-то вроде Азраила, ангелом смерти, что спустился с небес обрушить огненную кару. Кто-то отворачивался, бормоча молитвы, кто-то плевал вслед, а иные просто застывали с открытыми ртами, как перед ожившим чудовищем из страшных сказок.

Ага упивался этим зрелищем. Вместо того чтобы вести меня кратчайшим путем, он устроил целое представление, триумфальное шествие со своим главным трофеем. Он был хозяином положения, и каждый испуганный взгляд, брошенный на меня его солдатами укреплял его в собственном величии.

— Смотри, шайтан, — прорычал он, кивнув в сторону дымящихся руин, где раньше стоял роскошный шатер Великого Визиря. — Это дело твоих рук. Ты убил великого воина. Думаешь, тебе это простят?

Я не отвечал. Привыкший к анализу, мозг инженера работал на пределе: отсекая боль и эмоции, он фиксировал факты. Вывод первый: удар по ставке был точен. Мимо пронесли офицера с оторванной рукой; его крики тонули в общем шуме. Вывод второй: централизованное управление армией обезглавлено. Бестолковая суета и противоречивые команды подтверждали — единой воли у них больше нет. Вот два офицера, размахивая руками, орут друг на друга, отдавая явно взаимоисключающие приказы солдатам, а те в растерянности смотрят то на одного, то на другого. Мозг армии был уничтожен.

— А вот здесь, — ага с издевательской усмешкой ткнул пальцем в сторону темного, нетронутого прямоугольника порохового склада, — твой небесный огонь промахнулся. Видать, ифриты твои ослепли от страха перед доблестью наших воинов.

Он ждал моей реакции, а я лишь мельком взглянул на склад и снова устремил взгляд вперед. Промах был обидным, зато дал бесценную информацию. Тело армии, ее мускулы — пехота и артиллерия — остались почти невредимы. На флангах, у орудий, застыли расчеты. Пушки целы, стволы смотрят в сторону русского лагеря. Мой фейерверк этих не зацепил. Плохо. Кольцо окружения не разомкнулось, а янычарские орты стояли в полном боевом порядке. Мой удар вызвал паралич в центре, но не сломил военную машину в целом. Они были ранены, напуганы, лишены головы, однако все еще смертельно опасны.

Мы проходили мимо большого шатра, превращенного в импровизированный лазарет. Рядом с турецкими лекарями суетились несколько европейцев в строгих камзолах, без париков, с закатанными по локоть рукавами. Они отдавали короткие, четкие команды на французском, организуя сортировку раненых с холодной, деловой эффективностью, которая резко контрастировала с восточной суетой. Один из них, высокий, с аристократическим профилем, на мгновение поднял голову. На его лице явное любопытство хирурга, разглядывающего диковинный патологический случай. Спокойный, гад. Точно знает, что ему ничего не будет. Значит, не просто наемник.

Дюпре был не один. Это больше не теория — это факт. Прутский котел оказался тщательно срежиссированным спектаклем, где европейские «партнеры» выступали в роли негласных, очень эффективных режиссеров.

Заметив мой взгляд, ага криво усмехнулся.

— Видишь, шайтан? Неверные грызутся между собой, а правоверные пожинают плоды. Даже франки, что клялись тебе в дружбе, помогают нам резать твоих людей. Вы остались одни.

Он продолжал свои словесные уколы, пытаясь выбить меня из колеи, спровоцировать на шаг, который дал бы ему повод для расправы. Каждое слово было нацелено на то, чтобы я поверил в полную безнадежность своего положения и сломался. Возможно, даже пустил пулю себе в висок — это избавило бы его от хлопот и позволило доложить, что «колдун» в отчаянии покончил с собой.

Но я был целиком поглощен анализом. Я был самым информированным человеком в этом лагере, единственным, кто видел картину целиком. И пока мой мозг работал и я мог просчитывать варианты, я не был побежден.

Меня вели все глубже в лагерь, к эпицентру недавнего ада. Запах гари стал невыносимым, земля под ногами была усеяна обломками и чем-то мягким, во что я старался не вглядываться. Конвоиры подвели меня к чудом уцелевшему шатру поменьше, видимо, принадлежавшему кому-то из заместителей визиря. Теперь здесь была временная ставка — точка, куда стекалась вся информация и пытались собрать воедино разорванные нити управления.

Ага толкнул меня в спину, заставляя войти. Он предвкушал момент, когда представит свой трофей новому командующему, кем бы тот ни был. Он жаждал славы и признания. А я жаждал получить еще несколько крупиц информации.

Меня втолкнули внутрь. Воздух был с тошнотворной смесью железа свежей крови, тлеющего сукна и приторно-сладкого аромата опиума, которым лекари пытались заглушить боль умирающих. Дорогие персидские ковры превратились в подстилку для умирающих, и разница между живыми и мертвыми была почти незаметна. На них корчились не простые солдаты — офицеры, беи, личная гвардия визиря. Их расшитые золотом халаты и кафтаны были разорваны в клочья и покрыты бурыми, запекшимися пятнами.

В центре этого хаоса, на груде подушек, полулежал-полусидел Великий Визирь. Я узнал его сразу по роскошному тюрбану с изумрудной брошью, чудом уцелевшему в огненном вихре. По крайней мере, именно таким я его себе и представлял. Одежда на нем обгорела, обнажая страшные ожоги, лицо превратилось в багровую маску, а из-под почерневших повязок сочилась сукровица. Он дышал тяжело, с хрипом, и каждый вдох давался ему с неимоверным трудом.

При нашем появлении суета в шатре стихла. Все взгляды обратились ко мне. Расправив плечи, ага торжественно вышел вперед, подталкивая меня к ложу умирающего.

— Великий паша, — его голос гремел, перекрывая стоны. — Я привел его! Шайтан-инженер, навлекший на нас эту беду, — здесь, у твоих ног!

Наверняка именно это он и сказал, его язык мне не ведом, поэтому могу только догадываться. А Визирь медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его мутные, налитые кровью глаза с трудом сфокусировались на мне. На мгновение в них мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось последней, всепоглощающей волной чистой ненависти. Он понял, кто стоит перед ним.

Собрав остатки сил, он приподнялся на локте, и его черный от копоти палец дрожа указал на меня. Из горла вырвался сухой, дребезжащий хрип, слова прозвучали с ужасающей отчетливостью, на хорошем русском языке (чтобы я ужаснулся что ли?):

— Убейте… его… немедленно…

Это была его последняя воля. Эдакое завещание, приказ. С этими словами силы оставили его. Голова визиря откинулась на подушки, тело обмякло. Он умер.

На несколько секунд в шатре воцарилась гробовая тишина. Для всех присутствующих предсмертное повеление их вождя было священным. Оно отменяло любые договоренности, любые понятия о «почетном плене». Прямой, неоспоримый, скрепленный смертью приказ.

Медленно повернувшись ко мне, ага изменился в лице. С него слетели тщеславие и злорадство. Уголки его губ поползли вверх, обнажая желтые зубы, глаза при этом остались пустыми. Он ждал этого момента.

— Ты слышал, шайтан, — прошипел он. — Великий визирь отдал свой последний приказ.

Его рука медленно, с наслаждением, легла на рукоять ятагана из слоновой кости. Он не торопился, растягивая удовольствие, упиваясь моим бессилием.

Вот и конец. Все рассыпалось в прах перед лицом простого, первобытного желания убивать. Палец сам лег на спусковой крючок дерринджера. Меня держали за плечи, руки были в относительной свободе. Ятаган вылетит из ножен быстрее, чем я успею вскинуть руку. Не выстрелить первым. Но его я заберу с собой.

Не дожидаясь развязки, я сделал свой ход. Единственный, который оставался.

Я заорал — бессмысленный, звериный рев на русском, кажется что-то еще на матерном добавил. Чистый инстинкт. Конвоиры даже чуть отшатнулись — не могли такое предугадать, да и я от себя не ожидал.

Ага вздрогнул. Мой крик нарушил его ритуал. С диким, торжествующим рыком он выхватил ятаган. Изогнутая сталь, тускло блеснув в свете факелов, взметнулась вверх для смертельного удара.

Я вскинул руку с пистолетом.

И тут воздух разорвал нарастающий, пронзительный свист, заставивший всех в шатре инстинктивно вжаться в землю.

Свист оборвался оглушительным, сокрушительным грохотом. В нескольких десятках метров от нас, там, где стояла одинокая повозка с порохом (это я заметил еще перед тем как меня впихнули в шатер), земля разверзлась. И тут до меня дошло. Пристрелка. Русские артиллеристы бьют по самым ярким, крупным объектам в центре вражеского лагеря. А наш шатер стал для них идеальной мишенью.

Взрыв швырнул меня на землю, как тряпичную куклу. Ударная волна сорвала шатер с кольев, превратив его в летящее лоскутное одеяло, и накрыла удушливой волной горячего воздуха, пыли и обломков. Меня оглушило, засыпало землей. Перед тем как мир окончательно погас, сознание зафиксировало последнюю картину: отброшенное взрывом тело аги и его ятаган, кувыркающийся в воздухе отдельно от хозяина.

А затем пришла тишина, абсолютная, звенящая пустота в голове. Кажется, меня снова контузило.

Сознание пробивалось медленно, рывками, сквозь плотную, гудящую вату. Первым ощущением стала земля, вибрирующая под щекой. Она дрожала, сотрясалась от тысяч шагов и далеких, глухих ударов, отдаваясь в костях мерным, грозным ритмом. Затем — звук, хаотичный, многоголосый рев битвы, крики на русском и турецком, звон стали.

Но сквозь этот адский хор прорвалось нечто, что заставило сердце сделать кульбит. Этот звук не имел ничего общего с сухим треском обычного мушкетного залпа. Он был злым, отрывистым шипением, за которым следовал резкий хлопок. Звук, знакомый мне как собственный голос: стравливаемые пороховые газы из специального отверстия в затворе моих винтовок СМ-1. Их характерный «голос» — моя инженерная подпись, которую невозможно спутать. Здесь были мои винтовки, моя армия.

С трудом разлепив веки, я перевернулся на спину. Вместо полога шатра надо мной висело серое, закопченное небо, прочерченное дымными траекториями ядер. Вокруг кипел бой. В нескольких шагах двое преображенцев в зеленых мундирах, припав на одно колено, слаженно, как часовой механизм, вели огонь. Один стрелял, второй перезаряжал — доведенные до автоматизма движения. Они выцеливали, и после каждого выстрела один из контратакующих янычар падал.

Судя по всему, мой удар с небес, посеянный им хаос, смерть визиря (иначе как еще трактовать огненное торнадо над его шатром?) — все стало для Петра той искрой, что подожгла пороховую бочку его отчаяния. Он увидел окно возможностей и не стал ждать. Он пошел ва-банк.

Это был таранный удар в самое сердце обезглавленного врага. Увидев мою атаку, Государь наверняка отдал приказ о немедленной готовности, и начал штурм. Он направил весь свой ударный клин — тридцать тысяч изголодавшихся, злых гвардейцев — прямо сюда, на развалины, служившие идеальным ориентиром. Пока пехота и кавалерия, как исполинский нож, врубались в дезориентированные турецкие порядки, вся уцелевшая артиллерия вела ураганный огонь по флангам, не давая туркам опомниться и зажать клин в тиски. Отчаянная и единственно верная тактика выжженного коридора. Где-то на задворках сознание промелькнуло восхищение Государем — пойти в атаку при соотношении сторон больше чем один к трем — это либо храбрость, либо я не знаю что.

По дьявольской иронии судьбы, место взрыва повозки, где я валялся среди обломков, оказалось точно на острие этого удара. Я очутился в эпицентре сражения.

— Гляди, братцы! Да никак это сам бригадир Смирнов! — раздался над ухом чей-то изумленный голос.

Надо мной склонилось несколько молодых, закопченных лиц с безумным блеском в глазах. Преображенцы. Один из них, унтер с перевязанной головой, протянул мне руку.

— Живой, ваше благородие? Встать могете?

Опираясь на его крепкую руку, я с трудом поднялся. Мир качнулся.

— Живой, — хрипло ответил я.

Унтер козырнул, и молодой барабанщик, бросив свой инструмент, сорвался с места, пробираясь сквозь кипящий бой назад, к центру прорыва — видать не терпелось сообщить о своей находке начальству. Вокруг меня тут же выросло кольцо из десятка гренадеров. Их лица выражали слепую радость от того, что их легендарный «инженер» жив.

Прошло не более десяти минут. Бой не стихал, однако его эпицентр смещался все дальше, вглубь турецкого лагеря. И тут сквозь расступающихся солдат, не обращая внимания на свист шальных пуль, показался Государь.

Огромная, несокрушимая фигура в простом, почерневшем от гари офицерском мундире без знаков различия. В руке — тяжелый палаш, лицо — маска ярости и предельной концентрации. Петр. Исполин, лично ведущий гвардию в атаку.

Заметив меня в кольце своих солдат, он на мгновение замер. Ярость на его лице уступила место чему-то другому. Он сделал несколько медленных, почти неуверенных шагов в мою сторону.

— Ты… — выдохнул он. — И вправду — живой…

Он подошел вплотную. Его взгляд был прикован к моему лицу, к ссадинам, к рваному мундиру. Он изучал меня так, будто видел впервые. Палаш с глухим стуком выпал из его руки и утонул в грязи. Он этого не заметил.

— Государь, я… — начал говорить я, но он оборвал меня на полуслове.

Движение его было не царским — резким, почти отчаянным. Он шагнул вперед и сгреб меня в охапку. И как-то странно это было, не как командир — солдата, не как монарх — подданного. Он обнимал меня как собственного сына, — с почти отцовской заботой.

Я стоял, оглушенный не столько контузией, сколько этим жестом, невероятным проявлением человеческой привязанности. Он тяжело дышал.

Застывшие вокруг преображенцы смотрели на эту сцену с благоговейным ужасом, не смея пошевелиться.

Наконец он отстранился. Его глаза блестели — от дыма, наверное.

— Думал, потерял тебя, черт кудрявый… — хмыкнул Государь. — Ладно. Жив — и слава Богу.

Он выпрямился, и в один миг снова стал прежним — Императором. Маска вернулась на свое место. Но я уже видел, что под ней.

— Генерал-майор! Хорош! — рявкнул он, улыбаясь. Он повернулся к ошеломленным гвардейцам. — Что встали⁈ Враг еще не разбит.

Глава 18

Слова Государя выдернули меня из прострации в которую меня закинуло известие о повышении до генерал-майора. Огромная фигура Петра стала центром водоворота, который подхватил и меня, втянув в ревущий поток рванувшихся вперед гвардейцев.

Рассыпавшись на тысячи осколков, мир вокруг качнулся. Звон в ушах смешался с криками, а земля уходила из-под ног не то от грохота, не то от слабости. Спотыкаясь, почти ничего не соображая, я бежал, ведомый инстинктом — держаться своих. Единственной реальностью в этом кровавом мареве стали зеленые мундиры преображенцев. Вот молодой, почерневший от пороховой гари солдат на секунду замер, припав на колено, и воздух прорезал сухой, злой хлопок его оружия. А вот уже мимо него, с палашом наголо, проносится другой, и его крик тонет в общем шуме.

Это был отчаянный, яростный прорыв волчьей стаи, запертой и доведенной до бешенства. Мы вгрызались в рыхлое, дезорганизованное тело вражеской армии, прорубая себе дорогу сквозь хаос. Оглушенный, с дерринжером в руке, я ковылял вместе со всеми, с каждым шагом тупая боль в голове разрасталась, пульсируя в висках.

Даже сквозь эту пелену мозг не прекращал работать, жадно впитывая информацию и пытаясь сложить из кровавых фрагментов цельную картину. Да, система управления турок развалилась, но их армия не испарилась. В центре, где огненный смерч выкосил ставку, царила полная сумятица: офицеры в богатых халатах тщетно пытались остановить бегущих солдат, били их плашмя саблями, но толпа их уже не слушала. Правда на флангах старая военная машина еще работала. Подчиняясь своим командирам, отдельные янычарские орты держали строй, встречая нас огнем и бросаясь в отчаянные контратаки, отчего воздух наполнялся звоном стали.

Исполинский, смертельно раненный зверь агонизировал. Голова была отсечена, но мускулы все еще сокращались в конвульсиях, нанося смертоносные удары. Грубый толчок в сторону спас от шальной пули, я споткнулся и упал на русского солдата — мертвого. Я схватил его оружие — СМка. Пальцы с трудом обхватили рукоять. В этой мясорубке я был лишь обузой.

Наконец, мы выбежали на небольшой, пологий холм, где уже хлопотали адъютанты, разворачивая полевой штаб. Открывшийся с высоты вид на театр бойни заставил забыть о боли. Наш гвардейский клин, неся страшные потери, все же пробил турецкие порядки. Мы прорвались. И в этот миг инстинкт окончательно взял верх над дисциплиной — турки побежали.

Начался исход. Целые полки, бросая знамена, пушки и повозки, хлынули к единственному пути спасения — к мосту через Прут. Тысячи людей, волы, запряженные в арбы, лошади — вся эта живая и неживая масса слилась в единый поток, устремившийся в узкое горлышко переправы.

Мост мгновенно превратился в ад. Люди давили друг друга, карабкались по головам, срывались в ледяную воду. Задние, подгоняемые ужасом, напирали на передних, спрессовывая их в кровавое месиво. Некоторые, обезумев, бросались в реку вплавь, но быстрое течение и холод тут же уносили их, превращая в беспомощные щепки.

Тяжело дыша, рядом остановился Петр. С его забрызганного грязью лица градом катил пот. Взгляд государя был прикован к мосту. На его скулах заходили желваки. Мысль работала в одном направлении: эта толпа, пережив шок, могла найти командиров, перегруппироваться на том берегу и запереть нас здесь.

Император послал парламентера. На взмыленном коне, размахивая белым платком на пике, гвардеец прокричал требование о сдаче. В ответ донеслись яростные проклятия. Драться они не хотели, но и сдаваться им гордыня не позволяла.

Медленно повернувшись к фельдмаршалу Шереметеву, который, опираясь на палаш, руководил действиями артиллерии, Петр заговорил.

— Борис Петрович, — обратился он к нему. — Видишь цель? Разговоров с ними больше не будет. Мой долг не позволяет мне выпустить их отсюда. Приказываю. Всей артиллерии. Огонь по скоплению.

Это приговор, вынесенный тактической необходимостью.

Старый вояка Шереметев, все понял без слов и тяжело склонил голов. Через несколько мгновений земля содрогнулась. Десятки орудий, от легких полковых пушек до тяжелых трофейных мортир, ударили разом.

Сражение кончилось. Началась работа. Ядра с чавкающим звуком врезались в спрессованную массу у переправы, оставляя в ней рваные дыры. Картечь широкими веерами косила тех, кто пытался выбраться из давки. Деревянный настил моста разлетался в щепки, увлекая в мутную воду людей, животных и повозки.

Грохот смешивался с нечеловеческими криками, доносившимися с того берега. Я не отводил глаз. Такова была цена, уплаченная за наш прорыв, за спасение Империи.

Когда дым начал рассеиваться, стало ясно, что все кончено. Мост был разрушен. Река ниже по течению превратилась в страшный затор из тел и обломков. На том берегу метались разрозненные группы уцелевших турок.

К утру Прутский котел перестал существовать. Окружение было прорвано. Враг разбит. Мы победили. Но вид поля, усеянного мертвыми телами — нашими и чужими, — внушал трепет.

Вырвавшаяся из котла армия грабила. Обезумевшие солдаты с жадностью набрасывались на турецкие обозы: рвали руками вяленое мясо, запихивали за щеки сухари, черпали пригоршнями из мешков зерно. Офицеры не пытались их остановить: голод уровнял всех. Это отчаянная борьба за жизнь.

Государя я нашел посреди дымящихся руин турецкого шатра. Высеченная из серого камня фигура на фоне пепелища. Его взгляд был прикован к земле у ног, усеянной обломками и телами его личной гвардии.

— Государь, — хрипло позвал я, подойдя ближе. В ушах все еще шумело, голова отзывалась на каждый шаг тупой, ноющей болью.

Он обернулся. Осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами. Ни следа императорского величия — просто смертельная усталость.

— Жив, генерал-майор, — он криво усмехнулся. — Вот и славно. Есть дело.

А я все никак не привыкну к этому званию, да и Петру, видимо, нравится там меня титуловать.

— Алесашка! — рявкнул он, и Светлейший, тут же возник, подобострастно склоняясь. — Всех, кто может стоять на ногах, — на захват обозов! Нужны не их парчовые халаты и кривые сабли! Нужен их хлеб, порох и фураж! Каждый мешок и подвода под счет! Чтоб ни один сухарь не пропал! За хищения — вешать на месте, невзирая на чины!

Приказ был отдан тоном, не терпящим возражений. Петр мыслил категориями выживания. Без этих трофеев его победоносная, изголодавшаяся армия умрет здесь же, на поле своего триумфа, через несколько дней.

Весь день прошел в лихорадочной, грязной работе. Утолив первый голод, солдаты тащили мешки с ячменем, бочки с солониной, трофейные пушки. Черз тошноту и головокружение, я помогал организовывать полевой лазарет, используя остатки своих знаний для сортировки раненых — зрелище не для слабонервных. К вечеру, когда первые костры осветили лагерь и над ним поплыл густой запах варева, меня позвали к Государю.

Его временной ставкой стал чудом уцелевший шатер одного из пашей — скромный, без излишеств, он как нельзя лучше подходил к нынешнему настроению. Внутри, при свете нескольких сальных свечей, за простым походным столом сидел Петр Великий. Чистый мундир лишь подчеркивал его изможденный вид.

— Садись, Петр Алексеич, — устало произнес Государь. — Поговорить надобно.

Я опустился на скрипучий табурет. Голова кружилась. Последние дни вымотали меня.

— Я чуть было все не погубил, — произнес он, глядя на пламя свечи. — Поверил лживым речам, погнался за легкой славой… Моя гордыня завела нас всех в эту яму. Если бы не твое… — он запнулся, подбирая слово, — явление… и не отчаянная злость гвардейцев, мы бы все тут и остались.

Я даже не знал что сказать. Что это? Исповедуется Государь? Или же он проводил анализ собственной ошибки?

— А теперь сказывай, — резко повернувшись ко мне, он впился в меня взглядом, в котором вспыхнуло любопытство. — Как, черт тебя дери, ты оказался у них над головами? Весь лагерь видел! Словно Илия-пророк на огненной колеснице. Что это было? Не томи!

Вот он, настоящий Петр. Даже на пепелище, после такой катастрофы, жажда нового пересиливала в нем все.

Я начал с главного: про строительство «Катрины» в Яссах, казеиновый клей из кислого молока, горелка, лопнувший канат. Мой отчет был сухим. А он слушал, подавшись вперед, на его лице измождение уступало место азарту. Перебивал, задавал вопросы, требовал деталей.

— Постой, постой! — воскликнул он, когда я дошел до принципа полета. — Так ты говоришь, воздух, когда греешь его, легчает? И оттого шар вверх тянет? Просто так⁈

— Просто так, Государь. Физика. Закон Архимеда, применимый к газам.

— Архи… мед? — он нахмурился. — Знакомое что-то… Грек, что ли? Ладно, опосля разберемся. Так ты говоришь, можно любой пузырь заставить летать, лишь бы он был велик, а огонь под ним — жарок?

— Именно так. Вопрос лишь в материалах и расчетах.

Он вскочил, прошелся по шатру, жестикулируя.

— Так это ж… это ж… — он задохнулся от открывшихся перспектив. — Это ж всю войну перевернуть можно! Видеть врага за версты! Сбрасывать твои «Дыхания» не из мортиры, а прямо на головы! Да это посильнее любого флота будет!

— Я думал о том же, Ваше Величество, — признался я. — Но машина крайне ненадежна. Зависит от ветра, горюча…

— Доведешь до ума! — отрезал он. — Железом обошьем! Паруса приладим! Ты только чертежи сделай, а уж я мастеров найду!

Его энергия заполнила весь шатер. Он уже видел новое будущее.

Успокоившись, он сел. Петр тяжело вздохнул и подвинул ко мне стопку бумаг.

— А вот это… это подлость. Читай.

На столе лежали донесения, личные письма, захваченные в ставке. Я разбирал их, и с каждой страницей из хаоса разрозненных бумаг проступали контуры грандиозного, дьявольски хитрого заговора. Возле каждого документа была маленькая приписка на русском языке. Адьютанты Государя не зря свой хлеб ели. Тут были подробные инструкции от европейских военных советников, вероломная переписка с господарем Брынковяну, выманивавшим армию в болота, донесения от английских и французских резидентов в Стамбуле, координировавших всю операцию… Все сходилось в одной точке. Прутский котел был ловушкой. Тщательно спланированной и блестяще исполненной операцией, целью которой было уничтожить саму идею Российской Империи. Петра хотели погубить вместе со мной, правда не рассчитывали, что мы разойдемся у Азова (ведь импульсивность императора тяжело предугадать).

— Предатели! Иуды! — Петр ударил кулаком по столу так, что свечи подпрыгнули. Ярость, которую он сдерживал весь день, наконец, прорвалась. — Я им верил! Братьями по вере называл! А они… они продали нас за турецкое золото!

Вскочив, он скомкал одно из писем и швырнул его в угол.

— Они играют с нами, — глухо рыкнул он. — Помогают туркам ровно настолько, чтобы мы увязли, истекли кровью, но не настолько, чтобы Порта стала слишком сильной. Им нужна сумятица на наших границах. Вечная война, пожирающая наши силы и деньги.

Наш разговор превратился в совместный анализ. Мы пытались понять логику врага, вскрыть механику этой новой, гибридной войны. Мне кажется, что Петр разочаровался в своем генералитете, поэтому беседует сейчас именно со мной на эти темы, чтобы узнать мое мнение. В итоге, вывод, к которому мы пришли, был неутешителен.

— Любая наша попытка отхватить у турок большой кусок, будь то Молдавия или Валахия, — сказал я, водя пальцем по карте, — приведет к немедленному вмешательству Европы. Они натравят на нас всех соседей. Они не дадут нам переварить добычу. Мы просто надорвемся.

Петр молчал. Его мечта о славянской империи, об освобождении православных братьев, разбивалась о стену геополитической реальности.

— Значит, — горько произнес он после долгой паузы, — мы пролили столько крови, чтобы уйти ни с чем?

— Не ни с чем, Государь, — возразил я. — А с пониманием того, как устроен этот мир.

Следующий день был тяжелым. Мышление Государя, сбросившее бремя неминуемого разгрома, заработало с удвоенной, лихорадочной силой. После короткого и жесткого военного совета, на котором Шереметев и Меншиков по инерции предлагали идти на Стамбул и требовать золота, Петр с гневом их прервал.

— Хватит сказок! — рявкнул он. — Вашими советами я уже досыта наелся в этих болотах! Пшли вон! Смирнов, останься!

Я ждал пока генералитет спешно покидал шатер. Разговор с Государем не клеился. Я предложил ему свое видение дальнейших событий, да только тяжело ему воспринимать столь грандиозные планы.

— Значит, говоришь, лезть на Балканы — гиблое дело? — Петр ткнул чумазым пальцем в карту, в земли за Дунаем. В его голосе было раздражение. — А как же братья-славяне? Вера православная? Я им обещал освобождение! И что теперь, слово свое на ветер бросить? Оставить их под басурманским игом?

— Не оставить, Государь. Дать сети, а не рыбу, — возразил я. — Прямое присоединение превратит нас в оккупантов. Каждый местный князек будет плести интриги, перебегая от нас к туркам, от турок — к австрийцам. Вспомните Польшу! Это трясина на десятилетия. Гарнизоны и усмирение бунтов съедят больше, чем мы получим с этих земель податей. Балканы станут вечной раной на теле Империи.

Эта мысль, чуждая его прямолинейной натуре, с трудом пробивалась сквозь броню имперских амбиций. Он хотел простой, понятной победы: взять и присоединить. Я же предлагал сложную, неочевидную игру.

— А вот, если, — взяв уголек, я обвел Молдавию и Валахию жирным кругом, — мы не будем их забирать… если выбьем для них у Порты полную автономию под нашим покровительством. Да поставим там верных людей. Создадим из них стену между нами и османами. Пусть сами строят свое государство, но с нашей помощью, нашим оружием и нашими деньгами. Так мы получим верных союзников, а не рабов, и вся Европа не сможет обвинить нас в захватничестве.

Идея «экспорта независимости» была для него в новинку. Он долго вглядывался в карту, просчитывая выгоды и риски. Не захватить, а контролировать. Не править напрямую, а влиять.

— ХитрО, — наконец произнес он. — Зело хитро. Сберечь людей и деньги, да еще и перед всем светом благодетелями предстать. Пожалуй, в этом есть резон. — Тяжелый взгляд впился в меня. — Но тогда… какой же нам с этой победы навар? За что кровь проливали? Чтобы осчастливить молдаван?

Вот он, главный вопрос. Царь-прагматик, царь-купец требовал прибыли.

— Прибыль в другом, Государь. Мы смотрели на запад, а смотреть надо на юг. — Мой палец решительно сместился с Балкан на черное пятно Крымского полуострова. — Вот наша главная язва. Осиное гнездо, откуда десятилетиями летят на наши земли саранча и смерть. Пока оно цело, мира на южных границах не будет.

Петр нахмурился.

— Крым… — задумчиво потер он подбородок. — Крепок, черт. Перекоп — не Азов, его шутихами не возьмешь.

— И не надо брать. Его надо запереть. — Я прочертил две жирные линии. — Очаков. И Перекоп. Два замка на крымской клетке. Если в мирном договоре мы выторгуем у султана эти две крепости, Крымское ханство перестанет существовать как угроза. Татары окажутся заперты на своем полуострове, лишенные возможности совершать набеги. Да на крайний случай построим стену от них, благо там не много надо — в истории были случаи и подлиннее. И тогда все Причерноморье, вся эта плодородная земля, станет нашей. Вот она, настоящая прибыль.

Прямо на его глазах я разворачивал вектор имперской экспансии на девяносто градусов. Не в Европу, где нас не ждут и ненавидят, а на юг — на пустые, плодородные земли, веками источавшие нам лишь боль. Государь долго смотрел на карту. В его сознании старая мечта о Царьграде уступала место более прагматичной и реальной — мечте о Новороссии.

— А как же турки? — очнулся он от раздумий. — Перекоп так просто не отдадут. Их нужно заставить.

Я долго думал, как было бы лучше, с учетом моего послезнания. И ничего лучше получившейся идеи не придумал.

— Вот именно, Государь. Заставить. Наша армия для нового большого похода не годится, она вымотана. Гнаться за их остатками — снова рисковать всем. Значит, нужно действовать иначе. — Я обвел рукой остатки турецкого лагеря. — Мы захватили их обозы, провианта хватит на месяц-два. Вместо погони по степи мы закрепимся здесь. Укрепим Яссы, создадим надежный плацдарм. И будем ждать, пока униженный, обезглавленный, но еще не уничтоженный султан сам пришлет послов с просьбой о мире. Мы будем диктовать условия с позиции силы, но не требуя невозможного. Дадим им шанс сохранить лицо, отдав нам то, что для них — далекая окраина, а для нас — ключ к будущему.

Тактика «активной обороны» и «принуждения к миру», эдакое изматывание противника до той точки, когда мир на наших условиях покажется ему избавлением.

Петр слушал, на его лице отражалась напряженная работа мысли. План был дерзким и рискованным.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пожалуй, так и сделаем. Но для этого… для этого нам нужно что-то, что заставит султана в Стамбуле дрожать от одного слуха о нем. — Он вперил в меня свой горящий взгляд. — Мне нужны твои летающие машины, Смирнов. Много. Целая эскадра. Чтобы они висели над его дворцом.

— Это возможно, Государь, — ответил я, чуть задумавшись. — Но это дело не одного дня. «Катрина» — кустарная поделка, собранная на коленке считай из простыней. Для производства таких аппаратов нужна целая отрасль. Мануфактуры, что будут ткать легкий и прочный шелк. Химические заводы для производства спирта в огромных количествах. И главное — школа, место, где мы будем готовить первых в мире аэронавтов.

Я сознательно сгущал краски, чтобы он понял весь масштаб задачи.

— Так создай их! — его кулак опустился на стол. — Я даю тебе все, что нужно! Деньги, людей, указ за моей личной подписью! Забирай любого мастера, любого купца, любого дворянина! Даю тебе полную волю! Да у тебя и есть такой указ уже! Но чтобы через год у меня был воздушный флот!

Он ставил задачу, в его мире слова «невозможно» не существовало. Государь давал мне карт-бланш, наделяя полномочиями, равных которым не было ни у одного вельможи в Империи.

А что я мог ответить? Два-три шара сделать не проблема, допустим и научить их можно за месяцок-другой. Но хватит ли этого?

Стоило решить стратегические вопросы да нанести на карту жирные линии будущих границ, как воздух в шатре разрядился. Государь опустился на стул. С плеч императора, планировавшего спала вся тяжесть — передо мной сидел просто мужчина, на которого свалился неподъемный груз. Разговор перетек в русло личных просьб.

— Вот что еще, барон, — вздохнул он задумчиво. — Никому, кроме тебя это не доверю. Катерина… Она в Яссах. Жива, слава Богу, хворает. Одна там, среди этих… — он махнул рукой, — … союзничков. А я здесь надолго завязну. Пока с турком мир не подпишем, пока границы не укрепим — не уйти. А ей здесь не место. Воздух тут гнилой, да и опасность велика.

Он поднял на меня глаза.

— Сопроводи ее в Питербурх. Сам. Со своими людьми. Чтобы ни одна собака по дороге не тявкнула. Чтобы целой и невредимой доставил. Это дело государственной важности, понимаешь?

Я склонил голову. Этот приказ делал меня хранителем самого ценного, что было у императора; делал почти членом семьи, посвященным в тайны, которых не доверяли ни Меншикову, ни Шереметеву. Такое доверие возвышало и налагало чудовищную ответственность.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Он встряхнул головой, будто сбросив с плеч гору. Но тут же взвалил на них другую, еще более тяжелую.

— И последнее, — он снова отвел взгляд. — Алексей… Сын.

Он замолчал, подбирая слова.

— Знаю я, что сотворил ты с ним чудо в Игнатовском. Доходят вести. И счет проверяет, и мастерами командует, и в казне твоей Компанейской порядок навел… Но боюсь, — его голос стал почти шепотом, — что все это — наносное. Держится лишь на твоем авторитете, да воле твоей. А стоит тебе отвернуться, стоит мне сгинуть в этой проклятой грязи — и старое болото его снова засосет. Вся эта поповщина, нашептыватели из старых бояр… вытравят из него все, чему ты его научил. Мне нужен наследник с железным стержнем внутри.

Тяжелый, почти умоляющий взгляд вперился в меня.

— Так вот тебе мой наказ, генерал-майор. Не просто учи его — закрепи сделанное. Стань для него камнем, о который разобьются все интриги. Не дай ему свернуть назад. Сломай его волю, если понадобится, но выкуй из него новую. Сделай из него наследника, достойного моей Империи.

Я опустил глаза, скрывая потрясение. Будто завещание. Он передавал мне будущее династии. Я становился чуть ли не регентом при живом царевиче, серой тенью за его троном. Самый опасный подарок, который я когда-либо получал.

— Я сделаю все, что в моих силах, Государь, — ответил я, чуть отойдя от шока. — Стержень в человеке можно лишь закалить, а не выковать из ничего.

— Вот я и надеюсь, что он есть у него, — он с облегчением откинулся на спинку стула. — Ступай. Отдыхай.

Выйдя из шатра, я на несколько мгновений застыл, вдыхая холодный ночной воздух. Голова кружилась. Ну, и влип ты, Петр Алексеевич, по самое не балуй. Раньше ты строил заводы, а теперь тебе поручили строить царя.

Утреннее построение перед рядами гвардейских полков являло собой порядок, выстроенный на руинах вчерашнего хаоса. Петр вышел к войскам. Его голос гремел над притихшим полем. Он говорил о великой победе, о славе русского оружия, о будущем, которое мы отвоевали. И в конце, обведя взглядом застывшие полки, он вызвал меня.

— За беспримерную доблесть и спасение армии из неминуемой гибели, — чеканил он слова, — бригадир Смирнов Петр Алексеевич производится в генерал-майоры!

Вот так вот, официально закрепил за мной мое новое звание. В рядах пронеслось одобрительное угуканье. Память подсказала: да, такое бывало. Петр не раз жаловал чины прямо на поле боя, после особенно знаковых побед. Его фирменный стиль: награда за реальное дело, здесь и сейчас.

Государь сам схватил тяжелый, шитый золотом шарф — знак генеральского достоинства — и накинул его мне на плечи.

— Носи с честью, генерал, — произнес он под одобрительные возгласы армии.

В этот миг я приобрел чин и сотню новых врагов-завистников.

Сразу после церемонии, не теряя ни минуты, я начал готовиться к отбытию. Мне дали сопровождение до Ясс — около трехсот всадников.

Впереди лежала дорога в Яссы, а затем — долгий путь в Петербург. Мне предстояло доставить императрицу, взять под свой полный контроль наследника престола и, между делом, создать с нуля первые в мире военно-воздушные силы.

Глава 19

Залитая обманчиво-теплым мартовским солнцем, дорога в Яссы стала для меня временем долгих и тяжелых размышлений. Полулежа на мягких подушках в трофейной османской карете — комфорт почти неприличный для последних дней, — я слушал мерный скрип колес и цокот копыт гвардейского эскорта. Ленивые блики, плясавшие на позолоченной резьбе, убаюкивали, пытались усыпить тревогу, которая скреблась под новеньким генеральским шарфом. От эйфории после прутской победы и царских объятий не осталось и следа. В голове, вытесняя все прочее, звучал последний наказ Государя, произнесенный перед самым отбытием:

— Мне нужны твои летающие машины, Смирнов! Много! Целая эскадра!

Легко сказать. Первая очевидная мысль: раз одна «Катрина» смогла посеять такой хаос, десять «Катрин» выиграют войну. Во мне немедленно включился инженер: наладить производство стандартных полотнищ, штамповать горелки… План, казалось, безупречен в своей простоте. И от этой-то простоты и становилось тошно, ведь память тут же подбрасывала образы, разбивавшие эту стройную теорию вдребезги.

Резкий толчок вырвал меня из раздумий. Карета накренилась, заскрипела, и за окном раздалась отборная ругань возницы, утонувшая в чавканье грязи. Приехали. Колесо глубоко увязло в жирной, весенней хляби, и спешившиеся гвардейцы уже с шутками и прибаутками подсовывали под него бревна, специально притороченные сзади кареты. Эта проклятая молдавская распутица стала идеальным триггером, наглядно продемонстрировав очевидный грех моего творения — логистику. В памяти тут же всплыли Яссы, превращенные в гигантскую стройплощадку: сотни людей, дни лихорадочной работы, горы материалов. Подобное было возможно в тыловом городе, однако в поле? Вот так, увязнув по ступицу? Армия не станет ждать, пока инженеры разворачивают свой ярмарочный балаган. Двадцать «Катрин» — это двадцать обозов с тканью, смолой, дровами и сотнями людей обслуги. Двадцать медлительных, уязвимых караванов. Прежде чем взлететь, мой небесный флот намертво увязнет в земле. Вывод напрашивался сам собой: будущие аппараты должны быть мобильными, стандартными, а время их развертывания — сокращено с дней до часов.

Когда карета, наконец, дернулась и покатилась дальше, оставив позади вывороченный ком земли, запущенная этой остановкой мысль уже работала, препарируя мое детище.

Первая и самая главная проблема — Огонь. Источник жизни «Катрины» и ее же потенциальный палач. Перед глазами снова встал ревущий столб пламени из «Сердца Дракона»: жар, опалявший лицо, маслянистый чад, сноп летящих во все стороны искр. И все это — возле гигантской, пропитанной жиром оболочки. Я летел внутри пороховой бочки с собственноручно подожженным фитилем. В этот момент один из гвардейцев эскорта, поравнявшись с каретой, высек кресалом огонь, чтобы раскурить трубку. Эта крошечная, безобидная искра заставила меня внутренне содрогнуться. В голове пронеслась картина: такая же, только касательно топливопровода… и все. Наш титанический труд, надежды Государя, да и я сам — лишь огромный, беззвучный огненный шар в ночном небе. Во время вылета меня вытащила слепая удача, однако второго такого подарка судьбы не будет. Строить флот на открытом огне — все равно что вооружать армию летающими самоубийцами. Источник подъемной силы требовался либо принципиально иной, либо абсолютно безопасный.

Внезапный порыв ветра ударил в борт кареты, заставив ее качнуться. За окном зашумели голые ветви, и взгляд зацепился за стаю ворон. Сорвавшись с ветки, они не боролись с ветром — они его использовали. Чуть изменив наклон крыла, птицы ловили восходящий поток и без единого взмаха взмывали вверх, чтобы затем спланировать на другое дерево. Эта будничная картина стала идеальной иллюстрацией ко второй проблеме — Ветру.

Воспоминание о полете вызывало не очень приятные ассоциации: я не был пилотом. Всего лишь пассажиром. Пушинкой, подхваченной воздушным потоком. Мне просто повезло, что этот поток нес меня на врага, а не в сторону Карпат. А изменись ветер — и что? «Походил» бы я по слоям, а если бы не нашел нужного? Я бы ничего не смог сделать. Все мои возможности сводились к смене высоты в отчаянных попытках поймать нужное течение. Но ворона может взмахнуть крыльями, чтобы долететь до соседней ветки, а я — нет. Аппарат, неспособный двигаться против ветра, маневрировать и, главное, вернуться на базу, — это оружие одного удара. Дорогая и непредсказуемая игрушка. Нет. Будущий флот должен иметь собственный ход. Ему нужны рули, чтобы выбирать курс, и движитель, чтобы этот курс поддерживать. Из раба ветра он должен был стать соколом, парящим над полем боя. Но самолеты я не потяну, нужно быть реалистом.

Откинувшись на подушки, я смотрел в никуда. Огонь, Ветер, Громоздкость — все три проблемы сплелись в один узел. И все они сходились в одной-единственной точке, имя которой было — Энергия.

«Катрине» нужен был принципиально новый источник силы. Легкий, чтобы не съедать всю подъемную силу. Безопасный, чтобы не взрываться от шальной искры. Управляемый, чтобы регулировать его мощность. И достаточно емкий, чтобы его хватало и на подъем, и на движение. Без решения этой фундаментальной задачи весь грандиозный замысел Государя останется лишь красивой, абсолютно бесполезной мечтой. Я должен был найти ответ.

Упершись в глухую стену невозможности, мысль начала искать обходные пути. Память, нырнув в глубины, подсунула не грохот битв, а тихий шелест лабораторных журналов Игнатовского. Перед глазами встал полутемная лаборатория, запахло кислотой и горячим металлом, проступило терпеливое лицо Магницкого и то детское, почти забытое чувство чуда, когда медная и цинковая пластины, опущенные в жидкость, впервые заставили дернуться стрелку примитивного гальванометра. Электричество. Вот он, идеальный кандидат — бесшумная, холодная сила, без огня и дыма, послушная, управляемая.

Но как заставить эту силу летать? Первые же прикидки, набросанные на обрывке пергамента, обернулись удручающим выводом. Мои ранние «вольтовы столбы» были неуклюжими, прожорливыми монстрами: чтобы запитать даже самый слабый электродвигатель для винта, требовалась батарея из сотен медных и цинковых пластин. Мысленно взвесив этот ворох металла и прикинув объем едкого электролита, я насчитал несколько пудов мертвой тяжести. Чтобы поднять такую махину в небо, понадобится шар размером с Успенский собор. Замкнутый круг. Тупик. Пергамент с расчетами с досадой полетел в угол кареты.

Взгляд зацепился за легкие, почти невесомые облака, плывущие в безграничном океане воздуха, — и я аж затаил дыхание. Решение оказалось настолько простым, настолько очевидным, что я едва не расхохотался, напугав дремавшего на козлах возницу. Медь. Проклятая, тяжелая медь, которую я собирался тащить в небо в качестве окислителя. Зачем⁈ Зачем тащить с собой то, чего вокруг в избытке? Самый мощный, легкий и абсолютно бесплатный окислитель не нужно грузить в корзину — он повсюду. Воздух. Оставалось лишь заставить батарею «дышать».

Вспыхнув, идея мгновенно начала обрастать плотью, выстраиваясь в голове с инженерной четкостью. Так родилась концепция «Воздушной батареи» — того, что в моем мире назовут цинк-воздушным элементом.

Анод — сменная цинковая пластина. Твердое, безопасное «топливо», которое можно менять на земле, как дрова в печи. Катод — вот он, ключ ко всему. Не металл, а пористый угольный элемент, пропитанный катализатором. Он не участвует в реакции, а служит мембраной, «легкими» батареи, обеспечивая контакт цинка с кислородом воздуха. Электролит? Простой и доступный раствор едкого кали, который можно в промышленных масштабах получать из обычного поташа.

Эта схема давала значительные, революционные преимущества. Во-первых, вес. Отказавшись от тяжелого медного катода, я снижал массу батареи на порядок. Она становилась невероятно легкой для своей емкости. Во-вторых, энергоемкость. Теперь она ограничивалась лишь количеством цинка на борту. В-третьих, безопасность и бесшумность. Никакого нагрева, никаких взрывоопасных газов и абсолютная тишина в работе.

На этом прочном фундаменте мгновенно выстроилась вся силовая установка, мысленно окрещенная мной «Триадой».

Источник: модульный блок цинк-воздушных батарей. Эдакая кассета из сменных элементов, заменяемых на земле быстро, как патроны в обойме.

Двигатель: легкий и надежный электродвижок. Мгновенное включение, точная регулировка оборотов, а значит — и тяги.

Движитель: большой деревянный (либо иной легкий материал) пропеллер. Технология его изготовления отработана на мельницах и кораблях, требовалось лишь рассчитать верный шаг и профиль.

Более того, электричество элегантно решало и первоначальную проблему с огнем! Простая спираль из железной проволоки, раскаляемая током, могла бы обеспечить точный, дозируемый и абсолютно безопасный нагрев воздуха. Никакого открытого пламени, никакой угрозы пожара. Я мог бы построить безопасную «Катрину 2.0». Это означало прорыв. Решение всех поставленных задач.

Но мысль, освобожденная от оков, уже неслась дальше. Глядя на легкие перья облаков за окном, на парящего в вышине коршуна, я понимал, что цепляюсь за вчерашний день. Нагревать воздух… Все равно что прилаживать паровую машину к скаковой лошади. Громоздко, неэффективно. Раз уж у меня в руках появился безопасный и легкий источник энергии, зачем вообще нужен этот огромный, неповоротливый мешок с теплым воздухом? Не проще ли найти нечто, что легче воздуха само по себе?

Эйфория от найденного решения — безопасного электронагревателя — угасла, едва успев родиться. Потерев виски, я ощутил, как мозг, привыкший искать оптимальный путь, бунтует против этой половинчатой, компромиссной схемы. Да, проблема пожароопасности решалась, но какой ценой? Перспектива тратить драгоценную энергию «воздушной батареи» на банальный нагрев была абсурдна. Все равно что топить ассигнациями печь, чтобы вскипятить чайник. Энергия должна была идти на движение, на преодоление ветра, а не на борьбу с гравитацией дедовским методом.

Уцепившись за мысль об электронагреве, я начал было проектировать улучшенную «Катрину», но расчеты все яснее обрисовывали монстра. Чтобы поднять вес батарей, нагревателя и экипажа, требовался шар еще большего размера, а значит, и парусность его становилась чудовищной. Безопасный, однако столь же беспомощный раб ветра. Я снова уперся в стену.

В состоянии полного тупика я выглянул в окно. Спасение пришло от небольшого, заросшего камышом озерца, мимо которого проезжала карета. Над водой плавал легкий туман, и из него, словно пузырьки со дна, поднимались болотные огоньки. Метан. Горящий газ, который легче воздуха. Мысль, до этого ходившая по кругу, сорвалась с привязи и устремилась в совершенно ином направлении: зачем греть воздух, если можно найти газ, который легче него сам по себе?

Память подбросила имя из туманного будущего: Генри Кавендиш. «Горючий воздух». Водород, что наполнит дирижабли, станет символом триумфа и причиной страшнейшей катастрофы. Технология его получения, наверняка была доступна уже сейчас — простейшая реакция кислоты с металлом.

Как наладить производство водорода в 1707 году? Мысль заработала с лихорадочной скоростью, выстраивая цепочку.

Кислота: серная, «купоросное масло», уже известна.

Металл: дешевые железные опилки и стружка с оружейных заводов.

Процесс: увеличенный до промышленных размеров аппарат Киппа. Огромный свинцовый чан для железа и кислоты, который придется ставить в проточную воду для охлаждения, иначе вся затея превратится в маленький, но очень злобный вулкан.

Конечно, оставалась главная проблема — опасность. В памяти всплыли кадры горящего «Гинденбурга». Но тут же пришло и контраргумент: десятки тысяч дирижаблей до него летали на водороде успешно. Проблема не в газе, а в источнике огня. В отличие от будущих бензиновых моторов, мой электродвигатель не искрил — огромное, решающее преимущество. Риск был, конечно, хато он был приемлемым и управляемым.

Идея монгольфьера умерла окончательно. На пепелище старого проекта воображение уже рисовало контур совершенно нового аппарата.

Первым делом — оболочка. Газовый дирижабль должен был «шить пустоту», держать летучий газ, не пропуская его. Адаптировав технологии начала XX века, я мысленно спроектировал многослойный «пирог»: внутренний слой из тончайшего шелка, герметизирующий — из нескольких слоев ткани, проклеенных рыбьим клеем и пропитанных эластичным лаком на основе олифы, и внешний, защитный — из лучшего парусного полотна. Даже так оболочка будет пропускать газ, ограничивая дальность полета. Значит, на земле нужна система быстрой дозаправки.

Второе — форма и каркас. Чтобы лететь против ветра, «Катрине» требовалась аэродинамика. Щука быстра, потому что вытянута — она не борется с водой, а разрезает ее. Значит, и мой аппарат должен скользить, а не бодаться с ветром. Вытянутый, сигарообразный, с заостренным носом и стабилизаторами на хвосте — такой полужесткий дирижабль. Вдоль его нижней части должен был проходить легкий и прочный продольный киль. Ажурная ферменная конструкция, как на моих мостах, из лучшего дерева, стянутая стальными тросами, как тетива лука. К этому хребту будут крепиться гондола, двигатели и хвостовое оперение — полноценные рули высоты и направления.

И наконец, решение проблемы управления высотой, подсказанное природой. Рыба меняет глубину, надувая или сдувая плавательный пузырь. Гениально же! Такие же пузыри, баллонеты, нужны были и мне — внутренние мешки (или баллоны), куда можно закачивать или стравливать обычный воздух электровентилятором. Накачивая воздух, аппарат тяжелеет и плавно снижается. Выпуская — легчает и поднимается. Это позволяло маневрировать по высоте с ювелирной точностью, не сбрасывая балласт и не теряя драгоценный водород.

Силовая установка оставалась прежней — моя надежная «Триада», но теперь вся ее энергия шла только на движение. Результаты превзойдут все ожидания. Это позволяло поставить более мощный двигатель, а то и два по бокам гондолы для дифференциальной тяги, что даст невероятную маневренность. Скорость могла возрасти до тридцати, а то и сорока верст в час. Дальность полета, освобожденная от затрат энергии на подъем, увеличивалась до ста пятидесяти верст.

Это была оперативная стратегия. «Катрина — 2.0» могла висеть над полем боя. Она могла уйти в глубокий рейд, обогнать вражескую кавалерию, заглянуть за горизонт и вернуться с бесценными сведениями.

Карета качнулась, выезжая на ровный участок дороги. Впереди, в сиреневой дымке, уже проступали очертания Ясс. Я откинулся на подушки. В голове — приятная пустота. Хаос сомнений и обрывков знаний наконец-то сложился в стройную, законченную концепцию. Идеальная машина для новой войны. Оставалось одно — воплотить ее в дереве, ткани и металле.

Подпрыгнув на булыжной мостовой, карета въехала в ворота Ясс, и город тут же оглушил нас шумом оживленных улиц, запахом дыма и свежего хлеба. Возница что-то крикнул страже; та, завидев имперский штандарт моего эскорта, торопливо засуетилась. Хотя тело ломило от долгой дороги и измотанный организм требовал отдыха, разогнанный добела мозг не давал ни минуты покоя. Мысль уже перешагнула через чертежи отдельного аппарата, оставив позади роль изобретателя. Теперь я мыслил как организатор, создающий с нуля новый род войск. Ведь построить один, даже самый совершенный дирижабль — ничто. Все равно что выковать идеальный палаш и ждать, что он в одиночку выиграет войну. Нужна система.

Во-первых, производственная цепочка. Кровь будущего флота, его жизненная сила — цинк для батарей. Источник его был не в Европе, где за каждую крупицу пришлось бы платить золотом и унизительными просьбами, а у себя, в Сибири. Еще при создании «Вольтова столба» я столкнулся тем, что цинк не известен. А это проблема.

В памяти всплыл Федька, с досадой отбросивший в сторону сероватый камень: «Дрянь какая-то, обманка. При обжиге лишь белый дым дает, а толку никакого». Тогда я не придал этому значения, а ведь невзрачный камень был сфалеритом, ключом к неисчерпаемому источнику энергии! Нужно узнать где Федька сфалерит тогда нашел.

Дальше — высокие технологии. Секретный завод возле Игнатовского, за высоким забором, где лучшие мастера будут выплавлять чистый металл. Там же придется решать задачу — электродвигатель. Чтобы создать легкий и мощный двигатель, придется попотеть. Проклятая изоляция проволоки… А коллектор? Чтобы он не стирался за час работы, понадобится платина, которой нет. Или искать сплав… Задача на годы. Со сборкой, однако, проще. Адмиралтейские верфи. Кто, как не их мастера, работающие с тысячами аршин парусины, смогут сшить гигантскую, герметичную оболочку?

Во-вторых, кадры. Машины без людей — мертвое железо. «Катринам» нужны пилоты. Но где найти людей, готовых добровольно подняться в небо на мешке с горючим газом? Я могу построить машины, но смогу ли я создать для них людей? Придется основать первую в мире Летную школу, набирать туда толковых и отчаянных молодых офицеров из артиллерии и инженерных войск. И организовать специальные «аэродромные» роты для обслуживания на земле.

В-третьих, и это главное — боевая доктрина. Как воевать этим невиданным оружием? Вооружить «Катрину» скорострельной винтовкой? Отдача разнесет хрупкую конструкцию. Сбрасывать бомбы? Точность нужно корректировать — тоже проблема. Как вариант — использовать «Щуки», но тоже надо будет доделывать из-за разных осей координат.

Отсюда вытекали и задачи. Главная и решающая: корректировка артиллерийского огня. «Катрина», висящий над вражескими позициями, превратит русскую артиллерию в снайперский инструмент. Вторая: глубокая разведка, чтобы знать о передвижении вражеских корпусов за несколько дней до их появления. И третья: психологическое воздействие — бесшумные ночные налеты, поджоги, сеяние паники и бомбометание термобарическими боеприпасами. При этом — строжайший запрет на прямое столкновение. Мои аппараты — «стеклянные мечи», слишком ценные и уязвимые. Их сила — в высоте и информации.

Когда карета остановилась у резиденции наместника, из нее вышел уже другой человек. Генерал, вернувшийся с поля боя, человек, несущий в голове целостный проект, способный перевернуть мир. Прутская катастрофа из символа национального унижения в моем прошлом, на моих глазах превратилась в точку отсчета. В голове был готовый, план.

Но одно дело — гладкий чертеж, и совсем другое — суровая реальность.

Глава 20

У ворот наместника наш гвардейский эскорт встретил местный караул. Солдаты в ярких, почти театральных мундирах, с любопытством и легкой брезгливостью разглядывали нас — изможденных призраков войны, вернувшихся из небытия.

Едва карета замерла, сквозь толпу зевак ко мне кто-то рванул. Осунувшийся, заросший легкой щетиной — я не сразу признал Дубова. Лишь знакомая фигура да остатки мундира «Охранного полка» выдали моего верного поручика. Замерев в шаге, он жадно вглядывался в мое лицо; в горле нервно ходил кадык. Он было открыл рот, но голос, видимо, ему изменил. Криво усмехнувшись, я положил ему руку на плечо.

— Живой, поручик. И почти целый, — прохрипел я, удивляясь собственному голосу. — Докладывай по дороге.

Мой жест, кажется, вернул ему самообладание. Он выпрямился, и пока мы шли к дворцу сквозь расступающуюся толпу, Дубов начал отрывисто, по-военному, докладывать:

— В городе спокойно, ваше благородие. Государыня, слава Богу, оправилась. Наместник суетится, хотя приказы исполняет. Лазутчики доносят о движении татарских отрядов к югу, к городу не подходят. Ждали вестей. Любых.

Его короткий отчет подтвердил мои опасения: они сидели в информационном вакууме, не ведая о событиях на Пруте. Нас немедленно провели во дворец, где холеные слуги шарахались от моих гвардейцев, как от прокаженных. В главном зале, у накрытого яствами стола, нас ждали. Наместник Кантемира, лощеный вельможа, чье лицо выражало смесь показной радости и плохо скрываемой тревоги, тут же засуетился, явно не зная, как вести себя с человеком, которого мысленно уже похоронил.

В центре зала, в высоком кресле, сидела императрица. Екатерина Алексеевна выглядела значительно лучше: на щеках появился румянец, ушла болезненная бледность. Только на лице застыла такая тревога, что мне стало не по себе. Она впилась в меня взглядом.

Пройдя вперед, я остановился в нескольких шагах и склонил голову.

— Ваше Императорское Величество, — произнес я. — Спешу доложить. Армия Государя Петра Алексеевича прорвала окружение. Турецкие войска разбиты и в беспорядке отступают. Победа полная и безоговорочная.

Я тщательно подбирал слова, выстраивая из обрывков правды героическое полотно. Рассказывал о том, как мой полет на «Катрине» позволил провести разведку с невиданной высоты; как удар по ставке Великого Визиря обезглавил вражескую армию, посеяв в ее рядах хаос; как Государь, воспользовавшись этим смятением, повел гвардию в отчаянную атаку, решившую исход сражения. Цену этой победы, ловушку, в которую мы угодили, и собственную катастрофу я, разумеется, опустил. Стоявший рядом наместник, нервно теребивший жемчужную пуговицу на кафтане, мне не внушал доверия.

Эффект превзошел все ожидания. Напряжение лопнуло. Наместник залопотал что-то о великом гении Государя. Мои офицеры, сбившиеся у входа, одобрительно зашумели.

Слушавшая меня затаив дыхание Екатерина вдруг закрыла лицо руками, и ее плечи мелко задрожали. На миг я испугался, что ей дурно, однако, отняв ладони, она явила счастливую улыбку — она смеялась.

— Слава тебе, Господи! — выдохнула она и, вскочив с места, закружилась по залу, подхватив под руки двух своих фрейлин.

Вся ее царственная выдержка и строгость, которую она, без сомнения, поддерживала эти дни, слетела ненужной шелухой. Зал наполнился смехом и счастливыми возгласами.

Было как-то странно на это смотреть. Императрица же — а на деле, просто счастливая женщина. Видимо слухи об окружении войска здорово попортили ей нервы.

Я стоял посреди этого ликования чужаком. Им я принес радость, на моей же доле осталась тяжесть правды, которую еще предстояло выложить. Представление удалось на славу.

Всеобщее ликование угасло быстро. Оправившись от первого порыва радости, императрица внимательно наблюдала за мной. Ее привыкший к придворным играм ум уловил что-то в моем поведении и докладе. Женская интуиция, помноженная на опыт выживания в змеином клубке власти, подсказывала ей, что за фасадом победы скрывается нечто большее.

Резко оборвав смех, она властным жестом указала на дверь.

— Оставьте нас, — ее голос прозвучал достаточно тихо, но тембр голоса мгновенно превращал простую женщину в государыню. — И вы, ваше сиятельство, — добавила она, обращаясь к наместнику, — будьте любезны.

Наместник поклонился так низко, что едва не коснулся паркета лбом, и, пятясь, поспешил ретироваться. Мои офицеры тоже молча вышли. Створки тяжелых дубовых дверей сомкнулись, отрезая нас от остального мира. Праздник кончился.

Екатерина подошла вплотную. Прямой, требовательный взгляд.

— Говорите, Петр Алексеич. Что на самом деле произошло там на Пруте?

Передо мной сейчас стояла хрупкая женщина, пережившая страшную трагедию. В ней чувствовался внутренний стержень, позволявший ей быть ровней своему титаническому мужу. Такая заслуживала правды.

— Ваше Величество, — Я вздохнул, — победа была. Но это было чудо. Акт отчаяния. Мы оказались на волосок от полного разгрома.

Подойдя к столу с разложенной картой, я ткнул пальцем в излучину реки Прут.

— Государь шел сюда, уверенный в поддержке союзников, а угодил прямиком в ловушку. Всю эту операцию спланировали явно не в Стамбуле — там исполняли чужую волю.

Из походного планшета я извлек несколько трофейных бумаг, захваченных в ставке визиря (Государь передал их через меня Брюсу), и разложил их веером рядом с картой.

— Взгляните. Вот копия письма господаря Брынковяну: клятвы в верности, обещания провианта и свежих полков. А вот — донесение турецкой разведки с точнейшим маршрутом нашей армии, переданным им же за неделю до того.

Екатерина склонилась над столом, сцепив руки в замок. Она вчитывалась в строки с листами переводов.

— Предатель… — прошептала она. — Он продал нас.

— Он был частью замысла, сознательно заманив нашу армию в болота, в западню. А руководили им вот эти господа. — Мой палец указал на подписи под другим документом — подробной инструкцией по организации засады, написанной на чистом французском. — Европейские военные советники направляли каждый шаг турецких пашей.

Ее взгляд метнулся от бумаг ко мне.

— Значит… все это время… мы делали то, что хотели враги?

— Именно так. Мой удар с воздуха всего лишь дал Государю шанс на прорыв, которым он воспользовался. Он вырвался из котла, но цена этого прорыва огромна: мы потеряли тысячи лучших гвардейцев, израсходовали почти весь порох. Армия измотана до предела. Благо разжились трофейным провиантом и скарбом.

Медленно подойдя к окну, она уставилась на шумную городскую площадь.

— И эта игра не окончена, — продолжил я. — Государь сейчас горит желанием отомстить. Наказать предателей, развить успех, может, даже помыслить о походе на Константинополь. Он опьянен победой и жаждет расплаты.

Мои слова заставили Екатерину резко обернуться. На ее лице явные признаки неподдельного страха. Она, как никто другой, знала эту всепоглощающую, сметающую все на своем пути ярость своего мужа.

— Но ведь это безумие! — выдохнула она.

— Да. И именно этого от него будут ждать после всего этого, — подтвердил я. — Любая наша попытка закрепиться на Балканах, немедленно приведет к вмешательству Европы. Они не позволят России стать слишком сильной, не после славной победы над шведами. Они натравят на нас кого угодно. Откроют второй очаг войны, втянут нас в войну на истощение, которую мы не выдержим. Прутский котел — первый шаг. Поддайся Государь гневу, и они сделают второй, который станет для Империи последним.

В зале стало тихо. Екатерина смотрела на меня изучающим взглядом.

Императрица медленно опустилась в кресло, переведя взгляд в сторону. Она переваривала услышанное; я видел, как в ее сознании ломается привычная картина мира. Я дал ей эту минуту. Предстояло перейти от стратегических выкладок к самому сложному — к личному приказу Государя.

— Ваше Величество, есть еще кое-что. Перед моим отбытием Государь отдал мне личный наказ.

Она подняла на меня усталые глаза.

— Он приказал мне сопроводить вас в Санкт-Петербург. Он опасается за вашу безопасность здесь, в Яссах. Город слабо укреплен, а после всего случившегося оставаться здесь… неоправданный риск.

Я ожидал чего угодно, однако ответ прозвучал мгновенно и категорично.

— Я не поеду, — отрезала она. Выпрямившись в кресле, она снова превратилась из растерянной женщины в императрицу. — Мое место здесь, рядом с ним. Сейчас, когда он один, окруженный предателями, я должна быть его опорой, мне надо попасть к нему. Я не могу прятаться в столице, пока он здесь рискует жизнью.

Твердое, осознанное решение. Прямой приказ не сработает, она его попросту проигнорирует. Нужно заходить с другой стороны, апеллировать не к ее долгу императрицы… и жены.

Тяжело вздохнув, я разыграл на лице скорбь.

— Я понимаю вас, Ваше Величество. И не смею спорить. Мой долг — оставаться здесь, пока существует хоть малейшая угроза вашей жизни.

Подойдя к столу, я начал медленно собирать трофейные документы, будто готовясь к долгому и безнадежному ожиданию.

— Жаль только, что Игнатовское так далеко, — обронил я тихо, словно про себя. — Государь был так воодушевлен… Считает, что только новое оружие, воздушный флот, сможет уберечь его армию от подобных ловушек. «Щит в небе» для себя и для гвардии. Требовал начать немедленно, не теряя ни дня.

Пауза. Пусть слова осядут.

— Однако его приказ о вашей безопасности, разумеется, первостепенен. Проект придется отложить. Я напишу Нартову, дам указания… хотя без меня они с такой задачей быстро не справятся. Потеряем драгоценное время. Но что поделать. Приказ есть приказ.

Я замолчал. Ловушка была расставлена. А что? Я всего лишь констатировал факты, превращая ее в невольную виновницу промедления в деле, от которого зависела безопасность ее мужа. Екатерина смотрела на меня, на лице отражалась напряженная работа мысли. Она понимала, в какую западню я ее веду. Желание быть его опорой здесь, на месте, мешало мне ковать для него щит там, в Игнатовском.

Она долго молчала, хмурилась.

— Вы хитрый человек, Петр Алексеич, — наконец произнесла она с кривой усмешкой. — Очень хитрый. Вы не оставили мне выбора.

Поднявшись, она заявила:

— Хорошо. Я поеду. Если мое отсутствие здесь поможет вам быстрее создать то, что защитит его… я поеду. Готовьте все необходимое. Выступаем, как только сочтете нужным. Нельзя терять ни дня.

Я склонил голову, скрывая облегчение.

Спустя несколько дней наш разросшийся до внушительных размеров караван покинул Яссы. По моему настоянию, путь в столицу лежал через Азов. Этот крюк был стратегической необходимостью: мне нужно лично убедиться, что созданная наспех конструкция власти не рассыпалась в мое отсутствие. Екатерина, уловив мои опасения, согласилась без возражений. Для нее это была возможность воочию увидеть крепость, ставшую первым символом нашей прутской победы.

Чем ближе мы подъезжали к Дону, тем сильнее меня охватывало беспокойство. За спиной осталась гремучая смесь из регулярных офицеров, вольных казаков и вчерашних бунтарей, скрепленная лишь моей волей и общей угрозой. Что, если этот хрупкий баланс развалился?

Появление на горизонте знакомых, подлатанных бастионов принесло облегчение. Крепость жила своей новой, бурной жизнью: над стенами рядом с имперскими штандартами пестрели казачьи бунчуки. И все же что-то было не так. Нас встречал одинокий майор Хвостов со своим караулом. Ни Орлова, ни Некрасова рядом — дурной знак.

— С прибытием, ваше благородие! — отрапортовал Хвостов устало.

— Где остальные? — спросил я прямо.

Хвостов помрачнел.

— Арестованного допрашивают. Купчишку одного. Казаки Некрасова вчера накрыли, к туркам шел. Атаман его по своим законам судить хочет, на месте вздернуть. А я, как комендант, требую суда по уставу, имперскому. Орлов на моей стороне. Вот и сидим, друг на друга волками смотрим. Еще чуть и до поножовщины дойдет. Они еще не знают, что вы в Азове, Петр Алексеич. Я встретил дозор, они и рассказали о вас. Да и казаки небось видели, скоро доложат атаману.

Первый сбой. Система, выстроенная мной, столкнулась с реальностью: конфликт юрисдикций, столкновение двух правд — вольной казачьей и государственной.

В комендантском доме Орлов и Некрасов стояли друг против друга. А между ними, зажатый этой враждой, — перепуганный купец. Увидев меня, Орлов облегченно выдохнул; Некрасов хмуро кивнул, уступать он явно не собирался.

— С приездом, ваше благородие, — буркнул Орлов. — Вот, надобно рассудить, а то тут до греха недалеко.

Я не стал торопиться. Оставив их, я прошел в соседнюю комнату, где уже располагалась Екатерина. Она все слышала.

— Что думаете, Ваше Величество? — спросил я. — Как бы Государь поступил?

Она на мгновение задумалась, оценивая ситуацию.

— Петр бы вздернул всех троих, — криво усмехнулась она. — Купца — за измену, атамана — за самоуправство, а коменданта — за то, что допустил. Но мы не можем себе этого позволить.

Она вошла в зал, погладывая на вскочивших мужчин, даже купчина подпрыгнул. Императрица обратилась к Некрасову.

— Атаман. Я, императрица, благодарю тебя и твое войско за верную службу и бдительность. Этот изменник понесет заслуженную кару. Но судить его будет не казачий круг и не военный трибунал. Судить его буду я. Именем Империи.

Получилось. Не сильно рассчитывал на то, что на это решится, но скучная поездка, да и мое прямое обращение за советом сыграли свою роль. Мне нужно было, чтобы Некрасов был у меня в друзьях, или хотя бы не врагом — с учетом того, чей он будущий товарищ. Поэтому игра стоила свеч.

Некрасов опешил, спорить с государыней не посмел. Гениальный ход. Она не приняла ничью сторону, а подняла ставки до уровня трона, где ее авторитет был абсолютен. Воля императрицы оказалась выше и казачьего круга, и военного устава. Когда гвардейцы моего эскорта увели купца, напряжение спало.

Пока Екатерина отдыхала, я провел несколько часов за проверкой дел. Система, несмотря на трения, работала. Хвостов оказался прекрасным администратором. Орлов держал гарнизон в кулаке. А Некрасов был незаменим в степи. Три разные, плохо подогнанные шестерни, которые со скрипом, но все же вращали один механизм.

Перед отбытием, пополнив запасы, я собрал свой триумвират еще раз.

— Вы справились, — сказал я им. — Но запомните: поодиночке вы — ничто. Ваша сила — только в этом хрупком союзе.

Они молчали. Урок был усвоен.

Уезжал я все же с тяжелым сердцем. Система работала за счет двух опор: моем личном авторитете и общем страхе перед врагом. Убери одно из этих звеньев — и вся конструкция рухнет. А ведь Орлов мне нужен в Игнатовском. Придется ждать пока сам Государь решит, что делать с Азовом. Идти на конфликт с казаками я не хочу. А Петр смоет разрулить этот момент.

Дорога от Азова на север разительно отличалась от моих прошлых скитаний. Наш путь лежал по главному государеву тракту, а присутствие в караване императрицы превращало простое передвижение в событие государственной важности. Слухи о нашем возвращении и о победе на Пруте летели впереди, обгоняя самых быстрых гонцов. В каждом городе нас встречали хлебом-солью, колокольным звоном и делегациями от местного дворянства и купечества.

Поначалу эти задержки вызывали у меня зубовный скрежет. Каждую минуту, потраченную на витиеватые речи, я считал украденной у будущего воздушного флота. Однако Екатерина, с ее тонким политическим чутьем, быстро дала понять, что происходит нечто куда более важное.

— Вы видите в них помеху, Петр Алексеич, — сказала она мне однажды вечером в Воронеже. — А я вижу, как сшивается лоскутное одеяло Империи. Они встречают символ того, что власть не дрогнула. Каждая наша остановка — это гвоздь, который мы вбиваем в крышку гроба всех заговоров и смут. А то, что в столь молодом возрасте носите звание генерала — для многих яркое свидетельство того, что Государь судит по делам подданных.

Слушая ее, я осознавал собственную узость инженера, для которого главное — эффективность. Она же видела мир глазами правительницы, для которой символы и ритуалы — такие же инструменты власти, как армия и казна. И это женщина была когда-то просто Мартой Скавронской — вот что значит ежечасно быть в змеином клубке интриг.

Долгие вечера в пути сблизили. Она расспрашивала меня об Игнатовском, я же с интересом слушал ее рассказы о придворной жизни, о расстановке сил между старыми и новыми родами. Это был диалог двух разных, правда одинаково нацеленных на результат мировоззрений. Однажды, проезжая мимо покосившейся, убогой деревеньки, она задумчиво произнесла, глядя в окно:

— Ваши мануфактуры далеко, генерал. А здесь люди все так же живут, как при дедах. Когда ваши чудеса дойдут до них?

— Когда мы построим дороги, чтобы возить товары, и создадим рынок, чтобы они могли их покупать, — ответил я не задумываясь. — Всему свое время, Ваше Величество. Сначала — хребет Империи, потом — мясо на нем.

— Вы говорите о людях, как о мясе на костях, — в ее взгляде, когда она повернулась ко мне, мелькнул укор. — Иногда мне кажется, что и солдат вы воспринимаете лишь как винтики в ваших машинах. Заменяемые детали.

— Незаменимых деталей не бывает, — отрезал я, пожалуй, слишком резко. — Есть лишь детали разной степени важности. И сейчас важнее всего — выживание всей конструкции. Если сломается она, все винтики рассыплются в пыль.

Ответом мне был тяжелый вздох. Она отвернулась к окну. Спора не вышло, однако в воздухе витала фундаментальная разница в наших подходах. Я мыслил системами, она — людьми.

К моему облегчению, Екатерина сама пресекала попытки местных властей превратить ее визит в череду празднеств. Понимая, что время для меня на вес золота, она вежливо отказывалась от балов. Молебен, короткая аудиенция, смотр гарнизона — и снова в путь. Она умела быть и милостивой государыней, и ценящим время командиром.

Наблюдая, как она с царственным достоинством и легкой усталостью принимает поклоны очередного воеводы, я осознавал, что рядом со мной рождался мой самый могущественный и, возможно, самый непредсказуемый союзник.

Наконец, после долгого и изнурительного пути, на горизонте показались золотые шпили Санкт-Петербурга. А город быстро строится. Въезжая в столицу, я будто попадал в другой мир. После пыльных дорог и деревянных городков строгие линии проспектов казались декорациями к грандиозному спектаклю. Город кипел своей, неведомой мне жизнью.

У дворца нас встречала шумная, суетливая придворная толпа. Они окружили Екатерину, наперебой выражая радость и преданность, пока я стоял в сторонке, наблюдая за этой сценой.

Перед уходом в свои покои Екатерина отыскала меня взглядом в толпе. Придворные почтительно расступились, когда она подошла.

— Петр Алексеич, — ее голос, в отличие от голосов ее окружения, звучал искренне и тепло. — То, что вы сделали, я не забуду никогда. Мои двери для вас открыты. Знайте, вы всегда можете рассчитывать на мое благоволение. Всегда.

Даже так — больше чем благодарность. На глазах у всей элиты она публично вручила мне карт-бланш. Обещание могущественного союзника. Может врагов поуменьшится, или наоборот. Ох уж эти царственные особы — не поймешь, помогли они тебе или нет.

Я склонил голову.

— Служу Империи, Ваше Величество.

Проводив ее, я не поехал ни в Инженерную Канцелярию, ни в Адмиралтейство, ни к Брюсу. Я кожей чувствовал, что меня там ждет. Там будет сплошная бюрократия. В этих бумагах можно утонуть на месяц. Вся эта мышиная возня казалась мелкой и несущественной рядом со шпилем Адмиралтейства, напоминая, что приказы не строят дирижаблей.

Мой главный фронт — в Игнатовском, среди дымящих труб и грохота молотов. Только там можно выковать настоящий, весомый ответ на все угрозы, нависшие над Империей. Все остальное — лишь следствие.

Отдав короткий приказ вознице, я откинулся на подушки. Свой долг я выполнил: пережил ад, вернул императрицу и обрел в ее лице союзника. Теперь пора было заняться тем, что имело реальное значение.

Карета, развернувшись, покатила прочь от дворцовой роскоши, на восток, по знакомой дороге — в Игнатовское.

— Да уж, съездил в отпуск, — буркнул я.

Глава 21

Чавкающее хлюпанье грязи под колесами стихло. Тишина после недель бесконечной дороги, грохота боя и звона в контуженой голове оглушала. В полумраке трофейной кареты я не двигался, просто смотрел в мутное стекло на знакомые, строгие очертания моего дома, на высокие трубы цехов, из которых тянулись к серому апрельскому небу мирные струйки дыма. Дом. Я все-таки вернулся.

На крыльцо высыпала вся моя команда. Неполная сотня Глебова уже дала знать, что домой вернулся хозяин. Даже отсюда, через двор, я видел застывшие фигуры, вглядывающиеся в незнакомую богатую карету. Ждали.

Когда дверца отворилась, я выбрался наружу. Заставив себя выпрямить спину, сделал шаг, потом второй. На исхудавших плечах мешком висел новый мундир, наскоро выданный в полевой ставке Государя, и лишь тяжелый, шитый золотом генеральский шарф придавал фигуре хоть какую-то основательность. Я и сам представлял собой сплошную нелепицу: триумфатор в плохо подогнанной форме, победитель, вернувшийся без своей главной машины, механического зверя, останки которого остались ржаветь где-то в бескрайней молдавской степи (наверняка все железо растащили уже).

Они смотрели на меня во все глаза. Первым, разумеется, не выдержал Андрей Нартов. Проигнорировав и золото на моих плечах, и новые шрамы на лице, он вышел вперед. Его внимательный взгляд сканировал меня.

— Паропровод? — без всяких предисловий, прозвучал его голос. — Или ходовая? Что именно отказало в машине, Петр Алексеевич?

Я криво усмехнулся. Вот он, мой гениальный механик. Пока вся Империя будет обсуждать победу и потери, его волнует причина отказа сложного механизма. Однако тут он осекся, вгляделся в мое лицо и добавил уже совсем другим, тихим тоном:

— Мы уж не чаяли вас увидеть… Живы, и слава Богу.

Я перевел взгляд на двух других. У входа в усадьбу вместе стояли Изабелла и царевич Алексей. Заметив меня, Изабелла сделала едва заметный, непроизвольный шаг вперед, и на ее лице на долю секунды мелькнуло плохо скрываемое облегчение, прежде чем она вновь взяла себя в руки. Алексей же изменился до неузнаваемости — передо мной стоял младший партнер, а не ученик. Подойдя ближе, он чуть помедлил и положил руку мне на плечо.

— С возвращением, наставник.

— Рад тебя видеть, Алексей Петрович, — хмыкнул я в ответ на радостную улыбку царевича, — Машина выполнила свою задачу и была с честью похоронена, — произнес я достаточно громко, чтобы пресечь дальнейшие расспросы. — Общий сбор в главном зале. Через час. Мне нужно привести себя в порядок.

Я направился к дому. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, а я заставлял себя идти не хромая. Генерал-майор не имеет права показывать слабость, даже если внутри у него все разваливается на части.

В моих покоях царил идеальный порядок: чистая постель, графин с водой на столе, вычищенный старый мундир на спинке стула. Все здесь дышало незримой заботой Любавы. Стоило опуститься на стул и закрыть глаза, как реальность схлопнулась.

Вместо мирного треска поленьев в камине — оглушительный рев объемного взрыва в ущелье. Воздух пропитал тошнотворный, въевшийся, казалось, в самую кожу смрад горелого мяса. Память, выжигая все остальное, подсовывала один-единственный образ: лицо молодого янычара с широко раскрытыми от ужаса глазами за мгновение до того, как его поглотила стена огня. Этот немой, застывший крик до сих пор звенел в ушах, стоило наступить тишине. Следом — следующий кадр с падением почти сгоревшего монгольфьера. Жуть просто, а не отпуск.

Я резко открыл глаза. Сердце билось учащенно. Вскочив, я метнулся к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой. В медном тазу отразилось осунувшееся лицо с безумным блеском в глазах. Не хватало мне еще «вьетнамских» флэшбеков.

Сознание обожгла спасительная мысль. Чтобы не сойти с ума и чтобы этот ад не сжирал меня изнутри нужно дело, задача титанического, немыслимого масштаба. Проект, который заполнит собой все, вытеснит воспоминания, станет моим единственным спасением. Он был нужен мне.

Через час я вошел в главный зал усадьбы, который давно уже не являющийся местом для приемов — это штаб, конструкторское бюро и сердце Игнатовского. За большим дубовым столом сидела моя команда: Нартов — перед ним стопка донесений из Ясс с моими торопливыми эскизами, в том числе и «Катрины»; Изабелла — с аккуратными выкладками по ресурсам; Алексей, занявший место полноправного участника совещания. Поодаль, у камина, расположились де ла Серда и Федька с Гришкой, поедающих меня восхищенными взглядами. Атмосфера была наэлектризована до предела. Они жаждали рассказа о подвигах и славе, о деталях разгрома стотысячной армии. Однако я принес им нечто иное.

— Господа, — я развернул на столе большую, испещренную пометками карту южных земель, — мы проведем системный разбор кампании.

Без лишних эмоций я вкратце изложил ход событий, закончив рассказ тем, как мы оказались заперты в ущелье и как был уничтожен «Леший». Затем, взяв угольный грифель, я решительно перечеркнул его изображение на чертеже.

— Проект «Леший» в его нынешнем виде замораживается.

По залу пронесся удивленный ропот. Неудивительно: для них «Леший» был символом нашей мощи.

— Но как же так, Петр Алексеевич? — первым не выдержал Нартов, вскочив с места. — По отчетам машина показала невероятную проходимость! Мы могли бы усилить раму, доработать ходовую…

— Мы могли бы обшить его дамасской сталью, Андрей, но главной проблемы это не решит, — прервал я его. — Я видел эту машину в настоящем походе, а не на полигоне. Начнем с воды. В степи ее расход — катастрофа. Мы выпаривали по два котла за день, приходилось останавливаться у каждой лужи. Дальше — топливо. Чтобы тащить десять тонн груза, он сжирал полтонны угля за сутки. Представь логистику: за каждой боевой машиной должен идти караван из десятка повозок! — Я сделал паузу. — А любой ремонт паропровода в поле? Это остывание котла, слив воды, пайка, опрессовка… Минимум пять часов простоя. За это время вражеская кавалерия обойдет нас трижды. Нет, сама идея верна, но она обогнала свое сердце. Паровая машина хороша для мануфактур, для стационарных установок. Для мобильной войны она — гиря на ногах.

Я посмотрел прямо на Нартова.

— Поэтому твоя главная, долгосрочная задача — поиск нового сердца. Легкого, мощного и автономного двигателя, который не будет зависеть от котла размером с избу. Пока его нет, проект «Леший» останавливается. Будем дорабатывать «Бурлак», дамю, что мы сможет на его технологиях сдвинуть прогресс «Лешего».

Нартов медленно сел, делая пометку в тетради. Инженер до мозга костей, он верил цифрам, а приведенные мною цифры были неумолимы.

Затем мой взгляд упал на лист с неуклюжим силуэтом «Катрины».

— Теперь об этом. Андрей, ты изучал мои донесения. Каково твое мнение как теоретика, который не был ослеплен как я азартом?

Нартов на мгновение задумался, сверяясь со своими расчетами, которые, без сомнения, вел с момента получения первых вестей.

— Идея гениальна, Петр Алексеевич, — признал он. — Возможность поднять наблюдательный пункт над полем боя меняет саму суть артиллерии и разведки. Это переворот. Но, судя по вашим же отчетам о расходе топлива, потере управления при ветровом сдвиге и, как теперь выяснилось, финальной катастрофе, аппарат в его нынешнем виде — скорее оружие самоубийства, чем инструмент войны. Вы создали чудо, но чудо одноразовое и непредсказуемое.

— Вот именно, — я улыбнулся от того, насколько правильно разложил мои мысли сам Нартов. — Я убедился в этом на собственной шкуре. Концепция полета — ключ к будущему. Но конкретно эта реализация — провальна. Полностью. И вот почему.

Я загнул палец.

— Начнем с громоздкости. Чтобы собрать в Яссах один-единственный аппарат, потребовалось триста сорок аршин лучшего льна и шелка, четыре бочки смолы и казеинового клея, и уйма человеко-дней работы. Это как строительство египетской пирамиды в миниатюре.

Второй палец.

— Дальше — огонь. Горелка дает неконтролируемый, пульсирующий нагрев. Я чуть не сжег оболочку еще на земле! Один порыв ветра, задувший пламя на ткань, — и всё. Мой аппарат упал из-за прорыва топливопровода, но даже без этого я летал на вулкане. Открытое пламя рядом с гигантской, пропитанной горючей оболочкой — это риск на грани безумия. Тогда меня оправдывало только то, что нужно было спасти Государя, в любой другой ситуации, я бы не подпустил ни одного человека к гондоле.

Третий палец.

— И последнее, главное — ветер. Мой полет до ставки визиря — слепая удача. На высоте ста метров воздушные потоки живут своей жизнью, текут слоями, как реки. Меня несло, как осенний лист. Я не управлял полетом — подстраивался. Аппарат, который не может вернуться на базу, зависнуть над целью или бороться с ветром, — это дорогая стрела, выпущенная в никуда.

В зале стало тихо. Я только что, пункт за пунктом, с цифрами и фактами, уничтожил два их самых любимых, самых прорывных проекта. На лицах читалась растерянность.

— Но… что же тогда? — тихо нарушила молчание Изабелла. — Отказаться от полетов?

— Нет, — я покачал головой. — Начать все с чистого листа. С правильных вопросов.

Подойдя к Нартову, я уставился на него. Он единственный мог понять меня не на уровне веры, а на уровне чистой физики. Его ум не был замутнен моим провальным опытом, он видел голую идею.

— Андрей, забудь все, что ты читал в моих отчетах. Они описывают неверный путь, фиксируют ошибку. Мы пытались поднять груз, нагревая воздух. Нужен другой подход. — Я наклонился к нему, понизив голос. — Задача в том, чтобы сам апарат стал легче воздуха. Понимаешь? Мы должны изменить свойство самого вещества, а не воздействовать на него внешней силой.

Нартов замер.

— Я не знаю, как это сделать, — почти честно признался я. — Моя мысль уперлась в стену. Но твой ум свободен от этого. Возможно, ты увидишь то, чего не вижу я. — Я выпрямился и обвел всех взглядом. — Это и есть новая задача. Я ставлю ее перед всеми. Думайте. Ищите. Как поднять в небо пуд груза, не разводя под ней костра.

Это была немыслимая загадка, противоречащая их опыту, но оттого еще более притягательная. В глазах Нартова загорелся холодный огонь исследователя. Его мозг, получив невыполнимую задачу, уже начал лихорадочно перебирать варианты.

— Проект получает название «Катрина — 2», — объявил я. — С этой минуты все ресурсы Компании брошены на его решение. Алексей Петрович, — я повернулся к царевичу, — вы, как и прежде, отвечаете за координацию. Ваша задача усложняется. Вы должны обеспечить проект, не зная его конечной цели.

Алексей вздохнул, принимая эти правила игры. Мне еще долго принимать «отчеты» о том, что здесь было сделано за последние три месяца, поэтому пусть отвлекутся от текучки.

Вечером, когда шум в цехах стих, я беседовал в своем кабинете с теми, кто составлял мозг моей разросшейся империи. Напротив меня за столом сидели Изабелла и царевич Алексей — их вынужденное за прошедшие месяцы партнерство наконец превратилось в слаженный механизм. Он, с его растущей хваткой управленца, отвечал за «как»; она, с ее острым умом, — за «что» и «почему». Они не нуждались в арбитре: на мой стол ложились уже готовые, взвешенные решения.

— Петр Алексеевич, — начала Изабелла без предисловий, раскладывая листы, исписанные ровным почерком. — Пока вы были в походе, я, по вашему поручению, анализировала донесения и реакцию европейских государств на ваши прошлые успехи. И картина, которую я составила, внушает тревогу.

Она пододвинула ко мне один из листов.

— Раньше они видели в вас гениального ремесленника, создателя диковинных пушек, такого инструмента в руках Государя. Прутская кампания все изменила. Легенда о вашем «небесном корабле», многократно приукрашенная слухами, произведет ужасающий эффект. В глазах европейских дворов вы станете носителем принципиально новой военной философии, человеком, который в одиночку может изменить баланс сил на континенте. Вы сами стали оружием.

Слова Изабеллы заставили поежится. Она озвучила то, что я и сам смутно ощущал.

— А это меняет правила игры, — продолжила она, поднимая на меня серьезный взгляд. — Охота больше не будет вестись за вашими чертежами. Украсть чертеж «Катрины» бесполезно, его не воспроизвести без понимания принципов. Теперь они будут охотиться за носителем знания. За вашей головой, Петр Алексеевич. И за головами тех, кто составляет ваш ближний круг. Особенно, — она на мгновение перевела взгляд на окно, — за головой Андрея Константиновича. Они поняли, что украсть идею невозможно, зато можно украсть человека, способного ее воплотить. И, — добавила она с нажимом, — на вас, Алексей Петрович. Вы — наследник. Ваша жизнь — это будущее Империи, и теперь ей угрожают и придворные интриги, и иностранный клинок.

Я хмыкнул. Воспоминание о неудавшемся похищении Нартова, о той легкости, с которой враг проник в самое сердце Игнатовского, было еще свежо, Брюс говорил об этом. Изабелла облекла в слова то, что я сам уже знал. Просто теперь локальная угроза разрослась до глобальной проблемы.

Алексей взял слово. Его лицо было невозмутимо — угрозу он воспринял как личный вызов.

— Я согласен с баронессой, — твердо произнес он. — Ждать, пока они нанесут удар, — глупость. Мы должны действовать на упреждение. Я подготовил несколько предложений.

Он пододвинул свой лист, на котором пункты были изложены по-военному четко.

— Первое. Немедленно усилить режим секретности. Капитану де ла Серда — чрезвычайные полномочия и ресурсы. Игнатовское должно стать настоящей крепостью, не только снаружи, но и изнутри.

Спорное предложение. Все и так на должном уровне. Ну да ладно.

— Второе. Ввести систему уровней доступа. То, над чем работает Андрей Константинович, — высший уровень. Полную картину проекта «Небесный Сокол» должны знать только трое: вы, он и я как координатор. Остальные — лишь исполнители.

Это уже лучше. Зачатки этого уже есть.

— Третье. Нельзя держать все яйца в одной корзине. Предлагаю немедленно начать программу рассредоточения: создать на Урале, под прикрытием заводов Демидова, дублирующую производственную базу. Перевести туда часть мастеров, наладить выпуск ключевых компонентов.

А вот это совсем хорошо. Но проблема в контроле. Кому доверить все это?

Он сделал паузу и добавил четвертый, самый неожиданный пункт.

— И последнее. Нам нужны люди. Я предлагаю создать при Компании закрытую школу. Набирать туда способных молодых дворян, верных Государю и Отечеству, а не только выгоде. Обучать их не только инженерному делу, но и управлению, чтобы в будущем они могли возглавить наши уральские мануфактуры и стать опорой Компании и трона.

Ну, обычная школа уже работает, можно же из них набирать, правда там совсем юнцы.

В целом, план был хорош. А четвертый пункт, с его сословным оттенком, копировал мои идеи и творчески их развивал. Алексей мыслил категориями будущего, пытаясь создать управленческую элиту.

Долгое время я молчал, глядя на два листа на столе. Анализ угрозы. И план противодействия. Мой «мозговой центр» сработал автономно, опережая меня.

И тут меня пронзила мысль: я научил его строить машины и управлять людьми. Но научил ли править Империей, когда меня не будет рядом? Мне еще нужно посмотреть что здесь сделано за все это время. Но в любом случае этот экзамен ему придется сдавать самому.

— План принимается, — произнес я наконец. — Полностью. Алексей Петрович, с этой минуты вы отвечаете за его реализацию. Все ресурсы Компании — в вашем распоряжении. Изабелла, ваш аналитический отдел становится главным инструментом планирования. Жду от вас еженедельных отчетов по всем угрозам, от цен на шведское железо до настроений при дворе.

Теперь им предстояло доказать, что они могут и планировать, и воплощать. А мне — доказать себе, что я могу им доверять.

На следующий день, едва рассвело, на подъезде к Игнатовскому застучали копыта. Визит Якова Брюса обставили как дружеский, почти неофициальный: он прибыл без пышной свиты, всего с несколькими гвардейцами. Но я не обманывался. Его истинная цель была очевидна — инспекция. Брюс приехал лично убедиться, не сломался ли его главный «актив» после прутского ада, цел ли его чудо-генерал.

Весь день я водил его по своей вотчине, разросшейся за время моего отсутствия до размеров уездного города. Под взглядом шотландского горца кипела работа в новых цехах, где уже собирали узлы для железной дороги. Он наблюдал, как под руководством Алексея слаженно разгружаются баржи с уральским металлом. Царевич, державшийся с Брюсом с вежливым достоинством, кратко и четко доложил о темпах строительства и решенных логистических проблемах. Брюс смерил наследника оценивающим взглядом, и я уловил в его глазах удивление. Он явно не ожидал увидеть здесь капризного юнца — перед ним стоял собранный государственный муж.

В механическом цеху Нартов продемонстрировал новый токарный станок с усовершенствованным суппортом, способный выдавать детали с невиданной доселе точностью.

— Впечатляет, Андрей Константинович, — сухо обронил Брюс, проведя пальцем по идеально гладкой поверхности пробной оси. — Но вся эта мощь крайне уязвима. Один пожар, один удачный вражеский рейд — и Империя лишится своей главной кузницы. Вы думали об этом, генерал? — повернулся он ко мне.

— Думали, Яков Вилимович, — вмешался Алексей. — План по созданию производств на Урале уже утвержден. Первые партии оборудования и мастеров отправятся туда в ближайшее время.

Брюс снова бросил на царевича удивленный взгляд и промолчал. Он увидел его любимую вещь — систему, которая уже научилась просчитывать риски. Я еще не вошел в курс дел в Игнатовском, а ведь посмотреть было на что. Но успею еще.

Вечером, у разожженного камина в моем кабинете, наконец, Яков Вилимович вел неспешную беседу. Разливая по бокалам старое французское вино, Брюс говорил о придворных сплетнях, о реакции Европы на нашу победу, о глухом недовольстве старых боярских родов моим стремительным возвышением.

— И вдобавок ко всему, еще и на южных рубежах неспокойно, — произнес он между делом. — Мелочь, конечно, но неприятно. Тут намедни пришло донесение от князя Долгорукого… шло почти два месяца через всю весеннюю распутицу. Еще в начале февраля какой-то казачий атаман, некий Кондратий Булавин, сцепился с его людьми из-за бахмутских солеварен. Положили пару десятков человек с обеих сторон. Государь велел тебе доложить, дескать ты теперича у него за главного советника.

В голосе Брюса была ирония. Не хотелось бы чтобы он ревновал внимание Государя. Уж с ним-то я точно не хотел бы ссорится из-за такого. На краю сознания меня что-то смутно беспокоило. Что-то еще…

Бокал замер на полпути к губам. Треск поленьев, далекий стук молотов, тиканье часов — все звуки разом смолкли. Булавин. Дон. Бахмутские солеварни. Стычка с Долгоруким. Это были переменные в уравнении, которое имело только одно, катастрофическое решение.

— Когда? — я переспросил так резко, что Брюс невольно выпрямился. — Точная дата. Мне нужна точная дата.

Удивленный моей реакцией, он полез в кипу бумаг.

— Дата в донесении стоит… девятое февраля. А в чем дело, Петр Алексеич? Тебя так взволновала обычная казачья драка?

Девятое февраля. Мир сузился до этой даты. Странно. Все мои действия привели к тектоническим сдвигам в реальности, и теперь я больше не мог слепо доверять своему знанию будущего.

— Яков Вилимович, — сказал я, ставя бокал на стол. Подойдя к большой карте Империи, я взял угольный грифель. — Это искра. А мы стоим рядом с пороховой бочкой.

Грифель обвел регион Дона.

— Что такое Бахмутские солеварни для казаков? Это их главный промысел, их вольница. Князь Долгорукий, с его спесью, полез отнимать у них землю — он полез к ним в карман и в душу. Такое оскорбление они не простят. Что сделает Государь? Он придет в ярость и пошлет карательный отряд. Малочисленный, потому что для него это все еще «бунт». Командовать им будет кто-то вроде того же Долгорукого, и этот отряд станет для Булавина знаменем. Его разгромят. И после этого под знамена Булавина стекутся тысячи — все беглые, обиженные, староверы.

Я прочертил линию от Дона к центру России.

— А дальше, Яков Вилимович, начнется самое страшное. Они перережут пути снабжения. Весь хлеб с юга, который кормит армию и столицы, остановится. К зиме мы получим голод в центре. И, как следствие, — бунты здесь, под боком. Это системный кризис, способный обрушить все, что мы с таким трудом строили.

Лицо Брюса окаменело. Мой анализ — какой-то страшный расчет, против которого у него не было аргументов.

— И все это… из-за соли? — недоверчиво произнес он.

— Все великие пожары начинаются с одной искры. И эта искра уже зажжена. Еще в феврале.

Я медленно опустил грифель. Вино в бокале казалось темным, как кровь. Подняв на Брюса пустой, остекленевший взгляд, я прошептал четыре слова:

— Восстание Булавина началось.