"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15

Глава 1

Исполняя этот жест с нарочитой, театральной медлительностью, я поднес ладони к вискам. Пальцы зарылись в накрахмаленные букли, нащупывая край сетки. Осман наблюдал за мной с застывшей маской брезгливого недоумения: в его картине мира я оставался очередной придворной игрушкой, эдаким позолоченным болванчиком, призванным отвлечь внимание от царской слабости. Его взгляд скользил по моему камзолу, оценивая стоимость парчи, и полностью игнорировал человека внутри.

— Фиксируй детали, посол.

Турецкая речь сорвалась с губ легко, тембр претерпел метаморфозу. Вместо бархатного баритона графа Небылицына в голосе явно слышался металл.

— Запоминай каждую черту. Впредь этот образ станет твоей последней молитвой.

Резкий рывок.

Парик, подняв облачко белесой пудры, полетел на паркет.

Выпрямившись, я стряхнул с плеч невидимый, но осязаемо тяжелый груз чужой личины. Рукав камзола прошелся по лицу, безжалостно стирая грим, размазывая белила и румяна, обнажая истинную фактуру кожи. Платком подтер все что скрывало истонного Смирнова.

Камуфляж пал. В центре кабинета остался Петр Смирнов. Стриженый под ноль череп. Взгляд, столь памятный послу, вернулся на свое законное место. Взгляд человека, прошедшего через персональный ад и вернувшегося обратно с чертежами собственной преисподней.

Время для турка остановилось.

Глаза посла расширились, угрожая покинуть орбиты. Рот распахнулся в беззвучном, рыбьем крике, втягивая воздух, но не находя сил для звука. Чалма, потеряв опору на вспотевшем лбу, съехала набок, придавая его ужасу гротескный оттенок.

Узнавание. Отлично, созрел клиент.

Судя по всему н даже видел меня раньше, хотя я его не припоминаю.

Осман попятился, сбивая дыхание. Вжимаясь в спинку кресла, он пытался уменьшиться в размерах, исчезнуть, мимикрировать под обивку, стать невидимым для того монстра, что стоял перед ним. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно комкали дорогой шелк халата, ища защиты в вещах, не способных ее дать.

— Аллах… — шепот прозвучал как предсмертный хрип. Лицо его приобрело цвет пепла, губы обескровили. — Шайтан… Ты… ты вернулся… Из Джаханнама…

— Мое местоположение оставалось неизменным, — отчеканил я, делая подшаг навстречу. Поступь хозяина положения, загоняющего жертву в угол. — Я находился здесь. Незримой тенью стоял у тебя за спиной, пока ты наслаждался щербетом. Впитывал каждое твое слово. И терпеливо ждал момента, когда трусы, поверив в сказку о моей гибели, рискнут высунуть нос из норы.

Сократив дистанцию до минимума, я навис над ним.

— Решил, что я сгорел? — вопрос прозвучал тихо, глядя в самую черноту его расширенных зрачков. — Огонь бессилен против своей сути. Я и есть пламя.

Наклонившись к самому его уху, я перешел на шепот:

— Доставь послание своему султану. Передай все, до последней запятой. Смирнов жив. Его машины в строю. Мы улучшили их, сделали совершенными орудиями разрушения. Ступи хоть один янычар, коснись хоть одна ваша галера крымского песка… Допустите вы лишь мысль о нарушении клятвы… Ответ последует незамедлительно. Я приду. Оставь надежду увидеть армию. Я принесу с собой огонь. Стамбул повторит судьбу Парижа, только в десятикратном размере. Дворец твоего правителя обратится в пепел, флот станет дровами для моего костра, а Босфор закипит. Понял?

Голова посла лихорадочно затряслась. Он напоминал сломанного китайского болванчика, пружина которого лопнула от перенапряжения.

— Понял, эфенди… Жив… Шайтан жив… Не губи… милосердный…

Вера в увиденное затопила его сознание. Вместо человека из плоти и крови перед ним возвышался демон, обманувший костлявую и вернувшийся из преисподней ради единственной цели — кары. Любые рациональные доводы разбивались о факт моего присутствия.

Петр, наблюдавший за этой психодрамой из глубины кабинета, позволил себе усмешку. Эффект превзошел ожидания.

— Превосходная доходчивость, — резюмировал царь. — Пшел вон. Даю срок до рассвета — чтобы духу твоего в Петербурге не осталось. Беги, спасай шкуру. И молись усерднее, авось Шайтан не нагонит.

Посол подскочил, словно подброшенный пружиной. Запутавшись в полах роскошного халата, он рухнул на колени, вскочил снова, забыв о гордости. Двигаясь к выходу спиной вперед, он не сводил с меня безумных глаз, выставив ладони в защитном жесте, словно отгораживаясь от сглаза.

— Ухожу… исчезаю…

— Молчать! — рык Государя ударил в спину беглеца. — Другим послам — ни звука!

— Клянусь… я клянусь…

Спотыкаясь о порог, он вывалился из кабинета. Топот бегущих ног, звук падения сбитого лакея и бормотание молитв, перемежающихся с проклятиями, затихли в глубине коридора.

Тяжелая дверь захлопнулась. Тишина. Мы остались одни.

Подняв с пола парик, я стряхнул с него пыль. Взгляд задержался на искусственных волосах с долей сожаления — качественная работа, стоила немалых денег.

— Финал комедии, — произнес я, устало швыряя реквизит в кресло. — Секрет раскрыт. Завтра Стамбул захлебнется новостями, послезавтра депеши лягут на столы в Вене.

— Ну и пусть захлебываются, — Петр подошел вплотную, его тяжелая ладонь опустилась мне на плечо. — Пусь. Мертвый Смирнов превратился в удобную легенду, в сказку для убаюкивания бдительности. Живой Смирнов — это угроза. Именно такой аргумент нам сейчас необходим. А страх, друг мой инженер, — самый надежный союзник в политике.

Петр сел в кресло. Лицо багровое, грудь ходит ходуном — будто не разговоры вел, а версту бежал в полной выкладке.

— Испугался. Видал, как он на тебя зыркнул, Петруха? Будто саму смерть в глаза поцеловал.

— Испугался, — согласился я. — Только он — всего лишь рупор. Приказ на войну подписал султан.

Алексей, подойдя к окну, резко отдернул штору. Внизу, во дворе, гремел праздник, еще не знающий, что война уже выбивает двери сапогом.

— Дело не в турецкой гордости, отец, — произнес он, не оборачиваясь. — Это схема.

— Чья?

— Коалиции. Вена и Лондон.

Царевич развернулся к нам. Лицо спокойное.

— Взгляни на время. Посол устраивает демарш именно сегодня. На ассамблее. При полном зале свидетелей. Зачем нужен публичный скандал? Исключительно ради провокации. Расчет на твой гнев, ведь в гневе ты либо казнишь его на месте, либо объявишь войну, не отходя от трона.

— Они ее получат! — рыкнул Петр.

— Получат. Они знали, что Смирнов «мертв». Это был факт. Но кто нашептал султану, что именно сейчас — идеальное время? Кто убедил Порту, что без «Огненного Шайтана» Россия — колосс на глиняных ногах?

Я подхватил нить рассуждений, понимая его мысль:

— Европейцы. Их лазутчики не слепые. Они видели темпы строительства, дымы над, повозки с металлом. Донесения о «Бурлаках» и новом вооружении ложились на столы в штабах. Они сложили два и два: Россия готовит прыжок. Большой поход на Запад. И у них сдали нервы.

— Испугались? — Петр недоверчиво хмыкнул.

— Именно. Они поняли, что в лобовом столкновении их шансы стремятся к нулю. Наша армия превращается в паровой молот. Поэтому решили бить на упреждение. Чужими руками. Ударить в мягкое подбрюшье — с юга. Связать нас в степях, заставить вязнуть в крымской кампании, жечь ресурсы, время и людей. А пока мы будем гоняться за татарской конницей, они спокойно приготовятся. Или ударят в спину, через Польшу.

— Хитро, — процедил царь сквозь зубы.

— Это мировая война, Государь, — констатировал я вздыхая. — Опять. Против нас — Коалиция. Страх перед русской мощью спаял их крепче любых договоров.

Кулак Императора опустился на столешницу.

— Значит, война! Быть по сему. Хотели драки — получат резню. Завтра же двину полки на Азов! Шереметева, Репнина — всех под ружье! Спасать Крым! Я столько сил вбил в этот флот, в Таганрог! Не отдам ни пяди!

— Нет, отец. — Голос Алексея прозвучал тихо, но твердостью не уступал граниту.

Петр нахмурил брови, словно наткнулся на невидимую стену.

— Что «нет»? Ты перечишь отцу?

— Мы не пошлем армию на Азов. Это ошибка. Это именно тот капкан, который они для нас расставили.

Алексей шагнул к столу, нависая над картой.

— Смотри. Бросок на юг растянет линию обороны — это тысячи верст. Железной дороги нет, только насыпи. «Бурлаки» там встанут мертвым грузом — ни угля, ни воды, голая степь. Мы увязнем, потеряем темп. А в это время Австрия соберет кулак в Польше и ударит по Смоленску. Или по Киеву. Мы окажемся в клещах. Нас разорвут.

— Предлагаешь сдаться? — Петр набычился, готовый боднуть невидимого врага. — Сдать Крым? Мою мечту, выход к теплому морю? Бросить народ на ножи?

Алексей выдержал тяжелый взгляд отца.

— Отец. Ради победы в шахматах жертвуют фигурами. Даже ферзями.

— Крым — не шахматная доска! Это земля, политая русской кровью!

— Сейчас эта земля сковывает нам руки, — отрезал царевич. — Как гиря на ногах пловца. Мы не потянем войну на два направления. Не хватит ни пороха, ни железа, ни людей. Мы слишком много воевали и еще не набрали силу.

В кабинете стало тихо. Петр вел внутреннюю борьбу. Его гордость да и сама суть требовали защищать каждую пядь земли. Правда, разум шептал, что сын прав.

Я схватился за голову и вздохнул. Да уж, судя по всему, сейчас на этой карте решается судьба России на ближайшие десятилетия, а то и века.

Глава 2

Жара, приползшая с балтийских болот, накрыла Петербург. Лето 1709 года выдалось беспощадным: гранит набережных будто плавился, истекая влажной испариной, а воздух над верфями дрожал. Лишь здесь, на продуваемой невским ветром террасе дворца, можно было сделать глубокий вдох без риска захлебнуться влагой.

Развалившись в плетеном кресле, Петр подставил грудь сквозняку. Ворот его полотняной рубахи был распахнут настежь, до самого пупа, обнажая мощную, поросшую курчавым волосом грудную клетку, мерно вздымающуюся в такт дыханию. На инкрустированном столике рядом истекал ледяными слезами серебряный кувшин. Запотевший бок сосуда обещал блаженство, а в хрустальной вазе изумрудной горкой высился крупный, мохнатый крыжовник — вкус детства, единственная слабость, которую царь позволял себе открыто.

Напротив, похожая на зацепившееся за перила облако, расположилась Екатерина. Муслиновое платье едва колыхалось от движений веера. Ритмичный шорох — шух-шух, шух-шух — оставался единственным звуком на террасе.

На лице царя поселилось выражение, пугающее своей непривычностью, — умиротворение. Для человека, живущего в режиме вечного шторма, чье существование напоминало гонку с горящим фитилем за спиной, покой казался чем-то противоестественным. Обычно его пальцы искали работу — токарный резец, перо, рукоять дубинки, чтобы вразумить казнокрада. Ноги требовали движения, палубной доски или паркета, который можно мерить саженными шагами. Внутри него вечно клокотала магма, готовая выплеснуться то созидательным прорывом, то испепеляющим гневом.

Сегодня вулкан спал. Кратер остыл.

Прикрыв глаза, Петр вслушивался в пульс города. Долетающие с верфей звуки — перестук топоров, визг пил, натужный скрип лебедок, гортанные выкрики десятников — раньше сливались для него в какофонию, требующую немедленного вмешательства. Ему нужно было быть везде: тыкать носом, перехватывать молоток, орать, учить. Теперь же в этом шуме проступала музыка. Железный, размеренный ритм гигантского механизма, научившегося вращать шестеренки самостоятельно. Без пинков.

«Россия…» — слово, прежде отзывавшееся в печени гордостью и бешенством, теперь разлилось в груди уверенным теплом.

Десятилетиями он волок эту страну за шкирку, выдирая из трясины старины. Рвал ноздри, рубил бороды, плавил колокола, загонял в немецкие кафтаны, трещащие по швам на широких русских плечах. Порой накатывало отчаяние: казалось, он — единственный живой среди мертвецов, грезящих снами о Византии и домострое. Стоит отвернуться, ослабить хватку на мгновение — и махина рухнет обратно, в теплую навозную жижу, в сладкую московскую дрему.

Однако сегодня, наблюдая за дымными шлейфами над Охтой, он осознал, что все получается.

Страна затвердела. Из рыхлой глины она превратилась в металл, в остывающий, набирающий прочность чугун, принявший наконец форму, которую он, Петр, выбивал молотом. И заслуга в этом принадлежала не только его дубинке. Мысли, описав дугу над городом, вернулись к фундаменту. К тем сваям, на которых теперь держался свод Империи.

Алексей.

При упоминании сына скулы царя напряглись, но тут же расслабились. Пару лет назад имя наследника вызывало приступ желчной изжоги. Слюнтяй. Попович. Тихоня, жмущийся к бабьим юбкам. Глядя на него, Петр видел конец династии. «Кому оставлю? Кто удержит вожжи?» — этот страх пожирал его ночами. Он был готов пойти на сыноубийство, лишь бы не отдать дело жизни в дрожащие, потные ладошки.

А теперь?

В памяти всплыл взгляд Алексея в тот вечер, когда решалась судьба «Крестового похода». Расчетливый. Взгляд хищника. Там не было сыновьей любви, сентиментальности или страха. Алексей вырос в умное, прагматичное чудовище. Наследник научился использовать людей, считать деньги лучше казначеев и устранять проблемы чужими руками, оставаясь в тени. Он стал Наместником, от чьего тихого голоса бояре седели быстрее, чем от петровского рева.

«Он — не я, — признался себе царь, раздавливая крыжовник языком. — В нем нет моего размаха, моей жажды жизни. Он сухарь. Но он удержит. Вцепится в трон волчьей хваткой и не разожмет челюсти, пока не перегрызет глотку любому, кто посягнет. У него есть стержень, который ковал не я».

Смирнов.

При этом имени губы царя тронула сложная, с горчинкой, усмешка.

Инженер. Вопрос, из какой бездны вынырнул этот человек-загадка, давно перестал сверлить мозг — ответ потерял значение на фоне результата. Важнее другое: Смирнов принес новые игрушки. Он переделал саму суть управления. В хаос ручного управления он внедрил логику. Доказал, что государством можно управлять как идеально отлаженным заводом, где порядок бьет класс, интеллект важнее древности рода.

И самое поразительное — цена.

Смирнов заплатил собой. Не жизнью — солдаты гибнут тысячами, к этому Петр привык. Он пожертвовал именем. Своим «Я». Стер себя из истории.

Петр глянул на свою руку, сжавшую подлокотник. Перед глазами встала сцена в кабинете: Смирнов срывает парик перед турецким послом. «Я здесь». В этом жесте было столько спокойной, давящей силы, что даже у царя, видавшего виды, мороз пробежал по коже.

«Он теперь никто, — мысль была острой, как скальпель. — Граф Небылицын. Пустое место. Тень. Он снова, ради государства, добровольно ушел за кулисы, став фундаментом, который никто не видит, но на котором держится здание. Отказался от славы, от триумфальных арок, от строк в летописях — ради Дела. Чтобы строить свои машины, перекраивающие мир».

Это вызывало уважение, граничащее со священным трепетом. Петр знал цену тщеславию. Его верный Алексашка за лишнюю орденскую ленту душу дьяволу заложит. А Смирнов… Смирнов парил над этим, как те атланты, что держат портик: их лиц не видно под нагрузкой, мышцы каменные, но убери их — и все развалится.

Такой человек, которому ничего не нужно для себя, — опаснейшее оружие в государстве. К счастью, ствол этого оружия пока смотрел в сторону врагов.

— О чем задумался, Мин херц? — тихий голос Екатерины прервал поток мыслей.

Петр повернул голову. Жена смотрела на него со спокойной, всепонимающей улыбкой, которая действовала на него исцеляюще. Она была его якорем в бушующем море, эдакой гаванью, где Император мог снять корону вместе с париком и стать просто уставшим мужчиной.

— О нас, Катя, — произнес он, зачерпывая ладонью горсть ягод. Кислый сок брызнул на языке, освежая пересохшее горло. — О том, что мы, кажется, взяли верх. Мы победили Время.

Откинувшись на спинку, он устремил взгляд в небо столицы.

— У меня есть сын, который не пропьет наследство и не пустит державу по ветру. У меня есть друг, чей ум острее дамасской стали. У меня есть армия, прошедшая сквозь ад и ставшая дьяволом для врагов. И у меня есть ты.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Знаешь, я ведь всегда полагал, что Россия — это я. Что без меня она — ничто, куча гнилых дров. А теперь гляжу… Дышит. Сама дышит. Жилы появились — дороги. Мышцы наросли — заводы. Ум прорезался — эти вот инженеры, «птенцы гнезда Смирнова», что с логарифмическими линейками бегают. Я могу умереть, Катя. Хоть завтра. А Россия останется. И будет такой, какой я ее видел в горячечном бреду. Грозной. Сильной. Железной.

Эта мысль приносила странный покой. Он перестал быть одиноким бурлаком, до кровавых мозолей тянущим неподъемное судно против течения. Теперь ее тащила мощная паровая машина, разбрасывая искры и перемалывая воду колесами. А он — капитан. И капитан имеет право иногда просто посидеть на террасе, съесть крыжовник и посмотреть, как работает созданная им Система.

— Хорошо-о, — протянул он, щурясь на солнце и стирая ладонью испарину со лба. — Тихо. Даже не верится. Обычно в эту пору то швед лезет, то крымчак пакостит. А нынче — благодать.

— Верится, Петруша, — улыбнулась Екатерина, отправляя в рот мужу крупную, прозрачную ягоду. — Ты выковал эту тишину.

Внизу, в саду, идиллию вспорол резкий, чужеродный звук. Хруст гравия под тяжелыми коваными сапогами приближался стремительно, сбивая ритм ленивого полдня. Кто-то бежал, не жалея ног.

— Государь! — сорванный окрик.

На террасу, судорожно хватая ртом воздух, взлетел офицер. Некогда зеленый драгунский мундир, стал серым от въевшейся дорожной пыли, по пунцовому лицу, прокладывая грязные борозды, струился пот. Воин попытался вытянуться во фрунт, лязгнув шпорами, но ноги его подгибались, дрожа от многоверстной скачки.

— Пакет… из Бахчисарая, — выдавил он, срывая с плеча пропыленную сумку. — Срочно. От фельдмаршала Шереметева.

Петр помрачнел. Умиротворение слетело мгновенно, обнажив привычную жесткость. Крым. Южное подбрюшье. Незаживающая язва.

— Давай.

Выхватив запечатанный сургучом пакет, император развернул плотную бумагу и впился глазами в строки.

Екатерина не сводила глаз с мужа. Тяжелая складка меж его бровей, предвещавшая грозу, вдруг разгладилась. Губы, сжатые в тонкую нить, дрогнули, а в глазах, только что темных от тревоги, вспыхнуло сперва недоверие, а затем — злое, хищное торжество.

— Ха! — ладонь царя с пушечным грохотом обрушилась на столешницу, заставив серебряный кувшин испуганно звякнуть и подпрыгнуть. — Гляди, Катя! Ай да османы! Ай да султан!

— Что там, Петруша? Новая баталия?

— Баталия? — Петр захохотал, запрокидывая голову. — Какая к черту баталия! Конфузия! Читай!

Он сунул ей письмо, исписанное бисерным штабным почерком.

«…доношу Вашему Величеству, что осада Бахчисарая, коя длилась три дня, снята. Неприятель, числом до сорока тысяч сабель под бунчуком сераскира Мехмед-паши, ретировался без генерального сражения. Вчера на рассвете турки начали сворачивать лагерь с великой поспешностью. Бросали артиллерию, пороховые запасы, даже котлы с варевом. Бежали в панике, давя друг друга, словно гонимые самим дьяволом…»

— Бежали? — переспросила она, чувствуя, как холодок недоумения касается спины. — Сорок тысяч? От нашего малого гарнизона?

— Читай дальше! — подмигнул Петр, наливая себе квасу дрожащей от возбуждения рукой. — Там самый смак.

«…причиной же сей неслыханной виктории стало появление в небесах над городом одной из наших „Катрин“, шедшей транзитом из Азова. Узрев турецкий стан, капитан воздушного судна дерзнул атаковать. Имея на борту всего четыре бочонка „греческого огня“, он обрушил их с высоты. Один снаряд угодил точно в шатер командующего, второй — в пороховой погреб. Грохот стоял страшный, огненный столб взметнулся до облаков. Но главная причина бегства иная. Пленные „языки“ сказывают: в войске началась паника. Янычары вопили, что вернулся Шайтан. Что урус-паша Смирнов, коего они считали мертвым, низвергся с небес, дабы покарать клятвопреступников огненным дождем».

Петр выхватил письмо обратно, словно это был трофей.

— Понимаешь, Катя? — его глаза горели лихорадочным блеском. — Помнишь того посла? Которому наш Петруха парик чуть в морду не швырнул? Так вот, этот пес добежал. Добрался и все выложил. И про бешеные глаза, и про обещание спалить Стамбул дотла. А османы не дураки, атаковали еще до того, как посол вернулся, да вот успел окаянный вовремя сообщить, видать…

Царь вскочил, начал мерять террасу широкими шагами. Доски скрипели под его тяжестью.

— Или султан усомнился. Послал войско — проверить, на зуб попробовать, жив ли демон или сгинул. А тут — бабах! Прямо с неба! Гром и пламя! И янычары, наслушавшиеся страшилок про «Шайтана Смирнова», решили: всё, Судный день. Мертвец восстал!

Петр снова усмехнулся, обнажив крепкие зубы.

— Представляешь картину? Сорок тысяч отборных головорезов с ятаганами драпают от одной-единственной полотняной «Катрины»! Потому что верят: там, в гондоле, сидит сама Смерть.

— Выходит, Крым наш? — тихо спросила Екатерина.

— Наш. И Дикое Поле наше. Без большой крови, без тысяч трупов. Одной лишь тенью Смирнова мы целую орду разогнали.

Он подошел к перилам, опираясь на них мощными руками, и уставился на свинцовую воду Невы.

— Вот что значит Имя, Катя. Мы создали монстра. Легенду. А эта легенда воюет за Россию, даже когда сам Смирнов сидит в своем Игнатовском, пьет чай с баранками и чертит новые шестеренки.

— Но ведь правда вскроется, — в голосе жены прозвучала тревога. — Если турки знают, значит, и в Вене узнают. И в Лондоне. Посол молчать не станет.

— Узнают, — легко согласился Петр, поворачиваясь к ней. — Непременно узнают. Но это нам только на руку.

— Как же так? Ведь тайна раскрыта.

— А вот так. Для турок Смирнов — это ужас. Мистика. А для Европы — загадка. Они будут ломать головы: правда это или блеф? Жив он, или это мы двойника подсунули? Или машину какую хитрую придумали, чтоб голосом его говорила? А пока они гадают — они боятся. Неизвестность, Катя, страшнее пушки. Пушку видно, от нее увернуться можно. А от призрака не спрячешься.

Он снова взял кувшин.

— Смирнов переиграл всех. Инженер до мозга костей. Все учел, даже человеческую глупость и страх в уравнение ввел. Даже свое отсутствие превратил в оружие.

Царь бросил взгляд на скомканное письмо Шереметева.

— Напиши фельдмаршалу, Катя. От меня. И Смирнову весточку отправь. Скажи: «Спасибо, граф. Твоя тень нынче стреляет дальше, чем наши единороги». Пусть потешит самолюбие, он заслужил.

Ветер с залива покрепчал, взъерошив седые волосы царя. Солнце, клонясь к закату, заливало Петербург жидким золотом. Империя дышала ровно, глубоко. Южная гроза, готовая было испепелить планы кампании, прошла стороной, испугавшись одного лишь имени, брошенного на чашу весов.

Петр шагнул к стене, где была распята на деревянной раме подробная карта Европы.

— Южный фланг мы прикрыли. Шереметев пишет, что татары поджали хвосты, а турки зализывают раны, не решаясь высунуться из крепостей. Но это лишь отрубленная голова гидры. Туловище живо. И оно копит яд.

— Кто?

— Коалиция. Вена и Лондон. Они полагают, что мы обескровлены, что мы в трауре по нашему «погибшему гению». Прекрасно. Пусть тешат себя иллюзиями, пока мы готовим капкан, который переломит им хребет.

Екатерина наблюдала за мужем с привычной смесью тревоги и восторга. Он снова вел большую игру, выкладывая на сукно истории последние золотые.

— Смирнов — наш козырь, — рубя слова, произнес царь. — Он строит нам будущее, пока враги живут прошлым.

Палец царя, грубый, с траурной каймой въевшегося под ногти металла, по-хозяйски прошелся по пергаменту, сминая государственные границы и форсируя реки.

— Враги… Их слишком много, Катя. И цель у них одна: загнать нас обратно в болото, заставить торговать пенькой и не высовывать носа из медвежьей берлоги.

Ноготь с силой впился в центр Европы.

— Австрия. Хищник. Смотрит на нас как на добычу, ворует нашу сталь, пытается скопировать замки наших фузей. Они считают нас варварами, случайно укравшими секрет огня у богов.

Палец скользнул вниз, к Черному морю.

— Османы. Раненый зверь. Они боятся, но страх лишь питает их злобу. Они затаились, ожидая момента вонзить ятаган в спину.

— Но мы же разбили их, — тихо возразила Екатерина.

— Мы их напугали. Это временно. Ужас выветрится, а жажда реванша останется.

Петр резко развернулся на каблуках. В его глазах полыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Но есть кукловод. Тот, кто дергает за ниточки и вкладывает пистолеты в руки убийц.

Его палец, минуя континент, уперся в остров на краю карты.

— Англичанка, — слово вылетело изо рта как свинцовая пуля. — Вот где игла Кощея. Сидят на своем острове, отгородившись Ла-Маншем, и мнят себя неуязвимыми. Платят шпионам, мутят воду, стравливают нас со всеми подряд, лишь бы оставаться единственной владычицей морей. Она не потерпит конкурента.

Петр зашагал по террасе, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Доски пола жалобно стонали под его тяжестью.

— Лондон — это мозг. Пока он цел, покоя не будет. Мы можем сжечь Вену или разнести Стамбул, но Остров купит новых ландскнехтов, вырастит новых врагов.

— Ты хочешь воевать с Британией? — Екатерина зябко повела плечами, чувствуя подступающий холод. — У них лучший флот в мире…

— У них — дрова и тряпки! — рявкнул Петр, перебивая. — Гнилые доски, молящиеся на переменчивый ветер. А Смирнов… Смирнов дал мне чертежи иной силы. Железной.

Он замер, глядя на темнеющую воду Невы.

— Мы построим этот флот, Катя. Здесь, на балтийских стапелях, и на юге. Мы спустим на воду армаду, от вида которой Европа поседеет за ночь. Дымящие левиафаны, закованные в броню, идущие против ветра, против течения, против воли самого Господа Бога. И мы войдем в Темзу. Я хочу видеть, как горит их Сити. Я хочу видеть, как их надменные лорды бегут, теряя напудренные парики. Это будет мой последний поход. Удар прямо в сердце.

Словно отвечая на его вызов, со стороны реки донесся звук.

Низкий, утробный, вибрирующий рев разорвал тишину вечера. Это не был ни гром пушки, ни звон колокола. Это был голос Машины, заставляющий вибрировать саму грудную клетку.

Петр вздрогнул. Надкушенное яблоко полетело в сторону. В два прыжка он оказался у резных перил и перегнулся через них, жадно вглядываясь в серую, рябую гладь Невы.

Там, у слияния реки с Финским заливом, где привычно белели паруса рыбацких шаланд, в небо вгрызался столб черного, жирного дыма. Он стоял вертикально, игнорируя ветер, словно мрачная колонна, подпирающая низкое северное небо. И у основания этой колонны, рассекая волны черным носом, шел уродливый, хищный силуэт, не имеющий ничего общего с грацией привычных фрегатов. Ни мачт, устремленных в небо, ни рей, ни белоснежных облаков парусины. Лишь низкий, приземистый корпус, обшитый темным листовым железом, сидящий в воде глубоко, словно готовый к прыжку зверь. Посреди палубы, словно дерзкий вызов небесам, торчала высокая, закопченная труба, яростно плюющаяся искрами и дымом.

А по бокам…

Там, в бурунах пены, вращались исполинские колеса. Широкие лопасти, подобные тем, что крутят жернова на мельницах, с ритмичным грохотом били по воде, вгрызаясь в речную гладь и толкая железную тушу вперед.

Первенец. «Ялик № 1». Тот самый монстр, чьи чертежи Смирнов набрасывал пару месяцев назад. Тот самый, которого «птенцы» — Нартов, Федька, Дюпре — тайком собирали в закрытых эллингах Охты, пока граф Небылицын «умирал» для мира и воскресал для дела Смирнов.

Нева, здесь особенно быстрая и злая, привыкшая ломать хребты галерам и выматывать гребцов до кровавой пены, бессильно обтекала железные борта. Пароход плевал на течение. Он полз медленно, тяжело, с натужным гулом, но с пугающей неотвратимостью. Без парусов. Без весел. Без унизительных молитв о попутном ветре.

Он шел силой огня, запертого в железное брюхо. Силой сжатого пара, толкающего поршни, вращающего валы, ломающего сопротивление стихии.

Пальцы Петра впились в камень перил. Глаза, расширенные от напряжения, слезились от ветра, но моргнуть он не мог. Перед ним, разваливая воду форштевнем, плыла лодка. Конец страха перед штилем. Конец зависимости от капризов природы.

— Слышишь? — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от черного дыма. — Слышишь, как оно дышит? Зверь. Настоящий зверь.

Гудок повторился — низкий, басовитый рев, от которого завибрировали стекла дворца. Чайки, беспечно качавшиеся на волнах, с истошными криками шарахнулись в небо, уступая место новому, железному хозяину реки.

— Это оно, Катя. — Голос царя сорвался на хрип. — Будущее. Оно пришло. Машина заработала. Смирнов не соврал. Он опять, дьявол его раздери, не соврал!

Он резко обернулся к жене. Лицо, еще минуту назад искаженное политическими думами, теперь сияло. В глазах плясал тот самый безумный, счастливый огонь, какой горел в них двадцать лет назад, при спуске первого потешного ботика. Только теперь игрушки кончились. Теперь в его ладони лежал ключ от всех океанов мира.

— Теперь держитесь, — выдохнул он, сжимая кулак.

Глава 3

Лето 1709 г.

Свинцовая гладь Ладоги замерла в ожидании шторма, отражая нависшее небо, готовое вот-вот пролиться ледяным дождем. Пронизывающий ветер с озера забирался под промокший кафтан, однако покидать пирс я не собирался, вглядываясь в серую мглу. И ожидание окупилось.

Из-за мыса выполз жирный, стелющийся над водой шлейф антрацитового дыма. Вслед за ним доски настила отозвались дрожью на низкий гул, с каждым мгновением набиравший силу.

«Чух-чух, чух-чух…» — тяжелое дыхание прогресса, ставшее для меня роднее собственного пульса.

Наконец, показался и сам виновник торжества. «Ялик № 1».

Название звучало откровенным издевательством. Еще на этапе чертежей Нартов, скептически поджав губы, окрестил проект «корытом, возомнившим себя Ноевым ковчегом». Приближающаяся громадина лишь подтверждала меткость его слов: черный, угловатый монстр, лишенный даже намека на изящество. Вместо стремительных обводов и белоснежных парусов — плоскодонный ящик, где поверх дубовой обшивки темнели листы кованого железа. По бокам, остервенело взбивая ладожскую воду в грязно-белую пену, вращались исполинские колеса. Плицы молотили по волнам с такой яростью, что брызги долетали до самой рубки.

Вид приближающегося левиафана воскресил в памяти весенние споры с Дюпре, пропитавшие табачным дымом стены моего кабинета. Винт Архимеда, известный человечеству две тысячи лет и воспетый в чертежах Леонардо, безусловно, сулил больший КПД.

Гребному винту требуются обороты. Сотни оборотов в минуту, превращающие воду в упругую среду. Наши же паровые машины напоминали флегматичных слонов, выдавая от силы сорок-пятьдесят тактов. Насадив винт на вал напрямую, мы получили бы дорогой миксер, лениво перемешивающий озеро, пока корабль стоит на месте. Спасти ситуацию мог редуктор, повышающий обороты, тем не менее, вопрос упирался в материалы. Бронзовые шестерни сотрутся за неделю, чугун лопнет при первом же серьезном ударе волны. Сталь?

Нужная сталь у нас имелась, хоть и в катастрофически малых объемах. Весь драгоценный ресурс пожирали пружины для «Шквалов» и детали для «Бурлаков» и «Катрин». Пускать стратегический металл на гигантские шестерни было бы преступным расточительством.

Оставались старые добрые плицы. Мельничным колесам плевать на высокие обороты, они жаждут лишь крутящего момента, грубой силы, которой наши паровые машины обладали в избытке. Схема выходила примитивной и оттого прекрасной: шатун толкает кривошип, тот вращает вал, приводящий в движение колесо. Прямая передача исключала посредников, избавляя нас от ненадежных узлов. Просто и надежно. Сломанную лопасть плотник вытешет за час, погнутую спицу кузнец выправит кувалдой прямо на берегу.

Впрочем, ходовые качества этого судна отступали на второй план. Палуба «Ялика» как городской плац, была лишена мачт и путаницы такелажа. Только рубка на носу да закопченная труба посередине нарушали ровную геометрию пространства.

И там, на этом пространстве, намертво прикованный цепями к рымам, возвышался «Бурлак».

Сухопутный тягач, несущий на своем горбу установку залпового огня, смотрелся здесь чужеродным элементом, но именно в этом заключался замысел. «Горыныч» на плаву. Зачем усложнять конструкцию, встраивая орудия в корпус и изобретая поворотные башни, когда у нас уже есть готовая мобильная артиллерия? Загнав «Бурлака» по аппарели, мы мгновенно получали канонерку. При необходимости высадки десанта машина съезжает на берег, обеспечивая пехоте огневой вал. Вышел из строя? Сбросили за борт или откатили в ремонт, заменив на новый юнит.

Модульность. Принцип из будущего, прекрасно прижившийся в петровской эпохе.

«Ялик» тяжело подваливал к причалу, раздвигая воду тупым носом. Глубокая осадка выдавала груз: трюмы под завязку забиты углем и ящиками с ракетами. Перед нами был не герой морских сражений, способный гоняться за фрегатами, а трудяга войны. Его удел — тащить. Тащить баржи с десантом, тащить тонны припасов, тащить смерть к вражескому берегу с методичностью парового молота.

— Ну, как он тебе, Петр Алексеевич? — прорезал шум ветра знакомый голос.

Обернувшись, я увидел Нартова. Механик стоял рядом, вытирая промасленной ветошью черные от копоти руки. В его глазах читалась смесь гордости и тревоги.

— Тяжеловат, — констатировал я очевидное.

— Зато берет на борт роту солдат с полной выкладкой, — парировал Андрей, кивнув на судно. — И под «Бурлака» место остается. Вчера пробовали — загнали машину за пять минут, аппарель работает как часы.

— А люди?

Лицо Нартова помрачнело, он с досадой отбросил ветошь.

— С людьми беда. Кочегаров не хватает, машинистов днем с огнем не сыщешь. Я уж молчу про капитанов, способных понять, что такое «давление пара», а не просто орать на ветер.

— Школы?

— Работают. Стефан Яворский помогает, низкий ему поклон. Дьячки по нашим букварям грамоте учат, Печатный двор инструкции штампует тысячами. Однако… процесс этот небыстрый. Пока мальчишка выучится, пока руку набьет…

Да уж. Кадровый голод душил нас изрядно. Мы возводили заводы быстрее, чем бабы рожали будущих мастеров, и бежали впереди собственного паровоза, рискуя в любой момент сломать шею.

— Ничего, Андрей. Справимся. Главное — железо есть, станки крутятся. А люди… люди подтянутся. Война — лучший учитель, хоть и берет дорого.

«Ялик» с глухим скрежетом притерся бортом к кранцам, заставив причал вздрогнуть. Матросы ловко побросали швартовы, закрепляя зверя. Глядя на этот дымящий, неуклюжий плавучий сарай, я ловил себя на мысли, что вижу в нем особую, суровую эстетику. Красоту абсолютной целесообразности. Он был уродлив, как смертный грех, но при этом абсолютно независим. Ему было плевать на капризы ветра. Он шел туда, куда указывала воля человека.

— Вооружение проверяли? — спросил я, не отрывая взгляда от монстра.

Нартов подобрался, понизив голос:

— Проверяли. «Саламандры» пошли штатно. И «Горыныч» с палубы рявкнул так, что рыбу глушанули. Тем не менее, детали лучше обсудить в кабинете. Здесь и у чаек уши есть.

Пока матросы вязали узлы на кнехтах, я наблюдал за судном с края пирса. «Ялик» тяжело покачивался на волнах, угрюмый и массивный, напоминая спящего кита, выброшенного в непривычную среду. Впрочем, этот кит отрастил зубы. И пусть появились они от безысходности, остроты им было не занимать.

У самой ватерлинии, хищно скалясь в сторону открытой воды, чернели два овальных отверстия — пусковые желоба, гнезда для «Саламандр». Глядя на них, трудно было не усмехнуться, вспоминая «Щуку» — мою первую, наивную попытку создать самоходную мину. Та механическая игрушка на тросиках годилась лишь для того, чтобы пугать суеверных шведов, однако времена кустарщины прошли.

От тросов мы отказались без сожаления — слишком мало энергии, смехотворно короткий ход. Пороховые ракеты под водой вели себя как пьяные казаки, поэтому решение пришлось заимствовать у воздухоплавателей.

Электричество.

Тяжелые, громоздкие цинк-воздушные батареи, что питали маневровые винты «Катрин», обрели вторую жизнь, упакованные в длинный сигарообразный корпус. Электродвигатель крутил винт напрямую: тихо, без демаскирующего дыма, без предательских пузырей воздуха на поверхности.

Конечно, скорость «Саламандры» вызывала слезы — под водой она ползла едва ли быстрее хорошего пловца. Тем не менее, ей и не требовалось гоняться за быстроходными клиперами. Её стихия — кинжальный удар в упор. По стоячей цели, запертой в гавани, или по идущему в лобовую атаку глупцу.

В качестве аргумента выступал бочонок отборного черного пороха, усиленного бертолетовой солью. Взрыватель — контактный: три медных штыря («усы», как их прозвали механики), торчащих из носа. При ударе о борт любой из них сминается, разбивая ампулу с кислотой, та попадает на запал — и финал.

Подводный взрыв ста фунтов пороха у киля — это не пробоина, это смерть любому деревянному кораблю эпохи паруса. Несжимаемая вода, работая как гидравлический пресс, передаст энергию во все стороны, вышибая днище и ломая хребет киля.

Тактика вырисовывалась простая. Будучи медлительным, «Ялик» не мог состязаться в изяществе с фрегатами, зато броня позволяла ему играть по своим правилам. Игнорируя ядра, рикошетящие от наклонных бортов, этот «морской танк» способен подойти к вражескому линкору на дистанцию пистолетного выстрела. В упор. И, глядя в глаза канонирам противника, хладнокровно выпустить «Саламандру».

Оружие смертника, ставшее оружием победы благодаря миллиметрам железа.

На корме же, хищно задрав носы в свинцовое небо, громоздился пакет направляющих. Старый знакомый — «Горыныч».

Установка перекочевала на палубу не от хорошей жизни. Штатные пушки «Ялика» годились разве что для отпугивания чаек и самообороны, поэтому роль главного калибра взяли на себя ракеты. Здесь, на воде, их задача менялась с фугасной на зажигательную.

Зачем пытаться потопить корабль ракетой, попасть которой в качку — задача для виртуоза? Куда эффективнее лишить врага хода. Залп «Горыныча» накрывает площадь в гектар, и если выпустить рой по эскадре, идущей плотным строем, огненный дождь сделает свое дело. Смоленое дерево, пенька, сухая парусина — все это вспыхнет, как коробка спичек. А корабль без парусов — это мертвец. Он стоит, беспомощный и горящий, пока «Ялик» методично подходит для контрольного выстрела торпедой.

Впрочем, истинная сила этого уродца крылась в его чреве.

Перегнувшись через поручни, я заглянул в открытый зев грузового люка. Теснота там царила неимоверная: львиную долю пространства пожирали прожорливые котлы, угольные бункеры и сама паровая машина. Однако расчеты не лгали — оставшегося места хватало, чтобы набить трюм ротой солдат, как сельдей в бочку. Полтораста человек с полной выкладкой. Душно, темно, воздух пропитан гарью и потом, зато тепло, сухо и, главное, безопасно.

А на палубу, по широкой аппарели, с грохотом закатывался «Бурлак». Тяжелый сухопутный тягач, прикованный цепями к рымам, превращался в дополнительную огневую точку, а при высадке — в таран.

Перед нами был десантный бот-переросток, паром для вторжения, инструмент агрессивной логистики.

Однако имелся суровый список уязвимостей.

Первыми в очереди на уничтожение стояли колеса. Громоздкие плицы по бокам представляли собой идеальную мишень: одно удачное попадание ядра в кожух — и конструкцию заклинит. Ось лопнет, а лишенный хода корабль начнет беспомощно крутиться на месте, превращаясь в тир для вражеской артиллерии.

Следом шла труба. Высокая, изрыгающая дым колонна, заметная за десять верст. Фактор внезапности исчезал: нас обнаружат задолго до того, как мы увидим верхушки вражеских мачт.

И, наконец, мореходность. Плоское дно и малая осадка хороши для речных шхер, но открытое море ошибок не прощает. Любая волна выше метра начнет захлестывать низкую палубу, а качка вывернет души наизнанку солдатам в трюме и сорвет котлы с фундаментов. Этот корабль — прибрежный бродяга. Ему жизненно необходимы порт, уголь и тихая вода.

Стоявший рядом Дюпре проследил за моим взглядом, и в его глазах я не прочел восторга.

— Это гроб, Петр Алексеевич, — тихо произнес француз, не скрывая скепсиса. — Плавучий гроб. В шторм он перевернется, как яичная скорлупа. Одно шальное ядро в котел — и мы взлетим на воздух.

— Знаю, Анри, — кивнул я, не отрываясь от созерцания своего детища. — Прекрасно знаю. Но выбор у нас невелик.

— Мы могли бы заложить нормальный фрегат. Классический.

— За три года. А этого уродца мы склепали за три месяца. Нам нужно возить людей, Анри. Нам нужно высадить десант там, где враги и в страшном сне не ждут, и прикрыть парней огнем. С этой задачей «гроб» справится.

— Надеюсь, — тяжело вздохнул инженер. — Но я бы предпочел каторгу рейсу на этом судне через Бискайский залив.

— В Бискай мы и не пойдем. Нам хватит Балтики. И, возможно, Черного моря.

«Ялик» был компромиссом между желаемым и возможным, рожденным в муках нехватки ресурсов. Но он был наш. Первый. Независимый от ветра.

— Ладно, — я резко отвернулся от воды, заканчивая минуту рефлексии. — Пусть механики гоняют котлы до седьмого пота. Завтра — новые испытания, с полной загрузкой. Загоним солдат, «Бурлак» и выйдем на рейд. Посмотрим, как эта калоша сидит в воде, когда наестся досыта.

Скрип дощатого настила остался позади, сменившись влажным чавканьем прибрежного грунта под сапогами. Едкий коктейль из угольной гари и озерной тины постепенно выветривался, уступая место пряному духу мокрой земли и хвои. «Ялик» замер у пирса, готовясь к завтрашним испытаниям, однако мои мысли блуждали далеко от шпангоутов и заклепок. Они увязли в липкой тени, где незримый враг плел паутину, распутать которую нам пока не удавалось.

Визит Ушакова состоялся минувшей ночью — тайно, без лишней помпы, в неприметном возке, дабы не привлекать любопытных глаз. Сидя в моем кабинете при свете единственной свечи, Андрей Иванович казался высеченным из гранита. Он изменился. Стал жестче, суше, а во взгляде застыла та пугающая, рыбья прозрачность, свойственная людям, познавшим дно человеческой низости и разучившимся удивляться грехам.

Глава Тайной канцелярии не тратил слов попусту, выкладывая факты сухо, как козыри на сукно. Поручик Муромцев заговорил. Не под пыткой — каленое железо и огонь лишь укрепили бы фанатика. Его сломал иррациональный страх перед неведомым. Ушаков виртуозно сыграл на суеверии, предъявив «печать дьявола» — дактилоскопический след на пистолете. Он убедил стрелка, что видит его душу насквозь, читает мысли, и молчание усугубит кару небесную.

И Муромцев выдал мелкую сошку, классическое передаточное звено, расходный материал. Ушаков, проявив выдержку охотника, не стал брать его сразу. Вместо ареста он пустил за ним «хвост». И терпение окупилось сторицей. Тот сидел в своей норе тише мыши, но раз в неделю его навещал посыльный — уличный мальчишка. Он приносил записки и уносил ответы, растворяясь в лабиринтах столичных переулков.

Нить потянулась в Петербург. В богатый, пахнущий свежей известью район, где росли особняки новых дворян и иностранных негоциантов. Мальчишка исчезал за коваными воротами дома, записанного на подставное лицо, некоего купца средней руки. Но звериное чутье Ушакова вопило: там сидит не купец. Там, дергая за ниточки, обосновался кукловод.

Впрочем, настоящий ужас крылся не в адресах и явках. Самое страшное таилось в деталях, которые сломленный Муромцев выплевывал вместе с проклятиями.

Заказчик знал всё.

Осведомленность врага пугала своей полнотой. Он знал распорядок дня Наместника с точностью до минуты: когда Алексей пробуждается, что подают к завтраку, когда карета выезжает на верфи. Ему было известно, что на ассамблею царевич наденет именно тот злополучный синий кафтан, а не скрытую под камзолом кольчугу. Он владел схемой расстановки караулов в зале, знал про «слепые зоны», где тень от колонн позволяла стать невидимым.

Подобные вещи не узнаешь, попивая кофе в Вене или Лондоне. Такое не разглядеть в подзорную трубу с улицы. Это знание изнутри. Из самого сердца дворца, из интимной зоны доверия.

Крыса пряталась в «ближнем круге».

Сбивая сапогом головки репейника, я перебирал в уме имена, составляя ментальную карту предательства.

Слуга? Камердинер? Возможно. Их легко купить, запугать или соблазнить золотом. Но лакеи видят лишь быт, не понимая политических раскладов. Они знают, где будет хозяин, но редко знают зачем. Заказчик же действовал слишком тонко, выбрав идеальный момент — пик триумфа, когда бдительность притупилась, когда Алексей был счастлив, а значит — уязвим.

Адъютант? Офицер из свиты? Алексей набрал новых людей — молодых, горячих, преданных делу реформ. Я видел их лица, горящие глаза. Они боготворят Наместника. Мог ли кто-то из этих юнцов продаться? За деньги? Или, что хуже, за идею?

Или удар нанес кто-то из старых? Из тех, кого мы по привычке считали друзьями?

Попытки отогнать мрачные подозрения провалились — они возвращались, назойливые и холодные, словно осенние мухи. Паранойя, заботливо посеянная Ушаковым, дала всходы.

Меншиков?

Кандидатура напрашивалась сама собой. Светлейший алчен, властолюбив и плетет интриги, как дышит. Однако Александр Данилович вовсе не самоубийца. Ему нужен живой, управляемый Алексей, которого можно «доить» на подрядах, прикрываясь его именем. Смерть наследника ударила бы по фавориту чудовищным рикошетом — Петр в горе непредсказуем и снес бы голову любимцу просто под горячую руку. Нет, Данилыч — вор государственного масштаба, но не братоубийца.

Екатерина?

Бред. Она не родная по крови, но она всегда защищала Алексея, сглаживая углы в его отношениях с отцом. Она — якорь, удерживающий Петра от безумия. Ей нужен мир в семье, а не кровь на паркете.

Изабелла?

В памяти всплыло её перекошенное лицо в тот момент. Крик. Неподдельные слезы. Такое не сыграть даже великой актрисе. Она любила его, была готова закрыть собой. К тому же, она — испанка, католичка, чужак в этой холодной стране. С гибелью Алексея она теряла всё, превращаясь в ничто.

Тогда кто?

Кому выгодна смерть наследника именно сейчас? Когда мы на пороге большой войны, когда империя сильна как никогда? Кому нужен хаос?

Тому, кто хочет остановить нашу машину. Кто в ужасе от «Бурлаков» и «Горынычей». Австрия? Туманный Альбион? Безусловно. Но у них должны быть руки здесь. Длинные, ловкие руки.

Возможно старая знать. Боярские роды, которые Петр загнал под лавку, обрил бороды и заставил носить немецкое платье. Лопухины, родня первой жены, матери Алексея. Они ненавидели Петра лютой ненавистью, но Алексея долгие годы считали «своим», надеждой на реванш, на возврат к старине. Зачем им убивать свою надежду?

Разве что они осознали страшную для них истину. Алексей изменился. Он больше не их икона. Он стал хуже отца — технократом, еретиком, строителем «адовых машин», другом безродных выскочек вроде меня. И они решили убрать предателя, чтобы расчистить место для новой фигуры. Для малолетнего Петра Петровича? Или для царевны?

Мы строили заводы, отливали пушки, создали флот. Мы защитились от внешнего врага броней, сталью и огнем. Но, увлекшись прогрессом, мы забыли про врага внутреннего. Про тех, кто шепчется по углам, кто точит ножи в темноте, кто ненавидит нас не за земли, а за то, что мы ломаем их уютный, затхлый мир.

И этот враг был здесь. Рядом. Он ходил по тем же коридорам, вежливо улыбался нам при встрече, пил наше вино за здравие государя. И терпеливо ждал момента, чтобы вонзить стилет в спину.

Ушаков сказал: «След ведет очень близко».

Я боялся представить, насколько близко.

Внезапно озноб пробил до костей. Не от вечерней сырости Балтики, а от осознания собственного бессилия. Я мог рассчитать траекторию баллистической ракеты, мог спроектировать паровой двигатель, но я не мог рассчитать траекторию человеческого предательства. Душа — это механизм, к которому у меня не было чертежей, а сопромат тут бессилен.

Резко развернувшись, я зашагал к дому. Мне срочно нужно было в тепло, к свету масляной лампы, к привычным, логичным схемам. Там, среди формул, я чувствовал себя уверенно. Там я был творцом и хозяином. А здесь, в мире теней и недомолвок, я оставался мишенью.

Впрочем, одно я знал точно: мы найдем его. Ушаков — бульдог, он не разожмет челюсти. Он перероет весь Петербург, вывернет наизнанку каждый камень мостовой. И когда мы найдем эту крысу…

Уже дома, желтый круг света от лампы выхватил из полумрака заваленный чертежами стол, заставив тени метнуться по углам и спрятаться за массивными шкафами. Кабинет встретил меня привычным запахом бумаги и чернил — моя личная крепость, бастион рационализма, где железная логика неизменно побеждала энтропию внешнего мира.

Однако насладиться покоем не удалось. Едва я опустился в кресло, как дверь бесцеремонно распахнулась, и на пороге возник сегодняшний дежурный на телеграфе.

— Петр Алексеич! — выпалил он, размахивая узкой бумажной полоской. — Из Петербурга! Срочная, лично вам!

Я принял сообщение, пробегая глазами пляшущие буквы:

«СРОЧНО. ПЕТР. ПРИБЫТЬ ЛИЧНО. ЖДУ».

Тяжелый вздох вырвался сам собой. Бумажная змея упала на стол.

— Ну вот, — проворчал я, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Началось. Не дают старику покоя, стоит только сесть за настоящую работу.

Дежурный неловко переминался с ноги на ногу в дверях, ожидая приказа.

— Ответ будет?

— Отстучи коротко: «Выезжаю». И распорядись насчет транспорта. Вели закладывать карету.

Парнишка кивнул и, грохоча сапогами, умчался исполнять.

Я подошел к темному окну. За стеклом, прорезая ночную тишину, пульсировал ритмичный перестук металла и тяжелое, сиплое дыхание паровой машины. «Любава» неутомимо наматывала круги по испытательному кольцу вокруг Игнатовского. Работа кипела круглосуточно: мы гоняли локомотив на пределе, проверяли узлы на износ, натаскивали будущих машинистов.

Звук, долетавший с полигона, казался музыкой: ровный, мощный, лишенный аритмии и предательского скрежета.

«Чух-чух, чух-чух…» — биение нового сердца империи.

— Скоро, — прошептал я, обращаясь к темноте. — Скоро мы перестанем считать ребра на ухабах, трясясь в деревянных ящиках. Сядем в мягкий вагон, нальем горячего чаю в подстаканник, развернем газету — и через час уже в столице. Как белые люди.

Проект «Любава» уверенно избавлялся от детских болезней. Новые котлы надежно держали давление, модифицированные буксы перестали перегреваться, а сцепки выдерживали рывки состава. Оставалось совсем немного: достроить ветку, замкнуть логистическую цепь — и жизнь изменится навсегда.

Сборы заняли от силы пять минут — сказывалась старая привычка к походной жизни. Дорожный плащ на плечи, пистолеты проверить и за пояс, в сумку — смену белья и флягу с коньяком.

В проеме двери нарисовалась фигура Орлова.

— Едем? — спросил он, окинув меня внимательным взглядом. — Опять царь-батюшка скучает без наших советов?

— Скучает, — усмехнулся я, застегивая сумку. — Или, что вероятнее, нашел нам новую головную боль. Давно не дергали с такой пометкой «срочно». Видать, припекло серьезно.

— Раз припекло — значит, надо тушить.

На крыльце нас встретил сырой ночной воздух и готовый экипаж. Кучер, похожий на медведя в своем тулупе, уже подобрал вожжи, готовый сорваться с места.

Бросив прощальный взгляд на завод я нырнул в темное нутро кареты.

— Трогай!

Экипаж качнулся и покатил за ворота.

«Любава» подождет своего часа. Очень скоро она выйдет на большую дорогу, сменив полигон на просторы России. И тогда нас уже никто и никогда не догонит.

Глава 4

Жалобно скрипя кожаными ремнями подвески, кибитка, словно ошалелая, скакала по размытому тракту, вытрясая душу на каждом ухабе. Летний ветер остервенело хлестал по оконцам, превращая мир снаружи в мутное, дрожащее пятно. Сквозь завывания непогоды слух, обостренный паранойей, вычленял фантомы: ритмичный перестук копыт, чужой скрип смазанных дегтем осей, хриплое дыхание загнанных лошадей погони.

Опираясь об угол кареты и упираясь сапогом в противоположную лавку, чтобы не летать по салону, я баюкал пистолет. Рядом лежал «Шквал». Пальцы, стискивающие рукоять, потеряли чувствительность. Каждый куст, чернеющий у обочины, воображение превращало в засаду, каждую пляшущую тень — в наемного убийцу. Ушаков качественно поработал над моим рассудком. Нагнал жути.

В черепной коробке билась единственная мысль: информация просочилась. Мой маршрут к Петру известен. Попытка перехвата — вопрос времени и километража.

Австрийские шпионы? Английская агентура? Или наши, посконные предатели, боящиеся реформ как огня?

Я просчитывал варианты. Выстрел картечью из лесополосы. Поваленная сосна поперек гати. Если атакуют — валить коренника, создавать затор. Или выбивать дверцу и уходить перекатом в чащу, надеясь на темноту.

Чтобы окончательно не перегореть от напряжения, я прикрыл глаза, силой воли переключая тумблер внимания на недавние события.

Воспоминания. Теплые и светлые. Недельной давности. День, когда мой статус одиночки был аннулирован.

Венчание.

Церемония в лесах игнорировала все стандарты дворянских свадеб начала восемнадцатого века. Отсутствовали золоченые кареты, пьяный разгул гостей и малиновый звон колоколов. Событие проходило в режиме строжайшей конспирации.

Скит Морозовых, укрытый среди непролазных болот и вековых елей, мы посетили глубокой ночью. За высоким частоколом из заостренных бревен скрывался иной мир: избы, крытые осиновым лемехом, и строгая, лишенная золотого блеска часовня, увенчанная восьмиконечным крестом.

Встречали молчанием, тяжелым, как могильная плита. Для местных я оставался никонианином, щепотником, еретиком, достойным лишь жалости или костра. Чужак, явившийся забрать их дочь. Лишь непререкаемый авторитет Бориса Игнатьевича удерживал общину от того, чтобы спустить на меня собак.

Банная церемония имела мало общего с гигиеной, преследуя цели исключительно метафизические. В душном, пропитанном жаром срубе сухопарый старик с бородой, спускающейся ниже пояса, выбивал из меня «мирскую скверну» распаренным березовым веником. Под его монотонное, гулкое бормотание на древнем наречии я вдыхал едкий дым тлеющих трав — кажется, смесь можжевельника с полынью. Дьявольский коктейль дурманил голову, заставляя реальность плавиться. Взамен моего европейского платья мне вручили длинную, до пят, рубаху из грубого льна, расшитую по вороту обережными красными петухами, и просторные порты. Сапоги пришлось оставить у порога.

Внутри моленной царил пронизывающий холод, лишь отчасти скрадываемый толстым слоем елового лапника на полу. Единственным источником света служили толстые свечи в потемневших медных шандалах. Их неровное пламя выхватывало из полумрака суровые лики святых — темные доски, узкие византийские глаза, длинные пальцы, сложенные в двуперстие. Они взирали на меня с немым осуждением.

Стоя на коврике у входа, я ощущал себя уязвимым, словно на рентгене. Доступ к алтарю для меня был закрыт — место «оглашенных» находилось в притворе.

Затем ввели Анну.

Мозг отказался сопоставлять этот образ с привычным. Светская львица, заказывающая платья в Париже, расчетливая хозяйка мануфактур, способная перегрызть глотку конкуренту за полкопейки прибыли, куда-то пропала. Передо мной стояла боярыня из допетровской Руси, словно сошедшая со старинной парсуны.

Тяжелый парчовый сарафан, расшитый скатным жемчугом и золотой нитью, превращал ее фигуру в монумент. Волосы скрывала кичка, а лицо вуалировал тончайший, как паутина, плат. Она будто плыла над полом, опустив взор, каждое движение было преисполнено достоинства и покорности судьбе.

Анна встала рядом. Нас разделяла ладонь пустоты, но ощущалась она как бездонная пропасть между двумя эпохами.

Борис Морозов, облаченный в черный кафтан старомодного кроя, вышел вперед. В этот миг он перестал быть отцом или купцом — передо мной стоял духовный лидер, патриарх. Его глаза горели фанатичным огнем веры.

Его голос, начавший чтение, рокотал подобно подземному рокоту. Тягучие церковнославянские слова сплетались в вязь, смысл которой ускользал от меня, но ритм завораживал. Звучала не просьба о благодати, я бы это назвал: «озвучивался договор». Нерушимый пакт с вечностью.

— Дай руку, — шепнул он, на секунду прервав речитатив.

Повинуясь инстинкту, я протянул левую — ближе к сердцу.

— Правую, ирод! — шикнул Морозов, и в его взгляде сверкнула молния. — Правую давай! Шуйца — от лукавого!

Поспешно, чувствуя, как краска заливает шею, я сменил руку. За спиной по рядам староверов прокатился неодобрительный гул. «Нехристь», «щепотник».

Морозов соединил наши запястья и туго, крест-накрест, перевязал их рушником, украшенным сложной вышивкой. Узел затянулся, словно наручники.

— Быть вам единой плотью, — провозгласил он, глядя поверх наших голов. — Доколе смерть не разлучит. И за гробом — вместе.

Началось хождение вокруг аналоя. Три круга по колючему лапнику. Острые иглы впивались в кожу, физическая боль отступила на второй план. Все мое внимание сфокусировалось на тепле ее ладони. Анна крепко сжала мои пальцы передавая безмолвную поддержку. Я ответил тем же давлением.

В кульминационный момент, сработав на чистом рефлексе, я поднял свободную руку для крестного знамения. Пальцы привычно сложились в троеперстие.

— Двумя! — прошипел Морозов мне прямо в ухо. — Двумя перстами, антихрист! Не позорь перед общиной!

Я быстро сложил два пальца, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу. По углам старухи в черных платках истово закрестились, отгоняя бесов, которых я, очевидно, принес с собой. Но Анна… Она слегка повернула голову, и сквозь полупрозрачную ткань я уловил движение ее губ. В уголках глаз собрались лучики смеха. Она видела мою чужеродность, полную несовместимость с этим архаичным миром, и принимала это, что радовало.

Ощущение было диким, странным, невероятно мощным. Происходящее выходило далеко за рамки формальной записи в метрической книге. Это была инициация в закрытую систему, которая веками функционировала в автономном режиме, выживая под прессом гонений. Они теперь открывали ворота для меня.

Когда обряд завершился, Морозов развязал рушник, освобождая наши руки, но оставляя невидимую связь.

— Ну, — выдохнул он, тяжелым взглядом мазнув по нашим лицам. — Теперь вы муж и жена. Перед Богом и людьми. Живите по правде.

Свадебная трапеза развернулась в приземистой избе-пятистенке, где воздух настоялся на жаре печей и запахе распаренной сосны. Алкоголя не было: никакого «зелья» вроде вина или кабацкой сивухи. На столы выставили тяжелую артиллерию: ставленый мед, выдержанный в дубовых бочках, пряный сбитень и ядреный, вышибающий слезу хлебный квас.

Массивные столешницы прогибались под гастрономическим изобилием, достойным царского приема, но лишенным столичного пафоса. Огромные блюда с заливным из стерляди соседствовали с горами расстегаев, начиненных визигой и лесными грибами. Глиняные горшки с томленой полбой источали аромат топленого масла, а моченая брусника в туесках горела рубиновым огнем. Здесь не знали картофеля и новомодных салатов, зато знали толк в сытной, тяжелой еде, дающей силы выживать в тайге.

Раскрасневшийся от еды и жары Морозов, восседал в красном углу подобно удельному князю. Расстегнув верхние пуговицы кафтана, он пододвинул мне увесистую чару.

— Ты теперь наш, — прогудел он, сверля меня тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Хоть и скоблишь рыло на немецкий манер, а нутро у тебя, видать, не гнилое. Мы поможем. Лесом, людьми, серебром — всем подсобим. Только и ты уговор держи. Аннушку береги. Она у меня… девка с норовом, кремень.

— Сберегу, — коротко кивнул я, принимая чару.

— Гляди мне. — Борис нахмурился. — Обидишь — из-под земли достану. Мы народ тихий, по лесам прячемся, да память у нас долгая. Зла не забываем.

Финалом вечера стало выдворение молодых в холодную клеть, приспособленную под летнюю спальню. Никаких парижских будуаров — суровый быт: жесткие лавки, застеленные космами овчин, и полати с домоткаными половиками, набитыми сухим разнотравьем. В темноте остро, до головокружения пахло зверобоем, мятой и сыростью старого дерева. Сквозь прорехи в дранке крыша пропускала скупой свет далеких, равнодушных звезд.

Оставшись без свидетелей, Анна медленно, словно снимая броню, стянула головной плат. Тяжелая волна волос рассыпалась по плечам, мгновенно разрушая её строгий образ, превращая статую в живую женщину.

— Ну что, муж, — её голос прозвучал глухо, растеряв всю купеческую твердость. — Теперь мы повязаны единым узлом.

В этот момент, глядя на неё в полумраке клети, я зафиксировал странное изменение в собственных ощущениях. Исчезли фоновый шум тревоги, постоянный анализ угроз, расчет вероятностей. Система пришла в равновесие. Впервые за годы бесконечной гонки я ощутил то, что в старых книгах называли счастьем, а в моем мире — идеальной синхронизацией.

Жестокий удар затылком о деревянную обшивку вышвырнул меня из теплых воспоминаний обратно в реальность.

Я резко распахнул глаза. Вокруг промозглая тьма кареты. Пальцы до боли в суставах сжимали рукоять пистолета. Фантомный запах мяты сменился вонью мокрой псины — так пахла сырая шерстяная попона на козлах.

Лесная сказка осталась где-то позади, в сотнях верст к востоку. Я снова был в зоне боевых действий, игроком на поле. Впереди, в гнилых болотах устья Невы, ждал строящийся Петербург. Город на костях, город-призрак, город-мечта сумасшедшего царя.

— Скоро, — прошептал я пересохшими губами. — Скоро финиш.

Чтобы не сойти с ума от ожидания засады за каждым поворотом, я снова попытался вспомнить тот день. В ту ночь война взяла паузу. Существовали только два объекта в замкнутом пространстве.

Я касался её плеч, чувствуя под пальцами живое тепло, целовал губы, еще хранившие вкус меда.

Очередной ухаб подбросил кибитку, заставив зубы лязгнуть. Реальность настойчиво стучалась в двери, требуя внимания. Не дает мне реальность насладиться воспоминаниями.

Контраст между тем покоем, похожим на теплую ванну, и этой трясущейся коробкой, несущейся сквозь враждебную ночь, был почти невыносим. Мозг требовал разворота, возвращения в зону комфорта, под защиту частокола и молитв.

За мутным стеклом кибитки разливались белые ночи. Природа словно забыла выключить рубильник, оставив мир в режиме вечных сумерек, где тени истончаются и теряют резкость. Ощущение реальности подменяясь зыбкой дымкой.

В салоне стояла духота болотной гнили и специфического амбре невской тины. Дождь утихомирился.

Расстегнув верхние пуговицы камзола, я попытался создать хоть какую-то вентиляцию. Хотелось содрать с себя эту статусную шелуху, плюнуть на этикет и с разбегу нырнуть в невскую воду. Жаль, к Императору в неглиже не ходят.

Огни шлагбаума мигнули и остались за спиной

Петербург в 1709 году игнорировал понятие сна. Город-стройка, город-верфь жил в лихорадочном ритме аврала. Слюдяные и редкие стекольные глаза новостроек таращились в белесую мглу, по набережным, мощенным пока еще только деревом, фланировали пары, рискуя подвернуть ногу на гнилых досках. Доносились пьяный смех, визг скрипки, стук топоров с ночных смен на адмиралтействе. Этот странный, неуклюжий гигант наслаждался коротким северным летом, даже не подозревая, что в высоких кабинетах прямо сейчас решается вопрос: не станет ли это лето последним в его короткой истории.

У Летнего дворца — пока еще скромного деревянного строения, крашенного «под камень», — царило относительное затишье. Парные часовые у ворот, застывшие манекенами, да пара заспанных лакеев на крыльце напоминали о присутствии монарха.

Выбравшись из нутра кареты, я с наслаждением распрямил затекшую спину. Мышцы ныли, требуя движения. Орлов, спрыгнув с козел, смачно потянулся, хрустнув суставами.

— Пекло, — буркнул он, утирая мокрый лоб рукавом и озираясь по сторонам. — Не ночь, а баня по-черному. Дышать нечем.

— Терпи, казак, — усмехнулся я, поправляя сбившийся парик.

Да, погода была противнй. Дождь обычно дарит прохладу, но не сегодня. Духота.

Нас перехватил дежурный офицер преображенцев — молодой, подтянутый, с глазами, красными от недосыпа глазами.

— Ваше Сиятельство, — он обозначил поклон. — Его Величество ожидает в Малом кабинете. Следуйте за мной.

Мы двинулись по коридору. Дворец казался пустым, покинутым. Но каждая ниша, каждый темный угол за портьерой могли скрывать «слухачей» или охрану. Тайная канцелярия работала круглосуточно.

Адъютант замер перед массивными дубовыми створками, деликатно поскребся костяшками пальцев, но ответа ждать не пришлось.

— Входи! — рявкнули изнутри с такой мощью, что, казалось, завибрировал паркет под ногами.

Едва я переступил порог, легкие обожгло тяжелым, спертым коктейлем запахов. Здесь, в отличие от проветриваемой анфилады, царила атмосфера портового кабака и штабной землянки одновременно: едкий дым голландского табака, кислый дух винного перегара, запах горячего воска и резкий, мускусный аромат мужского пота. Десятки свечей в шандалах чадили.

За огромным столом, погребенным под ворохом карт и чертежей, ссутулился царевич Алексей. Камзол сброшен, тонкая голландская рубаха расстегнута, рукава закатаны. Волосы в беспорядке, лицо бледное, в глазах — лихорадочный, нездоровый блеск. Он яростно чертил что-то на бумаге, вдавливая грифель так, что тот крошился.

В глубоком кресле у распахнутого окна, ловя ртом редкие струи воздуха, растекся Меншиков. Светлейший выглядел распаренным, его пудреный парик валялся на подоконнике, как дохлая кошка. Он лениво обмахивался батистовым платком.

Сам Петр не сидел. Он, подобно тигру в тесной клетке, мерил шагами пространство кабинета — от угла к углу, вбивая каблуки в пол. Огромный, возвышающийся над всеми на голову, в расстегнутом зеленом камзоле, сквозь который проступала мокрая от пота рубаха, прилипшая к широкой груди.

Заметив меня, он резко затормозил. Лицо расплылось в широкой, пугающей своей искренностью улыбке.

— Приехал! — гаркнул он, в два прыжка преодолев расстояние между нами. — Ну наконец-то, чертяка! Я уж грешным делом думал, ты там в Игнатовском корни пустил или к староверам в скит подался.

Знает что-то, видать.

Он сгреб меня в охапку медвежьим захватом и хлопнул по спине. Позвоночник жалобно хрустнул.

— Живой, курилка! — Царь отстранился, цепко оглядывая меня с ног до головы. — Ну, слушай теперь. Сейчас историю кроить будем. По живому.

Он грубовато подтолкнул меня к столу.

— Садись, садись! Алексашка, наливай! Человек с дороги. Квасу холодного плесни!

Меншиков, кряхтя, поднялся, выудил из серебряного ведерка со льдом запотевший графин и наполнил граненый стакан темной, пенистой жидкостью.

— С прибытием, Петр Алексеич, — подмигнул он. — А мы тут без тебя скучали. Карты красили. В красный цвет.

Я залпом, не чувствуя вкуса, осушил стакан. Ледяной квас обжег горло, принося минутное облегчение. Мозг, перегретый дорогой, начал охлаждаться.

Алексей оторвался от чертежей. В его взгляде читалась усталость.

— Здравствуй, Учитель, — произнес он тихо. — Хорошо, что ты здесь.

Я с грохотом поставил пустой стакан на столешницу и перевел взгляд на то, над чем они работали.

Стол занимала карта мира — огромная, склеенная из нескольких листов плотной бумаги, придавленная по углам подсвечниками и табакерками. Европа, Азия, Африка — знакомые контуры, но искаженные несовершенством картографии того времени.

Однако мое внимание приковали не географические погрешности. Поверх выгравированных границ, морей и горных хребтов лежали жирные, угольно-черные и кроваво-красные стрелки. Они перечеркивали государства, ломали логистику, игнорировали здравый смысл. Они выглядели как рваные шрамы на теле планеты.

Петр подошел к столу, выхватил указку и с силой ударил ею по центру композиции. Глаза его горели огнем, в котором сгорали города и армии.

— Смотри, — прохрипел он. — Смотри и запоминай.

Я смотрел. То, что лежало перед нами, не было планом военной кампании или стратегической наступательной операцией.

Это был подробный, поэтапный план апокалипсиса.

Петр нависал над картой. Указка в его руке превратилась в карающий скипетр. Лицо императора превратилось в маску величественного помешательства. Он планировал военную кампанию, видел себя новым Александром, Цезарем и Чингисханом в одном флаконе.

— Хватит! — рыкнул Император. — Хватит жаться по углам, как мыши под веником. Мы сильны. У нас есть сталь, есть порох, есть воля. Мы не будем ждать удара. Мы нанесем его сами. Превентивно. По всем головам Змея разом.

Указка прочертила агрессивную линию от Варшавы на запад. Кажется сейчас начинается презентация военной кампании.

— Центр. Вена.

Петр вскинул на нас глаза, в которых полыхал холодный огонь абсолютной уверенности.

— Я беру гвардию. Преображенцев, семеновцев, новые полки «строя». И иду на Вену. Австрияк мнит себя хитрым лисом? Думает, что скупил всех ландскнехтов Европы? Я перекуплю их! Я засыплю швейцарцев золотом, дам двойное, тройное жалованье, и они сами откроют мне ворота Хофбурга. Мы войдем в столицу Империи победителями, и Габсбурги склонят свои вырожденческие головы.

Следом указка метнулась на север. В морскую синеву.

— Север. Лондон.

Острие вонзилось в синий контур острова.

— Ты, Смирнов. Тебе отдаю флот. Твои «Ялики». Цель — Лондон. — Петр говорил рублеными фразами, вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Высади десант в устье Темзы. Сожги верфи, утопи их корабли прямо на рейдах. Пусть крысы дрожат в норах! Англичанка мнит, что море её спасет? Мы перешагнем это море!

Внутри у меня все обледенело. Он серьезно? Лондон? На речных плоскодонках? Через штормовое Северное море? Это не реально. Мои «Ялики» с их практически нулевой мореходностью перевернутся от первого же серьезного вала. «Бурлаки» — механические приводы на палубах — сорвутся с креплений и пробьют борта. Паровые машины, рассчитанные на гладкую воду, захлебнутся соленой пеной задолго до того, как мы увидим белые скалы Дувра. Это не десант, а изощренное утопление лучшей части армии и флота.

— И Юг, — Петр безжалостно рассек линию через Черное море. — Царьград. Константинополь.

Он резко развернулся к сыну и фавориту.

— Данилыч и Алешка…

Алексей дернулся, словно получил разряд током в тысячу вольт. Меншиков выпучил глаза. Видимо не я один удивлен. Они наверное были в курсе самого плана, но не знали руководителей сей кампании.

— Вы идете на Царьград. Через Дикое поле, через море. Ваша задача — вернуть крест на Святую Софию. Выбить османов из Европы. Навсегда.

Кабинет накрыло безмолвием. Крупная ночная бабочка, залетевшая на свет, с глухим стуком билась о стекло, пытаясь вырваться из этой ловушки. Я её понимал.

Бросив взгляд на Алексея, я увидел не царевича, а приговоренного к казни. Идти в поход в одной упряжке с Меншиковым? С человеком, которого он считает казнокрадом? Это химическая реакция двух несовместимых элементов, гарантирующая взрыв. Меншиков начнет воровать, Алексей станет его ловить, и они перегрызут друг другу глотки еще до переправы через Днепр. А туркам останется лишь добить выживших. Хотя, я может быть слишком сгущаю краски.

А Вена? Идея купить швейцарцев? Петр забыл главное правило наемника: он продается тому, кто ближе, и тому, кто платит сейчас. Идти в сердце Европы с армией, лояльность которой зависит от кошелька, — чистое безумие.

Передо мной лежала дорожная карта катастрофы.

Мы встретились взглядами с Алексеем. В его глазах читался тот же немой вопрос, что кричал в моей голове.

Петр, уперевшись кулаками в стол, тяжело дышал и ждал. Он жаждал восторга. Ожидал криков «Виват!». Надеялся, что мы падем ниц, пораженные масштабом его гения. Самое страшное — он искренне верил в то, что говорит. В своей голове он уже въезжал в Вену на белом коне. Он верил, что ресурс России безграничен, а его воля способна гнуть реальность.

— Ну⁈ — рыкнул он, не дождавшись оваций. — Чего притихли? Языки проглотили от радости? Как вам размах?

Он обвел нас горящим, требовательным взглядом, ища поддержки. Алексей и Меншиков еще до моего прихода пытались переубедить Петра, как я потом узнал. Все тщетно.

— Государь, — я вздохнул.

Петр сфокусировался на мне. В его расширенных зрачках мелькнуло наигранное удивление.

— Что? — усмехнулся он. — Хочешь проситься в авангард?

— Это невозможно, — отчеканил я.

Глава 5

— Да, невозможно, — повторил я, выдерживая взгляд Петра.

Лицо царя потемнело. Споры, сомнения, яростный торг — к этому он был готов. Прямой отказ в его расчёты не вписывался. Ноздри монарха хищно раздулись, втягивая воздух перед броском.

Алексей в попытке стать невидимкой буквально впечатался в обивку кресла. Меншиков, демонстративно изучающий ночной Петербург за окном, превратился в один сплошной слух, боясь пропустить хоть слово. Все они прекрасно знали этот взгляд — предвестник бури.

Пальцы гиганта сжимали столешницу до жалобного треска древесины. Передо мной сидел великий игрок, привыкший швырять на стол судьбу империи, словно последнюю монету.

Я прекрасно помнил из «той» истории: Прутский поход. Петр тогда полез в ловушку, доверившись молдавскому господарю, и оказался в капкане без провизии и воды. Спасение стоило унизительного подкупа визиря и сдачи Азова. Тот урок едва не стоил ему трона. Здесь, в этой реальности, благодаря моему вмешательству, позор удалось предотвратить.

Следом вспомнил Персидский поход — изнурительный марш, сожженная казна, подорванное здоровье.

Петр — гений, стихийное бедствие в человеческом обличье. Ждать он органически не способен. Позиционная война для него — пытка. Увидев шанс, он прыгает. И сейчас перед ним замаячила перспектива стать властелином мира: Вена, Лондон, Константинополь — всё у его ног. Для него это очередной уровень игры. Его мышление оперирует категориями вечности, игнорируя скучные столбцы интендантских ведомостей.

Спорить с его «хочу» — все равно что пытаться остановить ледоход веслом. Энергию нужно перенаправить в другое русло.

Сделав глубокий вдох, я переключил регистр голоса на спокойный, почти медицинский тон — так объясняют диагноз буйному пациенту.

— Государь, глухая оборона в нашем случае — изощренный капкан.

Петр фыркнул, однако перебивать не стал.

— Вспомни Крым, — я подошел к карте. — Бахчисарай. Сорок тысяч турок, настоящая армада. Наш гарнизон мог быть стерт в порошок за сутки. Тем не менее, они побежали. И причиной тому стал не разгром в поле, а нависшая над ними тень одной-единственной «Катрины». Врага обратил в бегство страх перед неизвестной технологией.

Палец жестко уперся в точку Крымского полуострова.

— Европа сама приползет к нам, дрожа от ужаса. Зачем растягивать полки на тысячи верст, терять людей в польских болотах и альпийских перевалах?

Мой взгляд переместился на царевича.

— «Бурлаки», Государь… Машины отличные. Однако их аппетит чудовищен. Один тягач сжигает воз дров ежедневно. Где мы возьмем столько топлива в голой степи? В Европе? Логистика сломается через неделю. Уникальные механизмы превратятся в груды бесполезного металлолома. Да чего мне рассказывать, сам ведь знаешь как в посольстве все обернулось. А там не десяток машин — сотни, почти тысяча будет.

Алексей кивнул, соглашаясь.

— Пусть враг идет к нам, — вновь обратился я к Петру. — Мы встретим их на подготовленной площадке. Там, где проложены рельсы. Где «Бурлаки» получат уголь и воду за час. Где стены крепостей, возведенные по новой фортификационной науке, сломают им зубы, а каждый куст станет огневой точкой.

Петр молчал, сверля взглядом карту. В его глазах азарт игрока боролся с расчетом полководца.

— Россию нужно превратить в крепость. В ежа, которого невозможно проглотить. Дождемся, пока они затупят свои мечи о нашу броню, истощат казну в бесплодных осадах, а их солдаты начнут умирать от голода и русских морозов. Вот тогда настанет время для одного короткого, смертельного контрудара.

Тишина вернулась.

Мои слова опирались на суровую инженерную правду. Война на чужой территории с растянутым плечом подвоза и сырой техникой гарантирует поражение. Оставалось лишь понять, что окажется сильнее: здравая логика или царская гордыня.

По лицу царя, сменяя друг друга, пробегали тени: сомнение, раздражение и, самое опасное, — скука. Оборона для Петра была синонимом пытки. Рытье канав, инвентаризация складов, бесконечная рутина — всё это вызывало у него зубовный скрежет. Ему требовался экшн, грохот рушащихся вражеских стен, а не вид сохнущего раствора на собственных бастионах.

— Оборона… — протянул он, пробуя слово на вкус, словно прокисшее вино. — Предлагаешь сидеть в норе и ждать, пока постучат? Это трусость, Петруха.

— Я бы назвал это по-другому, Государь, — парировал я. — Циничный расчет. Посуди сам: Европа выдохнула. Почему? Потому что для них я «мертв». В их картине мира «Витебский мясник» жарится в аду, русские обезглавлены, мы слабы и скорбим.

Я понизил голос до заговорщического шепота:

— Однако посол сбежал. Он доложил султану, тот — послам. Неделя, максимум две, и новость в Вене и Лондоне: «Смирнов жив!». И какова будет реакция? Давай будем честны: мы ждем как они отреагируют.

Алексей, до этого сидевший тише воды, поднял голову:

— Испугаются?

— Поначалу — безусловно. А затем сработает инстинкт самосохранения. Они соберут новый Крестовый поход. Логика проста: «Дьявол обманул смерть, надо добить его, пока он не спалил нас всех». Забудутся старые распри. Католики, протестанты, османы — все объединятся, давя на нас со всех сторон.

Поймав взгляд Петра, я продолжил давить:

— И если в этот критический момент мы растянем силы… Если гвардия завязнет в польской грязи, а флот пойдет ко дну в Ла-Манше — нас раздавят поодиночке. Враг войдет в пустую страну. Петербург превратится в факел, Москву возьмут штурмом. Никакой Империи не будет. Останется пепелище.

Кулак монарха с грохотом опустился на стол.

— Вот именно! — рявкнул он.

Я на секунду опешил:

— Что «именно»?

— Раз драка неизбежна, — глаза царя загорелись злым, хищным весельем, — бить надо первыми! Война на их земле лучше, чем на нашей. Пусть Вена полыхает, а не Москва! Пусть их бабы воют!

Вскочив, он начал мерить шагами кабинет, разгоняя воздух широкими полами кафтана.

— Говоришь, объединятся? Отлично! Пусть сбиваются в кучу — легче будет бить! Ударим в центр, рассечем, опрокинем!

Логика Петра была железной. Он упускал только одну деталь.

— Мы не дойдем, — тихо, но твердо произнес я.

Петр замер на полушаге.

— Что?

— Техника не выдержит, Государь. Законы природы и физики никто не отменял.

Приняв вид занудного лектора, я принялся загибать пальцы:

— Первое: «Ялики». Для рек и озер они идеальны, но Северное море их пережует и выплюнет. Волны там размером с дом, плюс шторма и коварные течения. Наши плоскодонки перевернуться, либо уголь иссякнет на полпути. Итог один: потеря флота и десанта без единого выстрела.

Петр нахмурился, чувствуя правоту аргументов.

— Второе: «Бурлаки», — продолжил я методичный разгром его планов. — Эти тягачи прожорливы, сам знаешь. В Европе с углем туго, там каждую ветку считают. Где брать дрова? Грабить деревни? Получим ненависть местного населения и войну с обозами. Машины встанут без топлива, превратившись в отличные мишени для артиллерии.

— У нас есть «Катрины»! — вклинился Алексей с пылом неофита. — Воздушный флот! С нами Бог!

— С нами физика, Алеша, — жестко отрезал я. — Тридцать семь вымпелов. Сила грозная. Ветер, гроза, шальная пуля в оболочку — и привет. Новых взять негде. Рисковать стратегическим резервом ради одного эффектного удара глупо. Потеряем «Катрины» — ослепнем.

Обведя их взглядом, я подытожил:

— Вы хотите кавалерийского наскока, изящного выпада. Но мы сейчас — тяжелый молот. Мощный — да. Но медленный. Попытаемся бежать — споткнемся и упадем под собственным весом. И тогда нас затопчут.

Царь молчал, ожесточенно жуя губу и сверля взглядом карту. Его знаменитое инженерное чутье, редко дававшее сбои, сейчас предательски подтверждало мои слова. У любого механизма есть предел прочности. У людей — тоже. Однако признать собственное бессилие, отказаться от идеи взять мир за горло прямо сейчас… Для этого требовалось мужество иного рода.

— Значит, сидеть? — глухо, сквозь зубы спросил он. — Ждать?

— Готовиться, — поправил я. — Строить. Наращивать жирок. Пусть приходят. Пусть расшибут лбы о наши стены. И вот тогда…

Договорить мне не дали. Петр резко развернулся всем корпусом.

— Ты боишься, инженер? — голос звучал тихо, но в нем отчетливо звенела ярость. — За свою шкуру дрожишь?

— Я боюсь, что котел рванет, Государь, — ответил я, глядя на него. — Не сакса боюсь, и не турка. Боюсь, что мы сами себя погубим собственной дурью и шапкозакидательством.

Меншиков в углу, казалось, перестал дышать. Мы балансировали на лезвии бритвы. Одно неверное слово — и опала покажется мне раем. Или смерть, на этот раз окончательная.

Тем не менее, отступать я не собирался. Я — инженер. Я точно знаю: если выбить несущую опору, мост рухнет. Позволить им разрушить всё ради красивого жеста я не мог. И буду стоять на своем, даже если придется лечь костьми в фундамент этого моста.

Петр поднялся. Царь говорил тихо.

— Ты мне перечишь, инженер? — он подошел вплотную, нависая скалой. — Смеешь указывать, когда воевать, а когда в норе отсиживаться? Ты?

Накатила странная, ватная апатия. Система охлаждения перегорела. Я чертовски устал: бояться, доказывать, спасать мир, маниакально стремящийся к самоуничтожению.

— Упаси Бог указывать, Государь, — мой голос стал чужим. — Я докладываю. Был запрос — получен ответ. Техника сырая. Логистика отсутствует. Личный состав не готов.

— Люди⁈ — взорвался монарх. — Мои солдаты за меня в огонь пойдут! А ты? Ты готов? Или своя шкура дороже?

— Мне дороже эффективность, — я вздохнул. — Воля твоя, Государь. Хочешь похоронить армию — список потерь я предоставлю заранее, с точностью до полка. Желаешь утопить флот в Ла-Манше — нарисую крестик на карте, где именно это произойдет.

Я чеканил слова холодно, отстраненно, обсуждая не живых людей, а процент брака в партии деталей. Это взбесило его окончательно.

— Одолжение делаешь⁈ — взревел он, хватая меня за грудки. — Ты⁈ Да я тебя…

Он легко подхватил меня. Богатырь-государь.

Но тут уже меня прорвало. Предохранители сорвало.

Вся накопившаяся усталость, злость, бесконечное напряжение последних месяцев, горечь от потери личности — всё рвануло наружу.

Рефлексы сработали быстрее этикета. Я грубо сбросил царские руки.

— Да! — крик вырвался сам собой. — Смею! Потому что я не солдат, я инженер! Моя цель — созидание! Запустить «Любаву» до Китая, поднять заводы, перебросить мосты через Волгу, залить города электрическим светом! Я обещал тебе Версаль! Русский Версаль, от которого Людовик в гробу перевернется!

Воздуха не хватало, слова вылетали пулеметной очередью.

— А ты⁈ Ты меня снова на ядра гонишь! Грязь месить! Опять кровь, опять трупы! Я устал быть мясником, Государь! Я строитель! Я хочу видеть, как вода бьет из фонтанов, а не как кровь хлещет из рваных артерий! Я обещал каскады! Золотого Самсона, разрывающего пасть льву! Аллеи, уходящие в море! А ты готов спалить это всё в топке бессмысленной войны!

Замолчав, я тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в руках. В кабинете повисла мертвая тишина. Меншиков буквально врос в стену, Алексей застыл с открытым ртом. Так орать на Петра не позволял себе никто и никогда.

Я ждал команды «В застенок!». Либо мы сейчас в рукопашной схватимся.

Царь стоял неподвижно. Искаженное гневом лицо вдруг начало меняться, словно кто-то переключил тумблер. Багровый румянец спал. Глаза, еще секунду назад метавшие молнии, расширились.

— Версаль… — прошептал он.

Слово сработало. В памяти всплыл тот вечер на руинах, мое обещание, его мечта о Парадизе на морском берегу. О месте, способном затмить красотой все дворцы Ойкумены.

— Версаль, значит? — переспросил он спокойнее, и в голосе прорезался неподдельный интерес. — Лучше, чем у франка?

Я выдохнул. Грозовой фронт прошел стороной. И он проигнорировал мою вспышку. Мудро с его стороны.

— Лучше, Государь. Технологичнее. Масштабнее. С музыкой. Водяной орган, как я и докладывал. Шутихи для гостей. Судоходный канал прямо ко дворцу. Золото, мрамор, гидротехника… Это будет восьмое чудо света, Петр Алексеевич.

Петр медленно опустился в кресло. Перевел взгляд с меня на Алексея, затем на Меншикова. И вдруг усмехнулся.

— Ишь ты… — пробормотал он. — Музыка… А я и запамятовал.

Напряжение в комнате спало. Алексей с присвистом выдохнул. Меншиков промокнул лоб кружевным платком.

Петр уставился на карту. На красные стрелки агрессии, нацеленные в сердце Европы. Потом посмотрел на меня.

— Значит, строить хочешь?

— Так точно, Государь.

— А воевать кто будет?

— Воевать будем потом. С позиции силы. Когда обеспечим тыл. Когда «Любава» подвезет боекомплект за сутки, а не за месяц. Когда станем мощными по-настоящему — технологией, а не пушечным мясом. Европа сама приползет, увидев наше величие в камне и металле.

Петр кивнул, принимая решение.

— Ладно. Твоя взяла, инженер. Будет тебе Версаль. И «Любава».

Широким жестом он словно смахнул стрелки с карты.

— Пока подготовимся. Пусть боятся нашей тишины. А там поглядим.

Налив себе вина, он поднял кубок.

— За Версаль!

Вино растеклось по жилам теплом, смывая адреналин. Катастрофы удалось избежать. Мы выиграли самый ценный ресурс — время.

— А ты, Алешка, — обратился Петр к сыну, — не дуйся. Твой поход никуда не денется. Рим подождет. Зато будет дворец, куда жену привести не стыдно.

Царевич улыбнулся:

— Спасибо, отец.

Идиллию расколол резкий, требовательный стук в дверь. Казалось, кто-то забивает гвозди в крышку гроба только что достигнутого мира.

— Кого там черт несет⁈ — рявкнул Петр, багровея от досады. — Был приказ — не беспокоить!

— Ушаков, Ваше Величество! — доложил адъютант, и голос его дрожал. — Срочно!

Мы с Петром обменялись тяжелыми взглядами. Глава Тайной канцелярии с визитами вежливости не ходит. Тем более по ночам.

— Зови! — приказал царь.

Дверь распахнулась. На пороге возник Андрей Иванович Ушаков. Одного взгляда на его обычно бесстрастное лицо хватило, чтобы понять: новость, которую он принес, не из радостных.

Глава Тайной канцелярии выглядел так, словно прошел сквозь строй: дорожный плащ заляпан грязью, треуголка в руке потемнела от влаги — дождь или холодный пот? Лицо напоминало маску сфинкса, но вот глаза… В глазах человека, знающего изнанку всех грехов мира, плескался первобытный страх.

Войдя без поклона, он замер у края стола.

— Государь. — Голос звучал хрипло, на пределе связок. — Доклад только для ваших ушей. Лично.

Только что провозглашавший тост за Петергоф Петр медленно опустил кубок на стол. Звериное чутье императора мгновенно уловило запах катастрофы.

— Что стряслось, Андрей Иванович? — тихий вопрос прозвучал громче пушечного выстрела. — Война?

— Хуже. Предательство.

Из-за пазухи появился пакет. Ушаков небрежно швырнул его на карту, перечеркивая красные стрелки, нацеленные на Вену.

— Заказчик найден. Тот, кто оплатил покушение на Наследника, вложил пистолет в руку убийцы и открыл дворцовые ворота.

Алексей подался вперед, до белизны в костяшках сжимая подлокотники кресла. Меншиков застыл соляным столпом.

— Имя! — рык Петра заставил стекла в окнах задребезжать. — Кто эта тварь? Австрияк? Британец?

Ушаков лишь покачал головой:

— Если бы…

Медленно подняв тяжелый взгляд, он посмотрел не на царя. Он уставился на Алексея. Прямой, немигающий взор в лицо Наместнику заставил того дернуться, словно от пощечины.

Затем фокус сместился. На меня.

Глава Тайной канцелярии сверлил нас двоих: учителя и ученика, конструктора и его творение. В его глазах читалась немая мольба: «Не заставляйте меня произносить это вслух».

Терпение Государя лопнуло, воздух вокруг него начал искрить от напряжения. Мы с Алексеем переглянулись — в зрачках Наместника плескалось отражение моего собственного ужаса. Кто? Какое звено связывает нас обоих в этот узел предательства?

— Андрей Иванович… — прошелестел мой шепот.

— Не австрияк, Государь, — слова Ушакова обрели силу. — И не англичанин.

— Имя⁈

— Это…

Глава 6

Пляшущие тени превратили наши лица в гротескные маски. Мы замерли, уподобившись фигурам на доске перед эндшпилем, ожидая хода, способного опрокинуть партию.

Побелевшие пальцы Ушакова судорожно сжимали папку с донесениями, выдавая состояние, близкое к панике. Петр навис над столом, тяжелым взглядом вбивая главу сыска в пол. Алексей застыл у окна, сливаясь цветом лица с пепельными сумерками.

— Говори! — рык царя хлестнул по нервам. — Кто⁈

Кадык на тонкой шее Ушакова дернулся.

— Дон Хуан де ла Серда.

Имя рухнуло тяжелым булыжником. От него пошли страшные круги.

— Кто? — голос Алексея дал петуха, словно он разучился говорить. — Отец… Изабеллы?

— Точно так, Ваше Высочество, — прошелестел Ушаков, изучая паркет. — Начальник охраны демидовских заводов.

Алексей отшатнулся от подоконника, получив невидимый удар под дых.

— Бред! — выкрикнул он. — Бред сумасшедшего! Зачем? Где мотив? Он отец моей невесты! Тесть будущего Императора! Его дочь примерит корону! Зачем ему убивать меня, собственными руками лишая ее трона? В этом нет логики!

Петр тяжело сел в кресло, заставив дерево жалобно скрипнуть. Вид у него был контуженный. Он помнил испанца: старый вояка, гордый, жесткий, словно толедский клинок. Человек чести. Мы вытащили его, дали статус, власть.

— Неужели продался? — пробормотал государь. — Неужели Вена перекупила? Испанцы за медяки не продаются.

— Я ж предупреждал! — подал голос Меншиков. Светлейший истово перекрестился. — Предупреждал, мин херц! Верить иноземцам — себя не помнить! Душа у них темная, латинская! Спят и видят, как православных извести! Пригрели змею на груди!

Я хранил молчание. В голове не сходилось. Де ла Серда? Разногласия между нами имелись — я сослал его на Урал за двойную игру в пользу Алексея. Однако убийство? Ликвидация жениха собственной дочери, без пяти минут императрицы? Уравнение не имело решения. Здесь отсутствовала элементарная логика.

— Доказательства? — я посмотрел на Ушакова. — Андрей Иванович, ты осознаешь вес своих слов? Обвинение брошено человеку, который завтра войдет в царскую семью. Ошибка будет стоить головы.

Глава канцелярии поднял взгляд. Страх ушел.

— Ошибки исключены, Петр Алексеевич.

Папка легла на стол. Раскрылась.

— Перехваченная корреспонденция. Письма шли из Вены. Транзитом через Ригу на Урал. Адресат — «Инквизитор». Это его подпись.

На сукно лег испещренный цифрами лист, рядом — расшифровка.

«Удар нанести в сердце. Срок — праздник. Орудие доставлено».

— Инквизитор… — прошептал я.

Ушаков развязал шнурок небольшого кожаного мешочка. С мелодичным звоном раскатились золотые монеты.

— Австрийские дукаты. Те, изъятые у возчиков под Игнатовским. След вел на Урал. Подозрение падало на Демидова, однако заводчик чист. Денежный поток контролировала охрана. Лично де ла Серда.

Император подхватил дукат, позволяя тусклому золоту блеснуть в свете свечи.

— Иуда…

— И еще, — добил Ушаков. — Курьер, доставивший пистолет Муромцеву, арестован и поет соловьем. Оружие ему передал лично бородатый старик, облаченный в черное. Инструкция: «Передай тому, кто умеет стрелять в сердце. И добавь: за веру».

Алексей приблизился к столу. Его взгляд блуждал по монетам, письмам, черному пистолету. Лицо Наместника напоминало гипсовый слепок.

— Отец Изабеллы… — повторил он. — Как я ей скажу?

В голосе сквозило столько боли, что мне стало не по себе. Любовь царевича оказалась отравлена предательством самого близкого для нее человека.

— Молча, — отрезал Петр. — До поры — ни звука.

Царь вскинул голову. В глазах вновь разгоралось то страшное пламя, знакомое мне по дням перед Нарвой. Пламя войны.

— Нам нужен мотив. Деньги? Власть? Месть?

Его тяжелый взгляд уперся в меня.

— Смирнов. Ты его знаешь. Ты с ним работал. Ты его сослал. Дай мне ответ: почему?

Я взял золотой кругляш. Дукат. Тридцать сребреников австрийской чеканки.

Вернув монету на сукно, я обвел присутствующих взглядом.

— Эмоции — в сторону.

Взгляды скрестились на мне. Даже Алексей поднял голову, и в его глазах затеплилась робкая надежда на системную ошибку следствия, на шанс оправдать тестя.

— Андрей Иванович, — я повернулся к главе Тайной канцелярии. — Уверенность в личности «Инквизитора» стопроцентная?

— Абсолютная, — Ушаков даже не моргнул. — Почерк, стиль, специфические обороты. И, разумеется, логистика. Оружие такой выделки доступно лишь через него. А старые связи де ла Серда ни для кого не секрет.

— Примем как данность, — кивнул я. — Проанализируем факты. Де ла Серда — профессионал высшей пробы. Спонтанные действия ему несвойственны. Каждый шаг — часть уравнения.

Я начал загибать пальцы:

— Первая переменная: уязвленное самолюбие. Я называл его отъезд «усилением Урала», однако для гранда Испании это стало унизительной ссылкой. Человек, привыкший вершить судьбы при мадридском дворе, превратился в таежного сторожа, приказчика при купце. Дьявольская гордыня такого не прощает. Месть мне, тебе, Алексей, самому Петру — вполне вероятный мотив.

Меншиков, подливая себе вина, согласно закивал:

— Гордый старик. На меня всегда волком глядел, словно я ему сапоги чистить обязан.

— Переменная вторая, — продолжил я препарировать ситуацию. — Религиозный фанатизм. Он католик. Истинный, неистовый, принявший православие лишь как камуфляж. Для него мы — еретики, схизматики. Вена — оплот истинной веры, император Иосиф — меч Святого Петра. Нажав на эту клавишу, можно получить идеального исполнителя. «Спаси Россию для Папы. Устрани наследника-безбожника, строящего империю Антихриста». Мотив мощнейший. Но я никогда не видел какого-либо религиозного рвения с его стороны.

— А как же дочь⁈ — в голосе Алексея звенело отчаяние. — Изабелла! Она приняла православие искренне! Она любит меня! Неужели он пожертвует ею ради политики?

— Вспомни Ветхий Завет, Алеша, — жестко осадил я. — Авраам и Исаак. Фанатики жалости не ведают. Спасение души дочери от брака с еретиком для него важнее её земного счастья. Вдова или монахиня в его системе координат лучше, чем жена русского царя, губящего её бессмертную душу.

Алексей побледнел, осознав чудовищную логику фанатика.

— Третий аспект, — я выдержал паузу. — Целеполагание. Зачем убивать именно Алексея?

Подойдя к карте, я продолжил:

— Жажда власти отпадает. Смерть наследника трон ему не принесет. Петр назначит преемником Екатерину, Меншикова — кого угодно, но только не чужака-испанца.

— Месть мне? — глухо предположил Петр. — Удар по больному?

— Допустимо, однако слишком сложно. Убийство сына ради боли отца — красиво, но непрактично. Вена платит за политический результат, а не за шекспировские трагедии.

Взгляд упал на пистолет: черный ствол, хищный изгиб рукояти.

— Целью была не смерть как таковая.

— Поясни, — нахмурился Ушаков. — Выстрел в упор, в сердце. Спасла только книга.

— Целью был Хаос, — я обвел их взглядом. — Смоделируем ситуацию. Наследник убит. На балу, в день триумфа, на глазах всей Европы. Реакция?

— Смута, — выдохнул Петр.

— Именно. Паника. Охота на ведьм. Ты, Государь, в ярости начнешь рубить головы направо и налево. Бояре, гвардия, иностранные специалисты — под подозрением все. Армия, готовая к маршу на Вену, парализована. Поход сорван. Россия захлебывается в кровавой бане внутренних разборок. Пока мы грызем друг друга, Австрия и Англия спокойно перекраивают карту Европы.

— Идеальная мишень, — прошептал Ушаков. — Одним выстрелом уничтожить армию.

— Совершенно верно. В этом уравнении, — я посмотрел на Алексея, — судьба Изабеллы стремится к нулю. Она — пешка, расходный материал. Для слуги Инквизиции жертва дочери — приемлемая цена за торжество веры.

— Чудовище… — прошептал Алексей.

— Или фанатик, — поправил я. — В данном контексте…

Картина сложилась жуткая. Старик в уральских снегах, творящий молитву и отдающий приказ на ликвидацию жениха дочери во имя высшей цели. Предотвратить превращение России в угрозу католическому миру — вот его миссия.

— Есть альтернатива, — подал голос Меншиков, кивнув на мешочек с дукатами. — Финансы. Гранды тоже люди. Демидов мог прижать, карты подвели. Вена предложила сумму, заглушившую совесть.

— Маловероятно, — качнул я головой. — Бедность ему не грозит, Демидов его ценит. Здесь замешана идеология. Принципы.

Скрипя сапогами, Петр прошелся по кабинету. Его тень на стене выросла, нависая угрозой.

— Если так… — глухо произнес он. — Если предана дочь, а не я… То он вычеркнул себя из рода людского. И суд наш будет не человеческим.

Он замер у окна.

— Вопрос доставки. Урал — это край света. Глушь.

— И его личная крепость, — добавил Ушаков. — Как начальник охраны, он держит под ружьем сотню казаков, преданных лично ему. Стены, артиллерия, разведка. Любой отряд он засечет за версту.

— Уйдет? — спросил Петр.

— Растворится в лесах, уйдет к башкирам. Или пустит заводы на воздух. Устроит прощальный фейерверк, лишив нас металла перед войной.

— Силовой захват исключен, — согласился я. — Профессионал такого уровня подготовил пути отхода.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Враг обнаружен, однако руки у нас коротки. Он засел в своем логове за тысячу верст, недосягаемый для правосудия.

— Нам нужен «язык», — констатировал я. — Живой носитель информации. Необходимо вскрыть всю агентурную сеть и выявить соучастников.

— Выманить? — предложил Меншиков. — Награда, чин, высочайшая аудиенция?

— Не клюнет, — отмахнулся Ушаков. — Он знает о провале операции. Он ждет ответного удара.

Ситуация зашла в тупик. На руках улики, имя, мотив. Отсутствовал лишь сам преступник.

Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой, давила на перепонки. Замерев у окна, Петр развернулся к нам, и пляшущие тени превратили его лицо в жесткую маску.

— Твое слово, Наместник? — тихий вопрос прозвучал как приговор. — Речь о твоем тесте. О родне. О человеке, которому ты доверил невесту.

Царевич, вцепившись в столешницу побелевшими пальцами, казался обескровленным. Его взгляд был прикован к пистолету, и я видел, как рушится его мир.

Рикошет бил не только по нему — он сносил голову Изабелле. Отец — цареубийца и агент врага? Значит, дочь никогда не примерит корону. Жестокая аксиома династии, не знающая исключений. Дочь предателя на трон не сядет.

— Если это правда… — хрип вырвался из горла Алексея.

Сделав глубокий вдох, он загнал эмоции под бетонную плиту самоконтроля.

— Если заказчик действительно он… Если он предал мою невесту… Я казню его собственноручно.

В поднятых на отца глазах стоял лед.

— На родство не посмотрю. Вырву сердце.

Петр удовлетворенно кивнул. Жестко. По-державному.

— Добро. Однако сначала его нужно достать. И сделать это чисто, без большой крови на Урале. Нам нужен металл, а не гражданская война.

Взгляд царя сместился на меня.

— Инженер, ты предлагал хитрость. Излагай.

Взяв со стола перо, я задумчиво повертел его в пальцах, выстраивая схему операции.

— Лобовой штурм исключен. Де ла Серда превратит завод в крепость: поднимет рабочих, вооружит казаков. Демидов, не зная правды, может вступиться за начальника охраны. Итог: сожженные заводы, кровавая баня и сбежавший преступник.

— Выманить, — подхватил Ушаков. — Но как? Старик тертый, поймет, что провалился.

— Существует лишь одна наживка, которую он проглотит, — я посмотрел на Алексея. — Слабость, перевешивающая и страх, и фанатизм.

— Изабелла?

— Именно. Его дочь.

Перо вернулось на сукно.

— Мы отправим письмо. От её имени. «Отец, приезжай. Свадьба. Царь дал благословение. Хочу, чтобы ты вел меня к алтарю».

— Не поверит, — скептически качнул головой Меншиков. — Он знает про промах стрелка.

— Он знает о промахе, но не знает, что мы вышли на заказчика. Может считать, что Муромцев погиб или молчит. А письмо… Письмо даст надежду. Шанс вернуться в игру, втереться в доверие и завершить миссию. Или просто увидеть дочь перед бегством.

— Рискованно, — нахмурился Ушаков. — Он может прибыть не один, а с конвоем.

— Пусть едет. Здесь, в Петербурге, мы его возьмем. Тихо. Без пыли и шума.

Алексей молчал, изучая свои ладони.

— Изабелла… — прошептал он. — Писать должна она?

— Безусловно. Ее почерк. Ее стиль. Только так он поверит.

Алексей вздрогнул, словно от озноба.

— Предлагаешь выманить обманом?

— Предлагаю спасти Империю, — отрезал я. — И покарать преступника.

— Но она не знает! — воскликнул Алексей. — Для неё он герой! Если я скажу: «Твой отец хотел меня убить, помоги заманить его в капкан»… Она сойдет с ума.

— Или предупредит его, — хладнокровно вставил Ушаков. — Существуют условные знаки. Одно лишнее слово, неправильная запятая — и он поймет: «Дочь в опасности». Тогда мы его больше не увидим.

Алексей застыл. Логика главы Тайной канцелярии была убийственной.

— Значит… — он судорожно сглотнул. — Она не должна знать.

— Поясни? — нахмурился Петр.

— Она останется в неведении, — голос Алексея налился металлом. — Мы разыграем спектакль. Я скажу, что уговорил тебя, отец. Что гнев сменился милостью, и ты позволил ему приехать на свадьбу. Она поверит. Будет счастлива. Напишет так, что камень заплачет.

— Хочешь использовать её втемную? — уточнил я. — Использовать её любовь как капкан для отца?

— Выбора нет, — ответил Алексей, и в его глазах плеснулась та самая бездонная чернота, пугавшая меня раньше. — Я спасаю государство. И я спасаю её. Правда убьет её сейчас. А так… У нас будет время. Возьмем его, допросим. И тогда я решу.

— Что решишь?

— Судьбу обоих.

Он подошел к столу.

— Я сам поговорю с ней. Сегодня. Легенда готова: хочу помириться с тестем, видеть семью в сборе. Письмо будет.

Петр посмотрел на сына с неожиданным уважением.

— Жестко, Алеша. Но верно. Политика — дело грязное. Порой приходится пачкать руки, чтобы сохранить голову на плечах.

— Знаю, отец.

Алексей повернулся ко мне:

— Учитель, организуй всё. Гонца, охрану. Почта уйдет завтра.

— Будет исполнено.

Алексей покинул кабинет. Спина прямая, походка твердая. Он шел лгать женщине, которую любил больше жизни. При этом надо было лгать виртуозно и вдохновенно, чтобы спасти её саму, уничтожив при этом её семью.

Глава 7

Игнатовское плавилось в июльском мареве. Раскаленный воздух кабинета консервировал запахи сургуча и старой бумаги. Сквозь распахнутую раму доносился монотонный, сверлящий мозг скрежет кузнечиков, перекрываемый далеким, едва различимым визгом деревенской детворы, спасающейся от зноя в реке. Эта идиллическая пастораль усыпляла бдительность, мешая процессору в моей голове обрабатывать данные. Сметы угольных поставок на уральские заводы, разложенные на дубовой столешнице, требовали внимания, однако цифры в ведомостях упорно расплывались, превращаясь в бессмысленные каракули.

Жалобный скрип дверных петель выдернул меня из полудремы. На пороге, тяжело опираясь о косяк, замер Алексей. Свежий, приобретенный на маневрах загар не мог скрыть бледности его лица, а тонкая батистовая рубаха, потемневшая от пота, липла к телу, будто царевич только что отмахал добрую версту бегом, спасаясь от погони. Прическа сбилась.

Он прошел и упал в кресло напротив, с шумным выдохом откинув голову. Система его самоконтроля, которую я так тщательно выстраивал, явно дала критический сбой.

— Сил моих нет, — прохрипел он, забыв о политесе. — Не выходит, Учитель. Пытался. Смотрел на нее… и язык к зубам прилипал.

Я аккуратно положил перо поверх бумаг. Ситуация скверная. Утром кортеж Алексея доставил Изабеллу в усадьбу — официально для визита к Анне, обсуждения фасонов и женских сплетен за чашкой китайского чая. Истинная же цель, скрытая за фасадом светской любезности, заключалась в другом.

— Итак, — выдохнул я. — Где она?

— В восточном флигеле, у Анны. — Он неопределенно махнул рукой. — Чаевничают. Смеются так, что здесь слышно. Изабелла сияет, словно мы уже обручены и приехали праздновать. В то время как я… прибыл, дабы принудить ее к предательству родного отца.

Закрыв лицо ладонями, Алексей застонал:

— Гляжу в эти доверчивые глаза и вижу, как собственноручно убиваю ее. Медленно, слово за словом.

Поднявшись, я наполнил стакан водой из запотевшего графина. Жидкость с бульканьем ударилась о стекло.

— Пей. — Мой голос звучал, как приказ. — Это спасение. Альтернатива — смерть. Если мы не нейтрализуем де ла Серду сейчас, его удар придется по тебе. Или по ней. В твоем уравнении нет других данных, и ты это прекрасно понимаешь.

— Понимаю! — выкрикнул он, резким движением отшвырнув предложенный стакан. Вода темным пятном расползлась по ворсу персидского ковра. — Однако легче от этого знания не становится! Ощущаю себя… Иудой, продающим за тридцать сребреников.

— Ты Наместник, а не институтка, — жестко оборвал я его истерику, придвигая стул. — Чистоплюйство — роскошь, недоступная правителям.

Уложив перед ним чистый лист плотной гербовой бумаги, я обмакнул перо в чернильницу.

— Раз рот отказывает — используем эпистолярный жанр. Составим черновик. Легенда такова: это ультиматум Петра. Государь требует неукоснительного соблюдения протокола, официального приглашения, скрепленного рукой дочери. Якобы царь жаждет моего примирения с ее отцом. Она поверит, ибо вера — единственное, что у нее осталось.

Алексей с опаской взял перо. Пальцы его мелко подрагивали, грозя наставить клякс.

— Диктуй.

— «Любимый отец…» — начал я, глядя, как за окном дрожит горячий воздух. — Нет, слишком примитивно. Нужно больше патетики. «Драгоценный папа… Пишу тебе, переполненная восторгом и надеждой…»

— Надеждой… — губы Алексея скривились в горькой усмешке, но рука послушно выводила завитки.

— «…Наш союз получил высочайшее благословение. Венчание назначено на листопад. Молю тебя, приезжай. Негоже мне идти к алтарю сиротой при живом отце. Мне потребно твое благословение и рука твоя, дабы передать меня мужу».

Скрип пера напоминал скрежет ножа по стеклу. Внезапно Алексей замер.

— Сухо. Старик не купится. Он знает, что находится в опале. Решит, что это ловушка. Насторожится

— Логично. — Я кивнул, признавая весомость аргумента. — Требуется эмоциональный якорь. Что-то сугубо личное, женское. И… гарантия безопасности.

Мозг заработал в режиме форсажа. Чем убедить прожженного интригана, сунуть голову в петлю? Что заставит его покинуть безопасную нору?

— У них есть общий символ? — я щелкнул пальцами. — Вещь? Реликвия? То, о чем знают только они двое?

Алексей поднял воспаленные глаза, на лбу пролегла морщина:

— Крест. Старинная испанская работа. Серебро черненое, с рубинами, словно капли крови. Подарок покойной матери. Де ла Серда увез его с собой на Урал. Изабелла часто сокрушалась, мечтала надеть его под венец. Для их рода это святыня.

— Вот.

Я навис над столом, опираясь на кулаки:

— Пиши. Дословно. «И еще, папа… Молю, привези мамин крест. Я желаю быть в нем перед Господом. Сие станет знаком, что мы вновь единая семья. Знаю, ты хранишь его как зеницу ока. Привези сам. Никому не доверяй».

Царевич отшатнулся, глядя на меня с суеверным ужасом:

— Ты предлагаешь… выманить его памятью матери? Использовать святыню как наживку?

— Я добиваюсь его личного присутствия, — отчеканил я, отсекая любые возражения. — Крест — идеальная гарантия. Такую вещь не передают с курьером, не доверяют наемникам. Он привезет его лично. Фанатики живут символами, Алеша. Для испанца эта реликвия важнее собственной шкуры.

Алексей низко опустил голову, пряча взгляд. Перо вновь заскрипело, вгрызаясь в бумагу, оставляя за собой след предательства.

— Все? — голос его звучал глухо, как из подземелья.

— Финал. «Твоя любящая дочь».

Перо легло на стол. Лист перед нами больше не был просто бумагой — он стал документом, пропитанным ложью и любовью в равных пропорциях. Идеальный капкан, конструкция которого не предусматривала выхода.

— Теперь ступай, — скомандовал я. — Анна подготовила почву. Иди и убеди ее переписать это начисто. Внуши, что сие письмо — единственный ключ к возвращению отца в семью.

Алексей медленно поднялся. Лицо его посерело, напоминая старую штукатурку. Взяв черновик, он направился к выходу, но у порога задержался:

— Я сделаю это. Однако если она когда-нибудь узнает правду…

— Узнает, — безжалостно подтвердил я. — Когда будет поздно. Сейчас твоя задача — обеспечить ее выживание. И свое собственное.

Дверь за ним закрылась. Я остался один. Пульс гулко молотил в висках, отсчитывая секунды. Только что я заставил своего ученика совершить такое ради государственной целесообразности — жестоко. А как еще? Мне итак все это противно! Судьба же правителей, а Алексей — будущий император, быть на вершине своих чувств и эмоций.

Впрочем, от понимания правоты на душе скребли кошки.

Подойдя к окну, я вгляделся в сторону флигеля. Оттуда доносился заливистый женский смех.

Я увидел поникшую фигуру Алексея и выругался, пошел за ним, поддерживать морально.

Пересечение открытого двора в такой зной напоминало марш-бросок по раскаленной сковороде. Полуденное светило, зависшее в зените, безжалостно выжигало цвета, превращая дорожную пыль в золотистую взвесь, забивающую ноздри и оседающую на сукне камзолов. Алексей, ссутулившись, волочил ноги, будто к его ботфортам привязали пудовые ядра; каждый шаг давался ему через силу, преодолевая сопротивление собственной совести. Мокрая от пота рубаха превратилась в горячий компресс, мешая трезво мыслить. Он услышал мои шаги, обернулся и воспрял.

Окна восточного флигеля, затененные густой листвой, манили прохладой. За колышущимся батистом царил мир без крови.

Дверь поддалась легко, впустив нас в полумрак гостиной. Спертый воздух улицы смешался с ароматом сушеной лаванды и воска. У распахнутого в сад окна, склонившись над пяльцами, сидели женщины. Изабелла мурлыкала какой-то незатейливый мотив, Анна слушала, лениво перебирая нитки. При нашем появлении идиллическая картина распалась.

Анна отреагировала мгновенно. Она меня уже хорошо знала и привыкла читать мои настроения по микровыражениям лица. Анна перевела взгляд с моей каменной физиономии на мертвенно-бледного царевича. Улыбка сползла с ее губ. Анализ ситуации занял у нее доли секунды.

Подойдя, она крепко взяла меня под локоть.

— Что случилось? — шепнула она едва слышно, пока Изабелла, шурша юбками, спешила к жениху. — Выглядишь так, словно принес дурные вести.

— Импровизация, — одними губами выдохнул я, сжав ее ладонь чуть сильнее, чем требовал этикет. — Поддержи.

Изабелла отбросила вышивание, забыв про иглу. Вся ее фигура излучала свет.

— Алеша! Ты вернулся! А мы с Анной Борисовной как раз обсуждали узоры для корсажа. Взгляни, какой дивный китайский шелк!

Она сунула ему под нос лоскут переливчатой ткани. Алексей принял образец механически, словно робот, выполняющий незнакомую программу.

— Белла, — голос его дал петуха, сорвавшись на фальцет. — У меня… известия.

Девушка замерла, ткань выскользнула из ее пальцев. В расширенных зрачках плеснулся страх.

— Дурные? Отец… передумал?

— Отнюдь. — Алексей отрицательно мотнул головой и опустился перед ней на одно колено, заключив ее ладони в свои. — Известия благие.

Набрав в грудь побольше воздуха, он запустил процесс лжи:

— Я имел беседу с Петром Алексеевичем. Нынче утром. Говорил… за родителя твоего.

Стоя чуть поодаль, я ощущал, как пальцы Анны впиваются в мой бицепс. Она сверлила меня взглядом, в котором читался немой вопрос: «В какую бездну вы ее толкаете?». Однако отвечать было не время. Я вошел в роль доброго дядюшки-миротворца, готового зарыть топор войны ради счастья молодых.

— И? — выдохнула испанка.

— Гнев сменился милостью, — твердо произнес Алексей, фиксируя взгляд на ее лице. — Он сказал: «Коли мы теперь родня, то и распри должно предать забвению. Пусть явится. На торжество. Желаю видеть его, пожать руку. Он старый вояка, достойный уважения, несмотря на былые обиды между Смирновым и им».

Изабелла судорожно вздохнула, прижав руки к корсажу. По щекам покатились слезы облегчения.

— Неужто правда? — она метнула взгляд на меня, ища подтверждения. — Вы действительно сняли опалу? Позволите ему переступить порог?

Растянув губы в благожелательной улыбке, я кивнул:

— Истина, Изабелла. Твой отец — служака честный, хоть и упрямый. Мы оба погорячились тогда. Буду рад принять его здесь, в семейном кругу, без чинов.

— А Государь? — надежда в ее голосе звенела, как натянутая струна.

— Его Величество одобрил, — соврал я, не моргнув глазом. — Более того, обещал подыскать должность сообразно чину. Опыт у него колоссальный, негоже такому таланту пропадать в глуши. Может, Адмиралтейство, а может, и новые верфи.

Изабелла закрыла лицо ладонями, плечи ее затряслись в рыданиях от счастья.

— Santa Maria… Какое благословение! Папа… он увидит меня в белом! Он будет рядом!

Она обвила шею Алексея руками, осыпая его лицо поцелуями, смеясь сквозь слезы.

— Ты святой, Алеша! Ты сотворил чудо! Я верила, я знала, что твое сердце растопит любой лед!

Наблюдая за этой сценой, я чувствовал себя хирургом, который ампутирует конечность без наркоза, уверяя пациента, что это лечебный массаж. Анна окаменела, превратившись в соляной столб. Интеллект моей жены позволил ей мгновенно сложить разрозненные картинки: мы используем дочернюю любовь как наживку для капкана.

— Белла, — Алексей мягко, но настойчиво отстранил ее. — Есть нюанс.

— Какой?

— Петр Алексеевич настаивает на деликатности. Дабы твой отец не счел приглашение приказом или, упаси бог, принуждением. Он гранд, гордость у него в крови. Мы обязаны позвать его так, чтобы он осознал: его ждут как родного, а не как подданного.

Царевич извлек из кармана сложенный вчетверо лист.

— Я набросал… черновик. Чтобы соблюсти политес.

Изабелла выхватила бумагу, пожирая глазами текст.

— «Дорогой папа…» — читала она, всхлипывая. — «…мамин крест…». Ох, Алеша, ты запомнил! Ты помнишь про нашу реликвию!

— Разумеется. Этот символ обязан быть на тебе у алтаря.

— Я напишу! Сию же минуту!

Подойдя к секретеру красного дерева, я придвинул стопку гербовой бумаги и проверил заточку пера.

— Прошу, — пригласил я жестом. — Пиши собственноручно. Он должен узнать почерк.

Изабелла опустилась на стул, расправляя складки платья. Перо нырнуло в чернильницу.

Анна, преодолев оцепенение, подошла к девушке и положила ладонь ей на плечо. Жест поддержки и молчаливого соучастия.

— Пиши, девочка, — произнесла она тихо. — Доставь отцу радость.

Я перехватил взгляд жены. В нем было понимание тяжести ноши. Она встала в строй, приняла этот грех на свой баланс, разделяя ответственность.

Тишину будуара нарушал агрессивный скрежет гусиного пера. Изабелла строчила быстро, размашисто, вкладывая в начертание букв всю неизрасходованную энергию любви. Бумага впитывала чернила и нашу ложь с одинаковой готовностью.

— «…привези его сам…» — шептала она, выводя завитки. — «…я жду тебя…»

Поставив размашистую подпись, она схватила песочницу и щедро присыпала еще влажные строки мелким песком.

— Готово, — она протянула письмо Алексею, ее глаза сияли фанатичным блеском. — Отправь немедля! Самого быстрого гонца!

— Полетит птицей, — пообещал Алексей, принимая конверт. Пальцы его дрогнули, коснувшись бумаги, словно та была отравлена.

— Gracias! Спасибо!

Она вновь бросилась ему на шею.

Покидая флигель, мы словно вынырнули из глубоководного батискафа. Солнце по-прежнему заливало мир светом, правда спектр восприятия сместился в серые тона.

На крыльце я притормозил. Анна вышла следом, прикрыв за собой дверь. В ее глазах застыл вопрос.

— Какова его участь? — спросила она прямо.

— Допрос с пристрастием, — ответил я, глядя на горизонт. — Далее — трибунал. Решение за судьями.

— Судьи… — она горько усмехнулась, поправляя локон. — Свой внутренний суд вы, Петр, уже провели. Но я принимаю это. Такова цена.

Она сжала мою руку — короткое, сильное пожатие союзника.

— Ступай. Заканчивай. Я останусь здесь, буду улыбаться, пить чай и обсуждать кружева. Кто-то должен удерживать фасад, пока вы подрываете фундамент.

Я вздохнул.

Алексей ждал у подножия лестницы, нервно комкая письмо.

— Идем, — скомандовал я. — Передадим пакет курьеру Ушакова.

Мы двинулись к воротам, где уже переминались кони тайной канцелярии. Пружина капкана взвелась. Изабелла собственноручно, с любовью и тщанием, заложила приманку. Теперь оставалось лишь ждать, когда зверь выйдет на след.

Через десять минут желтое облако, поднятое копытами жеребца, медленно оседало в дрожащем мареве, пока всадник превращался в едва различимый пиксель на горизонте. Точка невозврата была пройдена.

Мой внутренний хронометр начал обратный отсчет, подчиняясь жесткой, неумолимой логистике восемнадцатого века. Сменные лошади, ямские станции, галоп на износ — курьерская сеть работала на пределе, сжимая время, но география брала свое. Урал в нынешних реалиях — другая планета. Тайга, горные кряжи, размытые тракты.

Две недели на передачу сигнала. Затем — инерция человеческого фактора: старому графу потребуется время на передачу дел и сборы каравана. И еще две недели на обратный пинг.

Месяц. В худшем случае — полтора. Временной лаг, который предстояло пережить.

Алексей направился в цеха, что-то бормоча про какую-то проверку. Видать, просто хотел побыть один. Вернувшись в дом, я ощутил, как спертый воздух кабинета обволакивает легкие.

Природа буйствовала. Пока мы плели сети интриг, поля наливались тяжелым золотом ржи, а в перелесках краснела земляника. Геополитика же встала на паузу. Турки перешли в режим пассивного наблюдения. Европа затаила дыхание, ожидая обновления статуса. Дипломатические депеши летали по континенту, шпионы рыли землю, хорошо, что артиллерия молчала.

Наступило странное, тягучее безвременье.

Завод в Игнатовском работал на износ. Конвейер продолжал выдавать броню, в цехах собирали новые «Шквалы». Мастера сейчас вели неспешные беседы о видах на урожай. Им, наивным, казалось, что кризис-менеджмент завершен, барин вернулся, гайки подкрутил, и теперь наступит эпоха процветания.

Они не знали, что для нас настоящий ад только загружался.

Алексей деградировал на глазах. Его визиты стали ежедневным ритуалом: формально царевич инспектировал верфи на Охте и утверждал чертежи, фактически же — искал убежища от собственной совести. Вваливаясь в мой кабинет, он швырял плащ на диван, падал в кресло и глушил вино как обезболивающее, не чувствуя букета.

— Это ошибка, Петр Алексеевич, — произнес он однажды, гипнотизируя пустой бокал. — Рассудок отказывает. Вчера она советовалась насчет покоев для отца. Мечтала о светлой горнице с окнами в яблоневый сад, об иконах в красном углу, ведь старик принял православие…

Алексей с силой потер лицо, словно пытаясь стереть наваждение.

— А мое воображение подсовывает иные интерьеры. Казематы, сырую кладку, шорох крыс и инструменты дознавателей Ушакова. Это разрывает меня на части.

— Держись, — ответил я, ощущая себя дряхлым стариком, уставшим от бесконечной шахматной партии. — Финал близок.

— А после? Каков сценарий? Допустим, все пройдет успешно. Мы его берем, доказываем измену, отправляем на плаху. Какой текст я должен произнести Изабелле? «Прости, дорогая, твой папа оказался вражеским лазутчиком, мы его убили, передай, пожалуйста, кофий»?

— Мы предоставим факты. Позже. Когда угроза будет устранена.

— Она не примет эту логику. Никогда.

— Вероятно. Зато она сохранит жизнь. И ты тоже. А Империя сохранит устойчивость.

— Империя… — он фыркнул. — Порой мне чудится, что этот Левиафан питается нашими душами. Он перемалывает нас, требуя новых жертв ради своего величия. Я — Наместник, второе лицо в государстве, а ощущаю себя палачом.

Я промолчал. Парировать было нечем. Тошнота подступала к горлу и у меня. Я, инженер и строитель, стремившийся создавать новые системы, превратился в паука, замершего в центре паутины в ожидании вибрации нити.

Контрастом к нашему мраку служила идиллия женского флигеля. Изабелла расцвела, существуя в персональной сказке. Все в ее жизни сложилось идеально: отец прощен, жених влюблен, впереди маячит трон. Она порхала по усадьбе, мурлыкая испанские сегидильи, и нашла идеальную наперсницу в лице Анны.

А моя жена обладала пугающей проницательностью. Считывая мое лицо и загнанный взгляд Алексея, она все понимала без слов. По ночам, прижимаясь ко мне, она шептала в темноту: «Только бы это завершилось. Пусть Господь отведет большую кровь». Я гладил ее по волосам, обещая благополучный исход, хотя сам оценивал вероятность успеха как критически низкую.

Этот месяц изматывал сильнее, чем зимний марш через польские болота. Там был понятный враг, мороз и ясная задача — выживание. Здесь же нас душила вязкая атмосфера лжи.

Продуктивность упала до нуля. Чертежи вызывали физическое отвращение: глядя на схемы, я видел инструменты массового убийства. Карта дорог превращалась в схему путей отхода.

Скука смешивалась с паранойей. Страх срыва операции, подозрения, что де ла Серда просчитает ходы, не приедет или явится с отрядом головорезов, отравляли существование. Мысль о том, что Изабелла узнает правду раньше времени, висела дамокловым мечом.

Требовалась перезагрузка. Необходимо было занять руки чтобы не сгореть.

В один из душных вечеров, когда Алексей отбыл в Петербург, я остался наедине с собой. Хотелось смысла.

Взгляд зацепился за полку, заваленную тубусами. Там пылились старые карты, привезенные Брюсом, — подробная топография окрестностей Петербурга и побережья Финского залива. Чистый лист для новой истории.

Петергоф.

Локация, существующая пока в опрометчивом обещании, данном Петру на дымящемся пепелище Версаля. Нож срезал тонкую кедровую стружку, высвобождая терпкий аромат древесины. Грифель коснулся девственно чистого ватмана.

Этот процесс кардинально отличался от разработки «Бурлаков» или «Шквалов». Бронетехника требовала жестких углов, рациональных наклонов бронелистов и утилитарной эффективности убийства. Здесь же балом правили гидродинамика и эстетика. Плавные, текучие линии подчинялись законам течения жидкости.

Людовик, заложник собственной роскоши, мучился с насосами. Его хваленая машина Марли, громыхая на всю округу, пожирала казну и ломалась с завидной регулярностью, пытаясь поднять воду из Сены. Фонтаны, лишенные напора, жалко плевались струйками лишь по праздникам, когда Король-Солнце изволил выйти на променад.

В той версии истории, которую я помнил, ранние проекты Петергофа страдали теми же болезнями. Деревянные трубы, стянутые железными обручами, текли на каждом стыке, превращая парк в болото. Мутная, глинистая вода забивала форсунки, а зимой лед рвал систему в клочья, ибо о дренаже никто не позаботился. Фонтанные мастера были обречены на вечное латание дыр.

Инженерный подход двадцать первого века диктовал иные решения.

Взгляд скользнул по карте. Ропшинские высоты. Ключевые источники, бьющие из недр в двадцати верстах от побережья. Перепад высот — семьдесят метров над уровнем моря. Г гигантский аккумулятор потенциальной энергии, любезно заряженный природой.

Самотек. Никаких паровых машин, никаких капризных насосов — физика, закон сообщающихся сосудов в действии. Требовалось только прорыть канал и обустроить шлюз. Гравитация сделает остальное.

Задача номер один: магистрали. Деревянная труба — тупик эволюции, гниющий за пару сезонов. Свинец мягок и неоправданно дорог. Решение напрашивалось само собой — чугун. Уральские заводы Демидова вполне способны отлить толстостенные секции. На полях появился комментарий: «Внутренняя обработка горячим варом. Битум предотвратит коррозию».

Следом встал вопрос герметичности стыков — вечный бич водопроводов восемнадцатого века. Пакля гниет, свинцовая чеканка «плывет» от гидроударов. Грифель уверенно вывел узел, стандартный для моего времени, но революционный для этого: фланцевое соединение. Два плоских кольца, стянутых болтами. В качестве уплотнителя — кожа, вываренная в масле. Такой материал держит давление, сохраняет эластичность и игнорирует влагу.

Третий вызов: абразив. Запуск воды из болота напрямую гарантировал засорение сопел тиной и песком через неделю. На схеме Верхней террасы появились отстойники — пруды-накопители. Здесь скорость потока падает, взвесь оседает на дно, а к фонтанам идет чистая среда, прошедшая через каскад грубых сетчатых фильтров.

И финальный босс — русская зима. Вода, замерзая, порвет чугун с легкостью, с какой ребенок рвет бумагу. Система требовала полного осушения. Схема обросла уклонами, ведущими к нижней точке. Дренажный колодец с вентилем решал проблему кардинально: осенью открыл задвижку — и магистраль сухая. Мороз бессилен против пустоты.

Работа захватила меня, вытесняя тревожные мысли. В голове прояснилось, формулы и расчеты выстроились в стройную систему.

Внизу, у подножия дворца, укрощенная стихия должна вырваться на свободу.

На бумаге проступили контуры Большого Каскада. Грандиозная лестница, по которой несется поток, дробясь о ступени и играя на солнце. Гроты, статуи, золото. Много золота. Благородный металл не ржавеет и горит вечно, даже под свинцовым питерским небом.

Центральная фигура — Самсон. Могучий атлет, разрывающий пасть льву. Прозрачная аллегория: Россия, ломающая хребет Швеции. Я знал, что исторически этот монумент появится позже, но к черту хронологию. Символ нужен сейчас. Гидравлический расчет показал: столб воды из пасти зверя взлетит на двадцать метров. Выше дворцовой крыши, выше крон деревьев. В самое небо. И все это — без единого грамма сожженного угля.

Бернулли был бы доволен. Давление столба жидкости, диаметр сопла, коэффициент сопротивления труб — переменные вставали на свои места.

Я растворился в чертежах, войдя в состояние потока. Звон колокола к вечерне, тихие шаги Анны, заглянувшей в кабинет, — все это осталось за периметром восприятия. Я строил альтернативную реальность. Мир, где вода служит красоте.

Я наметил аллею фонтанов — морской канал, устремленный в залив. Корабли будут швартоваться прямо у парадной лестницы, и гости Империи онемеют от восторга еще до того, как ступят на берег.

Фонтан «Пирамида» — водяная гора из пятисот пяти струй, образующая идеальную геометрическую фигуру.

Фонтан «Солнце» — вращающийся диск. Поток воды сам раскрутит турбину, приводящую механизм в движение. Механика на службе эстетики.

И, конечно, шутихи. Скамейки с секретом. Сядешь — получишь освежающий душ. Петру понравится. Его грубоватый юмор требовал выхода. Пусть смеется, ему это жизненно необходимо.

Когда за окном забрезжила серая полоска рассвета, передо мной лежал полноценный инженерный проект, просчитанный до винтика план, учитывающий ошибки прошлого и использующий технологии будущего. И это я только начал этот проект.

Я посмотрел на свои руки — они были черны от грифельной пыли. Не от крови. Приятная тяжесть в мышцах говорила об усталости творца, а не разрушителя.

Игнатовское просыпалось. Заводской гудок басовито проревел начало утренней смены, и из труб потянулись первые струйки дыма. Жизнь продолжалась.

Где-то там, на восточном тракте, курьеры загоняли лошадей, везя в седельных сумках письмо, пропитанное ложью. Они везли смерть.

Но здесь, на моем столе, свернутая в рулон, лежала жизнь.

Ватман скрылся в тубусе.

— Жди, — шепнул я. — Твой час пробьет.

Новый день вступал в свои права, требуя жестких решений и действий. В этом проекте отсутствовала политика. Здесь не было места интригам и двойным стандартам. Только вода, камень и гармония.

Погружение в работу сработало. Это был мой персональный бункер, побег от токсичной реальности. Пока я рассчитывал сечение труб, призрак де ла Серды отступил в тень. Я моделировал мир, в котором хотелось остаться.

Когда дверь скрипнула и Анна вошла в кабинет, я сидел, перепачканный графитом, но с ясным взглядом.

— Ты не ложился? — в ее голосе звучала тревога.

— Нет. Строил.

Она приблизилась, скользнув взглядом по свитку.

— Что это?

— Это рай, Аня. Наш рай.

В этот момент я вдруг понял, что я выживу. И Алексей выстоит. Потому что у нас появилась сверхзадача — демонтировать старый, прогнивший мир и возвести на его месте новый. Совершенный.

Глава 8

Подпрыгивая на выпирающих корнях, телега старательно вытрясала из меня душу, однако физический дискомфорт мерк на фоне того, что творилось в черепной коробке. Там, перекрывая скрип рессор, грохотали копыта гонцов. Письмо, пропитанное ложью, летело на Урал. Воображение рисовало смену лошадей на станциях, ночную скачку и неумолимое приближение развязки. Парадокс ситуации: каждый шаг курьерской тройки приближал одновременно и предательство, и спасение.

Из Игнатовского пришлось бежать. Стены там давили, воскрешая образ Изабеллы, строчащей приговор собственному отцу. Требовалось дело. Строительство подходило идеально — созидание как способ заглушить шум разрушения.

— Приехали, Петр Алексеевич.

Голос кучера рубанул по натянутым нервам, возвращая в реальность. Телега замерла. Август 1709 года на берегу Финского залива был пропитан влажной, липкой жарой. Воздух жужжал: тучи комаров висели над головой плотной дымовой завесой.

Спрыгнув на землю, я тут же ощутил, как сапоги по щиколотку уходят в грязь. Чавкнуло смачно, словно болото пробовало нас на вкус.

Картина открывалась безрадостная. Топь, поросшая ивняком да чахлыми соснами, кривые березы, судорожно цепляющиеся корнями за зыбкую почву, и тотальная серость — песка, воды, неба. Довершал композицию тяжелый запах гнилой тины.

Стоявший рядом Андрей Нартов оглядывал пейзаж с таким выражением лица, будто ему подсунули прокисшее вино.

— Гиблое место, Петр Алексеевич, — проворчал он, прихлопнув на шее комара. — Тут впору лягушек разводить. Для дворцов грунт не тот: все поплывет, фундамент «гулять» начнет, стены трещинами пойдут.

Под сапогами чавкало. Синяя глина — вязкая, жирная субстанция, моментально заполняющая водой любой отпечаток. Кошмар для классического зодчего.

— При старых методах поплывет неизбежно, — кивнул я. — Поэтому строить будем иначе. Технологично.

Вытащив из телеги чехол с инструментом, я кивнул Нартову на треногу.

— Разворачивай.

Установка ватерпаса превратилась в квест. Мой самопальный гибрид уровня и нивелира — длинная медная трубка с подкрашенным спиртом и двумя колбами на шарнире — выглядел примитивно, зато вроде бы работал. Теодолит на таком «киселе» бесполезен, а спирт физику не обманет.

Едва коснувшись жижи, ножки треноги начали тонуть.

— Доски тащи! — гаркнул я на солдат сопровождения. — Подкладывай!

Замостив площадки обломками ящиков, мы кое-как выровняли прибор. Жидкость в трубке, поколебавшись, успокоилась.

— Бери рейку, Андрей. Дуй к тому валуну.

Чертыхаясь и отмахиваясь от гнуса, Нартов побрел через кусты. Приникнув к трубке, я поймал горизонт. Пузырек воздуха замер строго по центру.

— Есть! — махнул я рукой. — Давай выше! На склон!

Мы методично «простреливали» рельеф, двигаясь от уреза воды к возвышенности. Шаг за шагом картина прояснялась. Перед нами был террасированный склон. Внизу — топь, посередине — лес, наверху — гряда, уходящая к Ропше. Естественный амфитеатр, выгрызенный ледником тысячелетия назад.

— Перепад — двенадцать метров, — констатировал я спустя час, занося цифры в промокший от пота блокнот. — Уклон идеальный. Для каскада лучше не придумаешь.

Вернувшийся Нартов усердно вытирал лицо грязным платком.

— Для каскада — допустим, — согласился он. — Но дворец? Тут плывун. Забьем сваи — утонут, как в масле. Камень положим — уйдет в преисподнюю.

Технически он был прав. Местная геология — слоеный пирог из глины и торфа, пропитанный водой, как губка. Ад для инженера.

— Значит, изменим кое-что, — отрезал я.

Присев на корточки и найдя относительно сухую кочку, я разровнял грязь ладонью. В ход пошел прутик.

— Смотри, Андрей. Вот склон. Вода скатывается в залив хаотично, пропитывает все вокруг, застаивается в низинах. Задача — перехватить поток и организовать отвод.

Прутик прочертил прямые линии поперек склона.

— Дренаж. Мы исполосуем этот берег канавами. Глубокими, в человеческий рост.

— Осыплются, — скептически бросил Нартов.

— Исключено. На дно уложим фашины.

— Фашины?

— Связки хвороста. Ивняка здесь — завались. Рубим, вяжем в плотные пучки, трамбуем. Сверху — крупный булыжник, затем щебень. Финальный слой — песок. Получится естественная труба: вода уйдет сквозь камни и хворост в море, а грунт высохнет и затвердеет.

Нартов уставился на схему, беззвучно шевеля губами. В его глазах читался ужас от масштаба предстоящих земляных работ.

— Это ж сколько копать? — протянул он. — Тут версты канав. А хвороста… Весь лес сведем.

— Сведем, — подтвердил я жестко. — Зато парк будет сухим. И дворец устоит.

— А фундамент?

— Свайное поле. Дуб, лиственница. Обжигать, смолить и бить часто, «кустом». Сверху — ростверк, мощная решетка из бревен для распределения нагрузки. Здание встанет не на землю, а на плот. Будет плавать в глине, но не тонуть.

Андрей достал свой блокнот, начав торопливо зарисовывать конструкцию.

— Сначала сушим, потом строим, — бормотал он под нос. — Складно выходит. Только людей потребуется… тьма.

— А вот с этим соглашусь.

Поднявшись, я отряхнул руки и еще раз огляделся. Пустынный, дикий берег. Чайки истошно кричат над водой, ветер шелестит в камышах. Грязь, сырость, уныние. Объективная реальность.

Однако поверх нее я уже накладывал проекцию.

Вместо кривых берез проступали аллеи, посыпанные кирпичной крошкой. В стоячих лужах отражались не тучи, а белые статуи. Струи фонтанов взмывали в небо, бросая вызов гравитации. Я видел Петергоф. Инженерная схема уже сложилась в голове, оставалось лишь воплотить её в материале.

— Знаешь, Андрей, — произнес я, глядя поверх кустов. — Самое сложное — не кладка кирпича. Самое сложное — увидеть красоту там, где сейчас только грязь.

Нартов посмотрел на меня с неожиданным уважением.

— Вы видите, Петр Алексеевич. Это заметно. А мы… мы руки. Но сделаем.

Инструмент собрали быстро. Солнце клонилось к закату, окрашивая залив в тревожные багровые тона.

— Выдвигаемся, — скомандовал я.

Мы зашагали к телеге под звон комариного эскорта.

Начало положено. Дело найдено — отличный анестетик для совести. Я буду строить рай на болоте, пока мои гонцы везут кому-то ад. И делать это буду безупречно. Потому что мастерство — единственный актив, который у меня никто не отнимет. Как и мечту.

В Игнатовское мы ввалились уже затемно — грязные, промокшие до нитки, озверевшие от усталости и комариного гнуса. Дорогой паркет кабинета мгновенно покрылся цепочкой мутных луж.

Наплевав на этикет, Нартов швырнул мокрый плащ прямо на пол и рухнул в кресло, вытягивая ноги к огню.

— Гиблое дело, Петр Алексеевич, — проворчал он, яростно растирая замерзшие колени. — Пока тряслись в телеге, я все просчитывал. Не выйдет. Болото сожрет канал, трубы утонут в плывуне. А напор? Откуда взять давление, чтобы струя била на двадцать метров?

Придавив углы привезенной карты тяжелыми подсвечниками, я разгладил бумагу на столе.

— Напор нам даст природа, Андрей.

— Опять самотек? — Нартов подскочил, мгновенно забыв про усталость. В нем проснулся инженер-скептик. — Это же двадцать верст! Двадцать верст труб, шлюзов, траншей! Армия землекопов нужна! Проще поставить паровую машину, как на «Ялике». Котел, насос — и качай из залива до посинения. Дешево.

— Дешево — да. Однако надежность стремится к нулю.

Взяв мел, я шагнул к грифельной доске.

— Включи воображение, Андрей. Парадный запуск. Государь, иностранные послы — австрияки, англичане, все в золоте и пудреных париках. Толпа ждет чуда. А у нас кочегар запил. Или уголь отсырел. Или прокладку на котле выбило. Итог? Мертвая тишина вместо триумфа. Позор европейского масштаба только из-за того, что условный Митрич проспал смену. Риск недопустим.

Нартов насупился. Капризный нрав сложной техники был ему знаком не понаслышке.

— Машина Марли в Париже гремит на всю округу, пожирает казну, а воды дает с гулькин нос. Мы пойдем другим путем. Вечным.

Мел со скрипом прочертил профиль местности.

— Ропшинские высоты. Восемьдесят метров над уровнем моря. Это гигантский аккумулятор энергии. Проложим канал с уклоном — вода пойдет сама. Гравитация, Андрей, не ломается. И не просит жрать.

— А магистраль? — прищурился Нартов. — Дерево сгниет за год.

— Чугун.

— Чугун? — он присвистнул. — На двадцать верст? Это тысячи пудов. К тому же он хрупкий, лопнет.

— Отольем на уральских заводах Демидова. Толстостенные трубы, с ребрами жесткости. Никакой пайки — только фланцы. На болтах, с прокладками из вываренной в масле кожи.

На доске начали появляться формулы. Уравнение Бернулли, въевшееся в подкорку еще с институтских времен.

— Давление столба жидкости. Перепад высот — шестнадцать метров от Верхнего сада до Нижнего парка. Плюс инерционный разгон. Внизу, у сопла Самсона, напор будет такой, что при прорыве струя человека пополам перережет. Семь… — я на секунду запнулся, едва не ляпнув «атмосфер», — … семь столбов давления.

Андрей подошел ближе, впиваясь взглядом в цифры. Он уже привык что мои формулы — это то, что надо принять за данность, не оспариваемы. Это такой уровень доверия.

— Сильно, — признал он. — Но опасно. Если резко перекрыть воду — удар будет страшный. Трубы разнесет в клочья.

— Гидравлический удар, — кивнул я. — Верно мыслишь. Поэтому внедрим демпферы. Воздушные колпаки.

На схеме выросли высокие чугунные цилиндры, врезанные в магистраль перед задвижками.

— Вода несжимаема, зато воздух сжимается отлично. При ударе жидкость пойдет в колпак, сожмет воздушную подушку, и энергия погаснет. Принцип пружины.

Нартов смотрел на чертеж уже без скепсиса — с профессиональным уважением.

— Хитро. А запуск? Вентили крутить?

— Нет. Шлюзы. На Верхней террасе устроим накопительные пруды. Вода копится круглосуточно. А когда царь махнет рукой, мы открываем задвижки. Огромные чугунные ворота. Поток устремляется вниз по трубам, набирает скорость… И выстреливает в небо.

— Потеха… — пробормотал он. — Дорогая потеха.

— Не потеха, Андрей. Символ. Демонстрация того, что мы покорили не только шведа, но и стихию. Вода течет туда, куда мы укажем, и бьет так высоко, как мы прикажем.

— А Самсон? — ткнул он пальцем в центр композиции. — Тот, что льва рвет? Золота уйдет прорва.

— Самсон — это Россия. А лев — все наши враги: шведы, турки, сама природа. Мы их разорвем. И позолотим, чтобы блестело и слепило глаза завистникам.

Нужно будет навестить моих ученых с Запада, озадачить некоторыми проблемами будущего Петергофа.

В кабинете повисла тишина. Нартов все еще колебался — объем предстоящих работ пугал. Грызть глину каналами, тащить чугун через леса…

Раздумья прервал грохот сапог в коридоре. Тяжелый, властный шаг, от которого жалобно скрипели половицы. Дверь распахнулась настежь, с силой ударившись о стену.

На пороге выросла фигура Петра.

Дорожный плащ забрызган грязью, с треуголки течет вода, но в глазах горит лихорадочное нетерпение.

— Ну что, инженеры? — гаркнул он. — Начертили? Или все еще в болоте тонете?

Нартов вскочил, вытягиваясь во фрунт. Я поднялся следом, но медленнее.

— Начертили, Государь.

— Показывай! — Петр шагнул к столу, на ходу срывая мокрые перчатки. — Где мой Версаль? Где фонтаны?

Я развернул перед ним ватман. Схема водовода, профиль канала, разрез Самсона.

Царь навис над столом. Его палец хищно скользил по линиям, губы беззвучно шевелились, считывая мои пометки.

— Самотек? — он вскинул на меня тяжелый взгляд. — Без машин?

— Без машин, Петр Алексеевич. Чистая кинетика и сила земли.

— И хватит?

— Хватит, чтобы достать до неба. Да и проведем специально испытания, проведем эксперимент, а там уж и выдашь окончательное решение, Государь.

Он выпрямился. В его глазах я увидел тот самый блеск, ради которого стоило терпеть и гнус, и грязь. Блеск мечты, обретающей плоть.

— Ладно, — выдохнул он. — Нравится. Никакого угля, никакой копоти. Чистая вода. Как в раю.

Взгляд Петра переместился на нас.

— Когда начинаем?

— Да хоть завтра, — ответил я. — Людей только дай.

— Людей… — Петр усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего тем, кого пригонят на стройку. — Людей я тебе дам. Целую армию.

Двое суток слились в единый, тягучий кошмар из грязи, мата и ударов лопат. Спали урывками, ели на ходу, глотая кашу пополам с комарами. Солдаты гарнизона, проклиная всё на свете, вгрызались в глину, а почерневший от солнца Нартов, похожий на болотного духа, руководил монтажом бочки. Мы готовили спектакль для единственного, но самого взыскательного зрителя в империи.

Стоя на кромке прибоя, я буравил взглядом серую пелену залива. Утренний туман пропитывал кафтан сыростью, заставляя ежиться, однако дрожь вызывал не только холод. Внутри колотил мандраж. Макет — это не бумага, которая стерпит любую ошибку. На практике вмешивается хаос: воздушная пробка, сор в трубе, недостаток давления. Опрокинутая бочка сейчас означала бы крах.

— Едут! — голос дозорного с сосны разрезал тишину.

Туман расступился, выпуская шлюпку. Весла гвардейцев рубили воду мощно и слаженно. На корме, вцепившись в румпель, возвышался Петр: простая шкиперская куртка, широкие штаны, заправленные в сапоги, треуголка сдвинута на затылок. Рядом, кутаясь в плащ, ежился Меншиков.

Шлюпка врезалась в песок. Наплевав на сходни, Петр выпрыгнул прямо в воду.

— Ну? — буркнул он, остановившись в трех шагах. Лицо царя обещало бурю. — Показывайте. Где тут райские кущи? Где Версаль?

Взгляд государя прошелся по перекопанному берегу, кучам глины и мокрым кустам ивняка.

— Вижу только грязь, граф, — сплюнул он. — И лягушек. Издеваешься?

Выбравшийся на сушу Меншиков брезгливо отряхнул сапог и тут же подхватил тон:

— Гиблое место, мин херц. Трясина. Сваи уйдут, как в масло, дворец перекосит за зиму. Казна на ветер.

Спорить словами было бесполезно — Петр признавал только факты.

— Пойдемте, Государь, — произнес я ровно. — Грязь — явление временное. Физика — вечное.

Мы двинулись вверх по склону, балансируя на скользких досках. Петр хмурился, Меншиков что-то ворчал себе под нос.

На средней террасе, среди вырубки, красовалась наша экспериментальная установка: укрепленная досками канава и огромная винная бочка на уступе, наполненная вручную. От нее вниз змеилась свинцовая труба — единственный доступный материал, — заканчиваясь медным соплом, нацеленным в зенит.

— Что за корыто? — фыркнул Петр. — Пожарный пост?

— Ропшинские высоты, Государь. В масштабе.

Я подошел к запорному механизму.

— Начинаем не с дворцов, а с артерий. С воды. Без кровеносной системы это место останется трупом. Смотрите.

Пальцы сомкнулись на холодном вентиле. Поворот.

Внутри свинцовой трубы глухо булькнуло, словно зверь прочистил глотку. Меншиков уже набрал воздуха для язвительной ремарки, когда физика вступила в свои права.

Набрав инерцию, вода с шипением ударила в медное сопло.

Тонкая, прозрачная игла прошила воздух, взмывая на метр, два, три, чтобы на пике рассыпаться бриллиантовым веером. Солнце, удачно пробившееся сквозь туман, заставило брызги сиять.

Маленькое техническое чудо. Никаких насосов, никакого пара. Только гравитация.

Петр замер. Скепсис на его лице сменился выражением завороженного ребенка. Рот приоткрылся. Сделав шаг вперед, он протянул руку. Струя ударила в ладонь — ледяная, живая, мощная.

— Бьет! — крикнул он, оборачиваясь к фавориту. — Ты гляди, Алексашка! Бьет! Сама!

Сунув руку в поток по локоть и намочив рукав, он рассмеялся.

— Без огня! Без машин! Чистая сила!

В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я ценил больше всего. Азарт созидателя.

— Это всего лишь бочка, — заметил я, повышая ставки. — Перепад высот — пять метров. С Ропши мы получим семьдесят. Струя из пасти Самсонского льва взлетит на двадцать метров. Выше леса. Выше крыши будущего дворца.

— Двадцать метров… — прошептал Петр, вытирая мокрую ладонь о штаны. — Выше, чем в Марли… Верю. Теперь верю. Прав ты был, инженер. Это не болото. Это фундамент.

Подойдя к краю площадки, он окинул взглядом залив, но теперь видел там совсем иную картину.

— Здесь встанет дворец, — голос звучал твердо, как приговор. — Монплезир. Мое удовольствие. А внизу — канал. Чтобы гости заходили в парк прямо на кораблях.

Он резко повернулся к Меншикову.

— Слышал? Не клюкву собирать — золото мыть будем. Зависть европейскую черпать ложками.

Светлейший мгновенно переобулся в воздухе:

— Гениально, мин херц! Место благодатное! Вид — восторг, воздух — целебный!

Тяжелая рука царя опустилась мне на плечо.

— Утверждаю, Смирнов. Строй. Казну не жалей, людей бери сколько унесешь. Но начни с воды. Проложи жилы. Чтобы к моему возвращению из похода хоть одна струя била в небо по-настоящему. Уяснил?

— Так точно, Государь.

— А теперь — за лопаты! — гаркнул он на застывших солдат. — Чего встали? Копать надо!

Выхватив из-за пояса топор, с которым никогда не расставался, Петр с размаху вогнал его в ближайший пень. Щепки брызнули во все стороны.

— Здесь будет город!

Я смотрел на него и улыбался. Неисправим. Но именно это умение видеть будущее сквозь грязь и делало его великим.

Мы построим этот рай. Даже если придется перелопатить всю землю голыми руками. Главное у нас теперь было: идея и высочайшее «добро».

Смотр окончен. Началась война с болотом.

На следующий день из молочного тумана, чеканя шаг, выплыли зеленые колонны — Семеновский и Ингерманландский полки. Тысячи штыков, но пришли они не убивать, а созидать.

С холма открывалась впечатляющая панорама: вместо пестрой, полуобученной толпы времен нарвского позора передо мной разворачивалась отлаженная военная машина.

Никакого хаоса, стихийных костров и бессмысленного лесоповала. Развертывание шло строго по науке — той самой, что я вбивал им на учениях и которую Алексей закрепил в уставе.

Офицеры работали по шнуру, размечая лагерь. Палатки вырастали геометрически безупречными рядами, формируя улицы. Инженерная рота, не теряя времени, вгрызалась в грунт, окольцовывая лагерь водоотводными канавами — защита от вездесущей грязи. С подветренной стороны уже дымили трубы моих полевых кухонь на колесном ходу. А чуть поодаль возводились стратегически важные объекты — глубокие, крытые отхожие места, щедро посыпанные известью.

— Чистота — залог боеспособности, — пробормотал я.

Контраст с прошлым, когда солдаты гадили под ближайшим кустом, а потом ротами вымирали от дизентерии, был разительным. Все-таки научились.

Офицерский корпус, разумеется, ворчал. Героям и победителям менять мушкет на лопату казалось унижением чести.

— Ваше Сиятельство, — ко мне подошел майор-семеновец, старый служака с обветренным лицом. — Негоже гвардии в земле ковыряться. Мы не землекопы, наше дело — супостата бить.

— Супостат подождет, майор. А вот физика ждать не будет. Не осушим болото сейчас — вместо дворца получим трясину. Считайте это осадой. Только враг у нас хитрый — глина и вода.

Кивком я указал на подтягивающийся обоз.

— К тому же грызть землю ногтями не придется. Я привез вам малую механизацию.

С телег уже сгружали тачки — наше ноу-хау, обкатанное на Охте: глубокий кузов, идеальная балансировка, колесо с железным ободом. Солдаты ходили вокруг диковинных агрегатов, щупали, недоверчиво качали головами. Впрочем, ветераны с моих заводов быстро проводили ликбез: «Вещь! Сама катится, только направление давай!».

Следом лязгнул металл — выгружали лопаты. Тульский заказ. Цельностальные, штыковые, с эргономичными черенками. Звенели они, как добрые клинки.

— Личный состав разбить на артели, — перешел я на командный тон. — Звено — десять человек. Одна тачка, пять лопат, две кирки. У каждой бригады свой урок. Норму сдали — отдых. Перевыполнили — премия.

— Премия? — брови майора поползли вверх. — Чаркой?

— И чаркой, и мясом. Двойной паек. А лучшей артели по итогам недели — серебряный рубль на брата. Из моих личных средств.

В глазах офицера вспыхнул хищный огонек. Рубль — это серьезно. За целковый русский солдат не то что канаву выроет — он гору сдвинет и на место поставит, покрасив в зеленый цвет.

Работа стартовала сразу.

Зрелище было достойное кисти баталиста, только вместо пушек гремели кирки. Тысячи людей превратились в единый, слаженный механизм. Стук инструментов, скрип осей, гортанные команды капралов — все слилось в монотонный, мощный гул. Желтая глина летела в кузова, тачки вереницами катились по дощатым настилам, брошенным поверх топи. Земляные валы росли на глазах.

В лесу трещали вековые сосны, ложась в основание гатей. Вода, загнанная в свежие дренажные русла, уходила в залив мутными, злыми потоками. Болото отступало, сдавая позиции тверди.

Где-то внизу, как челнок, носился Нартов, выверяя каждый градус уклона. Ошибка в сантиметр — и вода встанет.

В начале сентября ночи стали пронзительно холодными, но темп не падал.

Первые пять верст канала — самые адские, через зыбкую топь — остались позади. Фундамент для Верхнего сада заложен. Ложе каскада готово принять трубы.

Стоя на краю террасы, я смотрел вниз, на свинцовую рябь залива. Ветер рвал полы плаща, пытаясь сбросить меня с обрыва.

Навалилась усталость. Свинцовая, но приятная. Усталость демиурга, видящего, как хаос обретает форму. Земля покорилась. Вода текла по моему приказу.

Щелкнула крышка карманных часов.

Месяц.

Гонцы должны были добраться до Урала две недели назад. Найти де ла Серду. Вручить пакет. Он прочитал. Поверил. Собрался.

Сейчас он уже в дороге. Трясется в карете, возвращаясь на свадьбу дочери.

Воображение рисовало детали: богатый кортеж, охрана, гарцующие казаки. Он едет, прижимая к груди крест и надежду. Он уверен, что победил, прощен, что снова в большой игре.

А здесь Ушаков уже готовит камеру. Проверяет инструменты. Точит перо для протокола.

Тень предательства накрыла меня, заслонив скупое северное солнце. Я строил этот парк, этот райский уголок, чтобы заглушить голос совести. Создавал вечную красоту на фундаменте из циничной лжи.

— Ваше Сиятельство! — голос Нартова вырвал меня из липкой паутины мыслей.

Андрей взбегал на холм — грязный, как черт, но сияющий, словно начищенный самовар.

— Пробили! Дренаж заработал! Болото сохнет!

Я вздрогнул, фокусируя взгляд.

— Сохнет?

— Ага! Вода ушла! Грунт встал, можно бить сваи!

Он улыбался искренне и светло. Он не знал про письмо. Не знал про капкан. Для него мир оставался простым уравнением: есть задача, есть инженерное решение, есть победа.

— Молодец, Андрей, — выдавил я улыбку. — Отличная работа.

Взгляд снова скользнул к каналу. Мутная вода бежала по глиняному дну, унося грязь в холодное море. Жаль, что душу так просто не промоешь.

Мы построим этот парк. Он будет стоять века. Потомки будут гулять по аллеям, ловить брызги фонтанов и восхищаться гением Петра и мастерством безымянных инженеров. И никто, ни одна живая душа не вспомнит, какой ценой мы купили этот билет в вечность.

Никто, кроме нас.

Глава 9

Сентябрь 1709 г, окрестности Москвы

Разбухший от затяжных осенних ливней московский тракт обратился в чавкающую, бездонную трясину. Окованные железом колеса, перемалывали прелую листву и вязкую глину, погружались в месиво по самые ступицы, мгновенно превращаясь в тяжелые земляные жернова. Надсадно храпели выбивающиеся из сил лошади, чьи бока, вопреки пронизывающему ледяному ветру, покрывала густая мыльная пена. Оглашая окрестности отборной бранью и щелчками бичей, возницы пытались выжать из упряжек хоть немного динамики, однако обоз продвигался с грацией умирающей улитки.

Любой случайный свидетель сразу понял бы: перед ним отнюдь не мирные торговцы с тюками ситца. Три основательные, обшитые промасленной кожей кареты в сопровождении фургонов двигались в кольце двух десятков казаков — личной гвардии Никиты Демидова. Синие кафтаны, пики наперевес, мушкеты в боевой готовности — отряд шел плотным строем, ощетинившись сталью. Российские дороги ошибок не прощают, а беспечности — тем более.

Похороненный в бархатном чреве головной кареты, дон Хуан де ла Серда безуспешно пытался согреться. Испанский гранд, некогда изгнанник, а ныне начальник службы безопасности уральской промышленной империи, за последний год заметно сдал. Серебро в черной бороде завоевало новые территории, глубокие борозды прорезали лоб, а под глазами залегли темные, как уральский уголь, тени. Суровый климат перемалывал южан с особым цинизмом. Даже кутаясь в тяжелую медвежью доху, старик чувствовал, как холод пробирает до костей.

Пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, механически поглаживали крышку малахитовой шкатулки, лежащей на коленях. Идеально отполированный камень — демидовский дар — действовал успокаивающе.

Впервые за долгие годы бесконечных унижений, страха и скитаний, в груди гранда разливалось позабытое чувство триумфа.

Извлеченное из-за обшлага камзола письмо давно потеряло свежесть: бумага на сгибах истерлась, став мягкой, словно ветошь. Зато чернила сохранили четкость. Изабелла. Его маленькая Белла. Знакомый почерк с изящными кастильскими завитками складывался в слова, звучавшие подобно музыке.

«Дорогой папа… Приезжай… Сменил гнев на милость… Свадьба…»

Текст отпечатался в памяти намертво, каждое слово служило целебным эликсиром для израненного самолюбия. Она справилась. Выживание в этом варварском краю, среди вечных снегов и диких медведей, само по себе подвиг, однако Изабелла пошла дальше. Она победила. Статус невесты наследника престола, будущей императрицы Российской Империи, искупал всё.

Опала, бегство из родной Испании, потеря родового замка, унизительная служба у русских, ссылка на хребет Урала — все эти элементы оказались ступенями сложной инженерной конструкции, возводимой Господом для возвеличивания рода де ла Серда.

Тонкие губы дона Хуана тронула усмешка, скрывшаяся в усах. Алексей Петрович. Царевич. Раньше этот юноша казался испанцу рыхлым, бесхребетным материалом, недостойным руки грандессы. Парень заматерел. Став Наместником и удержав власть в кулаке, пока отец воевал в Европе, он доказал свою пригодность. Пойдя же против воли грозного Петра ради этого брака, царевич совершил поступок, достойный истинного рыцаря. Жаль, что все так получилось…

В недрах шкатулки покоился еще один предмет, старинный нательный крест с рубинами — единственное, что осталось от матери Изабеллы. Этим символом он благословит дочь у алтаря.

За мутным, заляпанным грязью стеклом проплывали унылые декорации российской осени: серые поля, продрогшие перелески да нависшее свинцовое небо. Впрочем, взгляд испанца, игнорируя убогость пейзажа, фокусировался на иных перспективах. Воображение услужливо рисовало триумфальный въезд в Петербург. Статус наемного начальника охраны остался в прошлом, теперь он отец цесаревны и тесть будущего императора. В грядущем раскладе ему отводилась роль серого кардинала, чьей мудростью будет питаться молодой монарх. Былое величие рода восстанет из пепла, и, возможно, однажды он вернется в Испанию — на белом коне победителя. Если бы не одно но…

Минувший год прокручивался в голове быстрой чередой картин. Демидовские заводы, напоминавшие поначалу каторгу, превратились в его личное королевство. Железной рукой он выстроил там систему тотального контроля: воры были выловлены, конокрады украсили собой придорожные деревья, а логистика караванов заработала с точностью швейцарского хронометра — ни один пуд железа не ушел на сторону. Демидов, этот хитрый русский медведь, старовер с каменным лбом, поначалу косившийся на «латинянина», в итоге признал его равным. «Крепкий ты мужик, Хуан, — рокотал он, плеская водку в граненый стакан. — Хватка у тебя волчья. Наш человек».

Он покидал Урал с чистой совестью. Служба была честной. По крайней мере, лично Демидову. Настало время получать дивиденды.

Жестокий удар на ухабе заставил зубы клацнуть, прервав поток мыслей. Шкатулка подпрыгнула, едва не вырвавшись из рук, но рефлексы сработали быстрее гравитации.

— Осторожнее там, canaille! — рявкнул гранд, перекрывая шум дождя. — Дрова везешь, что ли?

— Виноват, барин! — прилетело с козел виноватое оправдание. — Дорога — дрянь, развезло все! Колесо в яму ушло!

Испанец тяжело вздохнул. Дороги оставались хронической болезнью России, наряду с грязью, холодом и бесконечными пространствами. Тем не менее, финал этого мучительного пути был близок. Совсем скоро глину под сапогами сменит дворцовый паркет.

Сквозь пелену дождя впереди забрезжили спасительные огни. Почтовая станция «У трех сосен».

— Привал! — скомандовал дон Хуан, высунувшись под ледяные струи. — Ночуем здесь. Коней не гнать, к утру в столице будем. Являться во дворец в грязи — моветон.

Обоз, сопровождаемый радостным гомоном казаков, предвкушающих тепло, горячую похлебку и чарку, свернул с тракта к массивной громаде постоялого двора. Над входом, скрипя на ветру, раскачивался кривой фонарь, отбрасывая пляшущие тени.

Спрятав письмо и оправив воротник, дон Хуан позволил себе расслабиться.

Где-то на периферии сознания шевельнулся червячок тревоги — старый, проверенный инстинкт солдата, чующего засаду за версту. Тишина казалась неестественной, а тракт — подозрительно пустым. Однако гранд решительно утопил это чувство в предвкушении встречи. В конце концов, нападать на кортеж Демидова, имея в кармане приглашение от самого царя — глупость.

Высокий частокол, потемневший от бесконечных дождей сруб и окутанная паром конюшня выглядели угрюмо, а над воротами, скрипя на ветру, раскачивался одинокий фонарь, швыряя на грязный двор рваные, мечущиеся тени.

Едва колеса карет глухо застучали по бревенчатому настилу, сотник казаков — матерый волк с перебитым носом — пружинисто соскочил с седла. Прищуренный взгляд опытного хищника мгновенно просканировал пространство. Вместо привычного для таких мест гама, перебранки ямщиков и девичьего смеха, двор встретил их тяжелой, неестественной тишиной.

— Эй! — гаркнул казак, разбивая вязкое молчание. — Есть кто живой?

На крыльцо, вытирая руки о чистый фартук, вышел хозяин — кряжистый мужик с окладистой бородой. Его поклон вышел вежливым, но лишенным всякого подобострастия.

— Милости просим, гости дорогие. Места есть, овса вдоволь. Проходите.

Подойдя вплотную, сотник заглянул мужику в лицо. Спокойные, стальные глаза трактирщика смотрели прямо, без страха — слишком уж уверенно для человека, к которому на двор ввалилась вооруженная орда.

— Ты кто таков? — голос казака звучал глухо. — Где прежний хозяин, Митрич? Я его знал.

— Преставился Митрич, — ровно, не моргнув глазом, ответил бородач. — По весне еще. Я теперь за него. Племянник. Зовут Игнат.

Сотник хмыкнул. Легенда звучала складно, однако инстинкт, отточенный годами службы, подавал тревожные сигналы.

— Проверьте всё, — короткий жест парням не требовал пояснений. — Конюшню, сеновал, погреб. Чтоб ни одной крысы лишней.

Пока казаки рассыпались по периметру, Игнат наблюдал за обыском с едва заметной, снисходительной усмешкой.

— Не доверяете, служивый? Время-то мирное.

— Береженого Бог бережет, — отрезал сотник, не сводя с него глаз.

Из кареты, зябко кутаясь в медвежью доху, выбрался дон Хуан. Уральская сырость, казалось, игнорировала меха, пробираясь под самую кожу.

— Мне комнату. Лучшую, — бросил он на ходу, проходя мимо трактирщика. — И камин растопите. Чтоб пекло, как в аду.

— Будет исполнено, барин. Прошу.

Внутреннее убранство дома встретило их запахом жареного лука и кислого пива. Просторная горница пустовала, если не считать одинокого купца, уткнувшегося носом в кружку на дальнем конце длинного стола.

Дона Хуана проводили в боковую комнату — на «чистую половину». Здесь цивилизация заявляла о себе наличием камина, в жерле которого уже весело трещали дрова, и столом, накрытым свежей скатертью. Скинув плащ на гвоздь и водрузив драгоценную шкатулку на стол, испанец рухнул в кресло, вытянув ноги к огню. Живительное тепло начало медленно растекаться по телу, развязывая узлы напряжения в мышцах.

Тем временем во дворе завершалась инспекция.

— Чисто, — доложил вернувшийся есаул. — На конюшне пара ямщиков, дрыхнут без задних ног. В сарае пусто.

Сотник кивнул, принимая доклад, однако внутренняя пружина тревоги оставалась взведенной.

Игнат, проявив чудеса гостеприимства, выкатил на крыльцо пузатый бочонок.

— Слышь, служивые! — голос его окреп. — Барин ваш велел угостить. За здоровье молодых. Вино доброе, фряжское.

Перспектива халявного вина подействовала на казаков магически. Забыв об усталости, они потянулись к крыльцу, на ходу доставая кружки, но резкий окрик командира заставил их замереть:

— Стоять!

Подойдя к бочонку, сотник ловким ударом кинжала выбил пробку, втягивая ноздрями густой аромат вина и пряностей.

— Налей, — короткий приказ хлестнул, как удар плети.

Игнат, зачерпнув ковшом, щедро плеснул рубиновую жидкость в кружку и протянул ее офицеру, однако тот отрицательно качнул головой:

— Ты пей. Первым.

Двор мгновенно погрузился в вакуум тишины. Ладони казаков привычно легли на эфесы сабель: малейшая заминка, испарина на лбу или бегающий взгляд подписали бы трактирщику смертный приговор. Игнат же, широко усмехнувшись, гаркнул: «Да за милую душу!» — и одним махом, не морщась, отправил содержимое кружки в глотку. Крякнув от удовольствия, он утер усы:

— Эх, хорошо пошла! Не отрава, чай.

Перевернутая вверх дном кружка подтвердила: выпито до капли.

Минуту сотник сверлил его тяжелым взглядом. Трактирщик стоял монументом, не шатался, глаза не закатывал.

— Ладно, — буркнул наконец офицер, пряча подозрительность поглубже. — Верю. Наливай братцам. Но чтоб меру знали! Завтра в путь.

Вино полилось рекой. Уставшие, продрогшие люди жадно глотали тепло, которое мгновенно ударяло в голову, развязывая языки. Громче зазвучал смех, кто-то уже затягивал протяжную песню.

Отойдя в сторону, сотник привалился плечом к коновязи. Осушенная кружка разлилась по жилам приятной, расслабляющей тяжестью, притупляя бдительность. Ленивым взором он скользил по фигурам конюхов, возившихся с лошадьми. Странные работники. Слишком молчаливые. Движения их были скупыми и точными, а руки — лишенными крестьянских мозолей от плуга, зато с характерными отметинами от долгого обращения с поводьями или… холодным оружием?

«Мерещится, — отмахнулся сотник, чувруя, как челюсть сводит в неестественно длинном зевке. — Переутомился. Везде врагов ищу».

В уютном тепле «чистой половины» дон Хуан дождался ужина. Дверь бесшумно отворилась, впуская слугу с подносом: румяная утка, свежий хлеб и графин с тем же самым темным вином. Поставив поднос и отвесив поклон, слуга растворился в тенях коридора.

Испанец наполнил бокал, любуясь густой, рубиновой игрой света в гранях стекла.

— За тебя, Белла, — шепот потонул в треске поленьев. — За твое счастье.

Первый глоток обжег небо сладостью с отчетливым миндальным послевкусием.

За окном, перекрывая шум ветра в верхушках сосен, гремели казачьи песни. Мир вокруг казался безопасным, дружелюбным коконом, где все невзгоды остались далеко позади.

Дон Хуан не мог знать, что в этот самый момент трактирщик Игнат, зайдя за глухой угол дома, с хрипом сунул два пальца в рот, вызывая спасительную рвоту. Драгоценное вино, щедро сдобренное сильнейшим сонным порошком, выплескивалось на сырую землю. Не видел он и того, как «конюхи», переглянувшись, начали извлекать из тайников под сеном увесистые дубинки и мотки веревок.

Ночь плотным саваном опускалась на станцию, скрывая тени, что уже начали сжимать смертельное кольцо вокруг карет.

Горница задыхалась в духоте. Растопленный на совесть камин с жадностью пожирал поленья, выплевывая на железный предтопочный лист снопы искр. Расстегнув ворот, дон Хуан механически отправлял в рот куски еды — сказывалась старая солдатская привычка есть про запас, даже при отсутствии аппетита.

Жалобно скрипнула дверь, и в комнату бочком просочился давешний купец, Прохор.

— Не помешаю, барин? — елейный голос и суетливое комканье шапки вызывали раздражение. — В общем зале дым коромыслом, ямщики гуляют, спасу нет. А у вас тихо, благолепие. Дозвольте в уголке присесть, старые косточки погреть.

Испанец брезгливо поморщился. Одиночество было ему сейчас дороже золота, однако гнать старика на мороз не позволяли остатки христианского милосердия.

— Садись, — кивок на дальнюю лавку вышел коротким, как удар. — Только молчи.

— Благодарствую! — Прохор тенью юркнул к столу, примостившись на самом краю.

Получив молчаливое разрешение, он наполнил свою кружку из графина и замер, гипнотизируя взглядом огонь. Впрочем, обет молчания продлился недолго.

— Слыхали, барин, новости из столицы? — вкрадчиво начал он, словно прощупывая почву. — Наместник-то наш, Алексей Петрович, жениться надумал.

Мышцы дона Хуана закаменели. Тема была не просто личной — священной.

— Слышал.

— Брешут, будто невеста — из немок. Лютеранка, — продолжал нагнетать купец. — Народ, знамо дело, ропщет. Опять цари в чужую веру лезут, словно им православных девок мало.

Медленно, как поворачивается башня орудия, испанец повернул голову. Взгляд его потяжелел, обещая собеседнику крупные неприятности.

— Врут люди, — отчеканил он. — Не немка она. Испанка.

— Да ну? — картинно всплеснул руками Прохор. — Вот те на! Католичка, стало быть? Папистка? Ох, не к добру это. Латиняне — они ж народ ушлый: придут в дом, иконы повыкидывают, свои порядки начнут насаждать.

— Она примет православие, — отрезал дон Хуан, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Уже приняла. И род у нее древнее, чем у любых ваших бояр.

— Род-то древний, — сокрушенно вздохнул купец, качая головой. — Да кровь чужая. Болтают, отец ее — инквизитор был лютый. Людей живьем жег.

Пальцы гранда сжались на ножке кубка с такой силой, что побелели костяшки.

— Кто говорит?

— Да молва идет. Дескать, не за дочь он радеет, а за Папу Римского старается. Чтоб, значит, Русь под ватиканский престол подвести.

Удар кулаком по столу заставил посуду подпрыгнуть, вино выплеснулось темной кляксой на скатерть.

— Молчать! — рявкнул де ла Серда. — Ты смеешь… Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, червь? Я — отец невесты! Я — дон Хуан де ла Серда! И я еду благословить этот брак!

Вопреки ожиданиям, Прохор не отшатнулся и не упал в ноги. Напротив, он разглядывал испанца со странным, почти научным интересом, словно энтомолог — жука.

— Благословить… — протянул он задумчиво. — Или проклясть? Ведь коли она веру сменила, для отца-католика это позор несмываемый. Грех смертный.

Дон Хуан застыл. Слова купца, словно стилет, ударили в самое уязвимое место. Да, формально он принял православие, но душа… Душа оставалась католической, испанской. Вероотступничество дочери было незаживающей раной, с которой он смирился лишь ради ее счастья и величия рода.

— Я люблю свою дочь, — голос прозвучал глухо, словно из подземелья. — И я приму ее выбор.

— А если выбор — смерть? — тихо, почти шепотом спросил Прохор.

Испанец моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Что несет этот дурак?

Желание поставить наглеца на место разбилось о физиологию: язык, внезапно распухший и тяжелый, как свинцовая чушка, отказался повиноваться. Слова застряли в глотке липким комом. Мир вокруг качнулся, контуры камина поплыли, превращаясь в бесформенное огненное пятно.

— Что… — вместо грозного окрика из горла вырвался жалкий хрип. — Что ты…

Взгляд сам собой упал на бокал. Рубиновая жидкость, сладкая, густая, с предательским привкусом миндаля. А затем взгляд метнулся к собеседнику.

Маска добродушного купца слетела с Прохора мгновенно. Исчезла заискивающая улыбка, лицо затвердело, превратившись в камень, а глаза смотрели холодно и расчетливо. Он не сделал ни глотка. Его кубок стоял на столе абсолютно сухим.

— Устал ты, барин, — произнес он, и в голосе вместо купеческой мягкости звякнула сталь. — Спи.

Мозг пронзила запоздалая догадка: ловушка.

Дон Хуан попытался встать — рывком, на рефлексах, как делал это сотни раз в бою. Рука метнулась к эфесу шпаги, висящей на спинке стула, но тело объявило бунт. Ноги подогнулись, будто из них разом вынули все кости, рука бессильно соскользнула с металла.

Гранд рухнул на колени, судорожно цепляясь за скатерть. Посуда с грохотом полетела на пол. Малахитовая шкатулка ударилась об пол, крышка отскочила, и рубины нательного креста сверкнули в отсветах огня зловещими каплями крови.

— Иуда… — выдохнул он на грани сознания.

Тьма, плотная и вязкая, накрыла его с головой. Он рухнул лицом в пыльный ковер.

Андрей Иванович Ушаков — а это был именно он, окончательно смыв с себя личину «Прохора» — медленно поднялся. Холодно взглянув на распластанное тело, он подошел и привычным движением проверил пульс на шее, все как Смирнов учил. Ровный, замедленный. Он обезврежен.

Подобрав шкатулку, начальник Тайной канцелярии аккуратно уложил крест на бархатное ложе и защелкнул замок.

— Доказательство, — констатировал он.

Подойдя к окну, Ушаков рывком распахнул ставни.

Двор утопал в неестественной тишине. Песни смолкли, словно их обрезали ножом. Казаки, отведавшие «щедрого угощения», валялись в живописных позах — на лавках, прямо на земле, у колес телег. Сонный настой Якова Брюса работал без осечек.

Из густой тени конюшни выступили фигуры. Те самые «конюхи» теперь действовали открыто: в руках мелькали веревки, движения были отточенными и быстрыми. Спящих вязали профессионально, изымали оружие, затыкали рты кляпами. Никакой суеты, только чистая механика.

Ушаков удовлетворенно кивнул. Операция прошла чисто.

— Взять его, — бросил он вошедшим в комнату гвардейцам, кивком указывая на испанца.

Охотник стал добычей.

Сознание возвращалось не плавно, а рывком, принося с собой тупую, пульсирующую боль. Затекшие конечности ныли, во рту царила засуха, превратившая язык в кусок наждачной бумаги. Попытка сменить позу успеха не принесла: запястья за спиной стягивала не податливая веревка, а холодная, безжалостная сталь. Кандалы.

Вокруг сгущалась плотная, осязаемая темнота, пропитанная запахами прелой соломы и конского пота. Мир сузился до размеров тесного ящика и бесконечной, выматывающей тряски. Жалобно скрипели рессоры, колеса глухо отбивали ритм по мерзлой земле, увозя пленника прочь от цивилизации.

Это была не его роскошная карета с бархатными подушками. Судя по отсутствию окон и глухим стенкам, его везли в тюремном фургоне.

Он вспоминал. Почтовая станция. Рыжий, вкрадчивый купец. Разговор о дочери, бьющий точно в цель. Вино… Сладкое, густое, с предательским миндальным послевкусием.

Яд. Его опоили.

Сквозь зубы вырвался стон бессильной ярости. Старый, самовлюбленный идиот. Купился на лесть, расслабился, позволил себе поверить в безопасность. Решил, что партия выиграна, и он уже греется в лучах семейного очага.

Семья…

Мысль обожгла. Письмо Изабеллы. Идеальная наживка. Его выманили, как щенка, заставили покинуть неприступную уральскую крепость, лишиться верной охраны и примчаться прямиком в расставленный капкан.

Кто? Тайная канцелярия? Ушаков? Но где логика? Если царь даровал прощение…

Или прощение было лишь частью спектакля?

Холодное, липкое понимание начало просачиваться в мозг. Письмо — фальшивка. Либо… либо Изабелла писала его под диктовку. Под прицелом. Шантаж — древнейший и надежнейший инструмент политики.

«Белла… — шепот растворился в темноте фургона. — Во что они тебя втянули?»

Если дочь предала его добровольно — это крах всего. Если ее принудили — ситуация еще хуже. Она — заложница. А теперь в активе врага оказался и он сам. Неужели угрозы стали реальностью?

Фургон резко качнуло на повороте. Стук колес изменился: вместо мягкой земли под ободами зазвучало что-то твердое.

Слух жадно ловил звуки снаружи. Городской шум, крики торговцев, звон колоколов — все это отсутствовало. Лишь скрип деревьев и завывание ветра.

Они не в Петербурге. Тракт остался позади, кортеж углубился в леса.

Глушь. Идеальное место, чтобы избавиться от тела без свидетелей. Или спрятать так надежно, что не найдет сам дьявол.

Дон Хуан сжал челюсти до скрипа. Сдаваться без боя в его планы не входило. За плечами была Фландрия, за плечами был суровый Урал. Солдат умирает, но не сдается. Он найдет выход, найдет уязвимость в этой схеме.

Внезапно послышались приглушенные голоса, лязг тяжелых засовов.

Задняя дверь распахнулась, впуская внутрь ослепительный свет факела и клуб морозного пара.

— Вылезай, — раздался насмешливый голос.

Грубые руки, схватив за шиворот, рывком вытащили его наружу. Ноги, онемевшие от долгой неподвижности, отказались держать тело, и гранд рухнул в снег.

Его тут же вздернули, заставив встать на колени.

С трудом подняв голову, испанец огляделся. Вместо тюремного плаца или лесной поляны его взору предстал обширный, мощенный камнем двор, зажатый в тиски высоких кирпичных стен. Трубы, вонзаясь в черное небо, изрыгали клубы дыма, а воздух дрожал от ритмичного грохота молотов и шипения пара. Это была не тюрьма — это был гигантский, живой механизм. Фабрика.

На крыльце каменного дома, возвышаясь над мизансценой, замерла фигура, закутанная в темный плащ. Глубокий капюшон скрывал лицо, оставляя видимым лишь блеск глаз, отражающих пляску факельного огня.

По правую руку от него стоял тот самый «купец». Ушаков. Лишенный грима, облаченный в мундир, он выглядел холодным и собранным — истинный хозяин положения.

— Принимай гостя, Андрей Иванович, — произнес человек в плаще.

Голос. Этот голос был знаком до боли, до дрожи в коленях.

Голос Смирнова. Генерала, чью смерть оплакивали и подтверждали.

— Принял, — коротко кивнул Ушаков.

Из горла дона Хуана вырвался звериный рык. Узнавание ударило сильнее, чем кулак.

— Ты! — выплюнул он вместе со слюной.

Смирнов медленным движением откинул капюшон, являя миру свое лицо.

— Я. И имею огромное желание побеседовать с тобой, друг мой.

Короткий кивок в сторону подвала флигеля решил судьбу пленника.

— Уведите его.

Гвардейцы, подхватив испанца под руки, поволокли его к зияющему чернотой проему.

— Я ни в чем не виноват! — крик де ла Серда потонул в грохоте работающих механизмов, пока он тщетно пытался вырваться из стальной хватки конвоиров.

Тяжелые двери подвала захлопнулись, отрезая путь к свободе.

Смирнов остался на крыльце неподвижным изваянием. Его взгляд был прикован к закрытой двери.

— Помни, Андрей Иванович, — произнес он, не оборачиваясь. — Он должен заговорить. А не умереть. Мне нужна правда, а не труп.

— Будет правда, — пообещал Ушаков, и в его тоне не было ни тени сомнения. — К утру он расскажет все. Даже то, о чем сам успел забыть.

Глава 10

Удушливая ночь накрыла Игнатовское плотным саваном. Низкие тучи, зацепившись за трубы, погасили звезды, и лишь багровые отсветы доменных печей вспарывали густую тьму заводского двора. Воздух, пропитанный серой и металлическим привкусом, застревал в горле.

Сон не шел. Меряя шагами кабинет и сшибая в темноте стулья, я пытался заглушить тупую боль в висках, но мысли неизменно возвращались к старому кирпичному флигелю на окраине усадьбы. Ушаков превратил его в свою резиденцию, и я прекрасно понимал назначение этого места.

В подвале шла работа.

Толстые стены надежно глушили звуки, да и Ушаков славился умением вести дела тихо, однако воображение, раскаленное бессонницей, подбрасывало одну картину за другой. Запах паленой плоти, лязг инструментов, хрипы ломаемого человека. Дон Хуан де ла Серда. Гранд. Старый вояка, решивший устранить Наследника российского престола.

Презирая испанца за предательство, я все же едва сдерживал тошноту. Пытки — примитивный инструмент, признак инженерного бессилия перед задачей извлечения информации. Мозг должен работать точнее, изящнее клещей. Однако времени на тонкую настройку не оставалось. Нам требовались имя заказчика и схема заговора. Оставив кукловода в тени, мы рисковали получить следующую пулю точно в цель.

— Политику придумал дьявол, — буркнул я, наполняя стакан из графина.

Вода расплескалась из-за дрожащих рук. Сидеть и ждать, пока Ушаков принесет окровавленный протокол, сил больше не было. Набросив плащ, я шагнул за порог. Мне требовались факты, полученные из первых рук.

Путь лежал к гостевому флигелю. Лучшие покои занимал Алексей. Прикрываясь официальной инспекцией новых цехов, Наместник прибыл в Игнатовское ради единственной цели — присутствовать при падении своего будущего тестя. Ему необходимо было взглянуть врагу в глаза.

Желтый прямоугольник окна разрезал темноту. Поднявшись на крыльцо и кивнув вытянувшемуся в струнку караульному, я толкнул дверь.

Склонившись над заваленным бумагами столом, Алексей изображал бурную деятельность. Ведомости сменяли одна другую, перо скрипело, оставляя пометки на полях, однако нервные, рваные движения выдавали его с головой. Наследник лишь убивал время, стараясь не смотреть на чернеющее стекло.

Расстегнутый ворот рубахи открывал мокрую от пота шею, волосы торчали в разные стороны. Рядом с документами притулилась недопитая бутылка вина и пачка писем. Дорогая бумага, легкий аромат духов, летящий женский почерк. Изабелла. Он перебирал эти листы, словно четки грешника.

— Бессонница, Наместник? — тихо спросил я, прикрывая дверь.

Алексей вздрогнул. В поднятых на меня глазах плескалась такая тоска, что стало жутко.

— Какое тут, к лешему, спанье, Петр Алексеевич.

Он дернул подбородком в сторону окна, туда, где работали люди Ушакова.

— Там сейчас… отец моей невесты.

Значит, доклад Ушакова уже прошел, быстро работает.

— Идет дознание, — сухо поправил я. — Работа с преступником.

— Знаю. Тем не менее…

Алексей с силой провел ладонью по лицу.

— Утром я отправил ей колье с сапфирами. Приписал: «Люблю, жду». В то же самое время… — кулак с грохотом опустился на столешницу. — Чувствую себя Иудой. Она верит мне, считает героем, спасителем. Я же использовал ее чувства как наживку, заманив отца в капкан руками дочери. Подлость, учитель. Липкая, невыносимая подлость.

— Необходимость, Алеша. На кону твоя жизнь и судьба Империи.

— Империи… — усмешка вышла горькой.

Подойдя к столу, я зацепился взглядом за верхнее письмо.

«…родной мой, я так счастлива!»

Строчки обожгли, словно раскаленный металл. В голове мгновенно сложилась новая схема.

— Дай сюда, — я протянул руку.

Алексей накрыл бумагу ладонью, защищая самое дорогое.

— Зачем? Это личное.

— Мне нужно оружие. То, что бьет больнее каленого железа.

В его взгляде читалось непонимание.

— Ты хочешь… показать ему?

— Я хочу сломать его. Боль старый солдат вытерпит, его тело привыкло к стали. Но правда разрушит его защиту мгновенно. Он планировал убить возлюбленного своей дочери. А здесь… — я указал на письмо. — Здесь ее голос. Ее счастье. Пусть увидит, что она пишет о тебе. Ну не верю я, что он будет безразличным перед таким.

Алексей колебался. Лицо залила краска стыда: отдать сокровенные строки в руки палача казалось кощунством. Однако ум Наследника, острый и прагматичный, оценил эффективность моего плана.

— Бери, — выдохнул он, убирая руку. — Раз это поможет… Раз спасет хоть кого-то от мук.

Свернув надушенный лавандой лист — странный аромат для застенка, — я спрятал его в карман.

— Собирайся. Идешь со мной.

— В подвал?

— Именно. Твое присутствие необходимо.

— Я не смогу смотреть, как его…

— Мы меняем инструментарий, — перебил я. — Никаких клещей, только разговор. Ты должен смотреть ему в глаза. Ты — Наместник, жених его дочери и мишень его заговора. Пусть видит тебя живым. Пусть осознает глубину своего предательства.

Алексей поднялся. Пальцы, застегивающие пуговицы кафтана, все еще дрожали, но движения стали увереннее. Пристегнув шпагу, он кивнул:

— Хорошо. Веди.

Мы вышли в ночь, где ветер гонял по пустынному двору угольную пыль. Впереди, в подвальном окошке флигеля, мерцал тусклый свет. Мы спускались в преисподнюю за правдой. И, возможно, за прощением.

Запах плесени ударил в ноздри, стоило нам шагнуть за порог. Спускаясь по крутой лестнице, мы слушали, как отражаются шаги от низких сводов, пока в конце коридора дрожащий свет факела не выхватил из темноты обитую железом дверь.

Караульный без лишних слов сдвинул засов. Петли скрипнули, пропуская нас внутрь.

Спертый воздух подвала давил. В центре, пришпиленный к грубому стулу лучом масляной лампы, застыл дон Хуан де ла Серда. Руки скованы за спиной, ноги намертво притянуты к ножкам. Следов побоев не видно — лицо чистое, одежда цела, лишь расстегнутый ворот да мертвенная бледность выдавали его состояние. Испарину на лбу можно было принять за реакцию на жару, но я знал этот симптом.

Перед пленником красовался жуткий натюрморт. На столе, с педантичностью хирурга, были разложены на чистой тряпице инструменты дознания: длиннорычажные клещи, иглы, тиски для фаланг. В жаровне уже занимались багрянцем угли.

Дюжий парень в кожаном фартуке — местный заплечных дел мастер — с монотонным, действующим на нервы скрежетом правил длинный нож о брусок.

Привалившись к стене и скрестив руки на груди, за сценой наблюдал Ушаков. Вид у него был утомленный и раздраженный.

— Камень, а не человек, — бросил он вместо приветствия. — Я ему сулю дыбу, уголь, а он лишь пялится в огонь. Молчит. Либо гордость заела, либо скрывает нечто похуже боли.

Стоявший за моей спиной Алексей дернулся. Аккуратная раскладка инструментов произвела на него неизгладимое впечатление.

Кивнув палачу, я дождался, пока тот поклонится и выйдет, оставив нас наедине с пленником.

Подойдя к испанцу, я поймал его тяжелый взгляд. Медленно подняв голову, дон Хуан узнал меня. Легкое презрение плескалось в его глазах.

— Явился насладиться зрелищем? — прохрипел он надтреснутым голосом. — Интересно смотреть, как ломают старика?

— Явился за сведениями, — спокойно парировал я, усаживаясь на край стола и небрежно отодвигая в сторону клещи. — Пытки в мои планы не входят.

— Тогда убей меня. Закончим этот фарс. Слов ты от меня не дождешься.

— Каков мотив? — проигнорировал я его выпад. — Месть? Из-за ссылки на Урал?

Веки гранда дрогнули.

— Твоя милость мне даром не нужна, — выплюнул он. — Я гранд Испании, слуга королей, превращенный тобой в каторжника, сторожащего руду.

— Выходит, банальная обида? — уточнил я. — Уязвленная гордыня, требующая доказать собственную опасность?

— Думай что хочешь.

Он отвернулся.

Картинка не складывалась. Интуиция подсказывала, что передо мной ложь. Я не улавливал логку в причинно-следственных связях. Обида — слишком мелкая переменная для уравнения с покушением на Наследника. Рисковать головой, ставить на кон все ради того, чтобы насолить мне? Глупо. Нерационально. Здесь крылось иное.

Страх? Возможно.

Достав из кармана письмо, переданное Алексеем, я развернул его. Шелест бумаги привлек внимание испанца.

— Храни молчание, дон Хуан. Твое право. Однако прочти вот это. Русским ты владеешь сносно.

Лист опустился ему на колени.

— Читай.

Испанец скосил глаза, явно собираясь отвернуться, но знакомый почерк сработал магнетически. Характерные завитушки, наклон букв… Рука Изабеллы.

Он замер, забыв, как дышать.

— Откуда… — сорвался с губ шепот.

— Читай, — нажал я голосом. — Письмо твоей дочери. Адресованное тому, кого ты планировал отправить на тот свет.

Дон Хуан впился взглядом в строки. Сначала бегло, с недоверием, затем — жадно вчитываясь в каждое слово, беззвучно шевеля губами.

«…Алеша, родной мой… Я не верю своему счастью. Каждый день я благодарю Бога, что он послал мне тебя. Ты — мой свет, моя опора. Когда ты рядом, я ничего не боюсь. Я мечтаю о нашем доме, о детях…»

Слова влюбленной женщины, искренние, теплые, живые, невозможно подделать. Они — квинтэссенция связи между ними.

Лицо испанца дрогнуло. Ледяная маска гранда пошла трещинами, обнажая растерянность. Губы предательски затряслись.

— Не верю… Не может быть… Это… правда? — он поднял на меня глаза, полные слез. — Она… счастлива? С ним?

Неужели получилось?

— Да. Взаимная любовь.

— Но мне донесли… — он запнулся. — Сказали, она стала наложницей. Что император готовит сыну в жены немку, а мою девочку держат рабыней для утех. Что она плачет по ночам и молит о спасении. Что ее бьют и истязают.

Интересный поворот. Выходит, роль главного заказчика исполняет кто-то другой?

— Кто донес? Кто источник? — резко спросил я.

Испанец молчал, все еще пытаясь собрать осколки своей картины мира.

Из тени, словно призрак, выступил Алексей. Подойдя к стулу, он встал прямо перед пленником.

Дон Хуан распахнул глаза. Наместник. Живой.

— Вы… — выдохнул он.

— Да, — голос Алексея звучал твердо, однако злобы в нем не было, лишь безграничная горечь. — Я жив, как вы знаете. И люблю вашу дочь, дон Хуан, больше жизни. Я пошел против отцовской воли, против всего двора, чтобы назвать ее женой. Готов был отречься от престола. В ответ же получил пулю.

Старик смотрел на юношу, тщетно пытаясь разглядеть в нем монстра или тирана. Но видел лишь молодого человека с влажными от слез глазами.

— Она жива? — хрипло спросил гранд. — В безопасности?

— Ждет вас, — ответил Алексей. — Готовится к свадьбе. Письмо ее с приглашением — реально, вы сами знаете это.

Дон Хуан зажмурился. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке.

— Солгали… — прошептал он. — Они все солгали. Я думал, что приеду и покажу себя, чтобы все поверили в мою непричастность, а после увезу ее.

Голова упала на грудь, плечи затряслись в рыданиях. Гранд, старый солдат сломался под тяжестью правды.

— Освободите руки, — бросил я Ушакову.

Тот, помедлив секунду, звякнул ключами. Замок щелкнул, и оковы упали. Испанец начал растирать затекшие запястья. Ушаков начал точить нож. Психологическая атака?

— Имя, — я наклонился к самому его уху. — Кто рассказал про наложницу? Кто принудил?

Дон Хуан поднял голову. В глазах вместо слез теперь полыхала ярость обманутого отца, страшнее которой нет ничего на свете.

— Они прислали локон, — тихо произнес он. — Черный локон.

Алексей судорожно втянул воздух.

— Условие было простым: «Сделай, что велено, или она умрет».

— Шантаж… — констатировал я.

— Да. Я поверил. Думал, спасаю ее.

Взгляд старика переместился на Алексея.

— Прости, сын. Я… я был слеп.

Скрежет ножа о брусок оборвался, повиснув в тишине тяжелой нотой. Ушаков замер у стола, превратившись в слух. Алексей, опустив руки вдоль тела, неотрывно смотрел на человека, который еще час назад возглавлял список его смертельных врагов.

Сгорбившись на стуле, дон Хуан механически растирал багровые полосы на запястьях, однако взгляд его блуждал где-то за пределами каменного мешка.

— Твоя смерть не была самоцелью, царевич, — наконец произнес он. Голос звучал ровно, бесцветно, как у человека, перешагнувшего черту. — Я лишь спасал ее.

Подняв глаза на Алексея, старик позволил нам увидеть бездну усталости, вытеснившую прежнюю ярость.

— Визит состоялся несколько месяцев назад, — начал он исповедь. — Ночной гость проник прямо в спальню. Лицо скрывала маска, фигуру — черный плащ.

Щека испанца нервно дернулась.

— Он принес весть из Петербурга. Царь подобрал тебе партию, принцессу, а мою Беллу…

Голос сорвался.

— Незнакомец обрисовал перспективу, страшнее которой для отца нет. Ссылка показалась бы милостью. Изабелле уготовили роль придворной игрушки. Постельной принадлежности, пока законная супруга-немка будет дарить Империи наследников. Куртизанка, переходящая из рук в руки, когда наскучит Наместнику. Расходный материал, при первых признаках неудобства.

С лица Алексея отхлынула кровь, превратив его в мраморное изваяние. Побелевшие костяшки кулаков выдавали бурю внутри.

— Ложь! — вырвалось у него. — Я бы никогда…

— Знаю! — прошептал испанец, глядя на письмо. — Теперь знаю. Но тогда аргументы казались несокрушимыми. Он сыпал деталями. Говорил так, словно сам стоял за ее спиной.

Дон Хуан уронил голову на грудь.

— Опытного игрока трудно взять на испуг. Сначала я решил — блеф, дешевый трюк, и выгнал посланника.

Скрип зубов Алексея был слышен даже в углу.

— И он оставил записку, — продолжал де ла Серда. — Лаконичную. «Если не исполнишь отцовский долг — она умрет. Если ослушаешься наших приказов — она умрет».

— Господи…

— Я отправил доверенных людей на разведку. Но они вернулись с дурными вестями: дочь при дворе, живет в страхе, царевич скор на расправу.

— Их перехватили, — констатировал Алексей. — Им скормили ложь.

— Честь рода растоптана, жизнь дочери висит на волоске. Мне казалось, я загнан в угол. Убийство, тем более они обещали помочь, выглядело единственным выходом из этого ужаса. Выполнить условие, забрать ее, увезти. Они обещали полное обеспечение — золото, арсенал, отход.

— Условие? — уточнил Ушаков, возвращаясь к практической стороне дела.

— «Убей Наследника. Убей того, кто держит твою дочь в неволе, и мы поможем вернуть Изабеллу».

Тяжелый вздох сотряс грудь испанца.

— Я нашел исполнителя. Муромцева. Офицера, ненавидящего новые порядки всей душой. Снабдил его деньгами. Передал оружие.

— Откуда оруие?

— От заказчиков.

Мы переглянулись. Узел затягивался, и схема выглядела сложнее. Неужели снова искать крота среди своих?

Дон Хуан застыл на коленях, уронив голову на грудь. Тяжелое, свистящее дыхание гранда заполняло тишину каменного мешка, отмеряя секунды ожидания.

Мы с Алексеем обменялись быстрыми взглядами. Ушаков, прищурившись, сверлил пленника глазами; казалось, я слышу, как в голове начальника Тайной канцелярии проворачиваются шестеренки. Он тоже искал недостающую деталь головоломки. И, судя по выражению лица, был близок к разгадке.

Цепи звякнули — де ла Серда шевельнулся.

— Ваше Высочество… — хрип вырвался из его горла с трудом.

Алексей вздрогнул, фокусируя внимание на старике.

— Казните меня, — твердость голоса противоречила униженной позе, в ней звучала последняя, отчаянная мольба. — Я заслужил плаху. Подняв руку на будущего государя, я предал и свою дочь. Прощения нет.

Подняв глаза, испанец позволил нам увидеть блестящие на ресницах слезы.

— Только спасите ее. Вытащите Изабеллу. Она чиста, как ангел, и не повинна в грехах отца. Не дайте им добраться до нее.

Алексей дернулся было вперед, словно желая поднять старика, но замер на полпути. Барьер между ними был еще слишком высок.

— И еще… — кадык испанца нервно дернулся. — Последняя просьба солдата.

— Говори, — глухо бросил Алексей.

— Не дайте мне сдохнуть в петле, подобно бешеному псу, или сгнить заживо в каземате. Дайте меч. Отправьте на войну, в самое пекло, где смерть ходит за плечом. Я хочу смыть позор кровью. Собственной кровью. Умру за Россию. За вас. За Беллу.

Голова снова опустилась.

Мы возвышались над ним, словно судьи на страшном суде. Алексей сверлил взглядом человека, который должен был вести его невесту к алтарю, а вместо этого тот ползал на коленях в сыром подвале. Перед Наместником был сломленный старик, перемолотый жерновами большой политики, пешка в чужой партии.

Будь де ла Серда обычным перебежчиком, приговор прозвучал бы мгновенно. Однако перед Наместником находился отец, совершивший роковую ошибку ради любви к своей дочери.

Обернувшись ко мне, царевич искал поддержки, не в силах скрыть растерянность.

— Учитель?

Я кивнул на тяжелую дверь.

Оставив Ушакова сторожить де ла Серду, мы вышли в коридор. Свежий воздух ударил в нос после духоты камеры. Прислонившись спиной к холодной кладке, я ждал.

— Да уж, ситуация, — констатировал я.

— Казнь исключена, — отрезал Алексей. — Изабелла не простит. Любовь к отцу перевешивает. Узнав, что я стал его палачом… даже при полной доказанности вины… Между нами навсегда ляжет тень. Я буду видеть этот немой упрек каждый раз, когда она будет баюкать наших детей.

— Свобода тоже не вариант, — парировал я, включая режим циника. — Он государственный преступник. Покушение на трон — это не кража курицы. Прощение воспримут как слабость, как сигнал для остальных: «Кусайте Наследника, вам ничего за это не будет». К тому же, на воле он живой труп. Заказчик уберет свидетеля при первой возможности.

— Значит, тюрьма? Вечная?

— В его возрасте каменный мешок — это смерть с отсрочкой в месяц. Он угаснет моментально. Изабелла узнает. Тебе нужно это?

Кулак Алексея с глухим стуком врезался в стену, сбив крошку известки.

— Черт! Черт! Черт!

Он метался по узкому коридору, словно запертый зверь, но вдруг замер.

— Существует третий путь.

— Излагай.

— Прощение.

— Что? — система координат в моей голове дала сбой. — Ты собираешься помиловать человека, который держал тебя на мушке?

— Я собираюсь помиловать отца своей жены, — в голосе Алексея зазвенела сталь. — Я хочу свадьбу без траурных теней. Хочу настоящего счастья для Изабеллы.

— Я уже говорил доводы, подрыв репутации. Риск запредельный. Да и в конце концов, где гарантии, что он не предаст снова? Что не найдется новый рычаг давления?

— Рычаг сломан. Теперь он знает правду. Ненависть к кукловодам, сыгравшим на его чувствах, перевесит любой страх.

Подойдя вплотную, Алексей заглянул мне в глаза.

— Кроме того… Я верю в милосердие, учитель. Твои же слова: сила не в том, чтобы карать, имея возможность. Казнив его, я встану в один ряд с теми, кто прислал тот локон. Я выбираю другой путь.

Мальчишка исчез. Передо мной стоял Государь — жесткий, взвешенный, способный на поступок. Инфантильность сгорела в огне этого выбора, уступив место зрелости.

— Добро, — кивнул я, принимая новые правила игры. — Твоя воля. В принципе, можно его использовать в качестве приманки для заказчика, хоть какой-то толк. Однако у меня есть условие.

— Слушаю.

— Контроль. Тотальный, ежеминутный надзор. Ушаков приставит к нему своих лучших «волкодавов». Спальня, уборная, прогулка — он будет под колпаком. Чихнет не по уставу — доклад ляжет мне на стол.

— Принимается. Пусть Андрей Иванович делает свою работу.

Мы вернулись в камеру. Дон Хуан продолжал стоять на коленях, напоминая могильное изваяние.

— Встаньте! — вздохнул Алексей.

Испанец поднялся, шатаясь; суставы предательски хрустнули.

— Решение принято, — отчеканил Наместник. — Смерти не будет, на войну не пойдете.

Глаза старика погасли. В его понимании оставалась лишь петля.

— Ты отправишься к дочери, — продолжил Алексей, переходя на «ты». — Обнимешь ее. Благословишь. И лично поведешь к алтарю.

Дон Хуан замер, не веря собственным ушам. Реальность плыла перед ним.

— Вы… даруете мне прощение?

— Я прощаю тестя, — уточнил Алексей. — Но запомни, дон Хуан: отныне твоя жизнь — собственность короны. Моя и Изабеллы.

— Слуга ваш до гроба, — прошептал испанец, падая обратно на колени. — Клянусь честью. Умру по первому слову.

— Умирать не требуется. Требуется жить. И охранять ее покой.

Обернувшись к Ушакову, Алексей отдал распоряжение:

— Андрей Иванович, обеспечить охрану. Глаз не спускать.

— Будет исполнено, Ваше Высочество, — поклонился глава Тайной канцелярии. В его взгляде читалось профессиональное одобрение — он ценил сильные, нестандартные ходы. Да и явно он понял про то, что можно его использовать, ловить заказчика на живца.

Выбравшись из подвала, мы вдохнули полной грудью. На востоке небо уже окрашивалось в нежные розовые тона, разгоняя ночной морок. Воздух звенел утренней свежестью.

Дон Хуан, щурясь на восходящее солнце, плакал. Слезы текли по щекам человека, вернувшегося из преисподней.

Я скосил глаза на Алексея. Уставший, осунувшийся, но абсолютно спокойный. Он сделал ставку на милосердие.

Однако уравнение оставалось нерешенным.

Кто дергал за ниточки? Кто этот безликий режиссер? Мы обезвредили орудие, сломали механизм исполнения, но кукловод остался в тени. И пока он там, о спокойном сне можно забыть.

— Нужно найти его, — тихо произнес Алексей по дороге к дому. — Найти эту тварь. Мне нужно имя.

— Найду, — пообещал я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость охотника. — Даже если придется перевернуть Империю вверх дном.

Есть у меня одно предположение.

Глава 11

Облака над Игнатовским опустились так низко, что, казалось, вот-вот срежет верхушки заводских труб. Здесь поздняя осень ощущалась суровым климатическим испытанием: день скукожился до пяти часов серой мути, уступая всё остальное время властным, ледяным теням. Тем не менее, мое железное детище готовилось к зимовке в прежнем бешеном ритме. Утепляя цеха, конопатя щели и забивая склады горами угля, мы продолжали ковать доспехи для войны, которой плевать на погоду.

Монотонный разбор почты прервал противный скрип двери. На пороге возник Ушаков, на сей раз изменивший своей привычке приходить в одиночестве. Рядом с ним застыл молодой офицер в мундире Преображенского полка. Невысокий, крепко сбитый, с лицом, будто вырубленным топором из мореного дуба, он производил впечатление надежности. Цепкие глаза смотрели спокойно, игнорируя чинопочитание, хотя и без наглости.

— Петр Алексеевич, — прошелестел бесцветный голос начальника Тайной канцелярии. — Дозвольте представить. Александр Иванович Румянцев. Капитан-поручик.

Офицер удостоился моего холодного, сканирующего взгляда. Очередной «птенец» тайного сыска, приставленный для аудита? Ушаков, при всем моем влиянии на него, остается верным слугой Государя. А у людей этой профессии дружба — непозволительная роскошь, всегда уступающая место служебной необходимости и объектам наблюдения.

Волна раздражения поднялась где-то в районе солнечного сплетения. Игнатовскому требовались рабочие руки, лишние глаза здесь только мешали.

— И какой мне прок от капитан-поручика? — сухо поинтересовался я, продолжая сидеть. — Мой штат укомплектован. Или вы, Андрей Иванович, решили ужесточить контроль, опасаясь, что граф Небылицын утаивает доходы от казны?

Ушаков даже бровью не повел, сохраняя каменную маску.

— Никак нет. Александр Иванович — специалист штучный. Его таланты лежат в плоскости решения деликатных вопросов. Я посчитал, такой человек усилит вашу команду для выполнения особых поручений.

Я лишь усмехнулся про себя. Слышали мы про эти «особые поручения» — стандартный эвфемизм для шпионажа, доносов и тихих ликвидаций.

— Благодарю за заботу, Андрей Иванович, — тон мой упал до минусовой отметки, сигнализируя об окончании аудиенции. — Однако я привык опираться на проверенные кадры вроде Орлова или Федьки. Господину капитану место во дворце, там его таланты найдут достойное применение.

Рука, потянувшаяся было к бумагам, замерла на полпути. Мозги хранящие гигабайты информации из двадцать первого века, наконец-то обработали фоновый поисковый запрос.

Румянцев. Александр Иванович.

Передо мной стоял будущий граф, дипломат экстра-класса, человек, способный в другой реальности достать беглого царевича Алексея даже из Неаполя. Уникальный кадр, сочетающий государственную честь с гибким, аналитическим умом. Передача такого специалиста в мое распоряжение меняла всё уравнение. Под видом надзора Ушаков, вольно или невольно, преподнес мне царский подарок.

Взгляд мой, еще секунду назад ледяной, мгновенно трансформировался. Фигура шпиона в моем восприятии растворилась, уступив место образу многофункционального, идеально заточенного инструмента.

Я стремительно поднялся из-за стола.

— Румянцев? — переспросил я, позволяя голосу потеплеть.

Капитан обозначил легкий поклон.

— К вашим услугам, — поклонился он.

— Наслышан, — я обогнул стол, сокращая дистанцию. — Говорят, хватка у вас медвежья. Да и умение держать язык за зубами — редкость в наши дни.

Ушаков, наблюдавший за этой сценой, едва заметно дернул щекой. Резкая смена моего настроения — от желания вышвырнуть офицера до отеческой заботы — явно сбила его с толку. Моя осведомленность о репутации молодого капитана в очередной раз заставила начальника Тайной канцелярии заподозрить, что граф Смирнов информирован лучше самого дьявола.

— Раз так, — я протянул руку Румянцеву, — добро пожаловать в Игнатовское, Александр Иванович. Задачи у нас масштабные, и зачастую они требуют… отсутствия белых перчаток.

Рукопожатие капитана оказалось крепким.

— Грязи не боюсь, Ваше Сиятельство. Было бы дело.

— Дело гарантирую, — пообещал я. — Скучать вам точно не придется. Присаживайтесь, нам нужно обсудить вводные.

Поймав мой благодарный взгляд, Ушаков лишь хмыкнул и бесшумно растворился в дверном проеме.

Присев на самый край стула и аккуратно уложив треуголку на колени, Румянцев превратился в слух.

— Цель — в Петербурге или окрестностях, — понизив голос, обозначил я задачу. — Он исчез совсем недавно, однако интуиция подсказывает: он где-то рядом.

— Имя?

— Любое. Он в бегах. Зато внешность не спрячешь: рыжеватый, одутловатый, нос картошкой. При пустых карманах пытается держать барский фасон и пускать пыль в глаза. Основной ареал обитания — кабаки на Охте и прочие злачные места, где собирается беглый и лихой люд. Есть несколько документов за его подписью, вы сразу поймете о ком речь, с вашими-то талантами. Вот только бы найти его…

Румянцев едва заметно прищурился.

— Особые приметы?

— Трусоват и патологический хвастун. Обожает придумывать байки про свои высокие связи. Стоит налить ему лишнего — начнет болтать.

Фамилию я называть не стал. Румянцев умен, сам сложит два и два, когда найдет. Мне же требовалось выяснить судьбу этого мелкого беса. Он слишком много видел, а в чужих руках такой свидетель превращается в оружие. Часть картинки с покушением складывался так, что именно этот персонаж мог быть замешан в интригах. Его трусость ранее отводила подозрения, однако сейчас всё выглядело иначе.

— Зачем он вам? — вопрос капитана прозвучал дерзко, но профессионально. Ищейка обязан понимать характер дичи, чтобы не приволочь в зубах дохлую крысу вместо живой.

— Старые долги, — уклончиво ответил я. — Он украл у меня кое-что ценное. Спокойствие.

— Найдем, — коротко кивнул Румянцев. — Срок?

— Как моно скорее. Действовать тихо. При обнаружении — не брать. Только наружное наблюдение: контакты, норы, источники доходов. Доклад лично мне.

Офицер встал, поклонился и вышел. Глядя на закрывшуюся дверь, я мысленно кивнул Ушакову: он прислал отличного пса.

За окном ранние сумерки уже пожирали заводской двор. Огни в цехах горели, однако света катастрофически не хватало. Чадящие масляные плошки давали больше копоти, чем люменов. Дорогие свечи сгорали за час. В этой мутной мгле ошибка становилась неизбежностью: токарь не видит риску, слесарь пропускает зазор, и процент брака ползет вверх.

Свет. Нам нужен был качественный, яркий, дешевый свет.

В моей родной эпохе города тонули в неоновом и диодном сиянии, здесь же я терпел фиаско. Опыты с вольтовым столбом выходили жалкими и корявыми: видимо, природа отдыхает не только на детях гениев, но и на попытках инженера-механика играть в Теслу. Душа к электрике не лежала, знания ограничивались вершками, а дефицит цинка ставил крест даже на простейших батареях.

Инженер во мне требовал иного решения. Химия.

Уголь. Черное золото Игнатовского. Топки «Бурлаков», печи литейного двора и горны кузниц пожирали его тоннами. Дым застилал небо, сажа превращала снег в траурное покрывало, а мы, варвары, использовали лишь малую толику скрытой энергии. Забирая жар, мы выбрасывали в трубу самое ценное — летучие вещества.

Тьма оставалась главным врагом зимнего производства. Пять часов светового дня, всё остальное время завод либо спит, либо работает на ощупь.

Свет. Чтобы работать в две смены. Чтобы токарь резал металл, а не угадывал его контуры. Чтобы сборщик не шарил руками в потемках в поисках упавшей гайки.

Я начал перебирать варианты, загибая пальцы.

Свечи? Воск — статья экспорта и церковная монополия. Сало? Коптит, воняет горелым жиром, течет, а свет дает тусклый, дрожащий. На освещение огромного цеха уйдут тысячи свечей, мы разоримся на одних фитилях.

Масло? Лампады на конопляном или льняном масле дешевле, однако света дают еще меньше. Фитиль требует постоянного надзора, а копоть забивает легкие так, что к утру рабочие выхаркивают черную слизь.

Спирт? Горелки дают чистое, но бесцветное пламя. Жар без света. Для яркости нужна сетка накаливания из редкоземельных металлов, которых у меня нет, или добавки солей. К тому же спирт — это медицина и основа для «Дыхания Дьявола». Тратить стратегический ресурс на лампочки — преступление перед армией.

Лучина? Смешно. Освещать цеха с паровыми машинами горящими щепками — верх архаизма.

Взгляд зацепился за камин. В глубине, над свежей порцией топлива, танцевали, вспыхивая и угасая, голубоватые язычки пламени.

Мозг мгновенно выдал химическую формулу процесса.

Светильный газ.

Смесь метана, водорода, угарного газа и букета углеводородов. Школьный курс химии услужливо подбросил термины: пиролиз, сухая перегонка. Нагретый без доступа воздуха каменный уголь не горит — он разлагается.

В Европе с этим уже играли. Англичанин Мердок осветил свой дом газом еще в конце восемнадцатого века… то есть, для меня — в прошлом, для местных — почти сто лет спустя. Здесь подобное считалось опасной, вонючей алхимией. Промышленных масштабов никто не видел.

Зато уголь у нас свой, дешевый. Мы всё равно коксуем его для домен. Строим кучи, поджигаем, и ценнейший газ уходит в небо, отравляя ворон.

А если его поймать?

Загнать уголь в реторту. Нагреть снаружи. Отвести газ по трубам, накопить в газгольдере и развести по цехам.

Решение лежало на поверхности.

Да, газ «грязный». Смола, аммиак, сера. Вонь будет стоять адская, трубы забьются быстро. Тем не менее, это инженерная задача, а не магия. Очистка, промывка, скрубберы — химию я помню.

Главное — принцип. Централизованный источник света. Одна печь питает весь завод. Никакой беготни с плошками и маслом. Открыл кран, поднес огонь — и цех сияет.

Помимо света, это еще и тепло. Чистая энергия.

Воображение нарисовало картину: цех, залитый ровным, голубовато-белым сиянием газовых рожков. Станки блестят, люди работают быстро и точно.

Риск? Безусловно. Газ взрывоопасен. Утечка в закрытом помещении превратит цех в руины, одной искры хватит для катастрофы. Нужно продумать безопасность.

Решение принято. Газовому заводу в глуши восемнадцатого века — быть. Мы зажжем огни, которых Россия еще не видела.

И начнем мы прямо сейчас.

— Андрей, — бросил я, едва Нартов переступил порог кабинета. — Готовь людей. Нам нужна реторта.

Механик удивленно вскинул брови:

— Зачем?

— Будем добывать свет. Гнать газ из угля.

Неделя ушла на лихорадочные эксперименты. Импровизированную лабораторию развернули за литейным цехом, подальше от лишних глаз и носов. Конструкция вышла грубой, но функциональной: чугунный котел-реторта, герметичная крышка на глиняном замке и отводная труба, пропущенная через бочку с водой для охлаждения и осаждения смол.

Главный враг обнаружился сразу. Вонь. Неочищенный сероводород бил в нос запахом тухлых яиц такой концентрации, что находиться рядом было физически больно. Работать в такой газовой камере никто не сможет.

Решение пришло из химии: негашеная известь. Простейший абсорбент, способный пожрать серу. В схему добавился второй фильтр — ящик с известью, сквозь который прогонялся газ перед подачей в магистраль.

Вместо дорогих медных трубок, способных разорить бюджет, использовали жесть. Спаянные в длинные рукава листы, стыки, залитые свинцом — дешево, сердито и вполне надежно для наших давлений. Венцом системы стали горелки типа «рыбий хвост»: сплющенные трубки с пропилом, формирующим широкий веер пламени.

Первый запуск прошел в напряженной тишине. Мастера, глядя на шипящие трубки, украдкой крестились.

— Рванет, барин, — мрачно пророчил старый кузнец Прокоп. — Нечистая сила это, воздух горючий.

— Если вентили без дела не крутить — не рванет, — отрезал я. — Поджигай!

К горелке поднесли факел.

Пых!

Голубоватое облачко вспыхнуло, мгновенно наливаясь ровным, белым светом. Никакого дрожания, свойственного свечам или лучинам. Стабильное, мощное горение.

Повинуясь моему жесту, механик открыл вентиль на полную. Пламя выросло, яркость скакнула вверх.

Цех преобразился.

Вместо унылых пляшущих теней под потолком вспыхнули десятки маленьких солнц. Искусственный свет залил станки, верстаки, изможденные лица рабочих. Каждая стружка, каждая пылинка на полу стали видны так четко, словно крышу цеха снесло ураганом, впустив внутрь полдень.

Люди замерли, глядя на огни как на сошедшее с небес чудо.

— Ишь ты… — прошептал Прокоп, щурясь с непривычки. — Светло, как днем. И копоти нет.

Это была победа. Первая в России система промышленного газового освещения. Мы украли у зимней ночи восемь часов, получив возможность работать в две смены без потери качества. Стоя в центре цеха и вдыхая слабый, сладковатый запах очищенного газа, я понимал: это запах прогресса. Мы дали людям огонь не для убийства, а для созидания.

Тем не менее, где-то во мраке петербургских трущоб моя ищейка продолжала искать человека, способного этот свет погасить. Щеглов представлял угрозу не сам по себе, а как носитель информации. Найти его раньше конкурентов стало задачей номер один.

Зима вступала в свои права, укрывая Игнатовское пушистым белым саваном, но завод не спал. Мы готовились к весне. К новой кампании. К войне совершенно иного типа.

Тишину кабинета нарушал лишь скрип карандаша. Мои мысли витали далеко от заснеженной земли, там, где гуляют ледяные ветры и плывут мои «Катрины».

Воздушная война — это не просто сброс камня на темечко врагу. Это математика. Баллистика. И химия, возведенная в абсолют.

Передо мной лежал чертеж гондолы. Легкий и прочный каркас из ясеня, обшитый промасленной парусиной. В полу — люк. Память услужливо подкинула картинки из прошлой реальности: под Парижем мы вручную выкатывали дубовые бочки, поджигали бикфордовы шнуры и пинками отправляли их вниз, молясь, чтобы фитиль не погас или заряд не сработал преждевременно. Варварство. Ветер разносил снаряды по всей округе, эффективность была смехотворной, а риск для экипажа — запредельным.

Мне требовалась хирургическая точность. Механизм, исключающий дрожащие руки бомбардира и капризы погоды.

На ватмане начал вырисовываться бомбовый отсек. Под полом гондолы разместилась кассета — сварная рама из легкого уголка с двумя рядами ячеек.

На смену бочкам пришли каплевидные снаряды из тонкой жести. Аэродинамика диктовала свои условия: фанерные стабилизаторы на хвосте не дадут бомбе кувыркаться, заставляя ее идти носом вниз, подобно стреле. Внутри — «Дыхание Дьявола». Тысячи градусов в эпицентре, чудовищное давление, выжигающее кислород и ломающее стены ударной волной.

Оставался вопрос сброса. Десять отдельных рычагов? Исключено. В горячке боя пилот неизбежно запутается. Требовалась автоматика.

Решение подсказала механика обычной музыкальной шкатулки. Вращение вала рождает мелодию. В моем случае — мелодию смерти.

На чертеже появился длинный стальной распредвал, проходящий вдоль всей кассеты. Спиральное расположение кулачков-эксцентриков со смещением в пятнадцать градусов превращало хаос в систему. Бомбы висели на подпружиненных стальных крюках-замках, открывающихся от нажатия тяги.

Пилот вращает штурвал. Один оборот — одна секунда. Вал проворачивается, первый кулачок давит на тягу. Щелчок — бомба пошла. Еще пятнадцать градусов — вторая. Третья.

Бомбовая дорожка. Ковер огня, накрывающий вражеские позиции с метрономной точностью. Равномерно, неотвратимо, без суеты.

Теперь — прицеливание.

Висеть за бортом, пытаясь поймать цель, когда в лицо бьет ледяной ветер на скорости сорок верст в час — удовольствие для мазохистов. Горизонт завален, ориентиры пляшут, слезы застилают обзор. Эффективность такого бомбометания стремится к нулю.

Нужен оптический визир.

Карандаш набросал эскиз перископа, проходящего сквозь пол кабины. Сердце прибора — женевские линзы. Идеальная шлифовка, чистое стекло без пузырей — лучшее, что можно купить за деньги в этом столетии. Просветления оптики еще нет, но и этого хватит.

Однако просто видеть цель мало. Бомба летит по параболе, сохраняя инерцию корабля. Сброс точно над объектом гарантирует перелет на сотни метров. Необходимо упреждение, зависящее от высоты и скорости.

В окуляре прицела появилась сетка. Тонкие нити? Конский волос сгниет, паутина слишком хрупкая.

Ювелирная техника. Отожженная медная проволока, прокатанная через фильеру до толщины волоса. Прочная, нержавеющая, вечная.

Сетка координат легла на бумагу. Вертикаль — высота (данные с барометра). Горизонталь — путевая скорость (определяется по сносу относительно земли). Наклонные линии — угол сброса.

Алгоритм прост: пилот смотрит в трубу. Цель — вражеский лагерь или крепость — ползет по сетке. Зная высоту, допустим, 500 метров, и скорость, он выбирает нужную линию. В момент пересечения целью этой линии звучит команда «Сброс!».

Пилот вращает штурвал бомболюка. Бам-бам-бам. Серия уходит по дуге, накрывая квадрат с математической неизбежностью.

Это уже не война удачи. Это война расчетов. Поединок, в котором побеждает тот, у кого лучше оптика и быстрее ум.

Отложив карандаш, я потер уставшие глаза. Схема готова. Осталось воплотить ее в металле и стекле, а затем — научить людей пользоваться этими инструментами апокалипсиса.

Система выглядела примитивной, зато надежной. В теории.

— Андрей! — рявкнул я.

Нартов возник на пороге, на ходу вытирая руки промасленной ветошью.

— Готово?

— Эскиз есть. Отдавай в модельную, пусть готовят макет замка. Пружину ставь тульскую, самую жесткую.

— Сделаем, Петр Алексеевич. А вы… на полигон? «Любава» под парами.

Карандаш со стуком упал на стол.

— Иду.

Морозный воздух обжег легкие, стоило нам выйти во двор. Снег жалобно скрипел под сапогами, но взгляд сразу приковало испытательное кольцо. Там, окутанный паром, застыл зверь.

«Любава» давила своей мощью. Клепаная спина горизонтального котла лоснилась, напоминая шкуру кита, выброшенного на железный берег. Высокая труба, увенчанная конусом-искрогасителем, лениво выплевывала в белесое небо струйки пара, а красные колеса с массивными противовесами казались напряженными мышцами, готовыми к прыжку.

Сзади, словно хвост, тянулись пять платформ, груженных чугунными чушками. Сто тонн балласта. Сто тонн вызова.

В будке машиниста царило пекло. Пахло горящим углем, раскаленным металлом и перегретой смазкой. Мокрый от пота кочегар остервенело шуровал в топке длинной кочергой, поддерживая адское пламя.

— Давление? — бросил я, сверяясь с манометром.

— Семь! Держит как миленькая, ни единого свища!

Взгляд упал на инжектор — мою главную гордость и, одновременно, нескончаемую головную боль. Никаких насосов, никаких поршней. Чистая гидродинамическая магия: струя пара разгоняется, создает разрежение и, смешиваясь с ледяной водой из тендера, загоняет ее в котел наперекор чудовищному давлению. Нартов неделю колдовал над формой сопла, выверяя микроны, ведь малейшая ошибка приводила к срыву потока и лужам кипятка на полу.

Пальцы крутанули вентиль. Сухое, резкое «фыр-р-р» сменилось ровным, сытым гудением. Дрогнувшая стрелка водомерного стекла уверенно поползла вверх.

Есть контакт. Теперь можно стоять на станции часами, не опасаясь, что котел выкипит и разнесет нас на куски.

— Ну, с Богом.

Ладонь легла на регулятор. Медь рычага отозвалась живым теплом.

Движение на себя. Плавное, нежное, как прикосновение к женщине.

Пар со свистом рванулся в боковые цилиндры. Выдохнув белые облака, шатуны — эти стальные руки гиганта — дрогнули, напряглись и с лязгом провернули колеса. Волна скрежета и ударов сцепок пробежала по всему составу.

«Любава» тронулась.

Поначалу тяжело, с пробуксовкой на обледенелых рельсах. Пришлось открыть кран песочницы: струя сухого абразива сыпанула под колеса, давая необходимый зацеп.

Рывок. Еще один. Металл вгрызся в металл.

Мы пошли.

С каждым оборотом колес скорость нарастала. Перестук на стыках участился, сливаясь в единый, гипнотический ритм — стальное сердцебиение новой эпохи.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук…

Ветер, ворвавшийся в открытые окна будки, перешел на свист. Стоило выглянуть наружу, как ледяной поток ударил в лицо, а снежные поля, заводской забор и деревья смазались в одну бесконечную полосу. Пар из трубы рвался назад, оседая мгновенным инеем на крышах вагонов.

Двадцать верст. Тридцать.

Нартов вцепился в поручень побелевшими пальцами. Вместо восторженных криков он сосредоточенно слушал машину, как опытный врач слушает сердце пациента.

— Третий золотник постукивает! — проорал он мне в ухо, перекрывая гул. — Зазор велик! Подтянуть надо!

— Слышу! И букса на тендере греется! Дымит!

Мелочи. Главное — ход. В отличие от трясущегося на ухабах «Бурлака», эта махина плыла. Рессоры жадно глотали стыки, балансиры гасили вибрацию шатунов.

Сорок верст в час!

Для этого века — скорость запредельная, недоступная ни одной лошади на длинной дистанции. Мы не ехали — мы пожирали пространство и время. Рифленый пол вибрировал под ногами, передавая ярость запертого в котле пара. Это чувство пьянило сильнее вина. Власть. Абсолютная власть разума над косной материей.

Завершив круг почета вокруг Игнатовского, мы пронеслись мимо цехов. Рабочие, высыпавшие на улицу, махали шапками и что-то кричали, но их голоса тонули в грохоте нашего триумфа.

— Тормози! — скомандовал Нартов. — Поворот!

Регулятор вернулся в исходное. «Любава» пошла накатом. Рука рванула шнур гудка.

Пронзительный, басовитый рев разорвал лесную тишину, распугивая ворон на версту вокруг. Сигнал тормозным кондукторам.

На платформах засуетились фигурки в тулупах, налегая на штурвалы. Чугунные колодки с визгом впились в обода, высекая снопы искр. Запахло жженым металлом. Состав судорожно вздрогнул, замедляясь, и замер точно у водонапорной башни.

Оглушенный, пьяный от скорости и грохота, я стоял посреди будки. Руки мелко дрожали, но внутри все ликовало.

Победа. Мы связали пространство в узел. Теперь Москва станет ближе. Урал — доступнее. А война — совсем другой.

— Петр Алексеевич… — Нартов размазывал по лицу копоть вместе с потом. — Она идет. Идет как песня.

— Идет, Андрей. Идет.

Спуск на землю дался нелегко — ноги подгибались, твердая почва казалась зыбкой после бешеной скачки.

Ко мне уже бежал вестовой.

— Петр Алексеич! Из Петербурга! Срочно!

Я выхватил конверт. Улыбка сама собой поползла к ушам.

Официальное приглашение на свадьбу Алексея Романова и Изабеллы де ла Серда.

Глава 12

Стены еще деревянного, амбициозно расписанного под мрамор Петропавловского собора вибрировали, принимая на себя сотни голосов. Снаружи, за тонкими переплетами окон, Петербург сковали первые заморозки, внутри же, разогретый дыханием толпы и жаром бесчисленных свечей в паникадилах, было душновато. Напряжение ощущалось почти физически, покалывая кожу. Зажатые в третьем ряду придворной массовки, мы с Анной — я в парадном синем кафтане, она под защитой наброшенной на плечи тяжелой собольей шубы — наблюдали за финальным актом этой драмы. В театре истории нам достались козырные места в партере, однако роль выпала исключительно зрительская.

В центре храма, на расстеленном поверх ледяных каменных плит красном бархате, расшитом золотыми имперскими орлами, застыли главные действующие лица. Два мира, две судьбы, насильно спаянные в единую цепь железной политической волей и личной трагедией.

Парадный белый мундир Преображенского полка сидел на Алексее безупречно, хотя и выглядел чужеродным каркасом, в который поместили живого человека. Золотые позументы, тяжелые эполеты, перечеркивающая грудь орденская лента — вся эта мишура казалась броней, так и не приросшей к телу. Царевич вытянулся в струну, словно находился на плацу под прицелом отцовского взгляда. В пляшущем мерцании свечей его лицо хранило абсолютную статику. Так выглядит спокойствие фаталиста, уже рассчитавшего траекторию падения и принявшего неизбежность удара о землю.

Рядом, олицетворяя собой смирение и восторг, стояла Изабелла. Теперь — Мария Ивановна. Новое имя, данное при крещении, звучало непривычно мягко для дочери гордого испанского гранда, зато отчество намертво привязывало ее к новой родине, работая надежнее кандалов. Платье из тяжелой серебряной парчи, щедро расшитое речным жемчугом — шедевр московских золотошвеек и щедрый дар Екатерины, — превращало хрупкую фигуру невесты в драгоценную статуэтку. Длинный шлейф, поддерживаемый пажами, тянулся следом подобно лунной дорожке на темной воде. Тончайшая, почти эфемерная фата скрывала черты лица, однако дрожь рук, судорожно сжимающих толстую венчальную свечу, выдавала бурю внутри. Горячий воск капал на белые перчатки, впрочем, она пребывала в том состоянии аффекта, когда боль от ожогов просто не регистрируется сознанием.

Обряд вел сам Стефан Яворский, местоблюститель патриаршего престола. Его мощная фигура, облаченная в золотую ризу, возвышалась над молодыми подобно скальному утесу. Бас митрополита рокотал под деревянным куполом, резонируя от стен и заставляя вибрировать стекла в высоких узких окнах.

— Венчается раб Божий Алексий рабе Божией Марии…

Слова звучали ударами молота. Петр, стоявший рядом с Екатериной и державший венец над головой сына, выполнял свою функцию с точностью главного архитектора, закладывающего краеугольный камень в фундамент династии. Подчинив церковь, царь превратил священнодействия в регламент, а священника — в чиновника в рясе, чья задача сводилась к скреплению земного договора небесной печатью.

Хор грянул «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Чистые, сильные голоса певчих взмыли вверх, смешиваясь с дымом ладана.

Взгляд Алексея оставался прикованным к невесте. В его глазах читалась любовь. Однако к этому чувству примешивалась темная, тяжелая тень знания. Ему была известна переменная, скрытая от Изабеллы. Он прекрасно понимал, что ее отец, занимающий сейчас почетное место в первом ряду, прибыл сюда отнюдь не по зову сердца, а под конвоем невидимых стражей.

Яворский поднес новобрачным общую чашу. В момент, когда пальцы Алексея коснулись золоченого края, произошел едва уловимый сбой — микросекундная заминка, дрожь руки, выдающая животный страх перед содержимым сосуда, словно вино могло мгновенно трансмутировать в яд. Сделав над собой усилие, царевич все же отпил и передал чашу супруге.

Изабелла припала к вину, замечая перед собой только любимого мужа. Тени, сгустившиеся за его спиной, оставались для нее вне зоны видимости.

Фундамент этого союза покоился на крови. Я, не слишком-то верящий в высшие силы, все же обратился с мысленной просьбой к Тому, кого здесь славили, — чтобы эта кровь не проступила пятнами на их белоснежных одеждах.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что мое попаданство служит единственной цели — сделать главный проект, такого Алексея. Не того, что был забитым и трусливым, а этого. Алексей — мой главный проект в этом мире.

Среди высшей знати, в первом ряду, выделялся человек в черном, строгом камзоле, создающем резкий контраст с пестрой придворной толпой.

Дон Хуан де ла Серда. Отец невесты. Ныне — Иван де ла Серда, православный боярин, хоть и лишенный бороды.

Время и стресс не пощадили его. Старик не сводил глаз с дочери. Слез не было — грандам не положено демонстрировать слабость на публике. Зато в его взгляде читалась такая бездонная, немая тоска, от которой у любого нормального человека мороз прошел бы по коже.

По бокам от него стояло двое офицеров — типичные волкодавы Ушакова. Они не отходили от «дорогого гостя» ни на шаг, став его второй тенью.

Скользнув взглядом по толпе, Алексей встретился глазами с тестем.

Воздух между ними заискрил. Странный момент безмолвного диалога жертвы и палача, где роли перепутались до полной неузнаваемости.

Царевич наклонил голову. Едва заметно, на грани восприятия.

И старик ответил коротким, сдержанным поклоном.

Петр и Екатерина продолжали держать венцы. Царь, нависающий над алтарем подобно гранитной скале, выглядел измотанным — темные круги под глазами выдавали хронический недосып и груз государственных дум, — однако результат его явно устраивал. В его взгляде светилось удовлетворение: династия продолжена, сын пристроен, назревающий международный скандал задушен в зародыше. Екатерина же, сияющая в своем парчовом платье, смотрела на пасынка с неподдельной материнской теплотой, словно забыв об отсутствии кровного родства.

— Исаие, ликуй… — грянул хор, и мощная звуковая волна ударила в грудь, синхронизируя сердцебиение с ритмом древнего напева.

Профессиональная деформация заставила меня оценить акустические свойства деревянного сруба. Они оказались великолепными. Голоса не терялись под сводами и не дробились паразитным эхом, они плотно заполняли собой весь объем, создавая удивительное ощущение мощи.

Стефан Яворский, чья золотая риза ловила и усиливала каждый отблеск свечей, повел молодых вокруг аналоя. Три круга. Замкнутый цикл. Символ вечности и бесконечного маршрута, который им отныне предстояло прокладывать в одной упряжке. Ступая по ковровой дорожке, они двигались в торжественном замедленном ритме, и звук их шагов тонул в плотном потоке хорового пения. Алексей держал Изабеллу за руку.

Следом поднесли общую чашу. Серебряный потир, вино пополам с водой. Жизнь и смерть в одном флаконе. Сделав три глотка, царевич передал чашу жене. Изабелла пила жадно, не разрывая зрительного контакта с мужем, словно пила не вино, а его присутствие.

Изабелла-Мария сияла, излучая люмены чистого, незамутненного счастья. Ни тени сомнения. Для нее этот день стал точкой абсолютного триумфа. Она искренне верила в свершившееся чудо, не подозревая, что один из самых дорогих ей людей — лишь заложник чести другого.

Когда Яворский снял венцы, и обряд завершился под сдержанный гул поздравлений, статика сцены нарушилась.

Дон Хуан де ла Серда ожил и подошел к дочери. Объятие вышло отчаянным, будто старик вот-вот сломает ей ребра в попытке защитить от всего мира. Его пальцы, вцепившиеся в плечо новобрачной, побелели, безжалостно сминая драгоценную парчу, плечи предательски дрогнули. Быстрый, страстный шепот на испанском скользнул ей в ухо.

Отстранившись и выпрямив спину, он повернулся к Алексею. В черных провалах его глаз читалась гремучая смесь боли и, как ни странно, уважения. Рука гранда протянулась для рукопожатия.

Алексей ответил крепко, жестко.

— Добро пожаловать в семью, отец, — произнес Алексей.

В этом слове — «отец» — прозвучала констатация нового статуса, гарантийное обязательство, обещание беречь ту, ради которой они оба пошли на сделку с совестью.

Выход из собора оказался подобен прыжку в прорубь. После душного, пропитанного сладким ладаном полумрака храма, уличный воздух казался жидким азотом. Над Петропавловской крепостью надрывались колокола; их звон, тяжелый и торжественный, акустическим ударом сбивал с башен ворон. Птицы черными хлопьями взмывали в низкое серое небо, оглашая окрестности тревожным карканьем в ответ на людское ликование.

Площадь зашумела при появлении царской семьи. Раскатистое «Ура!» шло волной, рикошетя от стен бастионов. Шапки летели вверх, люди истово крестились, плакали, смеялись. Империя гуляла. Толпа наблюдала красивую, лубочную сказку: Наследник женился, Император благословил, благодать сошла на землю. Им было невдомек, что за кулисами этой пасторали дежурят люди с остро наточенными ножами.

Придерживая Анну под руку, я помогал ей спускаться по ступеням паперти. Она ступала осторожно, балансируя в тяжелой шубе, ее лицо оставалось спокойным и светлым.

— Красиво, — тихо произнесла она, сканируя взглядом счастливую толпу. — Как в старинной песне.

— Красиво, — согласился я, чувствуя, как мороз начинает всерьез прихватывать щеки.

Мы упали на сиденья саней. Кони, застоявшиеся на морозе, всхрапнули и, повинуясь команде кучера, рванули с места, взметая облака снежной пыли. Полозья жалобно заскрипели, набирая скорость.

Дворец в котором отмечался свадебный пир работал с критической перегрузкой, напоминая разогнанный до предела механизм. Шум от гремящей музыки и сотен голосов глушил мысли, паркет вибрировал под ритмичными ударами каблуков. Лавируя в этом хаосе, раздавая дежурные кивки «полезным людям» и механические улыбки дамам, я сканировал пространство.

Искомый островок стабильности обнаружился в дальнем углу зала, у высокого окна, за стеклом которого синела морозная ночь. Там, дистанцировавшись от бушующего моря придворной суеты, сгруппировалась весьма специфическая компания.

«Смирновский клуб», как его успели окрестить при дворе.

Мои живые трофеи. Интеллектуальный спецназ, который я, используя все доступные рычаги, выдернул из уютной Европы, предоставив им финансирование и карт-бланш на творчество.

Готфрид Лейбниц, Андреас Шлютер, Мария Сибилла Мериан, Фон Чирнхаус и еще ряд деятелей. Левенгук, голландец, привыкший смотреть вглубь материи, педантично протирал батистовым платком линзы.

Мое приближение всколыхнуло «клуб».

Они сфокусировались на моей фигуре. Странная, полная недосказанности мизансцена. За прошедшие месяцы наши траектории пересекались лишь по касательной, пока я, скрытый за аватаром «графа Небылицына», занимался вопросами выживания, войны и большой политики. Для большинства из них генерал Смирнов оставался красивой легендой, героически погибшим военачальником, а Небылицын — просто эксцентричным кошельком.

Однако ученые — публика наблюдательная, профессионально заточенная на анализ данных и поиск закономерностей. Сопоставив все данные, они давно сделали соответствующие выводы. Маска богатого чудака для них стала прозрачной, открывая истинную суть.

В их взглядах читалось понимание, смешанное с легкой иронией. Они знали исходный код. Знали, что система «Смирнов» всё еще онлайн. Но социальный протокол требовал соблюдения правил игры.

— Ваше Сиятельство, — первым нарушил молчание Лейбниц. Он отвесил изящный поклон, в его умных глазах заплясали лукавые искорки. — Какая честь. Мы наслышаны о вашей… гм… фанатичной любви к наукам. Говорят, в прозорливости вы не уступаете покойному генералу Смирнову. Невероятное совпадение, не находите?

— Природа допускает любые совпадения, — ответил я. — Мы с генералом одной группы крови. И мышление у нас схожее. Я бы даже рискнул сказать — идентичное.

— Поразительно, — резюмировал Левенгук, поднимая линзу к свету и рассматривая меня сквозь стекло, словно я был неизвестным науке видом микроорганизма. — Я бы сказал, феноменально. Впрочем, в России, как я погляжу, нарушение законов природы — норма. Здесь мертвые возвращаются в строй.

Мы рассмеялись. Лед официоза рассыпался. Партия в «угадай кто» завершилась технической ничьей. Они приняли меня — в любом интерфейсе. Имя для этих людей значило куда меньше, чем функционал и ресурсы.

— Скажите, граф, — Лейбниц понизил голос до уровня конфиденциального шепота, маневром отсекая нас от лишних ушей. — Ваши связи с Европой… он же есть? Вы отслеживаете настроения?

— Зависит от того, что именно вас интересует, — осторожно парировал я.

— Мой друг. — На лице философа проступила печать подлинной тревоги. — Мы уехали в последний момент перед штормом. Там активировались гонения. В университетах идут чистки: Святая Инквизиция на пару с тайной полицией прочесывают ряды в поисках «еретиков» и «пособников московитов». Книги пока не жгут, но изучают с опаской. Людей науки либо изолируют в крепостях, либо забирают для военных нужд.

— Кто?

— Император. И королева Анна. Они начали охоту за головами. Собирают ученых, как мы собираем образцы в лесу. Европа осознала отставание. Им нужны ваши машины, ваши технологии.

Левенгук, словно заправский иллюзионист, извлек из глубокого кармана камзола тускло блеснувший предмет.

— Российская империя, как я погляжу, делает невозможное обыденным. Взгляните-ка, граф. Этот образец я добыл прямо из вашей Невы.

Он протянул мне микроскоп — простую латунную трубку, тяжелую и холодящую ладонь. Стоило прильнуть к окуляру, как привычная реальность бального зала с его шумом и запахами перестала существовать, отсеченная жесткими границами оптики. В дрожащем круге света разворачивалась биологическая драма библейского масштаба. Мутная капля невской воды оказалась перенаселенным мегаполисом: мириады крошечных существ — инфузории, бактерии, простейшие — метались в хаотичном броуновском движении, яростно пожирали соседей и делились с пугающей, почти промышленной эффективностью. Целая вселенная, замкнутая в объеме булавочной головки. Вселенная, о существовании которой человечество до сего дня пребывало в счастливом неведении.

Оторвавшись от прибора, я ощутил странное головокружение — эффект темпорального диссонанса. Человек двадцать первого века, выросший в мире антибиотиков, стерильных боксов и электронных сканеров, сейчас смотрел на фундамент микробиологии сквозь призму восемнадцатого столетия. То, что для моего времени стало банальной строчкой в школьном учебнике, здесь, среди париков и свечей, ощущалось как прикосновение к божественному замыслу. Или к дьявольскому — зависит от точки зрения. Для них это была чистая магия, откровение, срывающее покровы с мироздания.

— «Анималькули», — благоговейный шепот Левенгука прорезал тишину. — Зверьки. Они повсюду. В речной воде, в черноземе, даже на наших зубах. Мы дрейфуем в океане невидимой жизни, граф, даже не подозревая об этом.

— Страшно представить, какой зоопарк циркулирует в голубой крови монархов, — усмехнулся я, возвращая латунный тубус владельцу.

Меня напрягала информация из Европы. Гонка вооружений переключилась на следующую передачу — самую опасную. Началась охота за интеллектуальным ресурсом. Европейские монархи, получив несколько болезненных уроков, наконец осознали: проигрыш обусловлен дефицитом не штыков, а инженерных решений. До них дошло, что мои паровозы, ракетные станки и химические заводы имеют мало общего с чудесами, являясь продуктом точного, холодного математического расчета. И теперь этот расчет пытаются украсть, перекупить или, на худой конец, скопировать методом обратного инжиниринга.

Я опережал их эпоху на столетия. Мои технологии были контрабандой из будущего, артефактами иной цивилизации. Однако наука — штука универсальная, она не терпит монополии. Это метод, алгоритм познания. Если противник начнет копать в нужном направлении, если соберет своих Ньютонов, Лейбницев и Гуков в одном закрытом бюро, поставив перед ними единственную задачу — «разобрать русского медведя на запчасти», — они неизбежно сократят разрыв. Инерция мышления преодолима, это вопрос времени и ресурсов.

Я заметил Якова Брюса. Прорезав толпу придворных как ледокол, Звездочет без лишних церемоний положил перед царем сложенный лист бумаги. Вид у фельдмаршала был такой, словно он лично увидел в телескоп конец света. Я поспешил к нему и услышал его слова:

— Из Вены, Мин Херц. Срочная депеша.

Петр, секунду назад смеявшийся над какой-то шуткой Екатерины, мгновенно сменил выражение лица. Веселье слетело с него, как шелуха. Выхватив бумагу, он впился взглядом в строчки, и с каждой прочтенной фразой его лицо все больше напоминало гранитный барельеф.

Резкий жест руки потребовал тишины. Скрипач, не заметивший знака, продолжал выводить жизнерадостный пассаж, но яростное шиканье свиты заставило его смычок замереть в воздухе.

— Алексей! Граф!

Мы выдвинулись к столу. Меншиков тоже придвинулся поближе, превратившись в слух.

— Читайте, — бросил Петр, и в этом коротком слове лязгнул металл.

Листок, переданный мне, оказался тончайшей папиросной бумагой — классический носитель для голубиной почты или тайника в двойном дне табакерки. Беглый анализ текста заставил внутренности сжаться в ледяной узел.

Сухие цифры отчета кричали о надвигающейся катастрофе. Коалиция завершила мобилизацию. Сто тысяч штыков, регулярные части, элита: австрийские гренадеры, английская морская пехота, профессиональные наемники со всей Европы. Арсеналы Вены и Лондона выпотрошены подчистую. Они отлили новые пушки — тяжелые, дальнобойные осадные орудия. Им удалось скопировать наши кремневые замки — грубая, кустарная работа, но убивать она будет исправно. В английских доках концентрируется флот, лес мачт закрывает горизонт. План утвержден окончательно: удар весной, синхронизированный с таянием снегов.

Финальным аккордом шла цитата из перехваченной переписки герцога Мальборо: «Русский медведь спит в берлоге, убаюканный миром и лестью. Мы разбудим его штыком в бок. И снимем шкуру раньше, чем он успеет открыть глаза».

Я молча передал шифровку Алексею. Царевич пробежал глазами текст, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию. Он, как и я, видел за этими сухими строчками не просто перемещение войск, а гигантский каток, готовый расплющить его страну.

— Спит, значит? — голос Петра упал до опасного шепота, в котором клокотала ярость разбуженного вулкана. — Медведь спит.

Царь обвел нас взглядом, в котором плясали тяжелые отсветы грядущих пожаров.

— Они полагают, мы тут только свадьбы гуляем да водку пьем. Решили, что мы расслабились, жиром заплыли. Забыли запах горелого пороха.

— Пусть пребывают в этой иллюзии, — отозвался я, чувствуя, как страх вытесняется холодным, расчетливым азартом шахматиста перед решающей партией. — Сон будет коротким. А пробуждение станет для них летальным.

— Сто тысяч… — протянул Меншиков, нервно почесывая гладко выбритый подбородок. В глазах Светлейшего мелькнул животный ужас купца, рискующего потерять все активы разом. — Силища. Это ж какую прорву ртов кормить надо… И сколько свинца в нашу сторону полетит.

— Сила, — согласился Алексей, но в его голосе звучал холодок технического превосходства. — Вот только вектор этой силы направлен в прошлое. Александр Данилович, вы мыслите категориями линейной тактики. Они идут на нас с мушкетами, скорострельность которых — выстрел в минуту при идеальной погоде. Мы же встретим их плотностью огня «Шквалов», превращающих пехоту в фарш еще на дистанции развертывания. Пока они будут стирать ноги в кровь на марше, мы перебросим десант на бронированных «Бурлаках». Они волокут пушки на конной тяге, надрывая спины, а у нас — самоходные батареи и ракеты, способные накрыть цель за горизонтом.

Он повернулся к отцу, выпрямляясь:

— У нас сорок тысяч гвардии, отец. Отборной, прошедшей переподготовку. Сотни «Бурлаков» — подвижных дотов, неуязвимых для ядер. Пятьдесят «Горынычей» — это огненный шторм, сжигающий все живое. И сотня «Катрин» в небе — воздушная атака вскроет их карты и сожжет склады еще до генерального сражения. Это не армия, государь. Это гигантский молот.

— Успеем ли? — Петр уже склонился над воображаемой картой, просчитывая логистику. — До распутицы? Собрать все в кулак, подвезти боеприпас, наладить линии снабжения?

— Успеем, — отрезал я, мысленно переключая режим работы заводов на аварийный. — Предприятия переходят на круглосуточный цикл. Газовые рожки будут освещать цеха всю ночь. Люди забудут про сон. Мы выкуем эту победу, пока они чистят пуговицы на мундирах.

Алексей поднял кубок. В его глазах я не нашел страха — только жесткое предвкушение работы, к которой его готовили всю жизнь.

— За пробуждение, — произнес Наместник. — Весна обещает быть жаркой.

Зал, уловив перемену, загудел. Люди кожей чувствовали: праздник закончился.

За высоким окном падал первый снег, укрывая Петербург обманчиво мягким белым одеялом. Но под этим покровом уже начинало биться, разгоняя давление в котлах, стальное сердце Империи, готовой к смертельному прыжку.

Глава 13

Вена, январь 1710 г.

Сутками напролет мелкий ледяной дождь осаждал высокие окна дворца Хофбург, смывая с черепичных крыш городскую копоть. В секретном кабинете Военного совета, упрятанном в лабиринте императорских покоев, потрескивал камин, однако его тепла едва хватало, чтобы просушить старые, пропитанные сыростью гобелены.

За массивным столом, погребенным под ворохом карт и разведывательных сводок, решалась судьба Европы. Трое мужчин, собравшихся здесь, держали континент в своих ладонях.

Герцог Мальборо, Джон Черчилль, командующий английскими силами, сидел неестественно прямо, игнорируя спинку кресла. Медленно вращая ножку бокала с рубиновым вином, он хранил на гладко выбритом лице выражение абсолютной бесстрастности.

Напротив, нервно измеряя шагами пространство кабинета, метался принц Евгений Савойский. Имперский фельдмаршал напоминал взведенную до предела пружину. Цокот его каблуков по паркету отсчитывал секунды тягостного ожидания.

В углу, утопая в глубоком бархатном кресле, притаился кардинал Орсини. Пурпурная сутана папского легата темным пятном расплывалась в полумраке. Перебирая четки и шепча молитвы, он ловил каждый шорох из коридора.

Ожидание затягивалось.

Послышался торопливый топот. Дверь, распахнутая резким толчком, впустила в натопленную комнату клуб морозного пара и фигуру, с ног до головы укутанную в забрызганный глиной плащ.

Гонец едва держался на ногах. Преодолев путь от Стамбула до Вены и загнав по дороге десяток лошадей, он напоминал призрака с серым от дорожной пыли лицом и воспаленными глазами. Припадая на колено перед Савойским, вестник дрожащей рукой протянул пакет, запечатанный султанской тугрой.

— Срочно, Ваше Высочество, — вырвалось из его пересохшего горла. — От нашего человека в Диване.

Выхватив письмо, принц сломал печать. Пробегая глазами латинские строки, он все сильнее сжимал пергамент. Мальборо оставил бокал в покое. Щелчки четок в руках Орсини прекратились.

Лицо Савойского исказила гримаса, в которой смешались ярость и недоверие. Скомкав послание, он с грохотом ударил кулаком поверхность стола.

— Не может быть! Проклятье! — выдохнул фельдмаршал. — Будь они все трижды прокляты!

— В чем дело, принц? — ровный тон Мальборо лишь подчеркивал висевшее в воздухе напряжение. — Султан взвинтил цену? Янычары бунтуют?

— Хуже, герцог. Катастрофически хуже. — Савойский швырнул измятый пергамент на середину стола. — Мясник жив.

— Кто? — перекрестился кардинал.

— Смирнов. Русский генерал. Тот самый, чьи похороны мы так пышно отпраздновали в Версале. По ком служили благодарственные молебны. Чья смерть развязала нам руки.

Принц обвел присутствующих взглядом, полным бешенства.

— Он жив! Порта получила подтверждение. Султанский посол видел Смирнова лично. В Петербурге, в кабинете царя. Без парика, без маски. Это он. Тот, кто превратил Париж в пепелище и заставил турок дрожать в Крыму.

— Жив… — прошелестел Орсини. — Выходит, обман? Дьявольское наваждение?

— Нас разыграли, как мальчишек! — рявкнул Савойский, возобновив свой маятниковый бег по кабинету. — Нас водили за нос. Полагая, что обезглавили русскую гидру, лишили ее мозга и оставили груду мышц, мы позволили себе расслабиться. Этот дьявол отсиживался в норе, вычерчивая свои схемы, конструируя адские механизмы и накапливая ресурсы.

Принц замер у окна, вглядываясь в мокрые крыши австрийской столицы.

— Столько времени потеряно. Время. За этот срок он мог создать целую армию чудовищ. Подаренная нами передышка позволила ему наточить когти, и теперь он смеется нам в лицо.

Мальборо аккуратно вернул бокал на стол. Герцог, солдат до мозга костей, воспринял новость иначе: эмоции уступили место размышлениям.

— Жив он или мертв — теперь не имеет значения, принц, — произнес англичанин. — Важно иное: они готовы. Раскрыв карты и показав лицо послу, Смирнов демонстрирует отсутствие страха. Он уверен в своей мощи. Это вызов.

— И как нам ответить? — спросил кардинал. — Молитвой? Прошением о мире?

— Войной, — отрезал герцог. — Удар следовало нанести еще осенью, но мы ждали смуты, бунта, слабости наследника. Внезапность упущена. Русские готовят встречу.

— У них машины… — пробормотал Орсини. — «Катрины», «Бурлаки»… Говорят, они изрыгают адское пламя.

— Машины — железо, — отчеканил Мальборо. — А металл имеет свойство ломаться. Требуя угля, воды и смазки, их сила становится их же ахиллесовой пятой. Перерезав линии снабжения, мы уничтожим обозы и заставим механических монстров ржаветь в польской грязи.

Покинув кресло, герцог приблизился к карте.

— Люди надежнее. У нас сто тысяч воинов. Лучшая пехота Европы: английская выучка, австрийская дисциплина, немецкая стойкость. Задавив их числом, мы пройдем по их трупам, даже сквозь огонь.

Палец герцога уперся в Петербург.

— Май. Мы выступаем в мае, едва подсохнут дороги в Польше. Больше ни дня отсрочки. Удар будет нанесен всем кулаком. Сразу. В самое сердце.

— А Смирнов? — спросил Савойский, отворачиваясь от окна.

— А Смирнова мы вздернем, — отозвался Мальборо. — На этот раз он умрет по-настоящему. На воротах Москвы или Петербурга. Где поймаем.

Савойский кивнул.

— Да будет так. Май.

Кардинал Орсини, тяжело вздохнув, вновь перебрал костяшки четок.

— Deus vult, — прошептал он. — Этого хочет Бог.

Они снова заняли места за столом. Трое мужчин, запустивших маховик мировой войны. За окном дождь продолжал смывать грязь с венских улиц, однако политическую грязь, скопившуюся в этом кабинете, смыть было невозможно.

Тяжелая дубовая створка бесшумно подалась внутрь, пропуская в кабинет графа Филиппа Людвига фон Зинцендорфа. Великий канцлер, «глаза и уши» Императора, выглядел мрачнее тучи. Строгий черный камзол и золотая цепь Ордена на груди подчеркивали бледность его лица, на котором сейчас читалась крайняя степень тревоги.

— Ваше Высочество, милорд, — коротко поклонился он. — Я с докладом от нашего лазутчика в Риге. Из России нет вестей уже две недели.

— Как нет? — Мальборо удивленно приподнял бровь. — Там раскинута целая сеть. Купцы, дипломаты, прикормленные дьяки. Целый оркестр не может замолчать в одночасье.

— Оркестр умолк, — канцлер устало развел руками, признавая поражение. — Творящееся на границе не поддается описанию: купцов разворачивают, гонцы исчезают в казематах.

Развернув донесение, он продолжил:

— Нашему человеку чудом удалось вырваться из Пскова, и новости он привез пугающие. Империя ввела какую-то новую систему. Игнорируя сургучные печати и подорожные грамоты, стража требует от каждого путника странного ритуала: приложить палец, вымазанный в саже, к учетной книге.

— Палец? — переспросил Орсини, брезгливо сморщив нос. — Чернокнижие?

— Они называют это «перстным следом», — пояснил Зинцендорф. — Существуют особые реестры, хранящие оттиски всех благонадежных людей. Несовпадение узора с эталоном в книге означает мгновенный арест. Без суда и следствия. Человек утверждает, что метод работает безотказно: лицо можно изменить, имя купить, однако рисунок на пальце дарован природой, и подделать его невозможно. Боюсь представить сколько таких книг и какого они размера.

Савойский хмыкнул, оценив изящество решения.

— Хитро. Смирнов?

— Он мертв, — кивнул Зинцендорф. — Кто-то унаследовал его методы. Это наука, примененная с варварской эффективностью.

Присутствующие переглянулись и показали донесение из Стамбула, где появились новые данные. Канцлер даже бровью не повел, будто подозревал нечто подобное.

— Какова судьба наших людей внутри? — голос Мальборо стал жестким.

Лицо канцлера потемнело еще сильнее.

— Полный провал, милорд. Камердинер, которого мы с таким трудом внедрили в личные покои царевича — полиглот, способный вскрыть любой замок, — арестован.

— Подробности?

— Ушаков. Ему потребовалась всего неделя. Механизм разоблачения неизвестен, однако слухи утверждают: он просто вошел, взглянул на агента и приказал «Взять». Ни улик, ни доносов. Либо дьявольское чутье, либо те самые «черные книги» с оттисками.

— А второй? — напомнил Савойский. — На которого возлагались особые надежды.

— Исчез, — развел руками Зинцендорф. — Растворился в русском снеге.

Мальборо с досадой хлестнул перчаткой по столу.

— Мы ослепли, господа. Лишившись глаз и ушей в Петербурге, мы не ведаем, что готовит противник.

— Мы исчерпали все средства, пытаясь расстроить союз наследника и испанки, чтобы женить его на нужной нам особе, — в голосе канцлера зазвучали оправдательные нотки. — Что только не предпринималось, и испорченное подкупленной портнихой платье, и поджог храма накануне венчания, внезапная, рукотворная хворь митрополита — в ход пошли все дурные приметы и яды. Вена тянула время, рассчитывая на охлаждение Алексея, гнев Петра или громкий скандал. Однако все наши усилия разбились.

— И каков итог? — жестко перебил Савойский.

— Свадьба все же будет сыграна, династический союз скреплен. Получилось только отсрочить ее. Мы выглядим мелкими пакостниками, подпиливающими ножки трона.

Приблизившись к карте, принц с презрением добавил:

— Да, кусаем медведя за пятку, лишь распаляя его ярость. Все это — арсенал слабых, удел тех, кто страшится честного боя.

Савойский резко развернулся к Мальборо:

— Русские научились защищаться. Их Тайная канцелярия вычистила тылы до блеска. Они готовы. Если мы не ударим сейчас, пока они не опутали страну своими «чугунными дорогами», шанс будет упущен.

— Вы правы, принц, — согласился герцог. — Время лазутчиков истекло. Теперь слово за солдатами.

Зинцендорф начал собирать бумаги. Он понимал, что его партия окончена. Тонкая дипломатия и интриги проиграли грубой силе.

— Еще одно, — задержался он у порога. — По Европе ползут странные слухи. Русские скупают не только вино и сукно. Их эмиссары охотятся за мастерами: стеклодувами, часовщиками, специалистами по точной механике.

— Опять? Зачем? — удивился Орсини.

— Неизвестно. Но платят они золотом.

— Разберемся, — отрезал Мальборо. — В Париже или в Москве, но мы узнаем ответ.

Канцлер вышел.

Спустя пару мгновений кардинал Орсини взвился с кресла. Его лицо исказила гримаса ужаса. Побелевшие пальцы сжимали четки, а с губ срывалась сбивчивая, перепутанная молитва.

— Дьявол! — выдохнул легат, впиваясь взглядом в Савойского. — Это не человек, принц, он исчадие ада! Я предупреждал Его Святейшество! Мы служили мессу по пеплу, оставшемуся в Версале, однако этот демон восстал из мертвых! Мы объявили войну не России, мы идем штурмовать Преисподнюю!

Голос кардинала сорвался на фальцет:

— Он призовет легионы! Железных чудовищ! Обрушит на нас огненный дождь!

Герцог Мальборо брезгливо поморщился. Будучи рационалистом до мозга костей, он питал глубокое отвращение к истерикам.

— Сядьте, Ваше Преосвященство, и извольте прекратить кликушество, — ледяной тон англичанина не сильно повлиял на клирика. — Смирнов не демон, он инженер. Талантливый, хитрый, смертельно опасный — смертный. Его машины рождены не в преисподней, а в кузнечных цехах. Мне доводилось видеть их под Лионом.

— Вы видели⁈ — палец Орсини дрожал, указывая на герцога. — И сохранили спокойствие?

— Я наблюдал, как они действуют, — невозмутимо парировал Мальборо. — Да, они ревут, чадят и давят людей колесами. Но, будучи сделанными из железа, они ломаются. Я был свидетелем того, как грозный «Бурлак» превратился в бесполезную груду металла прямо посреди боя. Я видел, как они беспомощно вязнут в распутице.

Савойский, помнящий, как его солдаты валились под свинцовым ливнем «Шквалов», мрачно кивнул.

— У них есть оружие, — признал он. — Скорострельное и убойное, выкашивающее шеренги подобно косе жнеца. Однако, герцог прав: их мало.

— Именно, — подхватил Мальборо. — Смирнов может быть гением, но он не волшебник. Завод — не грядка, ружья за ночь не всходят. Производство одной машины требует месяцев труда и мастеров, которых в России мало. Вывезенные из Европы мастера — капля в море.

Опершись кулаками о столешницу, герцог навис над картой.

— Сколько у них вооружения? Сотня «Бурлаков»? Двести? Допустим даже триста. Против наших ста тысяч штыков. На каждого железного монстра у нас найдется тысяча солдат. При необходимости мы завалим их телами, закидаем ядрами, перережем доступ к обозу. Лишенная угля и воды, машина умирает. Солдат же с мушкетом способен шагать по грязи, спать в сугробе и продолжать убивать.

— Но они воскресили его… — шепот Орсини все еще дрожал. — Смирнова.

— Они наверняка его спрятали, — оборвал Савойский. — Это был блеф, трюк. Они смеялись нам в спину, а теперь пытаются превратить наш страх в свое преимущество. Они ждут, что мы дрогнем.

Губы принца искривила злая усмешка.

— Но дрожать мы не станем. Напротив, мы используем их уверенность как оружие. Они полагают, что Вена в панике? Превосходно. Пусть тешат себя этой иллюзией.

Мальборо вновь обратился к карте, его рука прочертила линию вдоль польской границы.

— Враг ждет нас и знает, что удар неизбежен. Но он не знает места. Мы скормим им ложь. Купцы, дипломаты — все в один голос затрубят о нашем походе на Юг. На соединение с турками. Мы убедим их, что цель кампании — отрезать Россию от морей, вернуть Крым и вспороть ей мягкое подбрюшье.

— Они проглотят наживку? — с надеждой спросил Орсини.

— Петр — непременно, — уверенно заявил Савойский. — Он слишком дорожит своим флотом и Азовом. Царь вспыльчив. Он бросит на юг лучшие полки, погонит свои драгоценные машины в степи, где нет ни дорог, ни угля. Там его «Бурлаки» и найдут свою могилу, увязнув в черноземе.

— Тем временем мы, — палец Мальборо властно уперся в точку на карте, обозначавшую Варшаву, — нанесем удар здесь. В центре. На Смоленск. По твердой земле, прямой дорогой на Москву. Когда русские осознают ошибку, их армия будет за тысячу верст.

Орсини перекрестился. Дрожь в руках унялась, в глазах затеплился огонек фанатичной надежды.

— Да поможет нам Господь обмануть обманщика, — прошептал он. — И да покарает Он самозванца, дерзнувшего восстать из гроба. Крестовый поход… он ведь теперь в силе?

— Теперь уж — да, только отложен, — отрезал Мальборо. — До мая.

За окном дождь продолжал омывать венские мостовые, пока внутри дворца сплеталась паутина лжи, призванная накрыть половину континента.

Заговорщики были уверены в безупречности своего плана. Полагая, что изучили врага, они готовились воевать с людьми, обладающими лишь горсткой диковинных механизмов.

Тихий стук в дверь заставил присутствующих замереть. Они уже не очень верили в хорошие вести. Так стучат те, кто приносит вести из мрачного закулисья.

— Войдите! — раздраженно крикнул Савойский.

Скользнувшая в приоткрытую дверь фигура в насквозь промокшем сером плаще казалась бесплотной тенью. Гонец прибыл из Женевы — этой нейтральной, богатой и насквозь продажной шлюхи Европы, торгующей чужими тайнами оптом и в розницу. Не снимая капюшона, с которого на паркет стекали темные струйки воды, он коротко поклонился.

— Новости, милорды.

— Излагай, — бросил Мальборо, наполняя бокал. Рука герцога едва заметно дрогнула: капля рубинового вина, сорвавшись с горлышка, расплылась по столу кровавым пятном. — Русские полки на границе?

— Нет, Ваша Светлость. Русское золото в наших городах.

Гонец приблизился к столу и с глухим стуком опустил на него кожаный тубус.

— Люди купца Морозова, бородатые староверы в долгополых кафтанах, вычистили рынок кантонов подчистую. Оптическое стекло, линзы, призмы, шлифованный хрусталь — все, что имелось на складах и в мастерских, скуплено на корню. Платили полновесным золотом, не торгуясь.

— Стекло? — пальцы Орсини замерли на четках. — К чему варварам такая роскошь? Они решили заняться астрономией или возводят хрустальные дворцы среди снегов?

— Если бы только стекло, — понизив голос, продолжил гонец. — Они скупили часовые пружины. Тысячи. От миниатюрных карманных до массивных башенных. Мануфактуры опустошены. Мастера в замешательстве: они твердят, что русские лишились рассудка.

Мальборо нахмурился. Будучи солдатом, он обладал аналитическим умом, способным видеть поле боя даже там, где его еще нет.

— Пружины… Стекло… Зачем армии такой арсенал хронометров?

— Дело не в часах, — медленно проговорил Савойский. Отойдя к окну, он вглядывался в мокрые крыши Вены, словно ища там подсказку. — Пружина есть суть накопленная энергия. Механизм. Они создают нечто компактное. Сложное. И много.

Принц резко обернулся к англичанину:

— Это не «Бурлаки», Джон. Это новый зверь. Устройство, требующее идеальной точности и оптики.

— Новый зверь… — эхом отозвался Мальборо.

— Это еще не все, — перебил их гонец. — Главное в другом. В Цюрихе замечен обоз. Исполинский караван под охраной русских сотен.

— Груз? — голос Орсини дал петуха.

— Чертежи. И люди. Русские вывезли лучших мастеров-литейщиков.

Мальборо тяжело опустился в кресло, буравя взглядом вино в бокале, словно пытаясь найти там истину.

— Мы воюем не с варварами, — тихо произнес он. — Мы вступили в схватку с гидрой.

Герцог обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Вы осознаете глубину падения? Нас опутали путами. Русские кормят наших мастеров, загружают работой наши мануфактуры. Мы собственноручно продаем им веревку, на которой они нас вздернут. Причем оплачивают они эту веревку золотом, полученным от нас же за пеньку и лес. Круг замкнулся.

Савойский переломил гусиное перо, которое вертел в руках.

— Мы считали Россию дикой окраиной, — прорычал он. — Медвежьим углом. Однако этот угол пророс в тело Европы. И вырезать ее, не истекая кровью, уже невозможно.

Принц возобновил свой нервный марш по кабинету.

— Речь идет не о переделе территорий, а о столкновении цивилизаций. Если не остановить их сейчас, если позволить этому колоссу встать на ноги, он раздавит нас. Не злобой, а просто своим чудовищным весом.

Орсини истово перекрестился.

— Они идут не за землями, — прошептал кардинал. — Их цель — души. Они жаждут перекроить мир по своему образу: мир машин, стали, ереси. Это нашествие Гога и Магога.

— Наши действия? — спросил Мальборо. — Эмбарго? Блокада?

— Слишком поздно, — отрезал Савойский. — Обозы ушли, мастера пересекли границу, пружины уже ввинчены в адские машины. Время упущено.

Он замер у карты.

— Остается только тотальная война. Мы обязаны уничтожить их армию, сжечь заводы и ликвидировать инженера, пока его больной рассудок не породил что-то еще. Пока он не скупил всю Европу с потрохами.

— Но они готовы, — напомнил Орсини. — Они нас ждут.

— Выбора нет, — в голосе Мальборо зазвучал фатализм обреченного. — Мы загнаны в угол. Либо удар сейчас, пока гидра не отрастила новые головы, либо через десять лет наши внуки будут учить русскую азбуку.

Он поднял бокал.

— Май, — повторил герцог. — Май 1710 года. Месяц огня. Либо мы, либо они. Третьего не дано.

Гонец поклонился и бесшумно исчез. В кабинете остались трое властителей Европы, готовые драться до последнего вздоха просто ради выживания.

Им открылась страшная истина: старый, привычный мир рушится. И виной тому не Бог и не дьявол, а один-единственный человек, который наотрез отказался умирать.

Глава 14

Загородная резиденция Меншикова утопала в сугробах и огнях. Вдали от чопорного Петербурга двор гулял с размахом, от которого трещала казна. Рождество плавно перетекло в Святки, те растворились в Крещении, создавая ощущение бесконечного карнавала.

Опершись на ледяные перила террасы, я наблюдал за парком, расчерченным огненными венами факелов. Внизу кипела жизнь: визжали на раскатанном льду дамы, гремели выстрелы — офицеры дырявили мишени, прожигая порох и время. Завтрашний день сорвет с них парадный бархат, затянув в грубое сукно походных шинелей. Война уже стояла на пороге, пока женщины смеялись, не слыша скрежета ее сапог.

Империя группировалась перед прыжком. Дымили заводы, маршировали полки, корабли обрастали броней. Сегодняшний бал выполнял важнейшую тактическую задачу: пускал пыль в глаза Европе. «Русские пьют. Русские празднуют. Русские спят».

Я покосился на свою одежду. Граф Женевский, барон Игнатовский. Петр оставил мне оба титула, создав юридический казус и политическую загадку. Иностранец и русский помещик в одном флаконе.

— Ваше Сиятельство скучает?

Вопрос, заданный тихим, спокойным голосом, заставил меня развернуться. Александр Румянцев, адъютант по особым поручениям. Даже лакейская ливрея сидела на нем как гвардейский мундир — осанку не спрячешь под чужим платьем.

— Скучаю, Александр Иванович. — Я понизил тон, отсекая лишние уши.

Окинув взглядом пустую террасу, где только ветер перебирал еловые лапы, Румянцев подошел ближе.

— Ест новости.

Я подобрался, стряхивая оцепенение.

— Взяли?

— Взяли.

— Где?

— Нарвский тракт. Нацелился на Польшу. Конечная точка маршрута — Вена.

Румянцев усмехнулся.

— Глупая птичка. Жадность сгубила. Тихого побега ему показалось мало, захотелось напоследок блеснуть. Оставил письмо здесь, в Петербурге. Своей пассии, актрисе из французской труппы, мадемуазель Жюли. Текст примерно такой: «Жди, ангел мой. Скоро стану Крезом, пришлю карету, и Вена упадет к нашим ногам».

— Идиот, — выдохнул я. — Гормоны отключают мозг.

— Люди Ушакова перехватил депешу. Актрису прижали — она и сдала своего ухажера. Трактир «У старого дуба», тридцать верст от заставы. Засада сработала грамотно.

Румянцев потер замерзшие руки, разгоняя кровь.

— Явился под утро. С охраной, наемниками. Прием был радушным: спеленали тепленькими, даже пискнуть не успели. При клиенте — золото. Тяжелый груз. И бумаги.

— Бумаги? — Внутри сработал сигнал тревоги. — Содержание?

— Векселя. Письма. Он вывозил архив целиком, рассчитывая на высокую плату. Секретные сведения, Ваше Сиятельство. На Светлейшего, на Наместника, на вас. В Вене он наверняка собирался торговать нашими головами.

Челюсти сами собой сжались до скрипа. Крыса. Обычное воровство его не устраивало — гад методично собирал досье, готовя плацдарм для безбедной старости. Измена наверняка планировалась давно, иначе не успел бы на скорую руку все это состряпать.

— Где он?

— На старой мельнице, пять верст лесом. Место надежное. Мои люди присматривают, а Ушаков подождет. Я даже не допрашивал его, сразу к вам.

— Личности захватчиков ему известны?

— Считает нас разбойниками с большой дороги. Лиц не светили, вежливостью не отличались. Сидит, трясется, торгуется за свою шкуру.

— Отлично. — я хмыкнул. — Веди. Разговор предстоит приватный.

— Прямо с бала?

— Лучшего момента не найти. Меншиков набрался, Петр увлеченно спорит с датским послом об устрицах. Исчезновение графа Небылицына останется незамеченным. В крайнем случае — свалят на внезапный порыв страсти. Поехал проветриться.

Румянцев повернулся к выходу.

— Сани у черного входа, за оранжереей.

Покинув террасу, мы нырнули в темноту заснеженного парка. Мороз обжигал щеки, снег скрипел под сапогами, отсчитывая шаги. Где-то позади ухнул фейерверк, рассыпаясь в небе зелеными брызгами. Праздник продолжался, не ведая, что в гнилой избушке неподалеку дрожит человек, способный одним словом превратить этот фейерверк в пепелище.

Сани — простые розвальни без гербов и фонарей — ждали у стены. Пара крепких коней прядала ушами.

— Пошел! — свист Румянцева взбодрил коней.

Они рванули, унося нас прочь от огней дворца. Лесная дорога петляла между сугробами, ветки хлестали по лицу, ветер пытался выдуть мысли из головы.

Я анализировал ситуацию. Личность предателя была мне известна, хоть мозг и отказывался принимать этот факт.

Предстояла хирургическая операция без наркоза.

Через час, сквозь частокол деревьев, проступил черный скелет мельницы. Заколоченные глазницы окон, проваленная крыша. Идеальная декорация для финала.

— Приехали. — Румянцев натянул вожжи, останавливая бег.

Выбравшись из саней, я оправил мундир.

— Ну, веди. Взглянем на твою птичку.

Гнилой остов мельницы нависал над болотом, скалясь черными провалами окон на фоне равнодушных звезд. Петли взвыли, когда плечо Румянцева впечаталось в рассохшуюся древесину.

В нос ударил коктейль запахов: сырая плесень и мышиный помет. Одинокий масляный фонарь на бочке выхватывал из тьмы облупленные стены, заставляя тени плясать пляску святого Витта.

В центре этого натюрморта, примотанный к шаткому стулу, сжался человек. Веревки врезались в запястья, ноги намертво притянуты к ножкам. Дорогой бархатный кафтан превратился в лохмотья, кружева посерели от грязи, а голова безвольно свисала на грудь, скрывая лицо.

Звук наших шагов подействовал на него как удар током.

— Кто здесь? — Хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, мало напоминал человеческую речь. — Разбойники? Я заплачу! Золото в седельных сумках! Забирайте все, только отпустите!

Слившись с темнотой у входа, я наблюдал. Румянцев нарочито медленно поправляя перчатки, вошел в круг света.

— Золото оставь себе. — Голос адъютанта звучал буднично, как приказ каптенармусу. — Нас интересует правда.

Пленник дернулся, силясь выпрямить спину. Страх вытеснил из его голоса остатки баса, сорвав на истеричный фальцет:

— Вы хоть понимаете, на кого руку подняли⁈ Я — государственный человек! Одно мое слово и вас из-под земли достанут! Сибирь раем покажется!

Усмешка сама собой искривила губы.

— Государственный человек? — Я вышел из сумрака, но лицо оставил в тени. — А по моим сведениям ты проходишь как вор и предатель.

Фигура на стуле окаменела. Голос сработал лучше любого пароля.

— Кто ты? — шепотом проблеял он.

— Тот, кого ты оценил в тридцать сребреников для австрийской короны.

Я подошел к фонарю, позволяя свету очертить профиль.

Пленник вскинул голову. Одутловатая физиономия, украшенная живописным фингалом и рыжей щетиной, исказилась. Маленькие, бегающие глазки, привыкшие искать выгоду, теперь расширились от ужаса узнавания.

Афанасий Щеглов. Моя замена в Игнатовском, на период отсутствия. Бастард Меншикова.

— Ты… — воздух с свистом покинул его легкие. — Ты нашел меня.

— Нашел, Афанасий. Путь побега впечатляет, но Вена — плохой щит от моих должников.

Я беглым взглядом пробежался по письмам, лежавшим на столе. Весомые улики, однако.

— Я ничего не делал! — Стул жалобно заскрипел под его рывками. — Это ошибка! Я ехал по торговым делам!

— Торговым? — Пачка перехваченных бумаг, которую я взял и бросил о стол, его покоробила. — И каков же товар? Секреты Империи? Жизнь Наместника? Моя голова?

Я ткнул пальцем в верхний лист.

— Вот твоя коммерция. Письма к австрийскому послу. Расписки. Векселя. Этого хватит не просто на плаху, а на показательное колесование с трансляцией на всю Европу.

Щеглов скосил глаза на бумаги. Логика, видимо, подсказала ему, что игра проиграна. Тело обмякло, словно из марионетки выдернули нити.

— Зачем? — вопрос был искренним. — Чего тебе не хватало? Двор, покровительство Наместника. Твой… благодетель осыпал тебя золотом. Живи и радуйся.

Взгляд, который он метнул на меня, был пропитан такой желчью, что ею можно было травить крыс.

— Чего? — прошипел он, брызгая слюной пополам с кровью. — Имени! Мне не хватало имени!

Плевок ударился о грязный пол.

— Я — бастард! Ублюдок! «Племянник»! Всю жизнь этот шепот за спиной. «Щенок Меншикова», «приживалка». Отец откупается деньгами, должностями, но признать? Никогда! Я для него — ошибка молодости. Грязное пятно на сиятельном мундире генералиссимуса. Даже фамилии пожалел! Щеглов! Птичья фамилия для птичьих прав!

Лицо его превратилось в маску ненависти.

— А Алексей… Наместник… Он же играл со мной. Приблизил, как собаку. «Фас, Афанасий! Служи, Афанасий!». Думал, купил меня с потрохами. Думал, я буду вечно вилять хвостом за косточку. А в глазах — презрение. Он Романов, голубая кровь, а я — придорожная грязь.

— И ты решил отомстить за это?

— Я решил взять свое! — визг отразился от стен. — Австрийцы предложили то, что вы зажали. Титул графа! Земли в Силезии! Я стал бы кем-то! Уехал бы туда, где никто не знает, что я сын прачки! Стал бы равным среди равных!

— И цена этого билета в высшее общество — продажа Родины? Пособничество убийце?

— Да! Да! Будьте вы прокляты! И ты, Смирнов! Выскочка! Безродный технарь, ставший графом! Почему тебе — все лавры, а мне — объедки с барского стола? Ты возник из ниоткуда и все урвал. А я, плоть и кровь Светлейшего, должен кланяться тебе в пояс?

— Я заработал свое имя, — отрезал я, не повышая голоса. — Результатом. А ты пытался украсть чужое.

— Плевать! — Его трясло. — В этом мире прав тот, у кого сила! У кого золото! Австрийцы идут! Они сметут вашу потешную армию, сожгут твои драгоценные заводы! И тогда… тогда смеяться буду я!

Глядя на него, я испытывал странное чувство. Брезгливость пополам с раздражением. Передо мной сидело мелкое, злобное существо, готовое сломать мироздание, лишь бы папочка наконец обратил на него внимание.

Мотив оказался банален. Зависть, помноженная на комплекс неполноценности. Гниль въелась в него еще на заводе-изготовителе.

— Имя того, с кем ты должен был встретиться? — спросил я. — Кому нужны были уйти все эти письма?

— Ищите сами! — оскалился Щеглов. — Вы же у нас гении!

Румянцев сделал шаг вперед, в его руке сверкнуло лезвие ножа.

— Позвольте, Ваше Сиятельство? Я проведу урок. Память вернется мгновенно.

— Не надо, — я жестом остановил адъютанта. — Он пуст. Все, что мог, он уже выплеснул. Остальное расскажет, рано или поздно.

Развернувшись к выходу, я почувствовал острую необходимость глотнуть морозного воздуха. Атмосфера внутри пропиталась токсинами предательства.

— Завтра передадим посылку в Тайную канцелярию. Ушаков любит такие задачки. А финал известен — суд и плаха.

— Стой! — Страх вернулся в голос Щеглова, вытеснив браваду. — Не уходи! Ты не посмеешь! Я сын Меншикова! Он не позволит! Он выкупит меня!

— Он отречется, — бросил я через плечо, взявшись за дверную скобу. — Как только узнает цену твоего предательства.

Скрип дерева за спиной прозвучал слишком резко, неправильно. Не мебель. Кто-то двигался. Быстро.

— Берегись! — крик Румянцева.

Я резко развернулся.

Все произошло очень быстро. Щеглов, который секунду назад скулил и молил о пощаде, вдруг дернулся, как уж на сковородке.

Веревки на его руках лопнули. Оказывается, пока мы говорили, он тер их об острый гвоздь, торчащий из спинки стула. Я не заметил этого движения за его истерикой.

Румянцев стоял чуть в стороне, у стола, где лежал тот самый нож — длинный, кухонный, которым резали хлеб. Он отвернулся на миг, чтобы поправить фитиль в фонаре.

Это была ошибка.

Щеглов вскочил, опрокинув стул. Одним прыжком он оказался у стола, оттолкнув плечом Румянцева. Рука метнулась вперед, пальцы сомкнулись на рукояти.

— Я заберу тебя с собой, упырь! — взвизгнул он.

Он уже летел ко мне. В его глазах не было ничего человеческого. Только животная, бешеная злоба загнанной крысы.

Румянцев дернулся, пытаясь перехватить его, но стол мешал. Он был слишком далеко.

Щеглов прыгнул.

Я стоял в трех шагах. Я видел блеск лезвия, нацеленного мне в живот. Видел перекошенный рот, капли слюны.

Времени на то, чтобы достать оружие, взвести курок и прицелиться, не было. Нож был быстрее.

Моя рука юркнула в карман. Я сжимал рукоять дерринджера, готового к бою. Я всегда носил его взведенным. Привычка. Паранойя.

Я не стал вынимать его, не успевал. Пришлось просто повернуть ствол в кармане, направляя его навстречу прыжку. И нажать на спуск.

Грохот выстрела был приглушен слоями меха и сукна. Но отдача ударила в бедро ощутимо.

Вспышка прожгла подкладку. Запахло паленой шерстью и порохом.

Щеглов, летевший на меня, вдруг споткнулся в воздухе. Словно наткнулся на невидимую стену. Его тело дернулось, выгнулось. Нож выскользнул из ослабевших пальцев и со звоном упал на гнилые доски пола.

Он рухнул к моим ногам.

Я стоял, чувствуя, как дымится мой карман. Рука онемела от удара.

Румянцев подбежал, перепрыгнув через стол. В его руке был пистолет, но он уже не понадобился.

— Ваше Сиятельство! — выдохнул он. — Целы?

— Цел, — ответил я пытаясь унять бешено скачущее сердце. Адреналин зашкаливал. — Кафтан только испортил.

Я вытащил руку из кармана. На ткани зияла черная, опаленная дыра.

Румянцев перевернул тело носком сапога. Щеглов лежал на спине, глядя в потолок остекленевшими глазами. На груди, прямо посередине грязного бархатного камзола, расплывалось темное пятно. Пуля, пробив одежду, вошла в сердце.

Он был мертв. Впервые я убил человека не в бою. Внутри передернуло.

Я посмотрел на его лицо, которое минуту назад дышало ненавистью. Рыжие волосы разметались по полу.

Мне не было его жаль. Он сделал свой выбор. Он предал страну, предал отца, предал себя. Он хотел убить меня. Я защищался. Это война. А на войне убивают.

Но внутри остался осадок. Тяжелый, свинцовый. Я убил сына друга.

— Чисто сработали, граф, — сказал Румянцев, пряча оружие. Он был профессионалом. Для него это была просто ликвидация угрозы. — Нож у него был острый.

— Он сам на него напоролся, — сказал я. — В переносном смысле.

— Что будем делать с телом? — спросил Румянцев. — Меншиков узнает?

— Узнает. Но не от нас. И не сейчас.

Я посмотрел на труп.

— Если Александр Данилович увидит его с пулей в груди… Кровь взыграет. Он отец. Он может не простить. Даже если умом поймет, что сын был предателем.

— Спрятать?

— И надежно.

Я огляделся. Мельница стояла на краю болота.

— Здесь глубокая топь. Незамерзающая. Скиньте его туда. С камнем на шее.

— А легенда?

— Сбежал. Или сгинул в лесу. Волки задрали. Мало ли людей пропадает на дорогах?

Румянцев кивнул.

— Понял. Сделаем.

Он позвал своих людей. Гвардейцы подхватили тело за руки и за ноги.

— А вещи? — спросил Румянцев, кивнув на седельные сумки Щеглова, лежащие в углу.

— Золото — в казну Тайной канцелярии. На оперативные расходы. Бумаги — мне. Личные вещи… сожгите. Вместе с одеждой. Чтобы следа не осталось.

Солдаты унесли тело в темноту. Я слышал, как хрустнул лед на болоте, как плеснула вода.

Все. Афанасий Щеглов исчез. Он стал небылицей. Как и я.

Я вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, выбивая запах гари из ноздрей. Небо было чистым, звездным. Луна освещала лес холодным, мертвенным светом.

Я сделал то, что должен был, вырезал гниль, спас Меншикова от позора, а Империю — от шпиона. Но цена была высокой.

Я снова замарался в крови.

— Ну что, граф, — прошептал я себе. — Пора уж понять, что чистыми руками историю не делают.

Ко мне подошел Румянцев.

— Все готово, Ваше Сиятельство. Следы заметены.

— Хорошо. Едем.

Мы сели в сани. Кони рванули с места, унося нас прочь от проклятого места.

Я смотрел на дорогу и думал о тех, кто стоял за ним. О тех, кто дергает за ниточки.

Они послали пешку. Мы ее съели. Теперь их ход.

Меншиков. Иллюзий я не питал. Дружба поэтов и наша связка — вещи разные. Мы — партнеры в крупном бизнесе под названием «Российская Империя». Он — капитал и «крыша», я — технологии и инновации. Брак по расчету, скрепленный взаимной выгодой.

Однако знание правды все изменит. Узнай Светлейший, что я собственноручно пристрелил его бастарда, пусть трижды предателя… Кровь перевесит любую прибыль. Зверь, у которого отняли детеныша, забудет о логике. Меня уничтожат.

Следовательно, тайна должна умереть вместе со Щегловым. Ложь во спасение. Спасение моей шкуры и Дела.

Я жадно глотал морозный воздух, пытаясь вытравить из легких въедливый запах пороха и крови. Тщетно. Он, казалось, впитался в поры.

Сани скрипнули, принимая мой вес. Румянцев сам взялся за вожжи, и кони, почуяв тепло конюшни, сорвались в галоп.

Над головой висело равнодушное, колючее небо. Точно такое же, как сто или двести лет назад.

Предательство. Почему? Ну почему они есть?

Мазепа. Старый лис, имевший всё, но подавившийся собственной гордыней в погоне за призрачной короной.

Курбский. Первый диссидент, строчивший оправдательные письма Грозному, пока приводил врагов на родную землю. Борьба за правду или банальная жажда власти?

А дальше? Декабристы, герои двенадцатого года, готовые утопить страну в крови гражданской войны ради красивых идей. Власов, любимец вождя, спасавший шкуру ценой армии. Пеньковский, полковник ГРУ, продавший ракетные секреты за английский мундир и чувство собственной исключительности. «Я спасаю мир». Как же.

Гордиевский, Калугин. Генералы КГБ, торговавшие живыми людьми, своими агентами. Партийная элита девяностых, конвертировавшая партбилеты в акции и виллы на Лазурном берегу.

Это вирус, прошитый в человеческой природе.

Всегда найдется тот, кто решит, что его недооценили. Что ему недодали. Что он умнее, талантливее начальства. Обида, зависть, уязвленное эго — идеальная питательная среда.

Щеглов был хрестоматийным примером. Ничтожество, мнившее себя непризнанным гением. Он ненавидел мой успех, ненавидел право рождения царевича Алексея, ненавидел отца за то, что тот держал его в тени. Ненависть стала топливом для измены.

Мы строим заводы, льем пушки, создаем спецслужбы. Внешний враг — австриец, турок, англичанин — понятен. Его можно просчитать, его можно победить.

Но как поставить защиту против гнили внутри? Как защититься от того, кто улыбается тебе за ужином, а под кафтаном греет стилет?

Система не давала ответа. Оставалась только паранойя. Подозрение как образ жизни. Страшная цена за власть — одиночество.

Сани вылетели из леса, и тьма сменилась слепящим сиянием дворца, который полыхал огнями. Гремела музыка, праздник набирал обороты.

Мы затормозили у бокового входа.

— Прибыли. — Румянцев спрыгнул в снег.

— Спасибо, Александр Иванович. — Я выбрался из саней. — Сегодня ты спас меня. И удержал равновесие системы.

— Служу Империи.

Поднимаясь по лестнице, я старался контролировать каждый шаг.

В дверях возник Меншиков — пьяный, шумный, великолепный в своей расхристанности. Парик съехал на ухо, камзол распахнут, глаза шарят по толпе.

Наткнувшись взглядом на меня, он расплылся в улыбке:

— А-а-а, Петруха! — Громовой голос перекрыл оркестр. — Нашелся! Идем, там такие наливки привезли — мед!

Я смотрел на его лоснящееся, довольное лицо, на пальцы в тяжелых перстнях. Светлейший не ведал, что его сына больше нет, что тело сейчас медленно опускается на дно черной трясины.

И я промолчу. Буду пить, шутить, обсуждать казенные подряды. Просто потому, что надо.

— Идем, — сказал я, через силу. — Выпьем. За друзей.

— За друзей! — подхватил он. — И чтоб враги сдохли!

— Чтоб сдохли, — эхом повторил я.

Глава 15

Мягко покачиваясь, карета разрезала тьму ночного Петербурга. Шуршание полозьев по свежему насту должно было убаюкивать, правда сон бежал прочь из-за адреналинового отходняка. За окном, в тусклом свете редких фонарей, проплывали силуэты домов, пока я пытался собраться с мыслями.

Меншиковский бал остался позади, но привкус фальши все еще висел на губах. Все эти елейные улыбки, паркетные шарканья, тосты «виват» — обыкновенный театр абсурда. Всего час назад я отправил на тот свет человека. Сына моего друга, товарища. И вот, экипаж везет меня в теплую постель, а мир вокруг продолжает вращаться, словно ничего не произошло.

Напротив, утопая в соболях, сидела Анна и молчала. Лишь внимательный, тревожный взгляд выдавал ее напряжение.

— На тебе лица нет, — тихо произнесла она. — Вид такой, словно мы едем с похорон.

Я хмыкнул, продолжая буравить взглядом темноту за стеклом.

— Похороны и есть, Аня. Хоронили совесть.

— Опять самобичевание, — вздохнула она, поправляя муфту. — Петр, ты выполнил долг. Щеглов предал нас. Он продал бы всех с потрохами при первой возможности.

— Мозг принимает аргументы. Однако здесь… — я ударил кулаком по груди. — Здесь механизм сбоит. Шестеренки скрежещут.

Повернувшись к жене, я всмотрелся в ее лицо. В полумраке кареты оно казалось мраморно-бледным, неземным.

— Знаешь, Аня, в моих первоначальных чертежах значились мосты, колокола и заводные соловьи для царских племянниц. Где-то на периферии сознания маячил домик у реки и мастерская, пропахшая сосновой стружкой.

Я сделал паузу, прогоняя ком в горле.

— Реальность же внесла свои коррективы. Вместо созидателя из зеркала на меня смотрел мясник. Мои машины перемалывают людей сотнями, превращая пехотные полки. Приходится убивать детей друзей в грязных сараях, интриговать и изображать мертвеца. Инженер во мне умирает. Я словно черт из табакерки, выскакивающий лишь для того, чтобы перерезать кому-то глотку.

Теплая ладонь Анны накрыла мою руку.

— Какой же ты дурачок, Петя, — в ее голосе звучала снисходительная ласка, с какой утешают нашкодившего ребенка. — Идеального мира не существует. Игрушки — это прекрасно. Тем не менее, для спокойных игр в детской необходима надежная охрана у дверей. Уютный домик у реки стоит ровно до тех пор, пока лес зачищен от волков. Иначе хищники сожрут и архитектора, и его творение.

Она сжала мои пальцы крепче.

— Убийцы прячутся в подворотнях. Ты же — сторож с тяжелым мушкетом. Твоя служба обеспечивает безопасность мне, Алексею, государю, всей России. Благодаря тебе враги не на подступах столицы, а наши деревни не пылают от факелов. Ты погрузил руки в грязь, позволив всем остальным остаться чистыми.

В ее глазах горела такая фанатичная вера, что тяжесть на душе немного отступила.

— Сторож… — я покатал слово на языке. — Звучит функционально. Приемлемо. Правда, мушкет чертовски тяжел, Аня.

— Сторож необходим. Взгляни туда.

Она кивнула на окно, где вдалеке мерцали огни верфи.

— Там кипит работа. Люди строят твои корабли. Вера в то, что эти гиганты защитят их дома, дает им спокойный сон. У них есть армия, флот, царь. И есть ты. Человек, вкладывающий меч в их руки.

— Я вкладываю смерть, Аня. «Шквалы», ракеты…

— Ты даешь им щит! — ее хватка стала сильной. — Мир — это дикий лес, Петр. Слабые здесь идут на корм. Нам нужна сила, чтобы выжить. Австрийцам, шведам, туркам, британцам плевать на наши высокие моральные качества. Их интересуют земли, руда, торговые пути. Ради того, чтобы этот кусок встал у них поперек горла, можно и нужно прикончить подлеца.

Слушая ее, я не переставал удивляться. Под шелками и фарфоровой кожей этой светской дамы скрывался стальной стержень ее предков-старообрядцев, что уходили в скиты и горели в срубах, предпочитая смерть подчинению.

— Страшный ты человек, Анна Борисовна, — усмешка вышла искренней. — Инквизитор в кринолине.

— Я жена Смирнова, — парировала она, присаживаясь ко мне ближе и кладя голову мне на плечо. — Оставь терзания. Святые на земле долго не живут. Ты человек, берущий на себя самую грязную работу ради чистоты остальных. Это тоже подвиг. Возможно, тягчайший из всех.

— Тяжелый… — согласился я, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Давит.

— Справимся.

Карета свернула в ворота особняка. Одинокий фонарь у входа отбрасывал на сугроб желтый круг света.

— Щеглов выбрал свою судьбу сам. Оставь его мертвым, — прошептала Анна. — Сосредоточься на живых. На нас и том, что мы построим после войны.

— После войны… — эхом отозвался я. — Кажется, этот горизонт недостижим.

— Любая зима заканчивается. Любая война имеет конец. Мы — останемся.

Остаток пути прошел в молчании. Тепло ее тела, ровное дыхание рядом — все это работало лучше любого успокоительного. Тьма, давившая на череп весь вечер, начала рассеиваться.

Да, моя функция — сторож. Я охраняю периметр этого хрупкого мира, который мы с таким трудом возводим. Если инструкция требует открывать огонь на поражение — я буду стрелять. Хаос — слишком дорогая альтернатива.

Экипаж остановился у крыльца. Окна дома светились приветливо, обещая покой и временное перемирие с реальностью.

— Приехали, граф, — Анна поправила прическу, готовясь к выходу. — Выше нос. Завтра новый день. Новые задачи.

— Новые пушки, — уточнил я.

— И пушки. И мосты. Все построим, Петя. Абсолютно все.

Выбравшись из кареты, я полной грудью вдохнул морозный воздух — бодрящий, злой, чистый.

— Спасибо.

— За что? — она обернулась на ступенях.

Я поцеловал ее, игнорируя вопрос.

Когда она отстранилась, спустя минуту, ее смех прозвенел в ночной тишине чистым серебряным колокольчиком.

— Идем спать, философ. Утро вечера мудренее.

Охтинские верфи просыпались от канонады, способной выкрошить зубную эмаль. Стук молотов, визг пил, шипение стравливаемого пара сплетались в грубую симфонию, неотличимую от поступи войны.

Шагая вдоль эллингов, я жадно вдыхал запах свежей стружки. Простая кожаная куртка и перемазанные мазутом сапоги заменили графский камзол, оставленный скучать в шкафу. Среди мастеров и машин титулы обесценивались быстрее бумажных ассигнаций. Валютой здесь служило единственное умение — отличать сталь от чугуна на слух.

Десять корпусов — десять стальных левиафанов, наш асимметричный ответ Владычице морей.

«Ялики».

На стапелях застыли перевернутые на спину гигантские жуки: плоское днище, дубовая обшивка, усиленная листами кованого железа. Над палубой верблюжьими горбами нависали колесные кожухи, придавая судам вид грозный и нелепый одновременно.

Работа шла с ритмичностью метронома. Артели клепальщиков «сшивали» листы брони: раскаленная добела заклепка летела из переносного горна, ловилась ведром и тут же вгонялась в отверстие. Следом обрушивалась кувалда, расплющивая шляпку. Никаких лишних слов, простая механика.

У пятого номера, практически готового к спуску, я притормозил. Труба уже целилась в небо, колеса заняли свои места. Из люка, черный как антрацит, выбрался мастер Прохор.

— Давление держит? — поинтересовался я.

— Как миленький, Петр Алексеевич! — оскалился тот, размазывая пот с копотью по лбу. — Опрессовали вчера до дрожи стрелки манометра. Ни свища, ни слезинки. Фланцы на коже, строго по вашему рецепту.

— Кривошипно-шатунный?

— Подогнали. Ход плавный, люфтов ноль. Вкладыши притерли с маслом и толченым стеклом до зеркал, потом промыли.

Кивнув, я двинулся дальше. Мои идеи, грубые и уродливые детища прогресса, воплощались в металле.

Пирс встретил нас пронизывающим ветром с залива. Волны яростно грызли сваи, раскачивая пришвартованный плот, превращенный в импровизированный полигон для пусковой установки «Змея Горыныча». Артиллеристы плясали на мокрых досках, пытаясь удержать равновесие.

— Пристрелка? — бросил я Нартову. Андрей, растрепанный, без шапки, ежился в тулупе.

— Так точно. Пытаемся бить с качки. Болванками, бережем рыбу.

По отмашке ракета, «конгрива» с боковым шестом, сорвалась с направляющей, оставляя за собой дымный шлейф. Однако порыв ветра сыграл с ней злую шутку. Шест-стабилизатор сработал как рычаг, разворачивая нос по потоку. Снаряд клюнул, выписал спираль и вяло шлепнулся в воду в сотне метров от мишени — старой баржи.

Вторая и третья повторили позорный путь, едва не угробив расчет, когда последняя сделала кульбит в воздухе.

— Парусность! — выругался Нартов. — Сносит как пух. Центр тяжести смещен, палка эта…

Я прищурился, анализируя траекторию. Проблема крылась в убогой аэродинамике. Боковой шест — технический тупик, убивающий балансировку и мешающий казенному заряжанию.

— Шест убери, Андрей. Он ломает баллистику.

— А стабилизация? Оперение гнется, срывает потоком.

— Замкни контур.

Подойдя к верстаку с заготовками, я схватил полосу тонкого железа и свернул ее в кольцо.

— Смотри. Классическое оперение, но концы крыльев связаны ободом. У стрелы оперение где? На самом конце, симметричное.

Взяв болванку, я приложил к хвосту четыре жестяных крыла крестом, а сверху надел заготовленное кольцо.

— Кольцевой стабилизатор. Аэродинамическая труба в миниатюре. Воздух проходит насквозь, выравнивая полет, а кольцо дает жесткость всей конструкции. Работает как парашют, удерживая хвост сзади. Снаряд пойдет по струне.

Нартов озадаченно почесал затылок, разглядывая модель.

— Кольцо… Из полосы гнуть?

— Да. И клепать к крыльям намертво. Кузнец!

Пододозванный детина с молотом скепсиса не выказал.

— Дело нехитрое. Держи, барин.

Импровизированный цех развернули прямо на ветру. Я фиксировал корпус, Нартов подавал заклепки, кузнец бил. Металл плющился, намертво схватывая детали. Десять минут — и в руках у нас лежал опытный образец. Странный, с цилиндрическим хвостом, зато компактный.

— Заряжай! — скомандовал я.

На направляющую ракета легла идеально, без перекосов.

— Пли!

Визг, шипение. Снаряд сошел с рельса без рысканья. Раскручиваясь за счет перекоса сопел, удерживаемая кольцом на курсе, ракета прочертила дугу и с хрустом врубилась в борт гнилой баржи, проломив доски.

— Есть! — взревел Нартов. — В яблочко!

— Теперь пакуем в кассеты по шестнадцать штук, — я отряхнул руки. — Никаких палок. Плотность огня возрастет на порядок.

— Наклепаем, барин! — гаркнул кузнец.

Глядя на рваную пробоину в борту мишени, я понимал, что это победа.

Оставив канониров колдовать над ракетами, мы двинулись вглубь верфи, туда, где река делает крутой изгиб. В тихой заводи, надежно укрытой от лишних глаз частоколом, дремал еще один стальной зверь.

В отличие от стремительных «Яликов», этот был скроен иначе. Он напоминал быка, упершегося рогами в землю перед рывком. Приземистый силуэт отягощали огромные колесные кожухи, превращая судно в подобие раскормленного водяного жука. Из укороченной, коренастой трубы вместо угольной гари вырывались струйки легкого пара — котел дремал на малом ходу.

Впрочем, главные козыри скрывались в обводах: тупой, окованный железом нос намекал на таранную прочность, а плоскую корму венчала мощная дубовая арка с массивным кованым крюком.

— Что за монстр? — кивнул я на судно.

— Тягло, — Нартов с отцовской гордостью хлопнул ладонью по обшивке. — Водяной конь. Ты, Петр Алексеевич, все боевых скакунов чертил, а я прикинул: кто обоз тащить будет? Лес, уголь, чугун? Уйдут «Ялики» в поход — верфь встанет. На веслах много не навозишь, ветер же — штука ненадежная.

Вслед за мастером я поднялся по сходням. Палуба, лишенная парадного лоска, щетинилась кнехтами, лебедками и бухтами тросов. Здесь не место для плац-парадов; здесь пахло дегтем, пенькой и тяжелым трудом.

— Заводи! — гаркнул Нартов в зев машинного люка.

Где-то в железном чреве звякнул колокол. Корпус содрогнулся, пробуждаясь. Колеса с натужным стоном провернулись, цепляя воду лопастями, и за кормой тут же забурлило.

Отойдя от причала, судно двинулось тяжело, уверенно, раздвигая воду широкой грудью. Оно не скользило по поверхности — оно упиралось в нее.

— Гляди, Петр Алексеевич, — механик указал на середину реки. — Баржа с лесом. Груженая под завязку, осадка по кромку. Течение там злое, да еще лед идет. Сейчас мы ее возьмем.

Развернувшись, буксир подошел к цели кормой. Матросы на барже поймали брошенный линь, вытянули толстый канат, закрепили на кнехтах.

— Полный! — скомандовал Андрей.

Выстрелив веером брызг, трос натянулся в струну и загудел, принимая нагрузку. Перегруженная баржа дрогнула, неохотно подчиняясь грубой силе. Вода за кормой буксира вскипела бешеным буруном, а само судно встало на дыбы: нос задрался в небо, корма же, наоборот, просела, едва не черпая воду бортами. Механический бурлак вгрызся в лямку.

— Я шатуны усилил! — орал Нартов мне в ухо, пытаясь перекричать грохот машины. — Вал кованый, двойной толщины! А котел… котел перебрал. Жаровых труб добавил. Давление — четыре!

— Четыре⁈ — у меня перехватило дыхание. — Рванет же!

— Не рванет! — замотал головой мастер. — Стенки двойные! Клепка в три ряда с проковкой! Вчера грели так, что краска лопалась — держит, зараза!

Буксир неумолимо тащил баржу против течения. Льдины, попадавшие под колеса, с хрустом превращались в крошево. Судно шло напролом.

Глядя на это торжество механики, я осознавал: передо мной не просто лодка. Это решение логистического кошмара любой войны. «Водяной конь» способен тянуть караваны с порохом, провиантом и солдатами вверх по рекам, туда, где нет дорог. Днепр, Дон, Волга — из препятствий они превратятся в магистрали.

Сделав круг, мы подвели баржу к разгрузочному пирсу.

Когда Нартов спустился на берег, его лицо, перемазанное копотью и маслом, сияло ярче ордена Андрея Первозванного.

— Ну как? — он вытер руки о штаны, пряча волнение. — Годится?

— Андрей, — я посмотрел на него. — Ты молодец. Ты решил задачу, до которой у меня руки не дошли.

Он покраснел, уткнувшись взглядом в сапоги.

— Да ладно… Я просто прикинул… Колеса-то, кстати, с хитростью. Плицы с поворотом. В воду входят ребром, гребут плоскостью, выходят опять ребром. Никаких брызг, вся сила — в толчок.

— Гребные колеса с эксцентриком? — брови сами поползли вверх. — Плицы Моргана?

— Какого Моргана? — не понял Нартов. — Я на гребцов смотрел. Они веслом крутят, чтобы воду зря не цеплять. Вот и я механику приладил…

Я крепко сжал его плечо.

— Гений. Самородок. Знаешь, как мы назовем этот класс судов?

— Как? — он вскинул голову. — «Силач»? «Богатырь»?

— «Нартов».

— Что? — он поперхнулся воздухом. — Петр Алексеевич, помилуйте, не по чину! Корабли крестят именами святых! Царей! А я кто?

— Ты — создатель. Пусть все знают: это придумал русский механик Нартов. Не немец и не голландец, а наш.

Он потерял дар речи. Пылающее лицо выдавало бурю эмоций.

— Спасибо… — выдавил он наконец. — Я… я еще лучше сделаю.

— Сделай. Нам десяток таких «Нартовых» нужно. Уголь, руда, десант — война прожорлива, Андрей. Это ненасытное брюхо надо кормить.

Солнце клонилось к закату, заливая воду багрянцем, когда мы направились к воротам. Смена заканчивалась, но завод продолжал жить, перемалывая металл и время. Приятная тяжесть в мышцах говорила об одном: день прожит не зря. Мои ученики превзошли учителя. Тыл прикрыт.

Устроившись в пролетке, я бросил кучеру:

— В Игнатовское.

Хотелось домой. К Анне. К иллюзии покоя.

Через полтора часа я оказался в Игнатовском. Тут меня встретило электрическое напряжение, от которого, вот-вот начнут искрить чугунные ворота. Едва пролетка вкатилась во двор, я увидел источник смуты.

Фонари у главного входа горели тускло, выхватывая из темноты две фигуры, застывшие друг напротив друга у коновязи. Снег вокруг них был утоптан, словно здесь топтались медведи.

Я спустился с подножки, жестом велев кучеру не суетиться. Усталость испарилась, появилась настороженность. Мои церберы грызлись.

— Ты забываешься, капитан, — голос Андрея Ивановича Ушакова звучал безэмоционально, и оттого особенно жутко. — Твоя задача — махать железкой на плацу. Моя — думать. Ты выпотрошил мою дичь раньше, чем я успел задать вопросы.

— Моя задача — чтобы помогать генералу Смирнову, — огрызнулся Румянцев. Молодой офицер стоял, чуть подавшись вперед, рука нервно плясала у эфеса шпаги. В отличие от ледяного спокойствия Ушакова, от него несло жаром. — Щеглов был угрозой. Ждать, пока он достанет пистолет или нож, пока твои шпики телятся по углам, я не собирался.

— Угрозой… — Ушаков сделал шаг вперед. — Он был ключом. Ниточкой, потянув за которую, я мог бы вытащить весь клубок. Кто платил, кто передавал письма, где тайники. Ты перерезал эту нить, Алексей. Ты думал брюхом, а не головой.

— Я думал о безопасности генерала! — голос Румянцева сорвался на рык. — Я убил врага!

— Ты думал о том, как выслужиться, — припечатал Ушаков. — Ты, гвардеец, видишь мир через прицел. Есть враг — убей. А мне нужно было, чтобы он пел. Теперь он молчит, и это — твой провал. Он успел убежать из моих рук, такое никому не удавалось!

Я наблюдал за ними из тени портика, прислонившись плечом к колонне. Интересная картина. Познавательная. Румянцев приписал себе смерть предателя, выгораживая меня? А Ушаков зол из-за того, что не смог поймать того, кто убёг от него. Не припомню, что кому-то удавалось уйти от этого человека.

Ушаков — Человек-функция, механизм Тайной канцелярии. Для него люди — ресурсы, источники информации. Он предан Империи, предан Петру и. Его лояльность — это лояльность профессионала к эффективному менеджеру.

Румянцев — другое дело. Для этого мальчишки, хлебнувшего пороховой гари и видевшего, как мои пушки разрывают вражеские каре, я был чем-то вроде полубога. «Витебский мясник», гений, человек, который меняет реальность. Я ждя него — тот, против которого пол Европы бъявило крестовый поход. Его преданность была личной, почти собачьей, иррациональной.

Два типа верности. Сталь закона и кровь фанатизма. И то, и другое полезно. И то, и другое опасно, если не держать в узде.

— Достаточно, господа, — произнес я негромко, выходя в круг света.

Румянцев дернулся, вытягиваясь во фрунт, его лицо пошло красными пятнами. Ушаков медленно повернул голову, его лицо-маска не дрогнуло, правда в глазах мелькнуло раздражение — он не любил, когда его заставали врасплох. Кажется, я впервые это смог сделать.

— Ваше Сиятельство… — начал было Румянцев, но я поднял руку, обрывая его.

— Снег под вами скоро растает, так вы разгорячились, — я подошел ближе, глядя поочередно на обоих. — Андрей Иванович, полно сверлить капитана взглядом. Дырку прожжешь, а казенный мундир штопать дорого.

— Граф, — Ушаков склонил голову в вежливом поклоне. — Капитан Румянцев проявил… излишнюю инициативу. Щеглов мог вывести нас…

— Щеглов мертв, — отрезал я. — Это факт. И воскрешать его мы пока не научились, хотя Нартов, дай ему волю, и за это бы взялся.

Я посмотрел на Ушакова в упор.

— Я понимаю твою досаду, Андрей Иванович.

Ушаков поджал губы, но промолчал.

— Но, — я перевел взгляд на Румянцева, который стоял ни живой ни мертвый. — Алексей действовал в рамках моих интересов. Щеглов был предателем. Предатель рядом со мной — это переменная, которую нужно исключить из уравнения. Румянцев ее исключил. Грубо? Да. Эффективно? Безусловно.

— Это самодеятельность, — процедил Ушаков. — Если каждый начнет рубить головы без приказа…

— То мы сэкономим на палачах, — усмехнулся я, хотя веселья в голосе не было. — Андрей Иванович, мы квиты. Ты помог найти ту мамзель Афанасия, когда это было нужно. Румянцев помог поставить точку в истории со Щегловым. Тема закрыта.

Я подошел к Ушакову вплотную, понизив голос так, чтобы слышал только он.

— Мне не нужны здесь, во дворе, петушиные бои. Мне нужна работа. Ты — мой щит от лазутчиков. Румянцев — мой щит от стали. Если щиты начнут биться друг об друга, они меня раздавят. Усвоил?

Он понимал, что я делаю. Я разводил их по углам, не отдавая предпочтения, но сохраняя за собой право арбитра.

— Как скажете, Петр Алексеевич, — наконец произнес он. Голос звучал официально. — Но впредь прошу согласовывать силовые акции. Я не люблю сюрпризов. И Империя их не любит.

О как. Ладно, промолчу, это скажет ему больше, чем грубость.

Ушаков коротко кивнул мне, затем скользнул равнодушным взглядом по Румянцеву, словно того не существовало, и ушел.

Мы остались одни. Румянцев шумно выдохнул, плечи его опустились.

— Спасибо, Ваше Сиятельство… — пробормотал он, глядя мне в глаза с той самой смесью обожания и вины. — Андрей Иванович… Тяжелый человек.

— Своих не сдаем, — я хлопнул его по плечу. — Запомни это. Мы одна команда. Ушаков ищет врагов, ты их уничтожаешь, я даю вам оружие. Система работает, пока мы не грызем друг другу глотки.

— Так точно, Ваше Сиятельство! — гаркнул он, и мальчишеская, шальная улыбка, тронула его губы. — Больше не повторится. С Андреем Ивановичем… притрусь. Потерплю.

— Вот и добро. А теперь — спать.

— Есть, — он щелкнул каблуками, развернулся и зашагал к казарме, пружинисто, энергично. Молодость брала свое. Ему хватит пары часов, чтобы восстановиться.

Я проводил его взглядом.

Ветер шевелил голые ветви деревьев, где-то вдалеке лаяла собака. Я стоял один посреди своего маленького королевства.

Посмотрев на темное небо, где сквозь облака пробивались редкие звезды, я глубоко вздохнул. Морозный воздух обжег легкие, прочищая мозги.

Завтра смотр. Скоро зажжется фитиль войны.

Глава 16

Петр Алексеевич верен себе: вымотал нас за утро до состояния отжатой ветоши. Даже железо, кнаверное, стонало от перенапряжения. Смотр вышел жестким, эталонно-петровским. Государь рыскал по темным углам, пробовал отливки на зуб, сыпал вопросами, от которых опытных мастеров пробивал холодный пот. Никакого праздного созерцания — он щупал, нюхал, вслушивался в ритм своей новой военной машины.

Стоя на гребне плотины, мы с Андреем Нартовым подставили лица сырому мартовскому ветру. После угольного смрада и наэлектризованного воздуха цехов речная свежесть действовала лучше нашатыря. Внизу, в мутной воде, с рокотом ворочались льдины, перемалывая друг друга в крошево. Река, подобно самой Империи, стряхивала зимнее оцепенение, демонстрируя тяжелую, неотвратимую мощь.

Нартов стянул треуголку, рукавом утирая мокрый лоб. Глаза его лихорадочно блестели. Страх перед царским гневом прошел.

— Ну и денек, Петр Алексеич, — выдохнул он в сторону темной воды. — Признаться, когда Государь к «Любаве» полез, сердце оборвалось. Думал, найдет зацепку. Он же дотошный, каждую заклепку ногтем сковырнет. Однако… Вы заметили? Он сиял, как начищенный медный таз!

— Обошлось, Андрей. Техника выдержала.

— Выдержала! — с жаром подхватил механик. — Все работало как единое целое. Шум, гам, свита толпится, однако станки крутятся, газ горит ровно, приводы — как часы. Только сейчас до меня дошел масштаб того, что вы… мы построили.

Нартов обернулся к корпусам Игнатовского. В сгущающихся сумерках окна цехов наливались мертвенно-белым сиянием газовых рожков, отменяющим сам факт захода солнца.

— Знаете, о чем думалось, пока Государь «Бурлаков» щупал? — голос Андрея стал серьезнее. — Глядел я на это и не мог взять в толк. Откуда? Чертежи, расчеты — это понятно. Тем не менее, этого мало. Ньютон в Англии законы пишет, Лейбниц цифирью жонглирует — теоретики. Вы же, Петр Алексеевич, словно видите готовое.

Он повернулся ко мне. Во взгляде читался восторг и трепет.

— Мастера шепчутся, — понизил он голос. — Приписывают барину глаз особый. Прозорливый. Мы, грешные, тычемся носом в потемках, ищем решение. Вы же достаете его из кармана. Взять тот же газ… Кто бы додумался печь уголь так? А вы знали результат заранее, будто подсмотрели там, куда нам хода нет.

Я молча наблюдал за ледоходом. Очередная льдина, с размаху ударившись о бык плотины, раскололась надвое и исчезла в водовороте.

Слова Нартова вскрыли суть. Для него я — пророк от инженерии. Лестно, если забыть, что перед ним всего лишь шулер с крапленой колодой.

В двадцать первом веке это называют «читерством». Взломом механики игры. Вообразите партию в «Цивилизацию»: сложнейшая стратегия, развитие технологий, войны, градостроительство. Мои оппоненты — Карл XII, Людовик, Мальборо — играют по-честному. Тратят ресурсы на исследования, ошибаются, заходят в тупики. У меня же — консоль администратора. Ввел команду — карта открыта. Набрал еще одну — технологии изучены.

Гениальность здесь ни при чем. Мое единственное преимущество — доступ к справочнику. Восхищающая Андрея «прозорливость» базируется исключительно на памяти, а не на сверхмощном интеллекте. Токарный станок с суппортом просто всплыл перед глазами картинкой из школьного учебника, избавив меня от мук изобретательства. Аэродинамика бомб? Музей артиллерии подбросил образ кольцевого оперения.

Это знание — проклятие и одновременно главное оружие. Эффективность зашкаливает, зато одиночество становится абсолютным. Взрослый в детской песочнице может построить замок быстрее и лучше карапузов, впрочем, гордиться тут нечем. Поставь меня в равные условия с тем же Нартовым, сотри память о будущем — и кем я останусь? Неплохим администратором? Инженером средней руки? Андрей талантливее. Его ум гибок, он именно изобретает. Я лишь адаптирую готовые решения под убогие возможности века.

— Переоцениваешь ты меня, Андрей, — бросил я, не отрывая взгляда от воды. — Никакого «особого глаза». Исключительно опыт и… скажем так, обширная библиотека в голове.

— Полноте, Петр Алексеевич! — горячо возразил Нартов. — У Брюса книг возами вози. Только Брюс звезды считает, пока вы меняете сам уклад жизни. Вы даете то, чего в природе не существовало. Вы обманываете время.

Да уж. Обманываю время… Знал бы ты, насколько прав.

Ощущаю себя контрабандистом, протащившим через таможню веков чемодан с хай-теком. Доставая оттуда по одному чертежу, я перекраиваю историю. Честно ли это по отношению к людям этого века? Едва ли. Впрочем, когда на кону выживание страны, этические терзания отходят на задний план. Игра по правилам меня не интересует. Моя единственная цель — победа.

Объяснять такие материи без полного раскрытия карт — та еще задачка. В какой-то момент я даже думал просто увильнуть от разговора. Но я вижу, что Андре это интересно. Рано или поздно это вопрос должен был возникнуть. Опершись спиной на ограждение плотины, я развернулся к механику:

— Представь карточную игру, Андрей. За столом — акулы игры. Считают, запоминают масти, блефуют. И тут появляется персонаж, случайно заметивший карты соперника в зеркале. Или просто знающий, как легла колода.

Усмехнувшись, я наблюдал за озадаченным лицом собеседника.

— Он выигрывает раздачу за раздачей. Окружающие в восторге: «Какой ум! Какая интуиция! Как угадал отсутствие козырей?». Фокус в том, что он не угадывал. Он знал. Делает ли это его великим игроком? Едва ли. Скорее — осведомленным. Так и я. Чудес не творю, просто в курсе, где лежат грабли, а где закопан клад. В голове целая библиотека, если можно так выразиться.

Нартов нахмурился, переваривая аллегорию. Ветер трепал полы его кафтана.

— Вы хотите сказать, знания… чужие? — осторожно уточнил он.

— Они мои, поскольку сидят в моей голове. Но я их не выстрадал. Я — компилятор, Андрей. Складываю мозаику по готовой картинке, пока настоящие творцы, собирают её вслепую, на ощупь. Их, твоя удача — вот истинное чудо.

Он разглядывал свои руки, въевшееся в кожу масло.

— Допустим, Петр Алексеевич. Пусть зеркало. Только его еще найти надобно. И сообразить, что в нем отражается. Покажи дураку чужой расклад — все одно продует, не смекнет, как козырем пойти.

Нартов вскинул на меня взгляд. Восхищения не убавилось, зато добавилось понимание.

— Вы твердите — «просто знаю». А я вижу бессонные ночи. Правленые чертежи. Как вы с нами, дурнями, возитесь. Знать про свет из угля — полдела. Заставить этот уголь светить здесь, посреди болот, с нашими подмастерьями и лопающимся от косого взгляда чугуном — совсем другая история. Одного «знания» мало. Тут хребет чугунный нужен.

Я хмыкнул. Механик зрил в корень. Знать устройство автомата и склепать его на оборудовании петровской эпохи — две огромные разницы. «Что делать» было ясно, а вот «как» — приходилось изобретать заново.

— К тому же, — продолжил наступление Нартов, — коли вы всё наперед ведаете, отчего мы ошибаемся? Разве у зрячего бывают промахи?

Удар в точку. Всезнание имело границы. Магистральный путь известен, но детали каждой кочки скрыты туманом. И некоторые кочки оказывались валунами, о которые мы с размаху расшибали лбы.

— Бывают, Андрей. Еще какие. Знание конечной цели ям на дороге не отменяет.

— Вот именно! — он аж пристукнул ладонью по перилам. — Взять хоть того же «Лешего».

Упоминание этого проекта заставило скривиться, словно от зубной боли. «Леший» — мой личный памятник самонадеянности и громкое фиаско.

— «Леший»… — протянул я, глядя поверх голов.

Взгляд сам собой скользнул к задним дворам завода. Там, среди металлолома, стояло тридцать экземпляров, котрые Нартов иногда «выгуливал», проверяя свои теории.

— А ведь вы, Петр Алексеевич, были уверены, — беззлобно, но твердо напомнил Нартов. — «Гусеница — будущее, везде пройдет». И чертеж был красивый. Идея — золотая. Итог?

— Итог — железо подвело, — буркнул я. — Пальцы летят, траки рвутся.

— Вот! — палец механика назидательно устремился в небо. — Кабы вы просто «списывали», сразу бы дали нужный металл. В реальности же мы столько бились. Сплавы варили, калили. Оно ломалось, гнулось, а вы, «знающий», стояли рядом по локоть в грязи и так же чесали затылок.

В его улыбке сквозило торжество ученика, поймавшего учителя на неточности.

— Так что не прибедняйтесь. Может, видите вы и дальше, но идете своими ногами. Шишки набиваете вместе с нами.

Я вздохнул, признавая поражение в споре. Объяснять, что проблема «Лешего» крылась не в конструкции, а в отсутствии легирующих присадок, бессмысленно. Сталь Гадфильда требует индустрии двадцатого века, а не петровских мануфактур. Вот он, предел моего «чита»: идею танка принес, а заводы Круппа в карман не влезли.

— Твоя правда, Андрей, — согласился я, закрывая тему. — Ногами идем. Грязь месим тоже мы.

— И домесим! — уверенно припечатал Нартов. — К маю, даст Бог, еще пару десятков «Бурлаков» на ход поставим. С ними-то разобрались.

«К маю».

Я вздохнул. Андрей, будто вспомнил что-то, полез в карман.

— Полюбуйтесь, Петр Алексеевич. — Нартов вытащил соединительный шкворень. Срез чистый, будто ножом по маслу прошлись. — Третий комплект за месяц в мусор. Мы его и калим до синевы, и в масле отпускаем — без толку. Под нагрузкой лопается, как стекольный.

Физику не обманешь. Я взглянул на деталь.

— Устает он, Андрей, — тихо произнес я, забирая бесполезный кусок железа. — Металл тоже умеет уставать. Мы требуем от него невозможного. Он держит удар, второй, десятый, пока копятся невидимые глазу микротрещины. В один момент — хрясь! — и звено разорвано.

— Так, может, — с надеждой встрепенулся механик. — Пакетную ковку применить? Как на дамасских клинках. Слой мягкого железа, слой твердой стали. Мягкое вязкость даст, твердое — от истирания убережет.

В глазах Нартова плясал огонек изобретателя, напрочь игнорирующий слово «невозможно». Для него происходящее было головоломкой, требующей нестандартного хода. Бедняга не подозревал, что решение лежит за гранью технологий его эпохи, требуя электропечей, ферросплавов и рентгеноскопии. Кажется, что мы уже по кругу обсудаем одно и тоже. Не может он выбросить из головы «Лешего». Одержим им.

Я, стреноженный стандартами двадцатого века, мысленно похоронил проект, едва осознав отсутствие легированной стали. Нартов же предлагал решение из своего времени — дамаск. Трудоемкое? Безумно. Дорогое? Запредельно. Тем не менее… теоретически рабочее.

— Пакетная ковка… — с сомнением протянул я. И ведь вспомнил это словосочетание, которое я ему рассказывал. — На каждый трак? Андрей, ты представляешь объем человеко-часов? Кузнецы лягут костьми. Нам нужны тысячи траков. Это не штучная сабля для генерала, это расходный материал.

— Зато поедет! — упрямо мотнул головой Нартов. — А штамп сделать? Паровой молот имеется. Нагрел пакет, бахнул — и готово. Шарниры же можно в бронзовые втулки сажать. Трение уменьшим.

Слушая его, я остро ощутил разницу между «читерством» и подлинным инженерным гением. Я знаю, как надо в идеале, он же придумывает, как можно здесь и сейчас.

— Бронза сотрется за версту, — пришлось включить скептика. — Песок с грязью — отличный абразив. Сожрет втулку, разобьет отверстие, гусеница слетит. Мы это проходили на прототипе.

Нартов помрачнел, но сдаваться не собирался.

— Тогда кожух. Закрыть шарнир, салом набить.

— Герметичный кожух на каждое звено? Сложно, Андрей. Ненадежно. В полевых условиях это превратится в кошмар. Представь: бой, грязь по колено, нужно менять трак, а там все в жирной смазке, кожухи погнуты… Солдаты нас проклянут.

Я вздохнул.

— Признай, Андрей. Мы уперлись в тупик. Дело не в конструкции, а в «мясе». Железо не созрело. Запрягать паровую машину в соломенную телегу — значит сжечь телегу.

Механик молчал. Слышать такое было больно: «Леший» стал его любимцем, его личным вызовом природе.

— Значит, бросаем? — глухо спросил он. — Труды, бессонные ночи… Все в переплавку?

— У тебя есть тридцать экземпляров, пробуй. Но сам проект — заморожен. Е до него сейас. — Моя рука легла ему на плечо. — Считай это стратегическим отступлением. Растрачивать заводские мощности на капризную игрушку — непозволительная роскошь. Война на носу. Нам нужна надежность. Нам нужны «Бурлаки» на колесах. Пусть они проще, зато едут и везут пушки.

— Но проходимость… — слабая попытка возразить.

— Да, «Бурлак» в болоте сядет. Зато по твердой дороге утащит в пять раз больше. А для топей у нас есть гати и… — кивок в сторону реки, — … твои паровые буксиры. Вот где твой гений развернулся во всю ширь. Там нет пыли, ударов о камни, и твоя машина работает как надо.

Нартов вздохнул, бросив прощальный взгляд на «Лешего».

— Жалко. Красивая машина. Зверь.

— Зверь, — согласился я. — Только сожрет этот зверь своих хозяев. Оставим его. Пусть стоит напоминанием: не всякую идею можно воплотить с наскока. Иногда технологиям нужно время, чтобы подрасти.

Было заметно, как скрипят шестеренки в его голове, меняя передачу. Проект он отпускал с болью, с кровью, однако инженер все же уступил место прагматику.

— Колеса так колеса, — наконец произнес он. — Значит, на «Бурлаков» наляжем. Я там, кстати, придумал, как ступицу усилить. Литьем, с ребрами жесткости. А то спицы на ухабах летят…

— Вот это дело, — одобрил я.

Мартовский ветер, гулявший над плотиной, пробирал до костей. Внизу, в свинцовой воде, продолжали скрежетать льдины, но теперь этот звук напоминал лязг затворов гигантского механизма, который мы сами же и запустили.

— Бают, Петр Алексеевич, на юге неспокойно, — Нартов спрятал озябшие руки в рукава кафтана. — Купцы тульские сказывают, турка шевелится.

— Не просто шевелится, Андрей. Там собирается гроза.

Вена, Лондон и Стамбул — эти пауки в банке, веками грызшие друг друга, вдруг нашли общий язык. И языком этим стал ужас перед тем чугунным монстром, которого мы выращивали здесь, в Игнатовском.

— Сто тысяч, — произнес я, пробуя цифру на вкус. — По самым скромным подсчетам, на нас идет сто тысяч штыков.

Нартов поперхнулся воздухом.

— Полноте! — он даже отступил на шаг, едва не поскользнувшись на мокрых досках. — Откуда сто? Вся Европа, что ли, снялась с насиженных мест?

— Почитай, что вся.

История вдруг взбрыкнула. Мое «прогрессорство» должно было дать России преимущество, но вместо этого оно сжало пружину противодействия до предела. Они объединились убивать будущее. Австрийские габсбурги боялись за свое влияние, англичане — за рынки и морское господство, а турки просто понимали, что следующими будут они.

— Это очередной крестовый поход. Против нас.

— Так ведь… у нас «Бурлаки»! Пушки! Ракеты ваши! Да мы их…

— Нам нужна оборона.

Я ногой начертил жирную дугу.

— Мы сами выберем поле битвы. Место, где есть дороги для подвоза наших припасов, но нет маневра для их конницы. И превратим это место в мясорубку.

Нартов склонился над рисунком, его дыхание вырывалось паром.

— Первое — воздух, — карандаш ткнул в небо. — «Катрины». Они будут висеть над их тылами. Задача — обозы. Склады с порохом. Фураж. Сто тысяч ртов нужно кормить каждый день. Если «Катрины» сожгут их телеги, половина этой орды разбежится от голода еще до первого выстрела. Мы выбьем у них землю из-под ног.

Носок ноги прочертил линию перед дугой обороны.

— Дальше — артиллерия. «Горынычи». Ты помнишь испытания на полигоне?

Нартов передернул плечами.

— Такое не забудешь. Вой такой, что черти в аду крестятся.

— Вот именно. «Горынычи» с новыми кольцевыми стабилизаторами покроют площади. Когда их плотные колонны — а они пойдут плотно, плечом к плечу — войдут в зону поражения, мы обрушим на них небо. Огонь, шрапнель, грохот. Это сломает их строй, посеет панику. Они станут стадом.

Андрей слушал, и я видел, как в его воображении встают картины этого апокалипсиса. Он создавал машины, гордился чистотой обработки металла, изяществом шестеренок. Я же сейчас переводил его труд на язык массового убийства.

— А тех, кто прорвется через ракетный ад… — я поставил жирные точки прямо перед нашей линией. — Тех встретят «Шквалы».

Нартов медленно выпрямился, глядя на меня.

— Страшно вы говорите, Петр Алексеевич. Будто не о людях речь, а о дровах. Хладнокровно так.

— У нас нет ста тысяч солдат. У нас нет бесконечных ресурсов. Мы не можем позволить себе размен один к одному. Мы должны убивать их десять к одному, сто к одному. Только так Россия выживет. Только так мы сохраним то, что построили.

Ветер ударил в лицо с новой силой, принеся запах гари из заводских труб.

— Они идут, чтобы уничтожить нас, Андрей, — добавил я тише, глядя на темнеющий горизонт. — И они принесут с собой свои правила: честь, знамена, красивые мундиры. А мы перемелем их армию в щебень, и он ляжет в фундамент новой Империи. Либо так, либо нас повесят на собственных воротах. Третьего не дано.

Нартов молчал долго. Потом медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул — своим мыслям.

Сумерки сгущались стремительно. С резким, змеиным шипением вспыхнули газовые рожки. Мертвенно-белое, хирургическое сияние выхватило из темноты кирпичные стены, превращая их в бастионы.

Теперь Игнатовское больше не походило на мануфактуру. В игре света и тени проступила его истинная суть. Это была крепость, цитадель, ощетинившаяся трубами и лесами, готовящаяся к долгой, изнурительной осаде.

Мы направились в сторону усадьбы. Через пять минут путь нам перегородила черная, лоснящаяся от масла туша. На запасном пути, тяжело дыша паром, стояла «Любава». Кочегары суетились у тендера, забрасывая уголь, и в отсветах топки их лица казались бронзовыми масками.

— Красавица, — с нежностью в голосе произнес Нартов, проводя ладонью по клепаному боку локомотива. — Жрет, правда, как полк драгун, но тянет… Сказка, а не машина. Завтра эшелон с ракетами в Петербург потащит.

Я смотрел на локомотив иначе. Для механика это было торжество инженерной мысли, ожившее железо. Для меня — тонкая, предательски хрупкая нить.

Взгляд скользнул по рельсам, уходящим в темноту леса.

Война начнется не с первым выстрелом. Она начнется, когда высохнут дороги. Как только грязь превратится в камень, они двинутся. И тогда «Любава» и её сестры станут нашей единственной пуповиной. Порвется она — и фронт захлебнется без снарядов.

Мы миновали пакгаузы, забитые ящиками. На боках тары чернели трафаретные надписи: «Осторожно!», «Взрыватель», «Партия № 402». Люди сновали вокруг, как муравьи перед грозой. Грузчики, мастера, солдаты охраны — никто не ходил шагом, все бежали. Воздух был наэлектризован, пропитан тревогой и запахом угольной пыли.

— Знаете, что дурно, Петр Алексеевич? — Нартов понизил голос, оглядываясь по сторонам, хотя нас никто не мог услышать в грохоте погрузки. — Тишина.

— Какая тишина? — не понял я, морщась от визга лебедки.

— Оттуда. Из-за пределами империи.

Механик махнул рукой на запад, туда, где за лесом догорала последняя багровая полоса заката.

— Раньше хоть слухи были. Газеты голландские привозили, купцы болтали. А сейчас — как отрезало. Третья неделя пошла — ни почты, ни обозов. Наши приказчики из Риги вернулись ни с чем. Говорят, граница на замке. Мышь не проскочит.

Европа опустила забрало. Дипломатические каналы были перерезаны. Послы отозваны, курьеры перехвачены или сгинули в придорожных канавах. Там, за горизонтом, гигантский механизм уже пришел в движение, которую я так опрометчиво попытался переписать. Инерция веков, которую я хотел преодолеть рывком, теперь возвращалась отдачей.

Я смотрел на рабочих. Вон тот, рыжий, смеется, таща мешок с селитрой. А вон тот, пожилой, в фартуке, что-то объясняет молодому подмастерью, размахивая штангенциркулем. Они строят планы на лето, думают о бабах, о кабаке, о новой избе.

Они не знают, что многие из них не увидят первого снега.

Сто тысяч штыков.

Глава 17

Апрель в Петербурге не походил на весну. Сырость, въевшаяся в стены дворца и тяжелые гобелены, пропитала плесенью даже мысли собравшихся в Малом тронном зале. Контрастом к серой хмари за окном внутри царила духота: раскаленные печи, да чад десятков свечей. Дышать приходилось через силу.

Петр Алексеевич, не в силах усидеть на месте, мерил шагами пространство у камина. Заложив руки за спину, он выбивал каблуками по паркету незамысловаты ритм.

Прижавшись плечом к оконной раме, я безуспешно пытался выловить из сквозняков хоть немного кислорода. Круг собравшихся — уже некуда, исключительно «свои». Меншиков в пунцовом камзоле, выдавая нервозность, терзал пуговицу, не сводя встревоженного взгляда с Государя. Рядом, нахохлившись подобно ученому ворону, Брюс выводил в блокноте одному ему понятные формулы. Старый и жуткий князь-кесарь Ромодановский застыл языческим идолом, тяжело опираясь на посох, пока Наместник Алексей изображал ледяное спокойствие. Лишь побелевшие костяшки пальцев, до хруста сжавших подлокотники, выдавали: царевич не просто сидит — он выжидает. Ушаков за спиной Брюса не отсвечивал.

— Говори, Андрей Иванович, — резко затормозив, бросил Петр. — Не тяни жилы.

Подойдя к столу, заваленному картами, Ушаков выглядел так, будто последнюю неделю питался исключительно черным кофе и табачным дымом. Глава Тайной канцелярии положил ладонь на тощую папку, и этот жест красноречивее слов говорил о скудости данных.

— Глухо, Государь, — голос Ушакова звучал сухо и ломко, как пергамент. — Европа онемела. Границы перекрыты наглухо. Наших купцов в Вене, Гамбурге, Варшаве хватают прямо на мостовых: кого в казематы, кого за кордон без гроша. Любое русское слово — на дыбу. Сведений — жалкие крупицы.

Он перевел дыхание, словно каждое слово давалось с боем.

— Однако из этих осколков складывается прескверная мозаика. Главный удар готовят на Юге.

Петр резко вскинул голову, хищно раздувая ноздри:

— На Юге? Опять османы воду мутят?

— Не просто мутят, Государь. В Валахии и Молдавии фураж выметают подчистую. Зерно, сено, лошади — скупают все. Такое стадо десятку полков без надобности, там собираются кормить армию вторжения. В море тоже оживление — галеры тянутся к Босфору, словно мухи на патоку. Султан, видимо, обиду за Крым не переварил. Жаждут реванша. Планируют отрезать нас от моря, спалить верфи в Таганроге и вернуть Азов. Хотя и бояться генерала Смирнова, трусят.

Стоило Ушакову умолкнуть, как зал наполнился гулом. Тяжело кашлянув, Ромодановский привлек к себе внимание:

— Азов… — пророкотал он, словно камни перекатывал. — Кровью нашей полит. Негоже басурману отдавать.

Нависнув над картой, Петр уперся пальцем с траурной каймой под ногтем в точку на побережье.

— Мое дитя, — прохрипел он. — Моя первая виктория. Флот… Они хотят сжечь мой флот?

Удар царского кулака по столешнице заставил скривиться.

— Не выйдет! Зубы обломают!

— А что на Западе? — вмешался я. — Польша? Граница?

Ушаков лишь развел руками:

— Тишина, Петр Алексеевич. Ни движения полков, ни обозов. Наши разъезды доходили до Вильно — пустота. Либо они провалились сквозь землю, либо…

— Либо научились прятаться, — закончил я мысль.

— Или их там попросту нет, — отрезал Меншиков. — Австрияк не дурак, по болотам не полезет. Ему подавай степь, простор. Там и коннице раздолье, и пехоте маневр.

Петр молчал, раздираемый противоречиями. В нем боролись полководец и человек, чью мечту грозятся растоптать. Флот был его больной мозолью, идеей-фикс, и сама мысль о горящих верфях причиняла ему почти физическую боль.

— Государь, — я подбирал слова с осторожностью минера. — Позволь…

— Говори, инженер.

— Слишком это… гладко складывается. Мальборо и Савойский — хитрованы те еще. Они знают, что мы знаем. Вся эта суета на Юге, фураж, галеры — все выставлено напоказ. И пока мы пялимся на Юг, они могут нанести кинжальный удар в сердце. В Петербург, с помощью саксов, либо в Москву через поляков.

Ромодановский пренебрежительно фыркнул:

— На Москву? Через леса? Да они в грязи утонут, не дойдя до Днепра! А столица защищена так, что зубы обломают, сам знаешь, генерал. А на Юге — твердь. Там и Крым наш, и казаки нынче смирные, союзники. Грех не воспользоваться.

— К тому же, — поддакнул Меншиков, — пути обозов там налажены. Твоими же, граф, стараниями.

Петр посмотрел на меня, я прочитал на его лице уже принятое решение.

— А если не напоказ? — тихо спросил он. — Если они действительно попрут на Юг стотысячной ордой, а мы будем куковать под Смоленском? Что тогда? Потеряем Азов? Выход к морю? Все труды — прахом?

Ответить было нечего. Логичный вопрос. В моем распоряжении не имелось ни спутниковой группировки, ни данных радиоперехвата — просто интуиция да память о том, как виртуозно умеет врать история. Впрочем, здешняя хронология уже давно сошла с привычных рельсов, превращая любые прогнозы в гадание на кофейной гуще.

— Согласен, данных нет, Государь. Риск запредельный при любом раскладе.

Выпрямившись, Петр окаменел лицом.

— Я не отдам Азов. Я не позволю пустить корабли на дрова. Если они хотят войны в степи — они ее получат.

Обведя тяжелым взглядом присутствующих, он отчеканил:

— Делим силы, как и договаривались. Все как и планировали, с небольшими уточнениями. Я беру Гвардию. Преображенцев, Семеновцев, Ингерманландцев. Забираю основные артиллерийские парки. И жду их на Юге. Мы встретим их там. Разобьем турок, вышвырнем австрияков в море. Это будет славная охота.

В зале воцарилась тишина. Решение было тяжелым: уход Императора с главными силами на периферию оголял центр страны.

— А Запад? — спросил Алексей.

Петр медленно повернул голову к сыну. Несколько секунд он изучал его, словно взвешивая на невидимых весах, после чего уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ты, Алеша. Ты остаешься.

На лице царевича проступила странный набор эмоций от неверия до торжества. Подавшись вперед, он переспросил, будто не веря ушам:

— Я?

— Ты. Ты — Наместник. Ты — щит Империи. Я забираю старые полки, но тебе оставляю новое железо. Твою армию.

Петр подошел к карте и размашисто провел ладонью по западной границе.

— Твоя задача — держать этот рубеж. Не лезть на рожон, не искать славы в поле без уверенности. Но и спуску не давать. У тебя будут «Бурлаки», «Горынычи» эти, экспериментальные полки. Весь тот арсенал, что наклепал наш инженер.

Он махнул подбородком в мою сторону.

— Смирнов утверждает, что на Юге основной технике делать нечего — угля не напасешься. Добро. Пусть машины воюют там, где есть дороги и склады. На Западе. А ты, сын, будешь ими командовать. Сам. Без нянек.

Алексей расправил плечи, становясь выше ростом. Впервые отец доверял ему военные дела, самую современную, технологически сложную часть военной машины. Это было признание зрелости и права на власть. В глазах царевича зажегся азарт.

— Не пропущу, отец, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес он. — Ни одна собака не проскочит.

— Верю, — буркнул Петр. — Смотри мне. Головой отвечаешь.

— А я? — спросил я. — Каково мое место?

Петр хищно улыбнулся:

— А у тебя, граф, будет особое поручение. Архиважное. Ты ведь любишь фокусы? Вот и устрой им такой трюк, чтобы они в своих Европах икать начали.

Он не стал вдаваться в детали при всех, но намек был ясен, мы уже обсуждали с ним, правда так и не решили когда действовать. Воздушный флот. Мой козырь в рукаве. Единственная сила, способная игнорировать линию фронта и бить туда, где не ждут.

Совет сворачивался. Распоряжения сыпались быстро и четко. Меншиков получил приказ готовить провиант и фураж — его бульдожья хватка там была нужнее всего. Брюс оставался в Петербурге «на хозяйстве», координировать тыл и науку. Ромодановский должен был держать в ежовых рукавицах Москву и внутренние губернии, давя любую смуту в зародыше.

Когда генералы потянулись к выходу, Петр жестом придержал меня у дверей.

— Смирнов.

— Да, Государь?

— Если я ошибся… — он запнулся, и в его глазах на миг разверзлась бездна усталости. — Если они все-таки ударят по центру… Вся надежда на тебя и Алешку. Не подведите. Парень он крепкий стал, но настоящего пороха не нюхал.

— Не подведем, Петр Алексеевич.

— Ну, с Богом. Иди. Тебе еще… готовиться надо.

Развернувшись, он зашагал прочь — огромный, решительный колосс.

Жребий брошен. Рубикон остался позади. Впереди маячил май. Месяц, когда земля подсохнет и вдоволь напьется крови.

Алексей подошел ко мне и потащил меня к карте. Никакой суеты или размахивания руками. Только скупое движение указкой. Меншиков и Ушаков покинули зал. Ромодановский остался, ему было интересно. Он смотрел на Алексея с каким-то восхищением.

Передо нами стоял командир, принимающий под начало единственный заслон, отделяющий сердце России от европейского клинка.

— Западная армия уже там, — продолжил Алексей, очерчивая указкой границу с Польшей. — «Армия Нового Строя». Отец еще месяц назад отдал приказ квартироваться там, правда я не ожидал, что он отдаст их мне.

Он говорил о вещах, знакомых мне до последнего винтика. О том, что мы с Нартовым и тысячами безымянных рабочих ковали последние годы. Там, в лесах под Минском и в оврагах Смоленщины, ждали своего часа машины.

— «Бурлаки», — кончик указки уперся в карту. — Три сотни единиц. Зарыты в землю по башни, укрыты лапником. Котлы под парами, топки пригашены. Мы превратили их в подвижные доты. Двойное котельное железо с прокладкой из дубовых плах — ядро отскочит, пуля лишь краску сцарапает.

Ромодановский недоверчиво хмыкнул в бороду:

— Железо в лесу? Завязнет твое железо, царевич. Утонет.

— Не завязнет, князь. Мы стоим на гатях, каждый овраг пристрелян заранее. А за спинами у «Бурлаков» — батареи «Горынычей». Ракетные станки.

Алексей обвел тяжелым взглядом присутствующих:

— Я не собираюсь идти на Варшаву. И Вена мне без надобности, лавры Александра Македонского пусть другим достанутся. Моя задача — стать костью в горле у Европы.

Я с гордостью посмотрел на своего ученика. Вырос мальчишка. Ох и вырос.

— Сидеть в обороне? — уточнил Ромодановский. — Ждать, пока они соберутся с силами?

— Не ждать. Кошмарить.

Усмешка Наместника вышла злой. Ох и набрался он от меня словечек.

— Вена и Лондон сейчас бьются в истерике. Их газетчики вопят, что мы, дикие московиты, создали механических драконов. Что мои машины жрут людей и плюются адским огнем. Прекрасно. Я эту сказку поддержу.

Он начал сдвигать фишки на карте.

— Сегодня полк «Бурлаков» прошумит моторами под Брестом. Завтра — исчезнет и всплывет под Гродно. Мы будем жечь костры на сто верст, имитируя бивуаки огромной орды. По ночам — пускать ракеты, чтобы зарево видели даже в Варшаве. Создадим полную иллюзию, что эта стальная лавина вот-вот сорвется на Запад.

Я слушал и одобрительно кивал. «Fleet in being». Флот в наличии. Стратегия, которую я вдалбливал ему месяцами: угроза применения силы часто страшнее самой силы.

— Банкирские дома Вены, — продолжал Алексей, — трусливы, как зайцы. Стоит им поверить, что русские варвары готовы вторгнуться в Силезию, как кредиты Мальборо прикроют. Никто не даст денег на войну, опасаясь, что завтра его поместье сгорит.

— И что нам это даст? — спросил старик. Он слушал внимательно, склонив голову набок.

— Время. Они не рискнут бросить все сто тысяч на Юг, зная, что я стою у них за спиной с занесенным ножом. Оставят в Польше заслон. Тридцать, сорок, может, пятьдесят тысяч штыков. Просто на всякий случай.

— Растянешь их, — одобрительно буркнул Ромодановский.

— Именно. Пока Государь будет громить их на Юге, я буду держать за глотку их здесь. Не вступая в генеральное сражение. Просто фактом своего существования.

План был красив и изящен. Но глядя на побелевшие пальцы Алексея, до хруста сжимающие указку, я понимал истинную цену этой уверенности.

Это был ва-банк.

Все эти маневры, костры, ракеты — сработают лишь при одном условии. Если Ушаков прав. Если враг действительно нацелился на Юг.

А если нет?

А если старый лис Мальборо переиграл нас в нашей же партии? Вдруг их «южный поход» — такая же липа, как и наши «механические драконы»? Картина рисовалась жуткая: утренний туман рассеивается, и на позиции Алексея вываливается не жидкий заслон, а стальной кулак Империи. Сто тысяч штыков, сотни пушек и кавалерия, способная обойти неповоротливые машины с флангов.

При всей своей мощи техника — штука хрупкая. «Бурлак» — не танк «Абрамс», а обшитый железом паровой трактор. Одно удачное ядро в ходовую, перебитый паропровод — и грозная боевая единица превращается в груду остывающего металлолома без подвоза угля. Против живой волны, которая просто задавит массой, тридцать тысяч «технарей» Алексея не выстоят. Их сметут.

И тогда дорога на Смоленск, а за ним и на Москву, будет открыта.

Алексей это знал. Жилка на виске дергалась, выдавая напряжение. Он прекрасно понимал, что становится наживкой.

— А если они все-таки полезут? — тихо спросил я. — Если решат проверить твой блеф?

Алексей посмотрел на меня. В глубине глаз на долю секунды мелькнул страх. Но он тут же загнал его обратно.

— Тогда я встречу их, учитель. Картечью.

Он рубанул ладонью по карте.

— У «Шквалов» убойная дальность и скорострельность. Если пойдут в лоб, я превращу предполье в мясорубку. Залью их свинцом так, что захлебнутся.

— Боеприпасов хватит? — деловито осведомился Ромодановский.

— На три дня интенсивного боя. А потом… потом я взорву мосты. Затоплю низины. Сожгу все, что горит, но пройти не дам.

Это была уже не стратегия смертника. «Ни шагу назад».

В этот момент я окончательно осознал, что передо мной больше нет того мальчика, которого я знал в начале. Это был мужчина, готовый умереть за свое дело.

— Если сунутся, — добавил я, — помни про уязвимость. Фланги. «Бурлаки» неповоротливы. Не дай себя окружить.

— Я помню, Петр Алексеевич. Все помню.

Ромодановский сгреб бумаги.

Уходя, он оглянулся на нас с Алексеем.

— С Богом.

Дверь за ним закрылась.

Оставшись одни, Алексей устало сел в кресло, с силой потирая лицо ладонями.

— Страшно, учитель…. — прошептал он.

— Страшно, Алеша. Только идиотам не страшно.

— Я ведь блефую. Если они ударят всерьез…

— Если ударят всерьез — устроим им персональный филиал ада на земле. Другого выхода у нас нет.

Мой взгляд скользил по карте Западного фронта. Тонкая линия границы совсем скоро могла стать красной от крови.

— Иди, готовься. Тебе ехать пора. А у меня еще есть одно дело. Самое важное.

— Воздух?

— Воздух. Если на земле станет совсем пекло, я приду сверху. Обещаю.

Кивнув, он поднялся и крепко пожал мне руку. Ладонь была горячей, как у больного лихорадкой.

— До встречи, Петр Алексеевич.

Через час я оказался на закрытом полигоне в десяти верстах от Игнатовского. Тут был настоящий техногенный анклав, грубо вырезанный из реальности галантного века и пересаженный на почву будущего.

Стальная игла причальной мачты пронзала свинцовое брюхо низкого петербургского неба. Вокруг нее, покачиваясь подобно левиафанам на нересте, дрейфовали «Катрины». Тридцать семь красавиц. Тридцать семь контейнеров, наполненных самой летучей и опасной субстанцией.

Ветер с залива играл на вантах, как на струнах гигантской арфы, заставляя оболочки дирижаблей вздыхать и подрагивать. Зрелище величественное и пугающее одновременно. Армада, способная стереть с лица земли любой европейский город, просто зависнув в зените и распахнув бомболюки. Но сегодня у них была задача посложнее.

На верхней площадке вышки ветер принялся остервенело рвать полы плаща, пытаясь сбросить меня вниз, к суетящемуся людскому муравейнику. У трапа флагмана — «Катрины-1», которую мы с Нартовым вылизывали до последнего винтика, — кипела работа. Артиллеристы, переругиваясь сквозь зубы, забивали трюм ящиками с маркировкой «Особая опасность».

Гондола глотала плоды моих бессонных ночей и экспериментов. Экспериментальные «игрушки», о назначении которых знали только я да пара мастеров из закрытого цеха.

Спустившись к гондоле, я окунулся в смесь запахов: прорезиненная ткань, техническая смазка и особый душок, всегда сопровождающий Катрины.

— Давление в норме, Петр Алексеевич, — доложил Нартов, вынырнув из-под брюха гиганта. — Клапаны проверили трижды. Оптика откалибрована.

Он кивнул на вмонтированный в пол перископ — мой «бомбовый прицел», позволяющий класть снаряды с ювелирной точностью, недоступной этой эпохе.

— Добро, Андрей. Что с движками?

— Перебрали. Должны вытянуть.

Внутри гондолы было тесно и предельно функционально. На штурманском столе лежали карты.

Палец скользнул по линии маршрута, уходящей далеко за пределы театра военных действий. Глубокий тыл врага. Места, где русских не ждут даже в кошмарах. Точки, которые считаются абсолютно безопасными.

Классический билет в один конец.

Я знал это. Моя команда знала это, хотя вслух мы не произносили ни слова.

Петр дал добро на «Особую миссию», не вдаваясь в технические детали. Ему нужен был стратегический результат. Удар, ломающий хребет Коалиции не на поле боя, а там, где куется их сила. Экономическая и логистическая диверсия такого масштаба, чтобы враги захлебнулись собственной кровью.

Возглавить этот рейд мог только я.

Никто не потянет. Здесь нужны навыки, знания из будущего. География, еще не нанесенная на карты с должной точностью. Физика процессов, о которых здесь даже не догадываются. Уязвимые точки инфраструктуры, которые станут очевидны лишь через двести лет.

Моя задача — найти иголку в стоге сена. И сломать её. Петр долго не соглашался пустить именно меня. Может поэтому он даже не попрощался со мной. Версальский пожар он все еще помнит.

— «Спецгруз» на борту? — коротко бросил я подошедшему Федьке.

— Закреплен намертво.

Окинув взглядом гондолу — мое рабочее место, а возможно, и гроб на ближайшие дни, — я прикинул расклады. Шансы? Подбросьте монету. ПВО у противника нет, но любую пушку можно задрать в зенит, да и тысячи ружей со счетов не сбросишь. Газ — субстанция нежная. Одной шальной зажигательной пули достаточно, чтобы превратить нас в факел, видимый за сто верст. А погода? Шторм размажет этот хрупкий пузырь по волнам быстрее любого ядра.

— Петр Алексеевич… — Нартов, комкая в руках шапку, не решался поднять глаза. — Может, все-таки не вы? Вы же… голова. Если с вами что… Кто тогда?

— Если со мной «что», Андрей, ты останешься за главного.

Он вскинул на меня испуганный взгляд:

— Я? Да я без вас как слепой котенок…

— Справишься, — жестко оборвал я панику. — В моем кабинете инструкции. Чертежи, расчеты, планы на пятилетку. Ты вырос, Андрей. Ты больше не подмастерье. Ты — главный механик Империи. Привыкай к грузу ответственности.

Я понимал его страх. Но альтернативы не существовало. Не сделаем этого сейчас — война затянется на годы, и Коалиция просто задавит нас экономикой и мясом. Сто тысяч штыков — аргумент, который трудно перебить, даже имея пулеметы. А у них есть еще столько же, Европа большая. Нам нужен асимметричный ответ. Джокер, вытащенный из рукава за секунду до краха.

Выйдя из гондолы, я подставил лицо ветру, позволяя ему выбить из головы запах масла и водорода.

Вокруг суетились люди — механики, солдаты, возчики. Они делали свое дело, готовя машины к убийству, и верили в то, что «граф Смирнов» знает, что творит.

А граф Смирнов чувствовал себя камикадзе, завязывающим хатимаки перед последним вылетом.

Но страха не было. Я, человек из двадцать первого века, заварил эту кашу. Я дал им технологии, я исковеркал историю. И теперь обязан довести партию до финала, даже если лезвие, которым я разрублю этот гордиев узел, заденет меня самого.

— Готовность — два часа, — бросил я Федьке. — Проверить балласт. И… выдай экипажу теплые вещи. Там, наверху, адский холод.

Впереди оставалось самое трудное. Прощание.

Ветер на верхней площадке причальной мачты был пронизывающим до костей. Он рвал полы шинелей, свистел в тросах и заглушал слова, заставляя говорить громче, почти кричать. Я подошел к супруге.

Анна стояла у перил, вцепившись в ледяной металл руками в тонких перчатках. Она не должна была быть здесь. Полигон — закрытая зона, режимный объект. Но для жены графа Смирнова и главного казначея «теневой империи» заборов не существовало. Она приехала сама, прорвалась через кордоны, и теперь смотрела на висящую над нами громаду «Катрины-1» так, словно видела собственную казнь.

Ни слез, ни истерики.

— Ты знала, — это был не вопрос.

— Я видела сметы, Петр, — она даже не повернула головы. — Сухари и солонина на несколько недель. Ты уходишь в рейд.

Она резко развернулась, и в ее глазах я увидел ярость женщины, у которой отнимают самое дорогое ради какой-то высшей цели.

— Куда?

— Не спрашивай, Аня. Меньше знаешь — дольше живешь.

Она вцепилась в лацканы моего плаща.

— Сработает?

Она не спросила «вернешься ли ты». Она спросила про результат. Окупится ли риск. Окупится ли моя возможная смерть. В этом была вся Анна — жесткая и прагматичная.

— Должно, — ответил я честно. — Если мы сломаем их там, в тылу, война захлебнется. Мы сэкономим тысячи жизней. Русских жизней.

— А твоя? — прошептала она. — Твоя жизнь в эту смету входит?

— Моя жизнь — это актив. И сейчас самое время пустить его в оборот.

Я полез за пазуху, достал плотный пакет, запечатанный сургучом. Он грел грудь, но теперь казался тяжелым.

— Возьми.

Анна отшатнулась, словно я предложил ей раскаленный уголь.

— Что это?

— Инструкции. Если… если не вернусь. Есть еще для Нартова в моем кабинете, он знает где искать.

Я вложил пакет в ее руки силой.

— Здесь планы, которые я держал в голове, завещание — кого держать ближе, кого гнать в шею. И главное — ключи от «Компанейской казны». Счета, расписки, активы. Ты — главный казначей, Аня. Без меня этот механизм пойдет вразнос. Удержи его.

Она стояла, сжимая пакет так, что сургуч крошился. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди.

— Ты хоронишь себя, — произнесла она шепотом. — Ты уже все решил.

— Я страхую риски. Я инженер. Я обязан предусмотреть худший сценарий.

— Дурак, — выдохнула она. — Какой же ты дурак.

Все же она не сдержалась и зарыдала. Она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись лицом. Плечи ее дрожали. От нее пахло лавандой и морозной свежестью — запахом жизни, которую я оставлял на земле.

— Вернись, — прошептала она мне в плечо. Не приказ, не просьба — молитва. — Вернись живым. Плевать мне на Империю, на Петра, на Европу. Мне нужен ты.

Я обнял ее, чувствуя, как колотится ее сердце. Вокруг нас ревел ветер, скрипели тросы, где-то внизу орали команды, лязгало железо. Мир готовился убивать. А мы стояли на семи ветрах, пытаясь удержать тепло в этом ледяном хаосе.

— Постараюсь, Аня. Меня так просто не возьмешь.

— Я верю тебе, — она отстранилась, глядя мне в глаза. По ее щекам теки слезы. — Ты сделаешь невозможное. Ты всегда делаешь.

Она достала из муфты небольшой предмет. Старинный медный складень. Потемневший, намоленный веками.

— Отец передал. Сказал: «Пусть хранит его в небесах, раз уж на земле ему места мало».

Я сжал икону в кулаке.

— Спасибо.

— Ваше Сиятельство! — крик с трапа перекрыл шум ветра. — Пора! Ветер свежеет, можем не удержать!

Время вышло.

— Иди уж, — сказала она, отступая на шаг. — Иди и сделай это.

Я развернулся и пошел к трапу, чувствуя спиной ее взгляд.

Поднявшись в гондолу, я сразу попал в другой мир. Теснота и запах смазки. Здесь не было места эмоциям.

— Отдать швартовы! — скомандовал я. Голос мой был хриплым.

Земля дрогнула. Стальные тросы со звоном отстрелились. «Катрина» качнулась, освобождаясь от земного плена, и начала медленно, неотвратимо всплывать в черное небо.

Я прильнул к иллюминатору. Площадка вышки уходила вниз. Одинокая фигурка в темном плаще становилась все меньше, пока не превратилась в точку, а затем исчезла, растворившись в огнях полигона.

Мы легли на курс. На Запад.

Внизу проплывал Петербург — россыпь желтых огней на черном бархате. За ним — черная полоса залива.

Я смотрел в темноту и думал о том, что я сам заварил эту кашу, дал им технологии, ускорил историю. И теперь я летел, чтобы поставить точку или многоточие.

— Курс двести семьдесят! — мой приказ раздался в рубке. — Полный вперед. Высоту набрать до тысячи.

Винты зажужжали, набирая обороты. Вибрация прошла по корпусу. Мы уходили в ночь, навстречу Европе, которая спала и не знала, что к ней летит ее судьба.

Я сжал в кармане медный складень.

— Жди меня, Аня. Я вернусь. Надеюсь…

Глава 18

Мелкая дрожь пронизывала гондолу «Катрины», отзываясь в каждом суставе. За трое суток монотонный звук двигателей превратился в вязкую тишину, игнорируемую сознанием, но отлично ощущаемую телом. Вцепившись в леер, чтобы устоять на очередной воздушной яме, я нависал над штурманским столом. Латунные грузики прижимали карту, где карандашный грифель прочертил наш маршрут в обход штормовых фронтов.

Тысяча метров над хмурой Балтикой.

За узкими стеклами рубки, прорывая серую предрассветную мглу, плыли силуэты ведомых. Тридцать три серебристые сигары. Моя личная эскадра. Ударная группа.

Неделю назад сотня вымпелов была на стартовых позициях. Когда эта армада, заслоняя солнце, оторвалась от земли, дыхание сперло даже у меня, знающего всю подноготную проекта. В небо поднималось нечто большее, чем просто оружие. Взлетал новый геополитический фактор, весомый аргумент, игнорировать который не выйдет ни у одного монарха.

Единый кулак мы тогда разжали, превратив его в «трезубец», нацеленный в болевые точки Коалиции.

Тридцать пять бортов ушли на Юг, к Петру. Стальные ангелы смерти для бескрайних степей. Им предстояло стать кошмаром вражеских обозов и переправ, обеспечив Гвардии тактическое преимущество. Они ломились от фугасов и картечи, но главным грузом был страх. Зависнув над лагерем янычар или австрийских гусар, три десятка «небесных шайтанов» посеют страх мощнее кавалерийской атаки.

Вторая группа, еще тридцать вымпелов, осталась на Западе в распоряжении Алексея. «Глаза границы». Сейчас они утюжат небо над Польшей, демонстративно, с наглой вальяжностью вторгаясь во вражеское пространство. Алексею требовался блеф, масштабная декорация угрозы. Увидев армаду, идущую на Запад, штабы Коалиции захлебнутся в истерике. Разведка боем? Вторжение? Десант в тыл? Генералам Мальборо придется реагировать, дергать полки, оголять фланги, пытаясь закрыть небо мушкетами. Пусть вязнут в догадках.

Третья группа — мы. Самая тяжелая. Наш курс лежал в «серую зону», в глубокий рейд.

Раньше секретность была моей религией. Каждый вылет — спецоперация под семью печатями. Однако парадигма сменилась. Война началась, пусть пушки пока и молчат. Обнаружение любой из групп теперь стало частью плана. Турецкий паша отправит гонцов в Стамбул с вестью о небесной орде, австрийские дозоры доложат о флоте над Вислой. Отлично.

В Вене и Лондоне сейчас царит информационный хаос. Три вектора угрозы: Юг, Запад и… неизвестность. Пытаясь прикрыть всё сразу, они потеряют контроль над ситуацией. Стратегия «трезубца» в действии: три одновременных укола.

Стрелки хронометра подтверждали, что мы в графике. Риск, разумеется, зашкаливал. Ошибка одной группы, ранняя разгадка маневра противником — и вся идея заглохнет. Но механизм запущен. Он либо переломит хребет Коалиции, либо погребет нас под обломками.

Вся ставка делалась на психологический паралич. Вид сотни «Катрин», атакующих Европу с разных румбов, должен лишить монархов воли к сопротивлению. Замешательство врага дарит нам время. Оно нужно Алексею для укрепления границы. Оно же нужно Петру для развертывания армии.

И время нужно нам, чтобы выйти на цель.

Здешний холод не имел ничего общего с земным. Он не искал щели в одежде, а просто существовал — абсолютная константа, ледяной вакуум. На высоте тысячи двухсот метров апрель отменили, заменив его вечной зимой.

Привалившись спиной к относительно теплой переборке моторного отсека, я пытался реанимировать пальцы. В толстых меховых рукавицах они ощущались деревянными непослушными чурками. Стянув варежку зубами, я дыхнул на ладонь: облако пара мгновенно осело инеем на воротнике.

— Холодно за бортом, — прохрипел вползающий в рубку механик. Огромный, в медвежьей дохе, с лицом, лоснящимся от гусиного жира, в тусклом свете лампы он походил на йети. — На ветру еще холоднее. У третьего борта опять обледенение тяг.

— Сбили?

— Сбивают. Полезли наружу. С ломом.

Я живо представил это: обледенелая ферма, страховочный фал над бездной и человек, сбивающий ледяную корку, способную заклинить рули. Одно неловкое движение — и полет вниз, в свинцовые волны. Сердце остановится от шока раньше, чем легкие хлебнут воды.

— Герои, мать их… — пробормотал я. — Чарку им выдай. Двойную.

— Слушаюсь.

Быт на «Катрине» давно превратился в изощренную пытку. Жизнь, подчиненная ритму вахт: четыре часа у штурвала или моторов, четыре — в попытке забыться в промерзшем гамаке. Сном это назвать было сложно — скорее провал в черную яму, откуда тебя выдергивали рывком за плечо: «Вставай, барин, твоя очередь мерзнуть».

Еда под стать обстановке. Сухари, твердые как гранит (без кипятка не разгрызть), и каменная солонина, которую приходилось строгать ножом. Спасал только сбитень. Мы хранили его в медных термосах, укутанных в три слоя войлока. Густой, пряный, обжигающий — казался жидкой жизнью. Глоток — и тепло, пробиваясь через озноб, доходило до кончиков пальцев.

Однако хуже холода был звук.

Монотонный бубнеж двигателей въелся в подкорку, став частью метаболизма. «Та-та-та-та…» — стучали клапана, гудели винты, вибрировала обшивка. Я ловил себя на том, что подстраиваю дыхание под ритм мотора. Если он чихнет или собьется — сердце засбоит. Тишина здесь означала смерть.

— Петр Алексеич, — окликнул штурман Игнат. Старый помор, склонившийся над картой, напоминал колдуна над гримуаром. В руках — секстант, перед носом — мой хронометр. — Звезды видать. Просвет.

Навигация стала нашим проклятием. Внизу — серая муть, облака или вода, никаких ориентиров. Компасы, даже хваленые английские, вели себя как пьяные девки — стрелки плясали, реагируя то ли на железо конструкции, то ли на магнитные бури.

Оставалась астрономия.

Игнат ловил разрывы в облаках, «стрелял» секстантом по Полярной, по Веге, по Кассиопее. Высшая математика на пальцах, помноженная на интуицию морского волка.

Подойдя к столу, я спросил:

— Что там?

— Хронометр ваш… — Игнат постучал ногтем по стеклу прибора. — Тикает ровно. Если верить ему, мы сейчас аккурат вот здесь проходим, — он тыкнул пальцев в карту, — но кто ж его знает, барин? Трясет-то как! Может, он и сбился на минуту-другую.

Взгляд упал на циферблат. Хронометр — моя гордость и головная боль. Я собирал его сам, по памяти копируя схему Гаррисона — биметаллический маятник, термокомпенсация. В восемнадцатом веке за такой прибор лорды Адмиралтейства будут отваливать целое состояние. Но я делал его на коленке, в Игнатовском. Выдержит ли тонкая механика эту вибрацию и адский холод?

Ошибка в одну минуту времени — пятнадцать миль разницы в долготе. Пятнадцать миль в сторону — и мы промахнемся мимо узкой полоски суши. Уйдем в открытый океан или размажемся о скалы Норвегии.

— Верь ему, Игнат, — твердо сказал я. — Больше верить нечему.

Я вспомнил наше блуждание двое суток назад. Проливы. Ночной штормовой прорыв. Чтобы не засветиться перед фортами, мы упали к самой воде.

Пятьдесят метров высоты. Брюхом по гребням волн.

Просто безумие: тьма, рев ветра и соленые брызги, хлещущие по стеклам гондолы. Нас швыряло, как щепку в водовороте. Шли без огней, вслепую, ориентируясь на шум прибоя и редкие вспышки маяков. В какой-то момент прямо по курсу выросла тень — мачты торгового брига. Прошли впритирку. Вахтенный на марсе, выронив фонарь, раскрыл рот в немом крике. Наверняка решил, что за ним явился Летучий Голландец или сам дьявол.

Мы проскочили. Но этот рывок стоил нам нервов и, что хуже, топлива. Цинк на таких высотах расходовался быстрее. И это было странно. Нужно будет изучить этот вопрос.

Если ветер не переменится, придется садиться на воду. А в море это не приводнение. Это катастрофа. Дирижабль — не гидросамолет. Гондола наберет воду, ткань намокнет, отяжелеет. Огромный пузырь ляжет на волны, где его разорвет ветром.

— Ветер стихает, — заметил механик. — И заходит с кормы. Попутный.

— Слава тебе, Господи, — выдохнул я.

— Дотянем, — уверенно кивнул механик. — Машины поют. Я слушал. С вечера движок чуть постукивает, но это ерунда, клапан. Довезет.

Грязный, уставший, с красными от недосыпа глазами, он казался самым надежным человеком на земле.

За стеклом иллюминатора клубились облака, скрывая океан. Мы висели в пустоте, в сером «ничто», оторванные от мира. Три десятка маленьких скорлупок, бросивших вызов времени.

Ощущение было, словно я капитан субмарины, крадущейся во вражеских водах. Тишина, напряжение, ожидание. Одно неверное решение — и нас нет. Никто даже не узнает координат падения.

Но мы, упрямо сжимая зубы, вгрызались винтами в воздух. Впереди, за горизонтом, нас ждала цель. И мы обязаны до нее дойти.

— Держать курс, — бросил я Игнату. — И молись, чтобы этот хронометр не врал.

— Молюсь, барин.

Этот рейд был самым тяжелым моим испытанием с психической точки зрения. Песок под веками стал привычным ощущением, от которого не избавляло даже яростное трение. Девятые сутки в воздухе. Девять дней, слившихся в бесконечную серую ленту, намотанную на винты наших моторов.

Я угрюмо вспоминал из этого марафона только отдельные, самые яркие кадры.

Например, шторм. Ветер, сорвавшийся с цепи и швыряющий «Катрины» как пустые бочки. Скрип ферм стоял в ушах предсмертным стоном дерева. Каркас «дышал», изгибаясь под запредельной нагрузкой, на которую его никто не рассчитывал. Шли вслепую, в молоке облаков, ориентируясь лишь на тонущие в мути вспышки сигнальных фонарей.

Следом пришло обледенение — тихий убийца воздухоплавания. Конденсат оседал на оболочке, мгновенно схватываясь ледяной коркой, и с каждой минутой «Катрина» набирала вес, проседая к воде. Рев на форсаже не спасал — подъемная сила таяла на глазах.

— Наверх! Сбивать! — мой крик в рупор едва перекрывал шум ветра.

Люди пошли без лишних слов. Механики, десантники, обвязавшись страховочными концами, с деревянными киянками в руках карабкались по остекленевшим мосткам и скользким фермам. Стук, стук, стук… Звук ударов по натянутой ткани сливался в безумную перкуссию. Лед скалывался пластами, с грохотом улетая в черную бездну. Одно неверное движение, слишком сильный удар по пропитанному лаком полотну — и оболочка лопнет. Но парни работали ювелирно. Мы выжили.

А потом — авария на седьмом борту над каким-то городом.

Оборвало шатун, заклинило двигатель, винт встал колом. Катрину начало разворачивать, сносить ветром. Инструкция требовала посадки на воду или возврата, но возвращаться было некуда, а вода в море гарантировала смерть за десять минут.

И они чинили. Прямо в воздухе. В подзорную трубу я наблюдал, как механик висит за бортом гондолы над бушующим морем. Работал голыми руками — в рукавицах гайку не наживишь. Грел окоченевшие пальцы дыханием, ронял ключ в бездну, доставал другой… Спустя полтора часа, отстав от строя на десять миль, они догнали эскадру. Двигатель чихал, но тянул.

Мы шли над Европой.

Ночью, в прорехах облачности, проступала земля. Редкие, тусклые светлячки хуторов сменялись яркими пятнами городов. Мы скользили над ними тенями, на недоступной высоте.

Глядя на эти огни, я представлял тех, кто сейчас внизу. Бюргеры, торговцы, гарнизонные служаки. Спят под пуховыми перинами, переваривая вечернее пиво и ругая налоги, уверенные, что война — это где-то далеко. Там, где под барабанную дробь маршируют полки в ярких мундирах. Им невдомек, что война уже здесь. Висит прямо над их черепичными крышами.

Скорое пробуждение выбросит их в новый мир без безопасного тыла, где смерть падает с неба, даже если фронт за тысячу верст.

Странная смесь всемогущества и вины. Инженер, мечтавший строить мосты, стал разносчиком чумы нового времени. Впрочем, рефлексию я давил на корню. Жалость — роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Сдавали не только люди. Сдавало железо.

Накопительный эффект. Усталость материала. Термин из моего века здесь обрел физическую наглядность. Проходя по гондоле и касаясь переборок, я ощущал, как изменилась вибрация. Вместо ровного, мощного гула — дребезжащие, болезненные нотки. Где-то ослабла заклепка, где-то трос выбрал весь запас натяжения талрепов, а где-то в металле мотора родилась микротрещина, растущая с каждым тактом.

Мы шли на честном слове. Фактически — на трупах машин, двигающихся силой инерции.

Водород — одна из самых текучих дряней во вселенной. Он находил выход везде: сквозь пропитанную олифой ткань, сквозь проклеенные вручную швы. За неделю полета мы выдохнули в атмосферу процентов десять объема. «Катрина» становилась тяжелой и неповоротливой.

Потерю газа компенсировали сбросом балласта. Мешки с песком, которые мы тащили через пол-Европы, давно улетели вниз. Следом пошла запасная вода. Теперь за борт летело всё: пустые бочки из-под топлива, тара от провизии, часть инструментов.

Кончится балласт — мы не удержим высоту. Падение будет медленным и неотвратимым.

— Сколько осталось? — спросил я у механика, гипнотизирующего приборы.

Он потер переносицу грязной рукой. Вид у него был страшный: серое лицо, черные круги под глазами, ссадины в масле.

— На сутки, Петр Алексеевич. Максимум на полтора. Потом придется резать гондолу. Выкидывать обшивку, полы.

— Дойдем?

— Должны. Если ветер не встречный…

Он помолчал, вслушиваясь в аритмию двигателя.

— Тросы управления рулями вытянулись, как жилы. Люфт дикий. Приходится штурвал на два оборота выкручивать, чтобы перо хоть дернулось.

— Подтянуть можно?

— Некуда. Талрепы выбраны до упора. Рванет — останемся без рулей, будем висеть, как ярмарочный монгольфьер.

Я кивнул. Такова цена за прыжок через столетия. Я дал технологии, к которым этот век был не готов, заставил построить машины, работающие на пределе сопромата. Мы создали чудо. «Катрины» не рассчитывались на континентальные перелеты. Ресурсный предел достигнут, из конструкции выжаты все соки.

Гонка со временем, с физикой, с энтропией.

Линейка легла на карту поперек маршрута. Оставалось немного. Последний рывок. Если дойдем — это будет триумф инженерной мысли и воли. Упадем — станем просто кучей мусора на чьем-то поле.

Лоб коснулся холодного стекла иллюминатора, и вибрация передалась прямо в кость черепа.

— Держаться, милая, — прошептал я, обращаясь к машине, как к женщине. — Еще немного. Дотерпи. Не развались.

Мы висели в пустоте, зажатые между небом и землей в хрупких коконах из дерева и тряпок. Единственное, что держало нас в воздухе — газ, стремящийся уйти, и воля, заставляющая лететь дальше.

И все же три Катрины мы потеряли. Либо они сбились с курса, либо просто разбились. У всех были инструкции на любой исход.

Рассвет над морем способен обратить в веру даже убежденного атеиста. Пробиваясь сквозь прорехи в тучах, солнце превращало воду в расплавленную медь. Облака, служившие нам и щитом, и проклятием, расползались рваными клочьями, открывая горизонт.

Там, на пределе видимости, дрожала тонкая полоска. Поначалу похожая на мираж или игру света на гребнях волн, с каждой минутой она наливалась плотностью, обретая твердую форму.

Земля. Кажется, получилось.

— Берег! — выдохнул Игнат, отрываясь от окуляра подзорной трубы. — Вижу берег, барин!

Дрожащие руки схватили циркуль. Грифель ткнулся в карту, сверяя показания хронометра с береговыми ориентирами.

— Мы здесь, Петр Алексеич. — Точка на бумаге радовала. — Если приборы не соврали… отклонение всего десятка три верст к югу. Три десятка верст после двух тысяч! Это ж чудо Господне!

— Это не чудо, а математика.

Внизу расстилалась иная реальность. Педантично расчерченные прямоугольники полей, серебряные вены каналов, игрушечные домики под черепицей и машущие крыльями мельницы. Уют. Порядок. Пасторальное спокойствие. Никаких бескрайних диких лесов — здесь билось ухоженное сердце европейской цивилизации.

Дрожь, не имеющая отношения к пронизывающему ветру, пробежала по спине. Дрожь от осознания того, что сейчас произойдет.

Мы висели над спящим миром. Фермеры гнали коров на пастбища, лавочники отпирали двери, хозяйки раздували угли в печах. Вверх никто не смотрел. Для них небо оставалось обителью птиц и ангелов, и они еще не знали, что сегодня ангелы принесли отнюдь не благую весть.

Мысли скользнули к Анне, наверняка молящейся сейчас. К Петру, ведущему гвардию сквозь степи. К Алексею, замершему на польской границе. Возможно, там уже гремят первые выстрелы, но настоящий удар нанесем мы. Здесь. В глубоком, жирном, безопасном тылу. Удар под дых, которого никто не ждет.

— Сигнал эскадре: «Боевая готовность», — мой голос заставил всех вздрогнуть. — Снижение до пятисот метров. Строй — «клин».

На мачте взвились флаги. Ведомые дирижабли, висевшие на флангах, медленно и величественно начали перестроение.

Гондола ожила. Артиллеристы прильнули к бомбовым прицелам, щелкнули замки предохранителей на сбрасывателях.

Прильнув к биноклю, я разглядывал приближающуюся землю.

В утренней дымке проступали очертания чего-то колоссального, эдакий город — муравейник. Лес мачт в гавани: сотни кораблей, от торговых шхун до военных фрегатов. Бесконечные ряды складов, верфи, где рождаются новые левиафаны, арсеналы, набитые порохом.

Главная логистическая артерия Коалиции. Узел, откуда ресурсы — золото, железо, провиант — текут на войну. Это — Первая Остановка. Точка отсчета их краха.

Уничтожать армию? Ну уж нет. Мы уничтожим способность вести войну. Сожжем корабли у причалов, превратим склады в пепел, докажем, что океан больше не защита, а их богатство — отличный горючий материал.

Город просыпался. Дымы из труб, первые повозки на мостовых.

— Вижу цель, — произнес я. — Дистанция — десять минут.

Через пару минут этот мирный пейзаж превратится в филиал ада.

Жалость отсутствовала. Они хотели сжечь наши верфи в Азове и Таганроге? Получите горящие доки здесь. Хотели задушить нас блокадой? Мы перережем вам горло в вашем собственном доме.

Глядя вниз, на ничего не подозревающий город, я чувствовал себя инструментом истории, занесшим карающий меч.

— Проснитесь, — прошептал я. — Новый век стучится в ваши двери. И пришел он не с пустыми руками.

Глава 19

С высоты пятисот метров, сквозь промытый ночным бризом воздух, Портсмут напоминал анатомический препарат, разложенный на столе хирурга. Главная база Королевского флота, стальной кулак Британии. Отсюда она казалась игрушечной, правда я слишком хорошо знал цену этой игрушке.

Прильнув к наглазнику, я подкрутил фокус. Женевская оптика послушно выдала картинку, выхватывая детали.

Медленно ведя перекрестием прицела, я изучал цели.

Портсмут, пробуждаясь, выдыхал в небо сотни дымных столбов, которые тут же вязли в утреннем тумане. Гавань задыхалась от тесноты. Корабли сбились в такую плотную стаю, что с берега на берег можно было перебраться по палубам, даже не замочив пряжек на башмаках. Настоящий лес из мачт, опутанный бесконечной паутиной такелажа, где белели пятна сохнущей парусины.

Тяжелые линейные корабли, похожие на дремлющих китов, ощетинились пушками в три деки, нависая над юркими фрегатами. Пузатые транспорты, осев в воду по самые планшири, стонали под весом груза.

Стоя борт о борт, связанные шаткими мостками, они представляли собой триумф и проклятие логистики восемнадцатого века. Ради удобства погрузки адмиралы собрали флот в одной точке. Просмоленное дерево, сухая пенька, километры парусины, пропитанной лаком. Идеально сложенный костер, ожидающий единственной искры.

Перекрестие скользнуло на берег.

Вот оно. Сердце базы.

Канатный двор. Гордость Адмиралтейства и самый длинный цех в мире. Узкое здание тянулось вдоль причалов, скрывая в своем чреве сотни станков и чаны с кипящей смолой. Здесь вили жилы флота. Лишившись канатов, эти гордые красавцы с тремя рядами пушек мгновенно превращались в груду бесполезных дров.

Рядом громоздились провиантские магазины. Горы бочек с солониной, штабеля мешков с сухарями — топливо для стотысячной армии, готовой к маршу.

И казармы Королевской морской пехоты.

Плац, идеально расчерченный белыми линиями, пестрел людьми. Утреннее построение шло полным ходом. Ровные красные прямоугольники мундиров, хищный блеск примкнутых штыков, перекрестия белых перевязей. Элита, парни, готовые высаживаться на наши берега, штурмовать и пускать «красного петуха» по русским деревням.

Глядя на них через линзы, я ощутил внутри странный холод. Удар по людям, стоящим в строю, не ожидающим атаки с небес, нарушал все писаные и неписаные правила войны галантного века. Но я то помнил историю.

Жалости от них ждать не приходилось.

Низкий рокот тридцати двигателей наконец достиг брусчатки, и муравейник внизу замер.

Строй на плацу пошел рябью. Тысячи голов одновременно запрокинулись вверх, офицерские трости покатились по земле, выпав из ослабевших пальцев. Повозки на набережных встали, создавая заторы, а из домов высыпали обыватели, тыча руками в небеса.

Я бы назвал, то что творилось внизу — оцепенением. Их картина мира трещала по швам. Серебристые сигары, величаво плывущие в облаках, выглядели диковинкой, небесным знамением, научным курьезом — чем угодно, кроме оружия массового поражения. Рты раскрылись в безмолвном крике.

Офицеры лихорадочно ловили нас в подзорные трубы, тщетно пытаясь разглядеть флаги. Наверняка гадали: чьи аппараты? Новые французские шары? Немецкие алхимические фокусы?

Фатальная беспечность.

Крепостные пушки на фортах Госпорт и Портси хранили молчание. Впрочем, станки начала восемнадцатого века при всем желании не позволили бы задрать стволы в зенит. Гарнизону оставалось лишь бессильно наблюдать, как смерть, урча моторами, занимает позицию для удара.

— Сигнал эскадре: «Боевая», — мой голос был хриплым. — Снижение до четырехсот. Строй — «гребенка». Интервал — сто пятьдесят. Накрыть квадрат полностью.

На мачте флагмана взвились пестрые флажки. Ведомые, повинуясь приказу, начали маневр. Армада разворачивалась в широкую линию, заслоняя собой солнце. Тень от наших корпусов поползла по городу, пожирая крыши, причалы и обреченные корабли.

В гондоле закипела работа. Механики проверяли замки бомболюков. Артиллеристы занимали места у сброса.

Мои ладони легли на штурвал механического сбрасывателя. Прохладный металл, вал с кулачками. Наша «музыкальная шкатулка», играющая похоронный марш.

Задача стояла простая и жуткая одновременно. Пройти над Канатным двором строго вдоль оси. Уложить серию зажигательных кассет так, чтобы вспороть крышу от края до края, создав огненный шторм, потушить который будет невозможно.

— Подходим, — хрип Игната перекрыл гул моторов; он стоял рядом.

Медная нить прицела совместилась с торцом здания. Пальцы привычно ввели поправку на снос.

Сердце стучало, как паровой молот. Страх исчез. В голове было осознание того, что прямо сейчас я собственноручно переворачиваю страницу истории.

Город внизу проживал последние мгновения в своем прежнем обличье. Секунда — и он превратится в руины.

Прости, Британия, сама напросилась.

— Готовность!

Эскадра шла единым, несокрушимым фронтом. Тридцать бомбардировщиков. Тридцать небесных палача.

Палец лег на фиксатор.

Секунда. Еще одна.

— Сброс! — команда вырвалась из легких вместе с облачком пара.

Навалившись всем весом на штурвал сбрасывателя, я заставил тяжелое колесо провернуться. Промороженный металл, покрытый инеем, обжигал даже сквозь кожу перчаток, а возвратные пружины отчаянно сопротивлялись, скрипя на морозе.

Щелк.

Короткий удар, напоминающий звук ломающейся кости. В реве двигателей уловить его ухом было невозможно, но мои ладони, вцепившиеся в обод, отчетливо ощутили вибрацию сработавшей тяги. Стальной распредвал пришел в движение. Первый кулачок — идеально отполированный эксцентрик — вдавил рычаг.

Внизу, под рифленым настилом гондолы, разошлись створки люка.

Я не останавливался, продолжая вращать штурвал с методичностью автомата. Оборот — секунда. Оборот — ушедшая вниз смерть.

Щелк. Щелк. Щелк.

Механизм, рожденный в чертежах и воплощенный в железе, работал безупречно. Моя «музыкальная шкатулка» исполняла свою жуткую партитуру, только вместо нот она рассыпала по небу чугунные гостинцы.

Не отрываясь от наглазника, я жадно ловил каждое движение внизу. Черные каплевидные снаряды, вывалившись из чрева «Катрины», стремительно набирали скорость. Поток воздуха подхватил фанерные стабилизаторы, мгновенно выровнял кассеты и развернул их носами строго в зенит, превращая беспорядочное падение в управляемый полет.

Метрах в ста над крышами, где воздух был плотнее, беззвучно расцвели дымки вышибных зарядов. Контейнеры раскрылись, словно перезрелые стручки, выплевывая смертоносную начинку.

Сотни цилиндров, сверкая на солнце полированными боками, устремились вниз плотным, жужжащим роем.

Первая серия накрыла крышу Канатного двора.

Никаких голливудских взрывов. Поначалу. Снаряды, разогнанные гравитацией, с легкостью пробили крышу, исчезнув в недрах здания, как камни в темной воде. Кровля покрылась оспой черных дыр, из которых выбило сизые облачка пыли.

Секунда звенящей тишины, ощущаемой даже сквозь гул моторов.

А затем длинное здание, похожее на гигантскую казарму, словно сделало глубокий, судорожный вдох. Крыша приподнялась, вспучилась неестественным горбом и тяжело ухнула обратно, ломая стропила.

Ослепительно белая вспышка выжигала сетчатку. Свет, ярче полуденного солнца, пробился сквозь запыленные окна, сквозь щели в кладке, сквозь свежие проломы.

Температура в очагах мгновенно скакнула до значений, при которых кирпич чуть ли не течет, как свечной воск. Однако жар был половиной беды. Истинный ужас таился в том, чем был набит этот цех.

Сухая пенька. Бочки со смолой. Промасленный такелаж.

«Дыхание Дьявола» — адская смесь, которую мы ночами варили в закрытых цехах Игнатовского, — сработала катализатором. Она заставляла гореть сам воздух.

Вакуумный удар. Выжженный в доли секунды кислород создал внутри замкнутого объема цеха зону чудовищного разряжения. Стены здания, не выдержав напора атмосферы снаружи, сложились внутрь, как карточный домик.

Грохот докатился до нас с запозданием, ударив по ушам звуковой волной. Канатный двор перестал существовать, превратившись в огненную геенну.

Из провалов, закручиваясь спиралями, повалил жирный черный дым. Занялась смола — тонны драгоценной корабельной смолы. Черный гриб начал расти, закрывая обзор, но я не останавливался.

— Есть! — заорал Федя, напрочь забыв про чины. Он исступленно колотил кулаком по переборке. — Прямо по хребту! Легла, родимая, как влитая!

Мои руки продолжали крутить штурвал, укладывая бомбы дальше по линии, словно швея делает стежки. Вал вращался, кулачки толкали тяги. Мы пропарывали здание от края до края, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Внизу текла огненная река. Пожар распространялся с противоестественной скоростью, пожирая пространство. Пламя бежало по канатам, как по бикфордовым шнурам, перекидываясь на соседние секции и склады готовой продукции.

Математика торжествовала над хаосом войны. Расчет упреждения, угол сноса, интервалы сброса — переменные уравнения сошлись в одну точку. Бомбовая дорожка легла идеально по оси цели.

Теперь — финал.

— Второй! — рявкнул я, не оборачиваясь.

Механик рванул рычаг переключения. Вал сместился, вводя в зацепление новый ряд кулачков.

Теперь вниз полетели бочки с пироксилином.

Они падали прямо в пекло, в ревущее море огня.

Взрывы.

На этот раз «Катрину» тряхнуло по-настоящему. Ударная волна, отразившись от земли, поддала нам под днище.

Фугасы делали то, для чего их создавали инженеры будущего: они разметывали горящие обломки. Пылающие балки, куски раскаленной кровли, горящие бухты канатов разлетались на сотни метров, превращаясь в огненные метеориты. Они падали на соседние пакгаузы, на соломенные крыши казарм, на сухие штабеля корабельного леса.

Мы создавали зону сплошного поражения. Мы отсекали любую возможность тушения. Если внизу и остался кто-то с ведром или багром, подойти к этому аду он уже не мог. Жар чувствовался даже здесь, на полукилометровой высоте, пробиваясь сквозь морозный воздух.

В оптике мелькнуло, как беззвучно оседает стена провиантского склада. Из пролома, катясь по брусчатке огненными шарами, вывалились горящие бочки с солониной. Вспыхнул, как спичка, штабель досок, заготовленных для ремонта линкоров.

Эффект домино в действии. Пожар, зародившись в одной точке, расползался раковой опухолью, пожирая все на своем пути. Ветер, наш верный союзник, погнал стену огня на доки.

Оторвавшись, наконец, от прицела, я вытер пот со лба. Лицо саднило от напряжения, мышцы рук мелко дрожали после борьбы со штурвалом.

Экипаж молчал. Люди прилипли к иллюминаторам, и в их расширенных зрачках плясали багровые отсветы. Страха не было. Ужас перед содеянным уступил место злому, хищному азарту охотников, загнавших крупного зверя.

— Горит, — благоговейно прошептал Федька. — Как свечка пасхальная горит.

— Вал пуст, — доложил Игнат, возвращая меня к реальности. — Первая серия ушла полностью.

Я кивнул, чувствуя тяжелую усталость.

Внизу творилась история. Портсмут, логистическое сердце империи, умирал. Мы вырвали это сердце, перерезали жилы, питающие флот. Без канатов, провианта и складов никакая великая армада никуда не поплывет. Она сгниет у причалов.

Дым поднимался все выше, застилая гавань траурной пеленой. Сквозь черные клубы пробивались языки пламени высотой с колокольню.

— Перезарядка, — мой голос прозвучал хрипло, будто я надышался гарью. — Готовимся ко второму заходу.

Механизм сброса отработал штатно. Ни одной осечки, ни одного клина. Нартовская сталь и моя конструкция выдержали экзамен боем.

Бросив последний взгляд вниз, я усмехнулся.

Это была демонстрация новой реальности, эпоха галантных сражений кончилась. Началась эра войны машин, войны инженерных расчетов и тотального уничтожения.

Повинуясь перекладке рулей, тридцать небесных гигантов завалились на бок, описывая широкую дугу над агонизирующим Канатным двором. Теперь нос флагмана смотрел прямо в зев гавани.

С полукилометровой высоты гордость Королевского флота казалась рассыпанными детскими игрушками, брошенными капризным ребенком в лужу. Однако я прекрасно знал тактико-технические характеристики этих «игрушек». Линейные корабли, плавучие крепости, способные стереть с лица земли прибрежный город одним бортовым залпом. Дуб, кованое железо и сотни квадратных метров парусины.

Корабли стояли так плотно, что вода между бортами напоминала черные трещины на старом паркете. Рангоут сплелся в единую сеть, реи цеплялись за ванты соседей.

Идеальная мишень. В таких условиях промахнуться было сложнее, чем попасть.

— Вторая волна! — прохрипел я в переговорную трубу, чувствуя, как пересыхает горло. — Зажигательные! Пли!

Механизм сброса снова защелкал стальными челюстями, отмеряя последние секунды жизни британского флота.

Черные капли, набирая скорость, устремились в лес мачт.

Тяжелые кассеты с хрустом пробивали сложенные паруса, ломали рангоут, как сухие ветки, и прошивали палубный настил, уходя глубоко в трюмы.

Первая вспышка расцвела на шканцах огромного линкора. Огонь словно живое существо, побежал вверх по смоленым вантам. Паруса, аккуратно укатанные на реях, вспыхнули гигантскими факелами.

Секунда — и соседний фрегат тоже занялся. Искры, разносимые ветром, дождем падали на пересушенные палубы, на бухты пеньковых канатов, залетали в открытые люки трюмов.

Запустилась цепная реакция.

Даже сквозь оптику было видно, смятение и ужас. Матросы, превратившиеся в крошечные мечущиеся фигурки, бестолково суетились. Кто-то еще пытался бороться за живучесть, выплескивая воду из ведер на термитное пламя, но это лишь раздувало жар — вода мгновенно испарялась, разлагаясь на водород и кислород. Другие, обезумев, рубили топорами швартовы, надеясь отделиться от горящего соседа.

Тяжелый транспорт, набитый, судя по осадке, порохом или провиантом, попытался вырваться из ловушки. Отвалив от стенки, он попал в струю течения и, потеряв управление, с жутким треском врезался бушпритом в борт соседнего брига. Снасти сцепились намертво. Удар, скрежет раздираемой обшивки — и через минуту оба судна слились в единый погребальный костер.

Они заперли сами себя. Ловушка захлопнулась.

— Гляди! — заорал Игнат, тыча грязным пальцем вниз. — Рвануло!

В центре гавани, где пылал флагман, события вышли на финишную прямую: огонь прогрыз переборки крюйт-камеры.

Сначала мир внизу схлопнулся в одну ослепительную точку, а затем расцвел чудовищным огненным бутоном. Звук запаздывал, зато ударная волна пришла мгновенно. Спрессованный воздух ударил в днище, подбросив многотонную гондолу, как щепку в шторм, заставив жалобно звякнуть приборные панели.

Линкор просто перестал существовать. Его разорвало пополам. Мачты, многотонные пушки, куски набора взлетели в небо, вращаясь в дымном вихре, чтобы через мгновение смертоносным градом обрушиться на соседние вымпелы. Столб воды и перегретого пара взметнулся на сотню метров, накрывая паникующую гавань кипятком.

Вода горела. Разлившееся масло, расплавленная смола и горящие обломки превратили акваторию в кипящий котел преисподней.

Перекрестие прицела скользнуло на берег. Форты Госпорт и Портси. Каменные черепахи, призванные защищать вход в гавань от морского врага, проснулись.

Бастионы окутались облаками порохового дыма. Они огрызались.

Пушки рявкали, посылая чугунные ядра в зенит. Но физику не обманешь: снаряды теряли энергию и падали в воду, не пролетев и половины пути до наших эшелонов. Станки крепостных орудий XVIII века просто не позволяли задрать ствол выше пятнадцати-двадцати градусов. Канониры видели нас, ненавидели, проклинали, но сделать ничего не могли. Это была стрельба отчаяния, пальба в белый свет.

Зато с набережных и крыш по нам били из ружей. Тысячи мушкетов изрыгали свинец. Я видел частые вспышки залпов. Пули на излете, потеряв убойную силу, вероятно, даже долетали до гондол, барабаня по обшивке, как летний град по жестяной крыше, но причинить вреда не могли.

Мы висели в абсолютной недосягаемости. Неуязвимые палачи.

— Ракеты!

Под крыльями «Катрин» висели направляющие с нашими «подарками» — модернизированными «конгривами». Точности никакой, зато психологический эффект сногсшибательный.

С направляющих, оставляя за собой густые дымные шлейфы, сорвался огненный сноп. Пронзительный, визжащий вой, похожий на вопль банши, разрезал воздух, перекрывая даже гул пожара. Этот звук выворачивал душу наизнанку.

Ракеты падали веером, накрывая город, казармы и жилые кварталы за портом. Взрывы их боеголовок уступали бомбовым, но паника, которую они сеяли, была страшнее любого фугаса.

Внизу, в лабиринте узких улочек, моментально вспыхнуло безумие.

Людская масса, запрудившая набережные, превратилась в неуправляемый, смертоносный поток, сметающий все на своем пути. Люди давили друг друга, пытаясь вырваться из огненного кольца. Повозки переворачивались, лошади, обезумев от шума и огня, бились в упряжи, ломая ноги и давя упавших.

Тем временем дым сгустился настолько, что начал закрывать обзор. Черная, жирная туча, пропитанная сажей, поднималась к нам, застилая горизонт.

— Температура растет! — перекрывая шум, крикнул Игнат. Он с тревогой смотрел на двигатели. — Воздуха не хватает!

Сажа забивала воздухозаборники.

— Повязки! — скомандовал я, срывая с пояса флягу. — Всем дышать через мокрое!

Натянув на лицо тряпку, пропитанную водой, я сделал осторожный вдох. Едкий, горький вкус гари все равно осел на языке, перша в горле.

Мы шли над черным ковром, сквозь прорехи которого прорывались языки пламени. Воздух в гондоле раскалился, стало жарко и влажно, как в плохо протопленной бане по-черному.

Последний взгляд в перископ.

Сквозь разрывы в дымной завесе я различил, как огромный корабль, потерявший мачты, медленно, величаво кренится на борт, уходя под воду. На его корме все еще развевался флаг. «Юнион Джек». Ткань вспыхнула, свернулась в черный обугленный комок и исчезла в волнах.

Символично.

Флота вторжения больше не существовало. Мы сожгли его прямо в колыбели, превратив гордость нации в груду головешек.

— Эскадре — набор высоты! — прохрипел я, чувствуя, как легкие требуют чистого кислорода. — Уходим из дыма! Выше, к солнцу!

«Катрины» потянули носы вверх. Натужно, словно нехотя отрываясь от сотворенного нами рукотворного ада.

Мы сделали это, переломили хребет британскому льву.

Но радости не было. Впереди ждала еще одна цель, самая важная и самая опасная.

Дирижабли, словно всплывающие субмарины, вырвались к солнцу. На восьмистах метрах воздух, лишенный примесей гари, обжигал легкие ледяной свежестью, вымывая из организма тяжелый привкус смерти.

Оставшийся внизу Портсмут, превратился в черную, гноящуюся язву на теле побережья. Гигантский дымный столб, подпирающий небо, отбрасывал зловещую тень на воды пролива Солент, где сквозь мглу все еще пульсировали багровые угли пожаров.

Мы сделали это.

Флот как боевая единица аннигилирован. Десятки вымпелов либо лежат на грунте, либо выгорели до ватерлинии, превратившись в бесполезные остовы. Те, кому повезло уцелеть, потребуют месяцев ремонта в доках, которых больше нет. Канатный двор — пепелище. Провиантские склады — груда тлеющих углей. Да, это не весь флот, зато демонстрация наших возможностей была эффектной.

Игнат опустил бинокль.

— Мы их выпотрошили, Петр Алексеевич. Как рыбу на привозе.

— Выпотрошили, — эхом отозвался я.

Эскадра начала перестроение. Тридцать воздушных суденышек, полегчавшие на тонны сброшенного железа и химии, занимали места в походном ордере. Клин. Острие копья, направленное на север.

Туда, где за пасторальными зелеными холмами Гэмпшира и Суррея билось сердце империи.

— Сигнал флотилии: «Курс — на Лондон», — команда прозвучала сухо, без пафоса.

Секундная тишина в рубке взорвалась утробным гулом одобрения.

— На Лондон… — выдохнул Федька, сжимая штурвал. — Добьем гадину в норе?

Лица людей, измазанные сажей, светились азартом. Вдохнув запах победы над Портсмутом, они жаждали большего. Их воображение уже рисовало пылающий Тауэр, рушащийся купол Святого Павла и Парламент, превращенный в крематорий.

Команда жаждала крови. Обезглавить врага в его столице казалось им единственно верным финалом. Месть за блокаду, за страх, за вековое высокомерие «англичанки». Они были уверены: мы летим жечь Лондон.

Глядя на них, я хранил молчание.

Объяснять им, что Лондон гореть не будет, было бесполезно. Моя память хранила уроки другой истории. Бомбардировка жилых кварталов, террор против лавочников и прачек — путь в стратегический тупик. Такие удары не принуждают к капитуляции, они рождают ярость. Нация сплачивается вокруг флага, забывая внутренние распри.

Подарить королеве Анне и Мальборо такой подарок — значит получить войну народную, где каждый докер возьмет в руки мушкет. А народную войну выиграть невозможно.

Нет. Моя цель была иной.

Взгляд скользнул к кормовому отсеку гондолы. Там, надежно стянутые кожаными ремнями, покоились ящики со «спецгрузом», окантованные железом контейнеры без маркировки «Опасно». Содержимое этих ящиков превосходило по убойной силе любой пироксилин.

Я вез им не огонь. Я вез заразу, разрушающую фундамент империи.

Удар по Портсмуту перерезал сухожилия врага, обездвижил его мышцы. Теперь на очереди был мозг. Нервная система. Сама суть того, что заставляет эту страну работать, торговать и воевать.

Глядя на груз, я испытывал странную смесь отвращения и мрачного удовлетворения. Предстоящее действо выходило за рамки воинской чести. Это было подло. Цинично. Грязнее, чем прямое убийство. Оружие массового поражения, направленное не на тела, а на души.

Оно сломает их волю. Превратит Лондон в банку с пауками, где каждый будет сам за себя. Экономический и социальный коллапс страшнее пожара. Огонь можно залить водой. То, что везу я, потушить нельзя.

— Высота — восемьсот, — голос штурмана вернул меня в реальность. — Ветер попутный. Скорость — семьдесят. Расчетное время прибытия — два часа.

Два часа.

Внизу, под брюхом гондолы, проплывала зеленая, ухоженная Англия. Аккуратные квадраты полей, живые изгороди, белые точки овечьих отар. Идиллическая пастораль.

Тень от нашей армады скользила по этой земле, словно тень чумы.

Они еще пребывают в неведении. В Лондоне джентльмены пьют утренний кофе в кофейнях, шуршат свежими газетами, обсуждают цены на шерсть и погоду. Лорды в Парламенте репетируют речи о величии Британии. Банкиры в Сити подсчитывают барыши.

Мы идем к вам.

Тяжесть в груди не проходила, но выбор был сделан давно. На кону стояла Россия. Либо мы сломаем их здесь, сейчас, этим грязным, подлым способом, либо они придут к нам и утопят нас в крови.

Эскадра плыла в небе, медленная и неотвратимая, неся в своем чреве тайну, способную обрушить империю без единого выстрела.

Ну что, джентльмены? Вы так кичитесь правилами? Сегодня я покажу вам игру без этих правил.

Глава 20

С высоты восьмисот метров «столица мира» напоминала гигантскую гноящуюся язву, расползшуюся по зеленому телу острова. Никаких парадных портретов — только живая, пульсирующая органика. Бесконечное море черепицы, рассеченное мутной веной Темзы, исторгало из себя дым тысяч каминов. Желтовато-серая пелена, которой так гордились англичане и от которой выплевывали легкие, осталась внизу. Мы, невидимые и неслышные за собственным гулом, скользили над этим смрадом тенями.

Оптика перископа выхватила из дымки городские доминанты.

Купол Святого Павла — сияющая каменная корона. Зубчатые башни Тауэра у излучины — мрачная скотобойня для королев и бунтарей. Вестминстер, где напудренные парики решали судьбы колоний.

Внизу муравейник жил в бешеном ритме. Темзу забили баржи с углем и сеном, между которыми, рискуя жизнью, сновали лодочники. Узкие каменные щели улиц переполняли повозки. Гул мегаполиса надежно маскировал рокот наших двигателей, сливая его с грохотом телег по брусчатке. Лондонцы, уверенные в своей безопасности, спешили в конторы и кофейни, делали деньги и пили эль. Остров, флот, пролив — эти три кита хранили их покой, оставляя войну где-то далеко на континенте.

— Идем на Сити, Петр Алексеевич, — голос штурмана Игната звенел от напряжения. — Ветер западный, слабый. Идеал.

Я махнул головой.

— Сигнал эскадре: «Рассредоточение». Занять квадраты.

Взвились флаги на мачте, и строй начал распадаться. Тридцать дирижаблей веером накрывали город невидимой сетью.

Первая группа взяла на прицел Сити — финансовое сердце, где золото Ост-Индской компании трансформировалось в полки. Вторая зависла над Уайтхоллом — мозговым центром Империи. Третья ушла к докам Ист-Энда, к жилищам черни, готовой к бунту из-за лишнего пенни за хлеб.

— Готовность к сбросу «Спецгруза», — команда ушла в по звену.

В кормовом отсеке замелькали механики. Работали молча, но дрожь в руках выдавала их с головой. Этот груз пугал их куда больше обычных бомб. Ряд тяжелых, обшитых свинцом бочек с грубо намалеванными черепами ждал своего часа.

— Маски! — рявкнул старший.

Люди поспешно натягивали промасленные тряпичные респираторы со стеклянными окулярами. Прижав к лицу свою маску, я вдохнул запах резиноида и угольной пыли.

Зажигательные кассеты и фугасы дремали в бомболюках, оставленные на крайний случай. История учит, что огонь в жилых кварталах лишь сплачивает нацию, рождая героев. Моя цель заключалась в другом — тотальный хаос. Вместо пламени в трюмах ждало оружие, бьющее по инстинктам и самой способности человека сохранять рассудок.

Химия. Органическое соединение, доведенное Дюпре до абсолюта. В имеющейся концентрации оно сохраняло жизнь, но полностью ломало волю.

Рядом с бочками громоздились тюки с бумагой. Сотни тысяч листов — второй компонент удара. Физиология плюс информация. Мы собирались превратить столицу мира в место, где невозможно дышать и думать, где единственным желанием остается бегство. Унижение, смешивающее имперскую гордость с грязью.

— Над целью! Высота пятьсот.

Перекрестие перископа легло на крышу Королевской биржи, окруженную толпой маклеров.

— Сброс! — голос из-под маски прозвучал глухо.

Рычаги подались назад.

Порты под днищем выплюнули колбочки и тюки.

Веревки лопались, выпуская на свободу бумажную метель. Десятки тысяч белых листков закружились в воздухе, подхваченные ветром.

Картина завораживала своей странностью. Колбочки разбивались, по городу, залитым скупым солнцем, пролился желтый туман вперемешку с бумажным снегом. Тяжелому газу требовалось время, чтобы стечь в каменные колодцы улиц, просочиться в окна и заполнить легкие лордов и нищих.

Минута. Две.

Потоки повозок продолжали свое движение. Лишь некоторые прохожие задирали головы, провожая взглядом листовки, или лениво ловили их на лету.

Они принимали это за игру.

До начала кошмара оставались секунды.

Над Сити сформировалось плотное маслянистое одеяло, заливая узкие каменные ущелья между банками и торговыми домами.

Прижавшись к наглазнику, я ловил каждое движение. Оптика давала картинку пугающей четкости, от которой даже меня, автора этого сценария, пробирал озноб.

Первыми сдались лошади.

Запертые в пробке у Биржи упряжки вдруг взбесились. Чуя неладное ноздрями, куда более чувствительными, чем человеческие, животные рвали постромки, крушили оглобли и хрипели, разбрызгивая пену. Кучера, потеряв контроль, бросали вожжи.

Началось.

Степенный джентльмен в дорогом сюртуке замер посреди тротуара, схватился за грудь и согнулся пополам, опустошая желудок на собственные начищенные сапоги. Рядом рухнула торговка с корзиной. Следом, рассыпав кипу документов, повалился клерк.

Волна спазмов накрыла улицу подобно эпидемии.

Тиоацетон. Проект «Благовоние». Вещество, которое мы гнали в закрытых ретортах, проклиная все на свете. Концентрат тухлых яиц, гниющего мяса и чеснока, возведенный в абсолют. Настоящая кувалда для рецепторов. Организм отказывался принимать отравленный воздух, реагируя единственным доступным способом — рвотой и паникой.

Городской трафик парализовало. Кареты сбились в кучу, а гвардейцы у дворцовых ворот — те самые хваленые «красные мундиры», гроза Европы, — побросали мушкеты. Строй рассыпался: солдаты катались по брусчатке, срывая галстуки в попытке вдохнуть, но легкие заполнял лишь смрад.

— Господи… — Игнат прилип к иллюминатору, его лицо под маской приобрело землистый оттенок. — Петр Алексеевич, они там… все…

Даже на пятистах метрах угольные фильтры пасовали перед сладковатым, тошнотворным душком. Глаза заслезились, во рту осела горечь меди и гнили.

— Держись, Игнат! Маски не снимать! Это приказ!

Внизу разворачивался библейский сюжет. Содом, наказанный смрадом. Люди давили друг друга, пытаясь вырваться из зоны поражения, но бежать было некуда — облако накрыло весь центр.

Белые листочки закружились в желтом тумане, оседая на головы корчащихся людей. Картина, достойная бреда сумасшедшего: город, утопающий в нечистотах и бумаге.

Листовки липли к грязи, к спинам лежащих, к крышам карет. Те, кто сохранил остатки воли, хватали их, повинуясь инстинкту — прочитать, найти объяснение происходящему.

'Лондонцы!

Этот смрад — запах вашей Империи. Запах лжи, которой вас кормят в Парламенте.

Взгляните на юг. Видите черный дым? Это горит Портсмут. Вашего флота больше нет. Ваша армия осталась без хлеба и пороха.

Мы могли сжечь ваш город так же легко. Но мы не убийцы. Мы пришли показать вам правду.

Спросите у королевы Анны: сколько стоит ее корона? Спросите у банкиров: чем они заплатят за войну?

Остановите безумие. Или этот запах останется с вами навсегда.

Русский Флот'

Хаос захлестнул улицы. Прочитавшие или просто обезумевшие от рези в глазах бросились прочь из Сити — к реке, к паркам, туда, где еще остался кислород. Толпа мгновенно деградировала до стада. Банкиры, нищие, лорды смешались в единую, смердящую, перепуганную массу. Чины исчезли, остался голый инстинкт выживания.

Из дверей Банка Англии вываливались клерки, бросая мешки. Золотые монеты раскатывались по мостовой, но никто не смотрел вниз. В атмосфере, пропитанной тиоацетоном, желтый металл обесценился. Котировался только глоток чистого воздуха.

— Второй заход! — сдерживая тошноту, прохрипел я. — Добить! Сброс!

Катрины легли на новый курс. Вниз летели деньги. Идеальные подделки фунтов стерлингов. Сотни тысяч.

Когда вонь рассеется и люди вернутся, они найдут улицы, устланные купюрами. Осознание превратит эти деньги в мусор. Биржа встанет, а экономика, державшаяся на честном слове начнет буксовать.

Удар страшнее любой бомбардировки. Вместо истребления населения мы демонтировали само Государство.

Наблюдая за агонией города, я испытывал мрачное удовлетворение. Жестоко? Безусловно. Подло? Вероятно. Однако такова война, где вместо шпаги в ход идут химия и гиперинфляция.

Дышите глубже, господа. Это запах перемен.

Британия скалила зубы: с башен Тауэра, с лужаек Гайд-парка и застрявших в Темзе барж били пушки. Чугунные монстры давились дымным порохом, выплевывая ядра по крутой дуге. Но законы баллистики работали против них. Снаряды, теряя инерцию на полпути, с воем возвращались на головы канониров, круша черепицу и мостовые.

Чистой воды агония — ярость империи, поставленной на колени и вынужденной вдыхать собственные нечистоты. Достать нас они не могли при всем желании: углы возвышения никудышные, энергетика выстрела слабая. Ружейная трескота сливалась в сплошной гул, тысячи стволов салютовали отчаянием. Свинцовые пули, растеряв убойную силу на излете, стучали по обшивке сухим горохом, бессильные против многослойной ткани.

— Высота восемьсот! — Игнат утер рот рукавом. — Вышли из зоны вони, барин!

Ледяной сквозняк из бойниц выдувал остатки смрада. Стянув опостылевший респиратор, я жадно глотал колючий, чистый кислород. Тошнота отступала.

— Злятся, — механик отбросил маску, его лицо расплылось в шальной улыбке. — Бесятся, ироды! А руки-то коротки! Висит груша, нельзя скушать!

Экипаж ожил. Напряжение суток, страх перед неизвестностью и ужас от собственной химии лопнули перетянутой струной. Людей накрыла волна дикой, пьянящей эйфории. Пол-Европы осталось позади. Флот в Портсмуте догорал, столица мира захлебывалась в грязи, а мы, живые и недосягаемые, наблюдали за паникой муравьев.

— Получили⁈ — Федька бросил штурвал, потрясая кулаком в иллюминатор. — Это вам за крестовый поход! И за Игнатовское! Нюхайте!

Нервный, громкий смех, до икоты — заполнил рубку. Люди хлопали друг друга по плечам, кто-то пустил по кругу заветную флягу со спиртом.

— За победу! За Петра Алексеевича! За графа!

Я не мешал. Совершив невозможное, они заслужили минуту безумия. Сам я ощущал странную легкость, словно сбросил пудовый мешок. План сработал идеально. Мы не просто ударили — мы унизили. Унижение живет в памяти дольше боли.

— Сигнал эскадре: «Отход». Курс на восток. Домой.

Голос предательски дрогнул, но командирский тон я удержал. На мачте взвились флаги, и дирижабли начали ленивый разворот, демонстрируя полное пренебрежение к огню с земли. Миссия выполнена. Портсмут в руинах, Лондон в зоне бедствия, экономика в коллапсе. Вместо похода на Москву джентльменам придется отстирывать собственные штаны.

— Барин! — старый штурман Игнат сиял начищенным самоваром. Глоток из фляги ударил в голову, умножив хмель победы. — А глядите-ка! Забыли!

Он ткнул пальцем в темный угол рубки, за кожух привода.

— Ящик-то! Листовки. Чего балласт тащить, горючку жечь?

Действительно, ящик. Видимо, закатился в суматохе. Кряхтя и посмеиваясь, Игнат полез к механизму сброса. Движения его были размашистыми, лишенными точности.

— Сейчас, сейчас… Облегчимся… Пусть порадуются напоследок…

Склонившись над картой, я высчитывал курс, мыслями уже находясь в Петербурге, рядом с Анной, на докладе у Петра.

Смех перерезал металлический лязг.

Никакого мягкого бумажного шелеста — послышался тяжелый звук сработавшего замка бомбодержателя — тот что мы слышали над Портсмутом.

Внутри все обледенело.

Развернувшись, я увидел Игната, застывшего у стойки. Ящик был на месте. Хмельной румянец сменила мертвенная бледность, рот открылся в немом «О». Пьяная рука, промахнувшись мимо вспомогательного лючка для мусора, рванула аварийный рычаг боевой подвески.

— Ой… — тихо и как-то по-детски выдохнул штурман.

Из разверзнутого брюха «Катрины» выпала черная, каплевидная смерть.

«Дыхание Дьявола». Последний аргумент, который мы берегли для прорыва с боем.

Набирая скорость, она неотвратимо кувыркалась вниз.

— Нет… — пальцы до боли впились в рукоятки прибора. — Только не это…

Мы висели над самым центром, над излучиной Темзы, сердцем истории. Прильнув к окуляру, я молился всем богам, в которых не верил. Пусть река. Пусть парк. Пусть пустая площадь.

Но баллистика глуха к молитвам. Траектория вычерчивалась жуткая, бомба летела к цели, которую никто не выбирал, но на которую указал слепой рок.

Прямо на громаду древней крепости у воды. На символ британской короны.

Тауэр.

На сотне метров сработал вышибной заряд. Хлопок, облачко белого дыма, и контейнер исторг из себя первый часть «гостинца». Дождь из жидкого огня обрушился на Белую башню — сердце цитадели. Черепица брызнула крошевом. Это сработала вторая часть. Температура плавления стали не пощадила вековые дубовые стропила, уничтожила все за доли секунды.

Вспышка затмила солнце, навсегда впечатывая картину катастрофы в сетчатку. Следом накатила звуковая волна.

Тауэр превратился в факел. Древнее дерево, пропитанное вековой пылью, вспыхнуло порохом. Пламя вырвалось из узких бойниц, лизнуло зубцы стен и жадно перекинулось на соседние постройки.

Мертвая тишина в рубке заглушила даже стук крови в висках. Слышалось лишь сиплое дыхание Игната. Смех оборвался, эйфория испарилась, оставив на губах привкус пепла.

Мы перешли черту. Оставив позади обычную войну, мы совершили вандализм библейского масштаба. Уничтожили святыню.

— Твою мать… — выдохнул я.

Игнат сполз по переборке, обхватив голову руками. Плечи тряслись. Из горла штурмана рвался нечленораздельный, щенячий вой. Он упал на колени передо мной.

— Барин… Прости… Не хотел…

Первая волна ярости отступила. Орать? Глупо, сделанного не воротишь. Бомба упала, Тауэр горит. История пишется прямо сейчас.

Я прильнул к перископу.

Черный дым, смешиваясь с желтым туманом тиоацетона, рисовал полотна, достойные кисти Босха.

В голове щелкали варианты последствий. Провал? Повод для священной войны и сплочения нации?

Или наоборот?

Я с горечью вспомнил свое прошлое-будущее. Хиросима. Дрезден. Чингисхан. Запредельная жестокость ломает волю эффективнее стратегии. Унижение рождает злость, уничтожение символа — ужас. Ощущение тотальной беззащитности.

Если горит тысячелетняя крепость, не устоит ничто. Ни Виндзор, ни Парламент, ни особняк лорда-канцлера.

Мы продемонстрировали отсутствие тормозов. Мы — варвары, с которыми бесполезно договариваться. А именно так всю нашу историю нас и воспринимают. Нас можно только бояться. Возможно, промах Игната станет тем самым «черным лебедем», что окончательно сломает хребет британскому льву.

— Встать! — приказал я.

Игнат поднял голову, глядя на меня сквозь пелену слез.

— Встать, я сказал.

Рывок за воротник поставил штурмана на ноги.

— Ты не хотел. Я знаю. Но ты сделал.

Экипаж ловил каждое слово. Им нужен был стержень, уверенность в том, что мир не рухнул.

— Слушать мою команду! Тауэр сгорел? Туда ему и дорога. Идет война, мы здесь не на балу с благородными девицам танцульки играем. Пряников не будет.

Механик расправил плечи. В глазах Федьки загорелся хищный блеск.

— Мы показали им, что шутки кончились. Мы сожгли их флот. Мы отравили их город. А теперь мы испепелили их историю. Пусть знают и боятся. Пусть рассказывают внукам, что бывает, когда будишь русского медведя.

— Уходим! Полный ход! В облака!

Двигатели взревели на форсаже. «Катрина» задрала нос, уходя в спасительную мглу, увлекая за собой эскадру.

Игнат прошептал: «Спасибо». Я ободряюще постучал по плечу и махнул рукой, чтобы он занимал свое рабочее место.

Позади оставался заблеванный, униженный, а теперь и пылающий Лондон.

Глядя на исчезающий в дымке силуэт горящей крепости, я чувствовал какой-то холод. И никакого сожаления.

Все к лучшему. Возможно, этот пожар спасет тысячи жизней наших солдат под Смоленском. Возможно, увидев пепел Тауэра, королева Анна подпишет мир быстрее самых смелых прогнозов.

Хаос — тоже оружие, а мы применили его на полную катушку.

— Курс — на восток, — зачем-то повторил я штурману. — Домой.

Мы летели навстречу солнцу, встающему над новой Европой, которая уже никогда не будет прежней.

Глава 21

Май 1710 г., окрестности Смоленска.

Горький воздух драл горло дорожной пылью и гарью сотен костров. Внутри штабного блиндажа, наспех вгрызшегося в глинистый холм под Смоленском, этот букет обогащался духом табака и сургуча.

Склонившись над картой, прижатой по углам массивными подсвечниками, Алексей Петрович невидящим взглядом сверлил бумагу. В неверном свете масляной лампы его осунувшееся лицо напоминало посмертную маску. Бессонница терзала его вторые сутки, вымывая эмоции.

— Значит, не слухи? — голос Наместника прозвучал глухо, он даже не поднял головы.

Капитан Румянцев, исполняющий обязанности начальника разведки корпуса, вытянулся в струну. Пыль превратила его зеленый мундир в серую ветошь, а свежий шрам на щеке — автограф австрийского гусара — багровел на бледной коже.

— Никак нет, Ваше Высочество. Факты.

Разведчик накрыл ладонью южный сектор карты — тот самый, где, по расчетам ставки, должна была решаться судьба кампании.

— Южная армия турок — фикция. Мираж. Половина стариков и калек, согнанных для общей массы, для вида. Жгут костры, колотят в барабаны, изображая бурную деятельность, но реальной силы там нет. Азов в безопасности. Государь гоняется за призраками в Диком поле.

— А здесь? — Алексей перевел взгляд на западную границу, на жирную красную стрелку, нацеленную прямо в переносицу России.

— А здесь — рать, — Румянцев вышвырнул на карту пачку мятых, бурых от засохшей крови донесений. — Сто двадцать тысяч штыков. Австрийцы, саксонцы, баварцы. Элита наемников Европы. Гвардия самого Евгения Савойского. Артиллерия такая, что земля ходуном ходит за десять верст. Идут тремя колоннами нагло и не прячаясь. Им плевать на скрытность. Они знают, что мы здесь одни.

Алексей медленно выпрямился. Отец — за тысячу верст. Гвардия — там же. А здесь, на пути монстра, способного расплющить половину Европы, стоит только он и его «потешные полки», двадцать пять тысяч. Горстка инженеров да вчерашние крестьяне, судорожно сжимающие рычаги диковинных машин. Против лучшей военной машины мира.

Один к пяти. Любой учебник тактики на такой расклад даст две рекомендации: капитуляция или быстрая смерть.

— И еще, — Румянцев извлек свиток, скрепленный тяжелой печатью Ватикана. — Сняли с папского легата. Направлялся в штаб Савойского, видимо, чтобы потом к нам дойти.

Пергамент зашуршал в руках Алексея. Латынь. Витиеватые фразы, от которых веяло могильным холодом инквизиции.

— Крестовый поход, — констатировал он, небрежно отбрасывая свиток. — Объявлен официально. Против схизматиков и еретиков. Иначе говоря — против нас.

Теперь это война на уничтожение. Пленных брать не станут, договориться не выйдет. «Цивилизованная» Европа шла выжигать «московскую заразу» каленым железом.

— Приказы, Ваше Высочество? — подал голос старый служака генерал Вейде, чья верность теперь принадлежала новой армии. — Отходим к Москве? Жжем мосты, тянем время до возвращения Государя?

Взгляд Алексея скользнул по карте. Да, такое обсуждалось, но. Ох уж это «но». Москва. Отступление означает сдачу Смоленска, затем Вязьмы… А там и столица. Отец не успеет. Да и куда возвращаться — на пепелище? Петербург простоит, там с наскока не взять его.

— Нет, — отрезал Алексей. — Никакого отхода.

Он очертил район перед Смоленском.

— Бой дадим здесь. В предполье.

Генералы переглянулись. В их глазах читалось недоумение. Встречать стотысячную армию в чистом поле, имея пятикратный дефицит личного состава?

— Не в поле, — словно прочитав их мысли, усмехнулся Наместник. — Мы не идиоты, чтобы играть по их правилам. Заставим их играть по нашим.

Он начал рисовать схему.

— Смотрите. Справа — топи, непроходимые даже для пехоты. Слева — густой лес, конница там ноги переломает. Остается коридор. Версты три шириной. Единственное бутылочное горлышко, где они смогут развернуться в боевой порядок.

Черный штрих заштриховал пространство коридора.

— Мы превратим этот участок в зону смерти. В «Огневой мешок», как любит говаривать Учитель.

— Однако их артиллерия… — попытался возразить начальник пушкарского приказа. — У них сотни стволов. Разнесут наши редуты в щепки за час.

— Их артиллерия — неповоротливые чугунные монстры на конной тяге, — оборвал его Алексей. — Пока развернут лафеты, пока пристреляются по горизонту… мы превратим их в ничто. Прямой наводкой — всё, что имеет ствол и запал.

Он обвел тяжелым взглядом командиров. Перед ним стояли офицеры новой формации, прошедшие школу Смирнова и Нартова. Они понимали язык механики. Алексею нужно было дать им не просто приказ, а веру.

— «Бурлаков» зароем в землю по самые бока. Превратим в башни. Броня выдержит полевые калибры. Батареи «Горынычей» расставим по флангам, в лесу. И будем ждать.

Кулак Наместника опустился на карту.

— Пусть подходят и тешат себя мыслью, что мы дрогнули. Пусть сбиваются в кучу в этом коридоре, мешая друг другу. А когда войдут в зону поражения… Мы захлопнем капкан.

План граничил с безумием, нарушая все каноны военной науки XVIII века. Линейная тактика требовала маневра, красивых построений, а он предлагал превратить армию в нечто иное. Но это был единственный шанс разменять пространство на время, а время — на кровь врага.

— Выполнять, — скомандовал Наместник. — У нас двое суток. Заройтесь в землю так, чтобы сам черт вас не нашел.

Офицеры расходились, на ходу обсуждая диспозицию. Обреченность на лицах сменилась сосредоточенностью.

Выбравшись из душного блиндажа, Алексей подставил лицо ветру, трепавшему полы плаща. Он двинулся вдоль линии будущих траншей. Земляные работы кипели: солдаты, черные от грязи, вгрызались в почву, укрепляли брустверы фашинами, укрывали позиции дерном — все по заветам генерала Смирнова.

В одной из траншей, на самом рискованном участке левого фланга, взгляд зацепился за знакомую фигуру.

Дон Хуан де ла Серда.

Старый испанец, устроившись на ящике из-под кассет «Шквалов», с методичностью опытного сержанта проверял СМ-2 «Шквал». Вокруг него жались новобранцы —растерянные крестьянские дети, попавшие в жернова рекрутского набора. На иностранца они смотрели с суеверным благоговением, как на чернокнижника, обучающего укрощать молнию.

Время не пощадило де ла Серда: лицо осунулось, морщины стали глубже, щетина посеребрела. Некогда парадный мундир покрывала корка глины. Зато руки работали твердо, движения оставались скупыми и точными.

Спрыгнув в траншею, Алексей жестом остановил вскочивших солдат. Испанец поднялся неспешно, с достоинством, коснувшись пальцами треуголки.

— Ваше Высочество.

— Дон Хуан. Ушаков докладывал, вы под надзором. Разрешения покидать обоз я не давал.

— Надзор… — кривая усмешка тронула губы испанца. — Андрей Иванович — мудрый человек. Он понимает: старому псу лучше живется в драке, чем на цепи.

Он кивнул на новобранцев:

— Эти парни не умеют воевать, Ваше Высочество. Они держат адские машины как вилы. Им нужен тот, кто скажет, когда жать на спуск. И когда умирать. Тот, кто не побежит.

Алексей посмотрел на тестя, прекрасно понимая подоплеку. Ушаков, старый лис, попросту «не заметил» побега. Идеальное решение для начальника Тайной канцелярии: погибнет старик — герой, выживет — искупит вину кровью.

— Ищете смерти, дон Хуан? — недовольно спросил Алексей.

— Ищу чести, — так же тихо отозвался тот. — Я запятнал имя рода. Единственный способ смыть грязь — кровь. Моя. Или врагов России.

— Бела меня не простит, если с вами что-то случится, — буркнул Алексей.

Испанец устремил взгляд на запад, где за лесом небо уже окрашивалось заревом вражеских биваков.

— Она поймет. Савойский — талантливый генерал. Он будет давить массой. Мой полк перекрывает самый уязвимый сектор. Прорвут фланг — выйдут вам в тыл, и тогда…

— Я знаю.

— Они не пройдут, — просто сказал де ла Серда. — Пока я дышу, этот рубеж устоит. Клянусь честью де ла Серда. И… передайте Изабелле. Если…

К горлу подкатил ком. Алексей протянул руку, прерывая его.

— Передам, отец. Но лучше скажите сами. После победы. Вы клялись ее защищать, помните?

Ладонь испанца оказалась горячей, рукопожатие — железным.

— Помню. Ступайте, Ваше Высочество. Ваше место в центре. А здесь мы справимся.

Выбираясь из траншеи, Алексей чувствовал спиной взгляды солдат. Они верили в него. Верили в «Шквалы», в «Бурлаков», в своего странного старого командира. Они не знали, что их всего двадцать тысяч против сотни с лишним. Не знали, что по всем законам логики они уже мертвецы.

Но они были готовы драться.

Природа затаила дыхание перед развязкой. Завтра здесь разверзнется ад. Но сегодня Алексей сделал все, что мог. Пружина капкана взведена до предела.

Багровый рассвет налился так, словно небо само напиталось предчувствием большой крови. Молочно-белый туман, плотно укутавший низины, скрывал масштабы надвигающейся катастрофы, зато звук выдавал ее с головой.

Барабаны.

Тысячи барабанов. Мерный, гипнотический ритм, от которого вибрировала сама земля в траншеях, отдаваясь дрожью в подошвах сапог.

Алексей разглядывал врага на наблюдательном пункте под козырьком из потемневших бревен. Прильнув к трубе, он чувствовал, как пальцы в перчатках мелко подрагивают от напряжения.

От кромки леса до гнилых болот горизонт заполнила живая геометрическая фигура — идеальная, величественная, смертоносная. Белые мундиры австрийцев, синие квадраты баварцев, кровавые пятна саксонцев сливались в единый организм, ощетинившийся лесом штыков. Над строем плыли двуглавые орлы и геральдические львы.

Они шли умирать как на парад: плечом к плечу, чеканя шаг. Красиво. Гордо. И невероятно глупо.

Фельдмаршал Савойский — или кто там гнал этот людской прилив на убой — оставался верен традициям. Перед ним маячила редкая цепь русских укреплений: земляные валы да наспех вырытые траншеи. Пятикратное численное превосходство пьянило, обещая легкую победу. Он собирался просто смести этот заслон массой, раздавить, как жука сапогом.

Его оптике были недоступны детали. Холмы на флангах являлись врытыми бронекоробками «Бурлаков». Безобидные стога сена скрывали стальные щиты, а кустарник — замаскированные позиции.

— Дистанция — тысяча, — голос артиллерийского корректировщика прозвучал сухо.

— Ждать, — не разжимая губ, бросил Алексей.

— Ваше Высочество! — генерал Вейде вцепился в бруствер. — Они же сомнут нас! Артиллерия молчит! Надо бить сейчас, по плотному строю! Ядрами их, ядрами! Горынычи не спасут, не дотянут, а артиллерия сможет.

— Ждать.

Взгляд Алексея вновь прикипел к окулярам. Оптика выхватывала отдельные лица: усатые гренадеры в высоких шапках, молодые рекруты, идущие в ногу и тупо уставившиеся в спины передних. Они шли умирать за веру, за императора и за жалкий талер в день. Они шли убивать его людей.

— Дистанция — восемьсот.

Колонны накатывали. Теперь к барабанной дроби примешивался тяжелый, слитный топот тысяч ног, лязг амуниции и отрывистые, гортанные команды офицеров. Почва под ногами гудела.

— Семьсот.

Австрийцы ускорили шаг. Молчание русских позиций вселяло в них уверенность: у варваров нет пороха, или они уже бегут. По рядам прошел гул, похожий на вздох облегчения, быстро переросший в единый боевой клич:

— Gott mit uns!

— Шестьсот.

Нервы аж звенели. Солдаты в траншеях вжимались в грунт, сжимая цевья винтовок. Новобранцы истово крестились. Ветераны с показным спокойствием проверяли коссеты, сдувая несуществующие пылинки с механизмов подачи.

— Пятьсот.

— Четыреста.

Вражеская лавина заполнила собой всё. Казалось, их не сто тысяч, а миллион. Белое море мундиров, готовое захлестнуть крошечный островок обороны.

— Триста! — сорвался на визг корректировщик.

Оторвавшись от окуляров, Алексей выпрямился во весь рост — живой ориентир для сигнальщиков. Рука взметнулась вверх и резко, словно рубя канат, упала вниз.

— Огонь!

Красная ракета с шипением вознеслась на небо.

И в ту же секунду мир раскололся.

Никаких залпов мушкетов, никакого благородного грохота пушек. Только звук рвущейся парусины, усиленный в тысячу раз — сухой, трескучий, непрерывный вой. Сотни «Шквалов» одновременно начали свою жатву. Из траншей, с башен врытых «Бурлаков», с флангов ударил свинец.

Эффект превзошел самые мрачные ожидания.

Первые ряды наступающих колонн просто исчезли. Их стерло. Свинцовый ливень ударил в плотную массу, прошивая мундиры, дробя кости. Австрийцы не успели даже осознать смерть. Они падали целыми шеренгами, словно скошенная трава.

Задние ряды, ослепленные дымом и оглушенные инфернальным грохотом, по инерции продолжали движение. Спотыкались о тела товарищей, падали — и тут же получали свою порцию металла.

Маскировка с «Бурлаков» слетела. Стальные чудовища, похожие на гигантских черепах, ожили. Из амбразур хлестали огненные плети.

Это была не война, а промышленный завод по утилизации пехоты.

— Господи Иисусе… — прошептал Вейде, не опуская бинокля. — Они же… они же просто тают…

Алексей наблюдал за бойней с отстраненностью инженера, за которой прятался ужас. Вон офицер на белом коне пытается развернуть строй, машет саблей — мгновение, и всадник с животным оседают кровавой кучей. Знаменосец падает, древко подхватывает другой, чтобы через секунду упасть рядом.

Технология цинично и эффективно уничтожала рыцарство.

Однако врагов было слишком много. Фанатизм и дисциплина, вбитая палками капралов, гнали их вперед. Они карабкались по горам трупов, скользя в крови, кричали, стреляли наугад, пытаясь достать невидимую смерть.

Дистанция сокращалась. Шаг за шагом. Метр за метром, купленным ценой сотен и сотен жизней.

— Стволы горят! — крик из ближней траншеи потонул в грохоте.

«Шквалы» захлебывались. Физику не обманешь: металл не выдерживал темпа, заданного человеческим безумием.

— Кассеты! — ревел другой голос. — Подносчики! Где кассеты⁈

Механизмы подачи лязгали. Пустые коробки сыпались на дно траншеи звенящим потоком, устилая землю металлическим ковром.

Лавина замедлилась, увязла в крови, но не остановилась. Перешагивая через валы мертвецов, австрийцы лезли вперед. Двести метров.

Они уже видели лица русских солдат. Уже готовили штыки.

На правом фланге, где рельеф был ровнее, саксонская гвардия, невзирая на чудовищные потери, сумела перегруппироваться. Залегли за телами убитых, как за бруствером, открыли ответный огонь. Пули застучали по броне «Бурлаков», высекая искры, зачмокали в мешках с песком.

Один из расчетов замолчал — наводчик обмяк с пробитой головой. В прореху огненной завесы тут же хлынула толпа серых мундиров.

— Закрыть брешь! — заорал Алексей, срывая голос. — Резерв!

Но слух уже улавливал неладное. Темп огня падал. Стволы перегревались, такой интенсивности огня он не предполагал. Механизмы, забитые гарью и пылью, начинали сбоить. Патронные ящики пустели с пугающей быстротой.

А враг всё шел. Бесконечный поток врагов, готовых умереть, лишь бы добраться до глотки защитников.

Капкан сработал, но зверь оказался слишком велик. Он рвал путы, истекал кровью, хрипел, упрямо полз к охотнику. И если он доползет и начнется рукопашная… Двадцать с лишним тысяч технарей и вчерашних крестьян против девяноста тысяч, если навскидку определить потери.

Ситуация балансировала на лезвии ножа. Еще немного — и стальной вал захлестнет траншеи.

В образовавшуюся брешь хлынул поток врагов. Алексей не успевал среагировать, он слишком долго думал.

Гренадеры. Рослые звери в высоких медвежьих шапках перемахнули через бруствер единым рывком, и перекошенные яростью лица не обещали ничего, кроме быстрой расправы.

Штыковой удар.

Новобранцы, едва научившиеся дергать затвор, сломались. Вид надвигающейся смерти парализовал волю. Винтовки полетели в грязь, руки инстинктивно закрыли головы. Оборона посыпалась, словно гнилая постройка.

Секунда — и банальная паника перекинется на соседние сектора. Фронт упадет. Армада Савойского прорвется в тыл, к артиллерии, к беззащитному штабу.

На бруствере второй линии возвышался Дон Хуан де ла Серда. Грязь превратила парадный мундир в жесткий панцирь, пыль сделала лицо маской античной статуи, зато спина оставалась прямой, будто он принимал парад в Мадриде. Мимо, спасая шкуры, неслись его солдаты.

Это был финал, логическая точка, к которой вела вся его изломанная биография.

Старик рванул из ножен тяжелую полосу толедской стали, помнившую еще Фландрию.

— Стоять! — хриплый рык перекрыл какофонию боя. — Куда⁈ Назад, hijos de puta!

Спрыгнув в траншею, он перегородил путь дезертирам. Схватил за воротник здоровенного детину, скулящего от ужаса, и швырнул его обратно к брустверу, как щенка.

— Вы воины или овцы⁈ Драться!

Новобранцы остановились. Зрелище старого «немца», идущего с одной шпагой на толпу врагов, удивило их. Стыд обжег души каленым железом.

— За мной! — рявкнул испанец, не оборачиваясь. — Покажем им, как умирают мужчины!

Он шагнул навстречу австрийцам, уже спрыгивающим в траншею. Один против лавины.

Первый гренадер, замахнувшийся прикладом, получил колющий в горло — точный, экономный выпад старой школы фехтования. Второй, пытаясь достать старика штыком, напоролся на жесткое парирование и удар гардой в переносицу.

— Ура! — вопль кого-то из новобранцев разорвал оцепенение.

Полк, готовый к бегству, буквально развернулся на пятках. Ужас сменился животной же злостью. Они бросились в рукопашную — прикладами, ножами, зубами.

Траншея превратилась в тесную, душную свалку, провонявшую потом, порохом и свежей кровью.

Дон Хуан вращался в центре этого урагана. Возраст исчез, стертый адреналином. Мышцы вспомнили молодость, тело двигалось быстрее мысли. Штык оцарапал бок, кто-то приложил его по плечу, но он продолжал танец смерти. Он защищал не эту грязную канаву, а право своей дочери не опускать глаз.

«Смотри, Белла. Твой отец не трус».

Удар.

Резкий холод под ребрами вышиб воздух из легких. Мир качнулся и поплыл.

Австрийский офицер, поймав момент, вогнал шпагу ему в грудь. Дон Хуан пошатнулся, оседая на колено. Перехватил вражеский клинок левой рукой, не чувствуя, как сталь режет ладонь до кости, и правой нанес последний, слабеющий, но смертельный удар.

Они рухнули рядом, смешивая кровь на дне окопа.

Однако полк устоял. Увидев гибель командира, мужики озверели. С диким воем они выбили гренадеров из траншеи, погнали их обратно, втаптывая в жирную грязь. Фланг был спасен.

Алексей, наблюдавший за развязкой в трубу, медленно опустил руки. Лицо его побелело, став похожим на мел.

— Отец… — беззвучно шевельнулись губы.

Времени на скорбь война не оставляла.

Главные силы врага, получив отпор на флангах, совершили фатальную ошибку — сбились в кучу в центре. Почти сто тысяч человек, зажатые между топью и лесом, топтались на пятачке шириной в два километра. Они всё еще верили в массу, в прорыв. Давили на центр, где «Бурлаки» плевались огнем, но напор слабел. Плотность росла.

Идеальная мишень. Мечта артиллериста.

— Цель в захвате! — заорал корректировщик. — Плотность максимальная! Они там как сельди в бочке!

Взгляд на хронометр. Секундная стрелка рубила время на «до» и «после».

— Ввести резерв. — Голос Алексея прозвучал сухо, как щелчок затвора. — Батарея «Горынычей». Полный пакет. Сжечь всё.

На опушке леса сбросили маскировочные сети. Обнажились хищные силуэты пусковых станков — грубая сталь, клепаные направляющие. На них покоились длинные сигары снарядов с кольцевым оперением.

Ракеты.

И понеслась.

Ш-ш-ш-ш!

Воздух разорвало воем — пронзительным, вибрирующим звуком, от которого закладывало уши и ныли зубы, будто бормашина сверлила сам небесный свод. Сотни огненных стрел сорвались с направляющих, волоча за собой густые дымные хвосты. Крутая дуга траектории — и падение на головы врага, туда, где не ждали удара с небес.

Это напоминало метеоритный дождь.

Снаряды ложились кучно, накрывая квадрат за квадратом. Точность, обеспеченная стабилизаторами, пугала.

Взрывы слились в сплошной, непрерывный гул.

Боеголовки рвали землю, разбрасывая фонтаны глины и фрагменты тел. Но истинный ужас несли «Дыхания Дьявола».

Ослепительно белые вспышки, нестерпимый жар. Химический огонь, который невозможно сбить, невозможно затоптать. Он плавил лафеты пушек, превращал сукно мундиров в факелы, заставлял порох в подсумках детонировать прямо на солдатах.

Поле боя исчезло в дыму и пламени.

Австрийская армия, гордость Габсбургов, отлаженная машина убийства, перестала существовать как организованная сила за несколько минут. Строй рассыпался в прах. Обезумевшие от ужаса люди бросали оружие, метались в дыму, натыкались друг на друга, сгорая заживо в попытках вырваться из огненного кольца.

Крики тысяч глоток слились в один сплошной, нечеловеческий стон, пробивавшийся даже сквозь грохот разрывов.

Алексей смотрел на сотворенное им зарево. Ветер донес запах гари — сладковатый, тошнотворный дух паленого мяса. Желудок скрутило спазмом, хотелось отвернуться, зажмуриться, но он заставил себя смотреть. Он обязан видеть цену своей победы. Обязан выжечь это зрелище в мозгах.

— Господи… — прошептал генерал Вейде, крестясь трясущейся рукой.

Алексей медленно опустил бинокль.

Враг сломлен. То, что осталось от армии вторжения, бежало в беспорядке, бросая знамена, пушки, раненых. Дорога свободна.

Но внутри звенела пустота.

А там, в грязной траншее на левом фланге, остывало тело человека, который купил этот триумф своей кровью. Искупление состоялось.

Через пару минут ленивый ветер снес остатки пороховой гари к лесу, обнажая черную, взрыхленную фугасами пустошь, усеянную ломаными куклами в белых мундирах. Поле, еще утром бывшее зеленым лугом, превратилось в кладбище амбиций Коалиции.

Тишина.

Она давила на перепонки плотным ватным одеялом, сквозь которое с трудом пробивались стоны раненых и сухой треск догорающих лафетов.

Алексей Петрович медленно ехал вдоль линии фронта. Черный жеребец нервно всхрапывал, косясь на трупы, однако рука всадника на поводьях оставалась каменной.

Победа.

Это слово пульсировало в висках, заглушая гул в ушах. Свершилось. Тот, на кого вешали ярлыки «поповича», «тихони» и «маменькиного сынка», тот, кого отец оставил здесь в роли сторожевого пса, сделал невозможное. Лучшая армия Европы не просто разбита, она уничтожена, стерта.

На левом фланге, у самого бруствера, где мясорубка работала на максимальных оборотах, замерли грязные солдаты в прожженных мундирах, с лицами, похожими на маски трубочистов. Заметив Наместника, попытались встать, вытянуться во фрунт, но Алексей небрежным жестом осадил их.

— Сидите, братцы. Вы заслужили.

Взгляд скользнул на дно траншеи.

Там, на расстеленной шинели, покоился Дон Хуан. Лицо испанца находилось в умиротворении, недоступном живым, словно он просто прилег после долгого перехода. Руки, скрещенные на груди, навечно сжали эфес шпаги. Кровь на мундире успела запечься, превратившись в черную корку.

Спешившись, Алексей подошел и снял треуголку.

— Спи спокойно, отец, — тихо произнес он. — Ты сдержал слово. Я свое тоже сдержу. Изабелла будет гордиться тобой.

Глядя на тело человека, который когда-то планировал его убийство, Алексей не чувствовал ни ненависти, ни злорадства, а только глубокое уважение. Старый солдат ушел так, как мечтал. В бою. Закрыв счет делом.

Вокруг смыкалось кольцо офицеров. Генерал Вейде, Румянцев, полковые командиры — все смотрели на Наместника с мистическим благоговением. Сегодня он перестал быть для них царским сыном, он стал вождем, который привел их к невозможному триумфу.

Идиллию разорвал вестовой, забрызганный грязью по самую макушку.

— Ваше Высочество! Донесение от летучего отряда! Австрийцы бегут! Бросают всё — обозы, пушки, знамена! Драпают так, что пятки сверкают! Дорога на запад чиста!

— Чиста… — эхом отозвался Алексей.

Взгляд устремился к горизонту, туда, где кровавым диском садилось солнце. За лесами и болотами лежала Европа. Испуганная, дезорганизованная, с распоротым брюхом обороны.

Внутри словно сорвало предохранительный клапан. Адреналиновый шторм, помноженный на абсолютную власть над ситуацией, ударил в голову почище чистого спирта.

К черту оборону. К черту стратегию изматывания и пассивное ожидание отца с юга. Зачем тормозить, когда под капотом ревет такой движок?

Враг разбит. Его армия — пыль. Впереди — оперативный простор. Резервы Коалиции исчерпаны, всё, что они могли наскрести, гниет здесь, в смоленской грязи.

— Ждать… — губы искривились в хищной усмешке. — Чего ждать? Пока они проведут новую мобилизацию? Пока залижут раны?

Нет. Бить. Бить сейчас, пока они в состоянии грогги. На плечах отступающего врага ворваться в их города. Диктовать условия не за зеленым сукном переговоров, а с седла боевого коня посреди их столиц.

Такой шанс выпадает раз в столетие. Закончить войну одним нокаутирующим ударом. Стать не просто наследником, а завоевателем. Равным отцу. Или даже… масштабнее.

— Генерал Вейде! — голос Алексея приобрел металлические нотки. — Где интенданты?

— Здесь, Ваше Высочество. При обозе.

— Ко мне их!

Через пять минут перед ним вытянулся начальник снабжения корпуса — тучный полковник, в глазах которого плескался испуг.

— Слушайте, — Алексей говорил быстро, рублено, отсекая любые возражения. — Срочно, повторяю, срочно наладить логистику. Уголь, вода, боекомплект. Выгребайте со складов в Смоленске всё подчистую. Реквизируйте подводы у местных. Гоните «Бурлаки» вперед.

Полковник вытаращил глаза, хватая ртом воздух:

— Ваше Высочество… Но… Мы же в обороне. Ресурс — на неделю боев, не больше. Дальше подвоз растянется до критического…

— Плевать! — рявкнул Алексей. — Мы не останавливаемся.

— Куда мы идем? — осторожно уточнил Вейде. В его голосе сквозила тревога старого штабиста, понимающего риски отрыва от баз. — На Минск? На Вильно?

Алексей обвел офицеров горящим, почти безумным взглядом. Он чувствовал себя титаном. Карта Европы виделась ему не листом бумаги, а игровой доской, где все фигуры принадлежали ему.

— Минск? Вильно? Мелко плаваете, господа.

Властный жест в сторону заката, туда, где догорало солнце.

— Вена!

Офицеры оцепенели. Вена. Сердце Империи Габсбургов. Тысячи верст по чужой земле.

— Ваше Высочество… — пролепетал интендант, бледнея. — Но… Приказ Государя…

— Государь далеко! — отрезал Алексей. — А я здесь. И я вижу спину врага. Остановка сейчас равносильна предательству этой победы. Дать им шанс опомниться? Я этого не допущу.

Вскочив в седло, он осадил заплясавшего коня, передавая животному свою энергию.

— Мы пойдем маршем. Паровым катком. Войдем в Вену и продиктуем им мир прямо в Хофбурге. Мы закончим эту войну там, где она началась.

Чистой воды безумие. Авантюра, под которой с радостью подписался бы Карл XII, но никак не рассудительный русский царевич. Впрочем, красота замысла оправдывала риски.

Солдаты, ловившие обрывки команд, переглядывались с ухмылками. «На Вену!». Клич полетел по траншеям, воспламеняя сердца эффективнее любой пропаганды. Опьяненные триумфом, они готовы были маршировать хоть на край света, хоть в саму преисподнюю.

— Готовить «Бурлаки» к маршу! — скомандовал Алексей. — Выступаем на рассвете. Никакого отдыха. Враг бежит, и мы не дадим ему передышки.

Румянцев, стоявший рядом, бросил на Наместника сложный взгляд: сомнение с восхищением. Он понимал степень риска, но также понимал бесполезность споров. Алексей закусил удила.

— А как же Смирнов? — тихо спросил капитан. — Его план?

— Учитель поймет, — бросил Алексей через плечо. — Победителей не судят. А мы победим.

Удар шпор — и конь понес его к штабу, писать приказы. Директивы, которые перекроят историю или похоронят армию.

Солнце село. Но Алексей уже не смотрел по сторонам. Перед его внутренним взором сияли шпили венских соборов и он сам, въезжающий в город.

Россия шла на Европу. Впервые. И ничто не могло её остановить.

Глава 22

Ледяной ветер Северного моря с остервенением бился в остекление рубки, выискивая малейшую щель, чтобы выкрасть последние крохи тепла. За кормой, растворяясь в серой мгле, осталась Англия, наверняка проклинающая день моего рождения на всех доступных диалектах. Лондон превратился в воспоминание — дымящееся пятно, укрытое желтым химическим саваном.

Эйфория победы выветрилась довольно быстро.

Склонившись над штурманским столом, я изучал сводку, которую сунул мне старший механик Кузьмич — угрюмый, немногословный мужик, который по канату переполз в нашу Катрину. Он явно безумец. Мало того, что там холодно, он еще и споро и уверенно выполнил это действие. Просто безумец.

— Семь бортов, Петр Алексеевич. Семь «подранков».

Палец механика уткнулся в список, оставляя масляный след.

— У четвертого клапан травит, газ уходит со свистом. Двенадцатый жрет батареи так, что никаких запасов не хватит. Восемнадцатый… там каркас повело после шторма, скрип стоит жуткий, душу вынимает.

За бортом открывалась удручающая картина: эскадра шла рваным, нестройным порядком. Поврежденные машины, проседая по высоте и отставая, вынуждали всю группу сбрасывать скорость, превращая нас в караван подбитых верблюдов, ползущий сквозь бурю.

Впереди лежали сотни километров пути над враждебной землей.

Поврежденные корабли погубят экспедицию. Мы просто сожжем топливо, пытаясь держать строй, и упадем где-нибудь под Берлином, на радость пруссакам. Бросить их в море, обрекая экипажи на смерть? Исключено.

Требовалось иное решение.

Подойдя к карте Европы, я скользнул взглядом на юг. Франция. Там, в Париже, сидит де Торси, ныне величаемый королем Жаном. Наш «сукин сын», получивший корону из наших рук.

Разумеется, Франция едва дышит после гражданской войны, погрязнув в интригах и бардаке. Тем не менее, это суша. Надежная крыша над головой. Единственный шанс.

— Федька! — окликнул я пилота. — Разверни-ка карту Франции.

Полотнище с шелестом легло на стол.

— До Парижа дотянут? — я перевел взгляд на Кузьмича.

Механик задумчиво пожевал губу, оценивая риски.

— При попутном ветре… Если скинут весь оставшийся… Должны дотянуть. На одном честном слове.

— Значит, утверждено.

Устроившись за столом, я макнул перо в чернильницу. Нужно составить такое послание, которое заставит короля Жана принять наших парней, накормить, спрятать и при этом рассыпаться в благодарностях.

Перо заскрипело по бумаге, выводя резкие, размашистые буквы.

'Его Величеству Королю Франции…

Сир.

К вам обращается граф Смирнов, подданный Петра Великого, чьи усилия однажды помогли вам обрести корону. Сегодня пришло время вернуть долг.

Мои корабли, потрепанные в славной битве с нашим общим врагом — Англией, нуждаются в гавани. Я направляю к вам семь вымпелов. Примите их. Укройте. Обеспечьте моих людей хлебом и кровом.

Эти корабли являются символом нашей с вами силы и нерушимости нашего союза.

Сохраните их. И помните: троны стоят прочно лишь при поддержке верных друзей с тяжелыми кулаками.

С величайшим уважением к Вам, Петр Смирнов'.

Запечатав письмо, я протянул пакет пилоту.

— Передать на борт командира четвертого. Приказ: идти на Версаль. Садиться прямо перед дворцом. Нагло, напоказ. Чтобы у де Торси исчезла сама возможность отвертеться.

— Понял, — кивнул Федька. — Исполним.

Спустя десять минут весь флот знал о приказе на разделение. Семь огромных сигар, тяжело переваливаясь, начали отворот на юг. Провожая их взглядом, я гадал о судьбе экипажей. Примут ли их? Или сдадут англичанам, покупая себе передышку? Ответа не было, зато у парней появился шанс выжить.

— Прощайте, братцы, — прошептал я. — Свидимся.

Оставшиеся двадцать три машины — стальное ядро эскадры — сомкнули строй. Линия стала плотнее, злее. Сбросив балласт в виде «хромых уток», мы могли выжать из моторов полную мощность.

Куда? В Петербург? Слишком далеко, да и бессмысленно. По плану маршрут был иным. Война гремела на Юге. Петр увел армию к Азову, где сейчас решалась судьба всей кампании. Нам нужно туда. На соединение.

— Курс — Восток-Юго-Восток! — разнеслась моя команда. — На Азов. Высота — тысяча. Режим максимальной экономии.

Эскадра послушно легла на новый курс.

Под нами проплывала Европа. Земли, бывшие глубоким тылом врага, сегодня превратились в проходной двор. Облака редели, открывая панораму внизу.

Обычный перелет превратился в стратегическую разведку. Мы шли буквально «по головам» врага, отмечая детали, скрытые от генералов на земле. Увиденное внизу начинало всерьез тревожить.

— Игнат, — обернулся я к нашему «неуклюжему» члену экипажа. — Готовь журналы. Фиксируй всё: каждый обоз, полк, любой подозрительный дымок. С этой минуты мы — глаза Государя.

— Слушаюсь, барин.

Гул моторов и привычная вибрация стали нашим пульсом. Мы уходили на восток, в погоню за солнцем.

Эскадра описывала огромную дугу, петлей стягиваясь над телом Европы, подобно волчьей стае, обходящей загон. Маршрут пролегал через ключевые узлы тыла Коалиции сознательно игнорируя кратчайшие прямые пути ради разведки. По крайней мере в тех пределах, что позволяли Катрины в своем состоянии.

Полтора километра под килем. Идеальная высота: шальная пуля потеряет убойную силу, зато качественная женевская оптика позволит без труда различить цвета мундиров.

Часы у перископа сливались в бесконечность. Сменяя Игната, я до рези в глазах всматривался в окуляры, не в силах оторваться. Внизу, как на ладони, лежала истинная карта войны, недоступная ни одному штабному генералу.

Германия виднелась аккуратными полями, игрушечными городами с островерхими крышами и дорогами, прямыми, словно стрелы. Правда вместо ожидаемых рек людей, полков и бесконечных обозов, питающих армию вторжения как кровь — рану, внизу царил хаос.

Дороги заполнило бессмысленное движение. Разрозненные отряды, вместо марша на восток, откатывались на запад или вовсе разбредались по хуторам, теряя всякое подобие строя.

— Что за чертовщина? — пробормотал я, выкручивая маховик фокусировки.

Предгорья Силезии принесли разгадку. В широкой долине обнаружилась цель моих поисков: огромный лагерь, ощетинившийся палатками, коновязями и артиллерийским парком. Навскидку — свежий десятитысячный корпус. Судя по флагам — баварцы, предназначенные для усиления Савойского.

И все же они стояли на месте.

Команда на снижение до тысячи метров прозвучала рискованно, но ситуация требовала ясности. Мы зависли над долиной.

Лагерь был суетливым, тысячи муравьев в синих мундирах высыпали из палаток, задирая головы к небу. Кажется, нас заметили.

Я внутренне сжался, готовясь к залпу и в шаге от приказа на набор высоты. Однако вместо грохота канонады нас встретила тишина. Оптика выхватывала бледные пятна лиц и мечущихся офицеров, их сабли рассекали воздух в тщетных попытках восстановить порядок. Солдаты бросали оружие, падали на колени или бежали к лесу.

Армейская дисциплина рассыпалась на глазах.

— Они боятся, — тихо констатировал Федька, глядя вниз. — До смерти боятся.

Слухи опережают даже дирижабли. Весть о том, что «небесные дьяволы» испепелили Лондон и Тауэр, добралась сюда? Не быстро ли? Страх парализовал этот корпус, заставив их замереть в глубоком тылу под тенью грядущего возмездия.

— Пиши, Игнат, — диктовал я, не отрываясь от окуляра. — Квадрат сорок семь. Десять тысяч пехоты. Боеспособность нулевая. Движение отсутствует.

Мы прошли над лагерем. Страх сделал всю работу за нас.

Впрочем, ситуация разнилась. Под Брно обнаружилась колонна австрийцев. Эти двигались — угрюмо, плотно сбившись на тракте. Дисциплина Габсбургов еще держала их в узде, хотя темп марша казался мучительно медленным, а обоз выглядел откровенно жалко.

— Тылы пустые, — резюмировал Игнат. — Жрать им нечего.

Интенданты, вероятно, воруют или просто не могут закупить провиант.

Полет выматывал. Холод проникал под мех, въедался в кости и даже в мысли. Мы жались к выхлопным трубам, рискуя угореть, и литрами пили горячий сбитень, но тепло моментально улетучивалось.

Техника стонала. Двигатели, работающие на пределе ресурса, требовали ежеминутного внимания.

На правом бортовом, повиснув на страховочном поясе над бездной, Кузьмич менял батареи. Ледяной ветер, казалось, промораживал механика.

Понятие ПВО отсутствовало в их лексиконе, однако шальной выстрел из крепостной пушки, чей лафет догадался бы подкопать сообразительный капитан, оставался реальной угрозой.

Каждый километр на восток приближал нас к своим, к Азову, и одновременно — к линии фронта. Там, где серая дымка горизонта сливалась с землей, кипела настоящая война.

Глядя на карту, я осознавал, что наш груз для Петра стал ценнее бомб — мы несли знание. Информацию о том, что за спиной армии вторжения разверзается хаос. Стоит нам выдержать первый удар, перемолоть авангард, и дальше откроется пустота. Разброд. Бунтующие тылы.

Под килем проплыли крыши австрийских деревень.

Игнат клевал носом над картой, механики, свернувшись калачиком на грудах ветоши, урвали несколько минут чуткого сна у топливных баков.

За иллюминатором проплывали облака, служа экраном для событий последних суток.

Я то и ело возвращался к результату своего рейда. Лондон, укрытый желтым саваном. Люди, ползающие на карачках, гвардейцы, срывающие мундиры ради глотка чистого воздуха, и бумага, падающая с неба густым снегопадом.

Лондон мы пощадили. За исключением Тауэра — тут спасибо Игнату. Зато мы сделали с ним кое-что пострашнее: унизили.

Придворным летописцам придется поломать голову над названием для этого дня. «Битва при Темзе»? «Огненный шторм»? Вряд ли. Народная память едка и беспощадна, так что в историю это войдет скорее как «День Большой Блевоты» или «Смердящий вторник».

Великая Империя, Владычица морей, захлебнулась в собственных нечистотах. Королева Анна, бегущая из дворца с надушенным платком у лица, лорды Парламента, в драке за место в карете теряющие парики — все ради того, чтобы оказаться подальше от невыносимой вони.

Сцена вышла одновременно пугающей и комичной.

Совесть молчала. Мой пацифизм остался в другом времени, а знание настоящей истории, вынесенное из двадцать первого века, только подливало масла в огонь. Величие Британии всегда стояло на трех китах: грабеже колоний, узаконенном пиратстве и геноциде.

Эти прагматичные игроки, привыкшие передергивать карты и прикрывать шулерство словами о «цивилизации» и «бремени белого человека», уважали только силу. И я предоставил им этот аргумент. Остров перестал быть крепостью, а их комфорт оказался хрупким.

Внезапно сознание выудило из глубин памяти полузабытый эпизод.

Двадцать первый век. Сибирь. Завод.

Визит важных, улыбчивых американских инвесторов, уверенных в себе хозяев жизни. Мы, согласно традиции, расстелились перед ними ковром: банька, пиво, раки. Один из гостей, рыжий здоровяк Майкл, раскрасневшись после парной, разоткровенничался.

— Знаешь, Алекс, — заявил он задумчиво. — Я вчера зашел в ваш собор. И испытал очень странное чувство.

Помолчав, он подобрал нужное слово:

— Неуютно. На тебя давит величие. Полумрак, свечи, строгие лики, отсутствие скамеек… Ты стоишь час, два, спина ноет, ноги гудят. Чувствуешь себя песчинкой.

Майкл поднял на меня серьезный взгляд.

— Этот Храм возведен исключительно для Бога, Алекс. Человек — проситель, его физический дискомфорт только подчеркивает величие Хозяина дома. Смысл пребывания там — в служении и смирении.

Сделав глоток пива, он продолжил:

— Наши же церкви — это Храмы для Человека, спроектированные ради его душевного спокойствия. Свет, простор, скамейки с мягкими подушечками, климат-контроль. Пастор шутит, хор поет веселые гимны. Ты приходишь расслабиться и получить удовольствие. Бог там выступает в роли доброго соседа, заглянувшего помочь с ипотекой.

Тогда я посмеялся над его словами. Но здесь, в небе над Европой, пришло осознание.

Вот он — настоящий разлом.

Война за территории отошла на второй план, превратившись в битву менталитетов. Запад кропотливо возводит мир, заточенный под удобство тела — рациональный, понятный супермаркет, там выгода стала мерилом истины.

Русский же менталитет, впитанный мною здесь, ищет иного: Смысла. Служения. Идеи. Нам тесно в стерильном мире комфорта. Душа требует «стояния в храме», преодоления, готовности терпеть лишения и голод ради высшей цели, ради Правды.

Символическое сожжение Тауэра и отравленный лондонский воздух должны были преподать им урок: комфорт ничего не стоит без силы духа. Золото, на которое они уповали, не спасает от запаха разложения.

Я отстаивал священное право России оставаться собой — самостоятельной, колючей, неудобной силой, отвергающей роль покладистого партнера.

— Петр Алексеевич? — голос Федьки вырвал меня из задумчивости. — Вы что-то сказали?

— Нет, Федя. Мысли вслух. Вспомнил одного любителя мягких скамеек.

— Кого? — не понял пилот.

— Да был один…

— Батареи снова на исходе, — доложил Федька, возвращая разговор в практическое русло.

— Тяни. Обязаны дотянуть.

Внизу простиралась аккуратная, расчерченная по линейке, уютная и безнадежно чужая Европа. Взаимопонимание между нами невозможно, слишком глубока пропасть. Однако сейчас правила диктовали мы.

Желание сделать из нас слуг разбилось: мы пришли в их дом, положив ноги на стол, и заставили считаться с этим фактом. Эта мысль придала сил. Я знал, за что воюю.

За право быть неудобным.

Сменившийся на боковой ветер, будь он проклят, окончательно спутал навигацию, снося эскадру к югу, к отрогам Альп.

Игнат сыпал проклятиями над картой, безуспешно пытаясь привязаться к местности. Горы внизу уступили место холмам, а затем — широкой долине, прорезанной руслом великой реки.

— Дунай, — прохрипел штурман, вонзая циркуль в бумагу. — Точно он. Только вот… Нас снесло. Верст на двести.

— Куда?

— К Вене.

Я вздохнул. Вена. Столица Империи. Логово зверя. И боезапас весь израсходован.

Вместо запланированного маршрута по тайному сбору сведений, мы вывалились прямиком на парадное крыльцо врага. Пустые и без бомб.

— Уходим на север! — скомандовал я. — Резко!

— Поздно, — мрачный голос Федьки прозвучал как приговор. — Вон она. Прямо по курсу.

Бинокль выхватил из дымки очертания огромного города. Шпиль собора Святого Стефана протыкал небо, ощетинившееся крепостными стенами и бастионами.

Однако привычный пейзаж искажали черные, жирные столбы дыма. Даже сквозь надсадный рев моторов пробивалось далекое, глухое ворчание, не оставляющее сомнений.

Канонада.

— Там бой! — крикнул наблюдатель.

Бой под Веной? Кто? Прорыв турок через Балканы? Венгерский бунт? Невозможно.

По мере приближения оптика открывала детали предполья, заставившие меня забыть, как дышать.

Холмы вокруг города оккупировала армия.

Склоны виноградников зигзагами резали свежие линии траншей, а артиллерийские батареи обрабатывали городские стены. Впрочем, пехота здесь служила лишь фоном. Поле боя подмяли под себя угловатые, приземистые «коробочки», ползущие неумолимой цепью и изрыгающие огонь и пар.

«Бурлаки».

Мои «Бурлаки». Неужели враг украл эти технологии?

Пришлось протереть окуляры, чтобы убедиться в реальности происходящего. Галлюцинация? Кислородное голодание?

Исключено. Десятки машин утюжили австрийские редуты, а из леса, поддерживая стальных монстров, били ракеты, расчерчивая небо дымными хвостами «Горынычей».

— Это наши… — шепот Игната заставил меня поверить в увиденное. — Петр Алексеевич! Это наши машины!

Но откуда⁈

Им полагалось держать оборону под Смоленском, изматывая врага в лесах Белоруссии! Каким образом они оказались здесь, преодолев полторы тысячи верст и очутившись в самом сердце Европы?

Ответ дало небо.

Над русским (русским ли?) лагерем барражировали точки. Пять, десять… пятнадцать вымпелов. «Катрины». Патрульная флотилия Алексея.

Нас заметили.

Строй «Катрин» над Веной дрогнул, начиная разворот носом к нам. Внизу, вторя тревоге, зашевелились полевые пушки, задирая стволы в зенит. Неужели приноровилис стрелять по воздуху?

Цель — мы?

— Атакуют! — взвизгнул Игнат. — Приняли за врага!

Логично. Мы заходим с Запада, потрепанные, грязные, со стороны противника. Мало ли что могли придумать австрияки — захватить чертежи, построить свой флот, или это вовсе английский корпус?

Сейчас нас собьют свои же.

Пятнадцать свежих, полных боезапаса дирижаблей шли на перехват. Мои двадцать три пустых и еле живых «подранка», против них — стая ворон против соколов.

— Сигнал! — заорал я. — Срочно! «Свои»!

— Флаги! Твою мать, флаги давай! — проорал Федька.

Матрос, путаясь в фалах, потащил наверх огромный Андреевский стяг.

Встречный курс. Дистанция сокращалась. Оптика позволяла разглядеть суету стрелков в гондолах встречных, готовых открыть огонь на поражение.

— Разворачивай полотнище! Ну же!

Белое полотно с синим крестом, подхваченное ветром, рванулось вниз под гондолой.

Секунды растянулись в вечность. Увидят? Или сначала «Шквалами» пройдутся по гондолам?

Ведущий перехватчиков приблизился на полкилометра. Блеск оптики в его рубке казался прицелом снайпера. Внезапно от борта флагмана прошла команда.

«Вижу».

Строй встречных рассыпался, приветственно качнув корпусами.

— Фу-у-ух… — единый выдох облегчения пронесся по рубке.

Мы прошли сквозь их строй. Пятнадцать «Катрин» Алексея, развернувшись, пристроились по флангам, образовав почетный эскорт. Или конвой.

Взгляд вниз окончательно оглушил меня масштабом замысла.

Русские флаги над траншеями. Осадные лестницы.

Алексей выбрал действие вместо ожидания? Отбросив идею обороны, он рванул вперед и оголил тыл, подставил отца? Прибью засранца!

Безумие. Авантюра, достойная гения Наполеона или безумства Суворова. Оторваться от тылов, бросить коммуникации, пойти ва-банк. Если Вена устоит, если австрийцы с юга ударят во фланг — русская армия окажется в смертельном мешке.

Тем не менее, он стоял под стенами вражеской столицы.

Город, затянутый дымом, русские батареи, «Бурлаки», ползущие в атаку — картина завораживала. Мой ученик. Мальчик, которого считали тенью отца, сделал невозможное. Он просто перевернул доску.

— Ну ты даешь, Алешка… — прошептал я.

Мы заходили на посадку в русский лагерь, расположившийся в центре Европы.

Россия отринула роль скромного гостя и заявила права хозяина положения.

— Садимся, — бросил я. — Кажется, мы успели к самому интересному.

Глава 23

Май 1710 г., войска Коалиции накануне битвы

Сквозь плотную утреннюю дымку, заливая Смоленскую равнину болезненным сиянием, с трудом продиралось солнце. Холм, выбранный для ставки Коалиции, пропитался тяжелым духом. Опустив подзорную трубу, принц Евгений Савойский сохранял на лице привычную маску невозмутимости. Бегающие желваки выдавали истинное состояние фельдмаршала.

— Застыли, — тихо констатировал он. — Фланги голые. Тылы пусты. Это будет странная битва.Они окопались в своих норах, предоставив инициативу нам.

— Предоставив нам право их раздавить, — прогудел стоящий рядом герцог Мальборо.

Широко расставив ноги, словно удерживая равновесие на палубе флагмана во время шторма, англичанин излучал уверенность.

— У царевича Алексея едва наскребется двадцать тысяч штыков против нашей армады. Оставьте слово «битва» для мемуаров. Здесь намечается публичная порка.

Вновь прильнув к окуляру, Савойский изучал тонкую линию русских траншей, перерезавшую поле между лесом и топью. Земляные валы, редкие дымки костров — картина рисовала обреченность армии, решившей умереть на рубеже без единого шанса на спасение.

Однако взгляд фельдмаршала, повинуясь инстинкту, скользнул выше.

В небо.

Там, в обители птиц, царили «Катрины». Серебристые веретена, числом до полутора десятков, оккупировали зенит. Вместо того чтобы как-то помочь войску русского принца, эти машины демонстрировали неестественный покой. Металлические киты просто висели, превратившись в безмолвных соглядатаев.

— Джон, их пассивность настораживает, — голос Савойского дрогнул от раздражения. — Эти монстры способны неприятно удивить.

— Берегут припасы, — небрежно отмахнулся Мальборо. — Либо их летучие мешки попросту пусты. Смирнов, вероятно, истратил весь свой дьявольский арсенал на Париж, еще в прошлой кампании. Либо весь запас забрал с собой Петр, ожидая удар на юге. Перед нами пугала. Раздутые пузыри, призванные заставить нас задирать головы, пока пехота ломает ноги на кочках.

— Есть вариант засады, — возразил принц, продолжая сверлить взглядом небо. — Слишком тихо. Подозрительно… пустынно.

— Пустынно от бессилия! — рявкнул герцог. — Петр увел элиту на юг. Нам противостоят старики да безусые юнцы с новомодными игрушками. Количество все решит.

Развернувшись к адъютантам, склонившимся над походным столом, Мальборо рубанул ладонью воздух:

— План прежний. Удар в центр. Обходы через болота лишь сожрут драгоценное время и собьют темп. Саксонцы пойдут тараном, ломая строй. Австрийцы расширят прорыв. Мои драгуны завершат разгром, добивая бегущих.

Доводы англичанина звучали весомо, опираясь на железный фундамент военной науки восемнадцатого века. Шестикратное превосходство в живой силе обещало победу при любом раскладе, исключая разве что прямое божественное вмешательство.

И все же «Катрины» ломали стройность уравнения.

Их длинные, уродливые тени ползли по рядам имперской пехоты, сея смуту. Солдаты, косясь в небо, осеняли себя знамениями и бормотали молитвы. Этот «небесный флот» вносил в линейную тактику смятение.

— Лобовая атака загонит людей в пространство между лесом и топью, — медленно проговорил Савойский. — Плотность строя станет чудовищной…

— У них три батареи полевых пушек против двухсот наших, — перебил Мальборо, теряя терпение. — Мы подавим их огнем за полчаса. Принц, стояние на месте губительно. Лагерь уже знаком с болезнями, фуража — не так много. Смоленск должен пасть к ужину.

Аргумент был весомым. Армия Коалиции пожирала ресурсы с пугающей скоростью. Остановка грозила голодом и разложением. Спасение лежало только впереди, в стремительном натиске.

— Хорошо, — кивнул Савойский, смиряясь с неизбежностью. — Центр так центр. Однако резерв я придержу.

— Ваше право, — усмехнулся Мальборо. — Хотя, боюсь, вашему резерву останется только наблюдать за нашим триумфом.

Послышался звук труб — резкие, пронзительные сигналы, от которых по спине бежал холод. Им вторил гул тысяч барабанов.

Земля содрогнулась.

Армада пришла в движение. Мундиры слились в единый океан, ощетинившийся лесом штыков. Знамена с геральдическими зверями поймали ветер. Ровные линии, шаг в шаг, двигались под гипнотический ритм барабанов. Зрелище, исполненное жуткого величия.

Смотря на свои полки, Савойский испытывал гордость. Европа не видела армии лучше. Эти ветераны прошли все, привыкли побеждать и слепо верили своим генералам.

Но взгляд фельдмаршала, словно привязанный, возвращался к небу.

Дирижабли висели, игнорируя суету внизу. Словно их нарисовали на небесной тверди. Это бездействие пугало принца. Молчание врага, обладающего силой, всегда страшит.

— Что же вы удумали, русские? — прошептал он.

Ответом ему служил мерный топот тысяч сапог, сминающих траву Смоленщины.

— С Богом, — бросил Мальборо, взлетая в седло. — Покончим с этим.

Вдев ногу в стремя, Савойский последовал примеру союзника. Теперь слово за артиллерией.

Холодное предчувствие беды все же обосновалось в сердце старого полководца. Эта дверь в Россию была распахнута слишком уж гостеприимно. А опыт нашептывал: за столь любезно открытыми дверями гостей часто ждет не накрытый стол, а глубокая волчья яма.

Три часа шквального огня превратили дисциплинированную армию Коалиции в обезумевшую толпу, движимую ужасом. Холм, служивший командным пунктом, стал шатким островком посреди бушующего моря разбегающейся армии. Вокруг Савойского, пытаясь спасти, а то и просто уничтожить штабные документы, метались адъютанты, а мимо, сметая все на своем пути, проносились лошади с пустыми седлами.

Однако страшнее гари был звук.

Умолкшая австрийская артиллерия уступила партию иному солисту. Небеса разрывал вибрирующий, пронзительный вой русских ракет.

Ш-ш-ш-у-у-х!

Огненные хвосты расчерчивали дымный купол дугами, обрушиваясь на головы пехоты, сбившейся в центре долины в беззащитную кучу. Взрывы сливались в единый, непрерывный гул. Заряды выжигали целые каре, оставляя на месте людей пепел.

Холод, пробравшийся под мундир, не имел отношения к погоде. Взгляд принца, повинуясь страшной догадке, устремился в зенит.

Там, в абсолютной, издевательской неподвижности, застыли «Катрины».

Серебристые сигары, так и не сбросившие ни одной бомбы, выполняли роль бесстрастных загонщиков. Они наблюдали, вися над полем боя дамокловым мечом.

— Ловушка… — шепот сорвался с пересохших губ. — Господи, какая же очевидная ловушка.

Замысел врага раскрылся в своей циничной простоте. Воздушная атака спугнула бы дичь, заставив армию рассыпаться, уйти лесами. Статичность дирижаблей служила приманкой, дразнилкой, убедившей двух старых дураков в бессилии противника. Савойский с Мальборо сами, добровольно загнали сто двадцать тысяч человек в этот узкий коридор между топью и чащей.

Капкан захлопнулся.

В долине, происходило методичное избиение.

Из клубов дыма и пыли на австрийские позиции выползали «Бурлаки».

В окуляре подзорной трубы эти угловатые, обшитые железом повозки на огромных колесах казались выходцами из преисподней. Двигаясь цепью они изрыгали пар и пламя. Пули бессильно рикошетили от наклонных бортов, а ядра полевых пушек, пущенные в упор, оставляли вмятины на броне, не замедляя ход чудовищ.

Их «Шквалы» работали без передышки, выкашивая пехоту.

Савойский наблюдал, как его личная гвардия, гордость Вены, в отчаянии бросилась в штыковую на одну из машин. Солдаты добежали, ударили прикладами по металлу… Очередь в упор превратила элиту империи в кровавое месиво, втоптанное в грязь.

— Джон! — отчаянный крик адъютанта заставил принца оторваться от окуляра.

В центре хаоса, среди дыма и криков, еще держался герцог Мальборо. Англичанин пытался сотворить невозможное, собирая вокруг себя остатки красных мундиров для организации отхода. Потерявший шляпу, со сбившимся париком, Мальборо сжимал в руке саблю — символ уходящей эпохи.

— Стоять! — голос герцога перекрывал даже грохот канонады. — За Королеву!

Он развернул коня, указывая клинком на наступающих железных монстров, но этот жест утонул в грохоте расколовшегося неба.

Позиции англичан накрыл залп какого-то странного оружия. Какие-то странный всполохи с позиций русских прилетели в центр воска. Удар пришелся по площади, превратив пятачок штаба в филиал ада. Огненный шторм из десятков ракет стер саму возможность сопротивления.

Ослепительная вспышка заставила Савойского зажмуриться, а ударная волна, докатившаяся до холма, сбила его с ног. Поднявшись и отряхивая землю с мундира, принц увидел на месте ставки Мальборо клубящийся черный дым. Воронка, усеянная ошметками красного сукна, стала могилой легенды Европы.

Победитель при Бленхейме, ставивший королей на колени, исчез. Никакой дуэли с равным, никакой случайной пули. Его просто стерли с лица земли, раздавили, как насекомое.

Крупная, неуемная дрожь сотрясала тело Савойского.

Ушла эпоха. Война, которую он знал и любил — война маневров, кодексов чести и красивых линий, — умерла здесь, на грязном поле под Смоленском. Ее место заняла. Безликая и механическая война машин, лишенная романтики.

Окинув взглядом долину, принц понял масштаб катастрофы. От ста двадцати тысяч уцелела, дай Бог, четверть. И это сборище, бросающее оружие, топчущее раненых и бегущее к лесу, уже нельзя было назвать солдатами.

— Ваше Высочество! — подлетевший офицер свиты, с безумными глазами на окровавленном лице, кричал, срывая голос. — Казаки! Глубокий обход фланга! Они заходят в тыл!

Савойский посмотрел на него пустым, отсутствующим взглядом.

— Уходим, — прохрипел он. — Все кончено.

— Лошади готовы, принц! Скорее!

Его буквально забросили в седло. Уже тронувшись, Савойский позволил себе последний взгляд назад.

Русские «Бурлаки» продолжали ползти вперед, перемалывая колесами остатки его славы. А над этим адом, в недосягаемой вышине, по-прежнему висели серебристые сигары «Катрин».

Они загнали зверя и теперь с холодным любопытством наблюдали за его агонией.

Вонзив шпоры в бока коня, принц помчался прочь. Он бежал так, как никогда в жизни. Не оглядываясь, пытаясь унести ноги от этого кошмара.

Спустя сутки, которые расплылись в бесконечный кошмар, стерев память о последнем приеме пищи или глотке сна, Евгений Савойский начал приходить в себя. Мир для принца сузился до пятна света под копытами, хриплого клекота в груди загнанного жеребца и единственной, пульсирующей в висках мысли: «Уйти».

Скачка на запад превратила блестящий штаб Коалиции в группу оборванцев. Великий фельдмаршал Империи, пара адъютантов да пяток драгун без кирас — вот и всё, что уцелело от величия.

Сейчас они находились в глухом лесу, где-то на литовском пограничье. Туман, висевший клочьями на еловых лапах, служил отличным саваном, скрывающим следы величайшего разгрома в истории.

Спешившись, Савойский едва устоял на ногах — мышцы свело судорогой. Он вцепился в гриву коня, чтобы не упасть. Жеребец стоял, низко опустив голову, бока, покрытые мыльной пеной, ходили ходуном. Загнали.

— Привал, — прохрипел принц. — Час.

Они упали на мох. Фляга с разбавленным вином и кусок черствого хлеба, извлеченные адъютантом, показались королевским пиром на фоне того, что досталось остальным.

А чаща вокруг жила своей, жуткой жизнью, наполненной треском ломаемых кустов и тяжелым шарканьем. Сквозь туман брели тени — призраки вчерашней армии.

Австрийцы, сорвавшие мундиры, саксонцы с головами, обмотанными грязным тряпьем, наемники, бросившие тяжелые алебарды, двигались с остекленевшими глазами. К полудню в урочище стекло несколько сотен человек. К вечеру лес кишел семью тысячами штыков.

Жалкие ошметки стотысячной армады представляли собой сброд. Не было ни артиллерии, ни обозов, ни командиров. Солдаты спарывали знаки различия, надеясь смешаться с лесом, и дрались за куски мяса, вырезанные из павшей лошади.

Взобравшись на поваленное дерево и опираясь на шпагу, как на трость, Савойский попытался вернуть им человеческий облик.

— Солдаты! — голос дал петуха, но принц заставил себя продолжить чуть смелее. — Я, принц Евгений! Мы живы! Мы дадим отпор!

Толпа лениво поглядывала на принца. На него устремились тысячи глаз, полных страха и усталости.

— Отпор? — выкрикнул капрал с черным от гари лицом. — Кому? Дьяволам? Ты видел их металлические чудища, принц? Пуля их не берет! Они жгут нас огнем, плавящим железо!

— Мы уйдем за реку! — продолжал Савойский, пропустив выкрик мимо ушей. — Русские не пойдут следом. Они остановятся. Таков закон войны! Победитель обязан грабить обозы, пить вино, делить добычу. У них нет сил для погони. Мы оторвемся!

Слова звучали убедительно. Принц уговаривал не столько их, сколько себя. Военная наука гласила: армия, выигравшая генеральное сражение, встает лагерем. Ей нужно переформироваться, подтянуть тылы, отпраздновать викторию. Дать проигравшему уйти, чтобы позже начать дипломатический торг.

Так воевали всегда. Так воевали джентльмены.

Логику привычного мира сломал всадник, вылетевший из подлеска. Драгун на взмыленном коне промчался сквозь толпу, едва не сбив принца, и резко осадил скакуна.

— Ваше Высочество! — заорал он, глотая воздух. — Беда!

— Что там? — Савойский перехватил уздечку.

— Армия! Вся армия! Русские идут!

Драгун ткнул дрожащей рукой на восток.

— Они не остановились, принц! Они идут маршем! С этими железными повозками! Тащат пушки, пехоту! Идут по тракту, не сбавляя хода!

Над поляной пронесся стон.

— Невозможно… — прошептал Савойский. — Им нужны припасы… Обозы неизбежно отстанут…

— Они забирают всё! — почти выл вестовой. — Забирают подводы, лошадей, волов! Они не ждут тылов, они жрут все что видят и идут вперед! Ими командует сам Дьявол!

И тогда прозвучало «имя», которое прошелестело по рядам беглецов, передаваясь от одного к другому испуганным шепотом, обрастая подробностями.

— Железный Принц.

Так солдаты окрестили царевича Алексея.

Молва утверждала, что он продал душу за победу. Что он не ведает сна и голода. Что, сидя в самоходной железной башне, он гонит свою орду вперед, не зная жалости, а взгляд его превращает людей в камень.

Страх перед этим именем оказался сильнее голода и ран.

Стратегия галантного века была погребена под колесами русских машин. Противник переписал правила, заменив «войну за победу» на «войну на истребление». Никаких пауз, никаких реверансов. Им не нужен был разгром армии Коалиции — этот этап они уже прошли.

Им нужен был Евгений Савойский.

Чтобы провести в цепях новой столицы, Петербурга, словно плененного варварского царька в Риме. Чтобы бросить к ногам Петра как живой трофей.

— Они хотят мою голову, — тихо произнес фельдмаршал.

Взгляд скользнул по «войску». Около семи тысяч деморализованных бродяг, готовых поднять руки при первом выстреле. Балласт, как говорят русские.

— Уходим! — рявкнул он. — Немедленно! К переправе!

— Лошади не выдержат, Ваше Высочество! — возразил адъютант. — Падут через версту.

— Плевать на лошадей! Пешком! Ползком! Лишь бы уйти!

И они снова побежали. Оставляя раненых, не способных встать, бросая последнее оружие. Толпа катилась на запад, гонимая ужасом перед Железным Принцем, идущим по следу.

Каменистое дефиле, зажатое между осыпями, манило призрачной надеждой на спасение. Казалось, стоит лишь миновать эту горловину, и леса укроют беглецов, позволят запутать следы и раствориться в сумерках.

Савойский плашмя бил коня шпагой, выжимая из животного последние крохи сил. Хрип загнанного жеребца, дробный стук копыт по камням и тяжелое, надорванное дыхание бегущих рядом людей — вот и весь оркестр, сопровождавший агонию его армии.

— Быстрее! — сиплый крик вырвался из груди фельдмаршала. — За поворотом переправа!

Остатки отряда, спотыкаясь и поддерживая друг друга, втягивались в каменный мешок. Погоня, по ощущениям, отстала, а лес хранил молчание.

Но они почувствовали дрожь земли, от которой со склонов посыпался щебень.

Нарастающая вибрация быстро сменилась ритмичным гулом, заглушающим даже стук крови в висках.

Из-за поворота, перекрывая путь к отступлению, выползла гигантская тень.

Угловатый, черный на фоне закатного неба силуэт «Бурлака» окутывали клубы белого пара. Громадина двигалась с неестественной для своих размеров прытью. Огромные колеса крошили породу в пыль, а из трубы вырывались снопы искр.

Следом за первым монстром выкатился второй. Третий. Стальная стена запечатала ущелье.

— Засада! — панический визг адъютанта раздражал. — Обход!

Люди метнулись назад, но ловушка уже захлопнулась.

Из подлеска в тылу, словно призраки, высыпали серые фигурки егерей. Никакого «ура», никаких развевающихся знамен. Солдаты в зеленых мундирах деловито занимали позиции, и щелчок сотен затворов только добывал состояние войска.

Осадив коня, Савойский затравленно огляделся. Склоны ущелья ожили. На гребнях залегли стрелки, направив сотни стволов вниз, в каменный мешок.

Классическая загонная охота.

Пока принц петлял по лесам, теряя драгоценные часы, русский летучий отряд шел по тракту. Колонна, не ведающая усталости и не требующая привалов, просто срезала угол, захлопнув крышку котла.

— Русские! — выдох толпы.

Беглецы, сохранявшие подобие строя, упали на колени. Оружие летело в грязь, вверх взмывали руки. Кто-то рыдал, размазывая копоть по лицу.

Посреди этого моря покорности, в седле, остался только Савойский.

— Сдавайтесь, Ваше Высочество! — крикнул драгунский полковник, швыряя палаш на землю. — Не губите людей понапрасну!

Принц скользнул по нему мутным взглядом.

— Сдаваться? — переспросил он, словно пробуя слово на вкус.

Пальцы сжали эфес. Надежная сталь оставалась единственной нитью, связывающей его с привычным миром.

— Никогда!

Жест отчаяния, граничащий с безумием. Одинокий старик на шатающейся кляче против металлической брони.

Люк центрального «Бурлака» откинулся, выпуская офицера. Молодой капитан в запыленном зеленом мундире, спрыгнул на землю. Румянцев двигался неспешно, излучая абсолютную уверенность хищника, загнавшего добычу.

Говорил он спокойно, правда в акустике ущелья каждое слово звучало набатом.

— Принц Евгений. Ваша армия разбита. Сопротивление бессмысленно. Сдайте шпагу.

— Никогда! — повторил Савойский. — Я умру в бою!

Удар шпорами должен был бросить коня в последнюю, самоубийственную атаку.

Однако животное, обезумев от запаха горячего масла и змеиного шипения пара, шарахнулось в сторону. Подковы с визгом скользнули по камням, лишая всадника равновесия.

Мир крутанулся, и Савойский свалился в грязь, чувствуя, как плечо взрывается болью. Шпага отлетела в сторону, звякнув о булыжник.

Попытка встать провалилась — руки предательски дрожали. Стоя на четвереньках, великий полководец смотрел на начищенные сапоги русского офицера.

Подойдя вплотную, Румянцев поднял оружие принца. Оценил баланс клинка.

— Отменная сталь, — заметил он. — Жаль ломать.

Кольцо солдат сомкнулось. На легенду Европы смотрели с любопытством — так разглядывают диковинного зверя, угодившего в силки.

— Взять его, — бросил капитан.

Двое, подхватив Савойского под руки, рывком поставили его на ноги.

Он поднял глаза.

В трех шагах, нависая стальной скалой, возвышался борт «Бурлака». Из узкой амбразуры на него смотрел черный, бездонный зрачок ствола — «Шквал».

Оружие, которое не промахивается.

Взгляд в это дуло убил последнюю надежду на достойную гибель.

— Уведите, — скомандовал Румянцев.

Глава 24

Распластанная внизу Вена удручала. С высоты двухсот метров отчетливо проступали шрамы на бастионах, черные оспины пригородных пожарищ и мутная лента Дуная, рассекающая город надвое, а шпиль собора Святого Стефана торчал иглой, пригвоздившей имперскую столицу к карте. Гондола пошла на снижение; измотанные двигатели перешли на малые обороты, едва удерживая курс против ветра.

Разворачивающаяся внизу панорама заслуживала кисти баталиста, однако в ней присутствовал странный диссонанс.

Русская армия, опоясав город с запада, расположилась с показательным комфортом. Ровные линии траншей и артиллерийские позиции намекали на скорый штурм, тем не менее, лагерь жил ленивой, чуть ли не курортной жизнью. У костров, начищая мундиры и помешивая варево в походных кухнях, сидели солдаты, а кто-то, проявив чудеса хозяйственности, даже сушил портянки на веревке, растянутой между орудийными лафетами. Дымки полевых кухонь лениво тянулись в небо.

Батареи «Горынычей» работали в режиме метронома. Каждые полчаса с направляющих срывалась ракета, вычерчивая дугу и падая на внешний обвод крепости. Этот методичный обстрел будто служил напоминанием о нашем присутствии, психологическим прессингом. Осада велась с позиции абсолютной силы: хищник, загнав жертву в угол, лениво трогал её лапой, проверяя рефлексы.

Стоило тени нашего флагмана накрыть передовые позиции, как внизу началось оживление. Задрав головы и указывая пальцами в небо, солдаты передавали новость, и сквозь шум пробилась волна узнавания:

— Смирнов! Граф прилетел!

В воздух полетели шапки. На грязных, обветренных лицах читалось торжество. Инженер или генерал для них превратился в эдакий полумиф, вручивший простым мужикам молнию. «Катрины», «Горынычи», «Шквалы» — оружие сжигающее и уничтожающее города армии, — вот кого они приветствовали.

Я с легким смущением отметил, что превратился в какой-то символ, живую икону новой войны.

Гондола мягко коснулась травы на утоптанном лугу за линией штабных шатров. Отмахнувшись от бегущих навстречу ординарцев — не до почестей, — я направился к огромному шатру, увенчанному лениво полощущимся императорским штандартом, стоящим особняком на пригорке. Охрана из рослых преображенцев выглядела безупречно и вежливо расступилась: меня знали в лицо.

Полог был откинут.

Замерев на пороге, я наблюдал за Алексеем. Заложив руки за спину и ссутулившись под невидимым грузом, он мерил шагами ковер. Три шага вперед, резкий разворот, три назад. Цикл повторялся снова и снова. Нервы царевича звенели.

Губы тронула усмешка. Весь спуск на землю в голове крутилась гневная отповедь наставника зарвавшемуся школяру. Хотелось размазать щенка, оголившего фронт и бросившего отца против Орды, ткнуть носом в логистические дыры и риски. Однако вид одинокой, мечущейся фигуры заставил заготовленные слова застрять в горле. Педагогический момент упущен.

Мальчик вырос.

Место напуганного двоечника занял правитель, принявший свое решение. Он взял ответственность, отказавшись прятаться за спину отца или ждать приказов из Петербурга, вцепился в шанс зубами и вышел победителем. Армия под Веной, враг разбит, Европа парализована шоком.

В его нервной походке сквозила тяжесть короны, примеренной раньше срока. Он будто ждал судью — единственного, чье мнение для него было важно.

Выдохнув и задавив в себе остатки педагогического гнева, я позволил политику сменить инженера. Ломать сейчас нельзя — требуется укреплять фундамент. Возможно я не владею всей полнотой информации.

Шаг внутрь.

— Здравствуй Наследник, — голос прозвучал спокойно, по-домашнему.

Алексей дернулся, застыв на полушаге, и медленно повернул голову. В глазах сложная чехарда радости, грусти и облегчения.

— Учитель… — выдохнул он.

Уверенность в своей правоте боролась в нем с жаждой одобрения от старшего. Запыленный мундир, сбившийся шейный платок, жесткая щетина — война стерла юношескую мягкость, прорезав первые морщины у губ.

— Блеф! — выпалил он вместо приветствия сорванным, хриплым голосом. — Грандиозный, наглый блеф, Учитель! Савойский и Мальборо разыграли нас!

Схватив со стола испещренную пометками карту, он сунул ее мне под нос. Палец Наместника уперся в южную границу.

— Смотри! Юг. Азов, степь. Пустыня! Там нет настоящей армии! Настоящая армада — сто двадцать тысяч штыков! — шла на меня. На Смоленск. Рассчитывали раздавить одним ударом, пока Гвардия гоняется за мнимым врагом в Диком поле.

Алексей говорил рублено, проглатывая окончания, как доклад, в котором, тем не менее, сквозила отчаянная потребность быть понятым. Он раскрывал логику своего безумия.

— Я понял, когда взяли их вестового. Соотношение сил — один к пяти. Они были уверены, что мы побежим, запремся в городах. Я же… решил дать бой в поле.

Он внимательно вглядывался в мое лицо, пытаясь найти понимание.

— «Бурлаки» превратились в башни, а предполье стало идеальным огневым мешком. И когда враг пошел… Белые мундиры, стройные колонны, барабанная дробь… Красиво шли, черт их дери!

Голос Алексея дрогнул и на секунду прервался, будто перед глазами вновь встало поле, усеянное телами в белом и синем.

— Мы их просто сожгли. Сначала «Шквалы», а после и «Горынычи». «Катрины» были в тылу, чтобы не спугнуть врага. Это было… странно. Падая целыми шеренгами, они все равно лезли вперед. Если бы не де ла Серда…

Запнувшись на имени тестя, он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. О как, погиб? Плохо, несмотря ни на что, он был очень толковым администратором.

— А потом они побежали. И тут стало ясно, что остановись мы хоть на час — они соберутся и продолжат. Требовалось добивать. И мы пошли. Маршем. Опережая их отступление. Грызли сухари на ходу, спали по два часа, но не дали им опомниться.

Он замолчал, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном. Всё выплеснуто.

Молча наблюдая за ним, я мысленно поставил себя на его место. Отрыв от тылов, брошенные коммуникации, марш по вражеской территории с явно плохим запасом угля… Собери австрийцы хоть один свежий корпус для флангового удара — и Русская армия перестала бы существовать. Это авантюра.

Однако он победил.

А победителей не судят.

Медленно выпрямившись и поправив перевязь, я стянул перчатку.

— Ваше Императорское Высочество, — голос прозвучал официально.

Я поклонился. Глубоко, по уставу. Не поклон наставника ученику, а подданного — своему Государю.

Алексей отшатнулся. Бледное от напряжения лицо залила густая краска.

— Петр Алексеич… — пробормотал он растерянно, мгновенно сбившись с тона полководца на интонации юноши. — Полноте… Что вы… Я же…

Выпрямившись, я встретился с ним взглядом.

— Вы стали правителем, Алексей Петрович. Не по крови — по духу. Приняли решение, взвалили на себя ответственность за тысячи жизней и судьбу страны. И победили. Рискнули — что плохо, но победили — что хорошо.

Сделав паузу, я подбирал слова, чтобы они врезались в память.

— Исполнять приказы способны многие. Отдавать их в критический момент, ставя на кон всё, — единицы. Вы смогли. Маневр рискованный, наглый.

Алексей стоял, опустив руки, и напряжение, сковывавшее его плечи, начало таять. Мои слова подействовали правильно. Он буквально расцвел: морщины у губ разгладились, в глазах зажегся спокойный, уверенный свет. Жажда признания была утолена.

— Спасибо… — тихо произнес он. — Для меня это… важно. Слышать это от тебя, Учитель.

— Ну, будет, — сменив тон, я подошел к столу и плеснул вина в два помятых походных кубка. — Давай за победу. И рассказывай детали. Как техника? «Горынычи справились», «Бурлаки» выдержали темп?

Приняв кубок, Алексей сжал его уже твердой рукой.

— «Горынычи» — могущественное оружие. «Бурлаки» выдержали, на честном слове, но дошли. Половина в ремонте — ходовая убита, котлы текут, зато задачу выполнили. А «Горынычи» все же… Страшное оружие, учитель. Австрияки боятся их больше чумы.

— Что с командованием врага? — спросил я, пригубив вино. — Кто нам противостоит здесь?

Лицо Алексея окаменело.

— Никто. Коалиция обезглавлена. Герцог Мальборо погиб под Смоленском — накрыло залпом «Горынычей» вместе со штабом. Тела не нашли, только обрывки мундира.

— Собаке — собачья смерть, — безжалостно кивнул я. — А Савойский?

— Пленен.

— Да? Живой?

— Живой. Пытался уйти с горсткой драгун, но Румянцев перехватил его. Сейчас сидит под замком.

— Отлично. Савойский — нужен. Живой фельдмаршал Империи в наших руках — реальный аргумент для любых переговоров.

Усмехнувшись, Алексей бросил взгляд на карту Вены.

— Переговоров пока нет. Вена заперлась. Император Иосиф бежал в Линц, бросив столицу на произвол судьбы. Гарнизон огрызается, но вяло, понимая обреченность. Ждут чуда.

— Почему не штурмуешь? — кивнул я в сторону города, видного через откинутый полог.

— Жду.

— Чего?

— Когда созреют. Город огромный, мирных жителей — тьма. Начни мы настоящий штурм… Крови будет много. Лишней крови. Хочу, чтобы сами открыли ворота. Чтобы осознали бесполезность сопротивления.

Я посмотрел на него с уважением. Все же я был прав, что оценил его авантюрный поход. Он научился воевать и мыслить как политик. Милосердие победителя — оружие порой более мощное, чем артиллерия.

— Мудро. Разрушенная Вена нам без надобности. А вот покорная Вена… И целая казна Габсбургов…

За пологом шатра шумел лагерь: солдаты праздновали победу, варили кашу и чинили сапоги, не подозревая, что прямо сейчас в штабе решается судьба континента.

Война вышла на финишную прямую. Враг разбит, лидеры мертвы или пленены, столица в осаде. Осталось поставить последнюю точку. Или запятую.

Алексей посмотрел на меня с любопытством.

— А ты? Как рейд? Видел «Катрины»… Потрепаны изрядно.

— Из Лондона, — просто ответил я.

Глаза царевича расширились.

— Получилось? Вы…

— Мы там были. А до этого Портсмут тоже… навестили.

— И как?

— Впечатляюще. Полагаю, англичане теперь долго будут проветривать свои дома.

Алексей рассмеялся.

— Значит, мы их сделали!

— Сделали, Твое Высочество. Сделали.

В этот момент послышался топот сапог и звяканье шпор. Откинувшийся полог впустил внутрь полосу резкого света и запыленного адъютанта.

— Ваше Высочество! — доложил он, вытягиваясь в струну. — Парламентер от коменданта. Настаивает на немедленной аудиенции.

Алексей медленно опустил кубок на стол. Вино не шелохнулось. Живая мимика Наместника мгновенно превратилась в маску.

— Кто таков?

— Граф Гвидо фон Штаремберг. Лично.

Я мысленно присвистнул. Штаремберг. Живая легенда, человек-монумент, державший Вену против турок еще в прошлом веке. Старый лис, упрямый, как мул, и гордый, как сам Люцифер. Визит такого уровня — без посредников и адъютантов — говорил о многом. Либо капитуляция, либо…

— Зови, — бросил Алексей.

В шатер шагнул генерал, самый настоящий разгневанный помещик, явившийся отчитать зарвавшихся батраков. Высокий, сухопарый старик в белом, шитом золотом мундире нес себя с убийственным достоинством. Его лицо — желтый пергамент, туго обтягивающий череп с хищным крючковатым носом. Во взгляде австрийца читалось глубочайшее презрение.

Остановившись в трех шагах от стола, он демонстративно проигнорировал этикет. Ни поклона, ни приветствия — просто едва заметный жест.

— Я уполномочен говорить от имени Его Величества Императора Иосифа, — надменный голос, привыкший к безусловному подчинению, чеканил фразы.

Алексей не счел нужным встать. Развалившись в кресле, он лениво вращал в пальцах гусиное перо. Слова Штаремберга переводил его толмач с жутким немецким акцентом.

— Мы слушаем вас, граф, — ответ прозвучал на русском. — Излагайте.

Штаремберг дернул щекой, словно от зубной боли — варварское наречие резало слух. Переводчик попытался вмешаться, но граф оборвал его жестким взмахом руки.

— Мои условия просты, — продолжил он. — Ваше присутствие здесь, под стенами столицы Священной Римской империи, есть вопиющее недоразумение. Трагическая ошибка, подлежащая немедленному исправлению.

— Ошибка? — переспросил я, хмыкая. — Вы называете разгром вашей стотысячной армии или сколько там было — ошибкой?

Штаремберг скользнул по мне брезгливым взглядом. Походный кафтан, пропитанный машинным маслом, явно оскорблял его эстетическое чувство.

— Это была тактическая неудача, сударь. Не более. Империя велика, а наши резервы неисчерпаемы. Пока мы тратим время на пустые разговоры, с запада подходят свежие корпуса. Баварцы, саксонцы, полки из Италии. Вас окружат и уничтожат. Вы в ловушке.

Он вещал с такой непоколебимой уверенностью, что закралось сомнение: не повредился ли старик рассудком? Или он действительно верит в эти фантомные легионы? Уж я-то прекрасно видел, что творится в окрестностях и в глубоком тылу. Жаль он еще не знает про вести с туманного Альбиона.

— Поэтому, — повысил голос граф, — во избежание бессмысленного кровопролития, я требую.

Чего? Требую? Старик из ума выжил?

— Я требую немедленного отвода ваших войск за линию Карпат. Вы обязаны освободить всех пленных, включая принца Евгения. И принести публичные извинения. Только при выполнении этих условий мы согласимся не преследовать ваш арьергард при отступлении.

Взгляд Наместника не предвещал ничего хорошего, глаза сузились, превратившись в прицельные щели. Ситуация отдавала клиническим идиотизмом: проиграв войну, оставив армию гнить в смоленских полях и позволив императору сбежать, они продолжали играть в величие. Город в плотном кольце, на прицеле сотен ракет, а этот напыщенный реликт требует капитуляции? Австрийская элита застряла в прошлом, где войны велись по джентльменским правилам, а титулы весили больше шрапнели. Они полагали, что перед ними варвары, которых можно припугнуть блеском орденов.

Они не понимали главного: эпоха сменилась. Перед ними сидели инженеры новой реальности, для которых Вена — не священный град, а укрепленный район с конкретными координатами.

— Иначе что? — тихо уточнил Алексей.

— Иначе Европа вам этого не простит, — отчеканил Штаремберг. — Если хоть один снаряд упадет на Вену… Весь цивилизованный мир встанет против вас. Это будет война на уничтожение.

Алексей медленно поднялся, возвышаясь над австрийцем на голову. Шире в плечах и моложе на полвека, он подавлял графа физически.

— Граф, — в голосе царевича было явно что-то недоброе. — Вы, кажется, забылись.

Он сузил глаза.

— Ваших резервов не существует. Баварцы разбежались, саксонцы сидят по домам, молясь, чтобы мы не пришли к ним, Италия молчит. Вы одни. Мои лазутчики уже по всей округе. И представляете, ни одного врага не нашли.

Штаремберг побледнел, губы сжались в нитку, однако отступать он не собирался.

— Вы не посмеете. Вена — это…

— Вена — это цель, — оборвал я его, указывая пальцем на ее местоположение.

Мы переглянулись с Алексеем. В его глазах читалось то же, что чувствовал я: усталость, раздражение и понимание бесполезности дипломатии. С такими людьми договариваться нельзя — вежливость они принимают за слабость. Единственный язык, доступный их пониманию, — язык силы, горящих крыш и рушащихся стен.

Думают, мы испугаемся «общественного мнения» или благоговейно замрем перед архитектурой? Ошибка. Мы здесь не на экскурсии. Да и давно уже сменилась парадигма этого нового рода Романовых. Они уже другие.

Едва заметный жест Наместника поставил точку.

— Мы услышали вас, граф, — холодно произнес Алексей. — Ваша позиция ясна. Вы отвергли разумное предложение. Что ж.

Он повернулся к адъютанту, застывшему у входа с открытым ртом.

— Капитан! Передайте мой приказ…

Штаремберг дернулся.

— Что вы делаете?

— То, что следовало сделать три дня назад, — отрезал Алексей. — Я ждал, надеясь на ваше благоразумие. Вы ответили угрозами. Теперь слушайте музыку войны.

— «Горынычи» — к бою, — команда Алексея. — Полный залп. Цель — цитадель и казармы. Снести.

— Вы варвары! — выдохнул австриец. — Вы звери!

— Мы инженеры, граф, — парировал я, подходя к выходу и откидывая полог. — И мы привыкли решать задачи эффективно.

Жестом я указал ему на выход.

— Прошу вас. Наслаждайтесь видом. Это последний раз, когда вы видите свои бастионы целыми.

Пошатываясь, Штаремберг вышел наружу. Мы встали рядом на пригорке.

Залитая теплым вечерним светом Вена. Перед нами лежал красивый город.

Над нашими позициями с шипением взвилась в тихое небо красная ракета.

Сигнал.

Происходящее меньше всего походило на благородную артиллерийскую дуэль, напоминая скорее техногенную катастрофу или гнев Божий, поставленный на поток. Сотни ракет, оставляя дымные шлейфы, с зубодробительным визгом срывались с направляющих, чтобы вонзиться в город площадными ударами.

Работа по квадратам.

Считавшиеся веками неприступными стены цитадели мгновенно исчезли в облаках пыли и кирпичного крошева. Боеголовки перемалывали фортификацию в щебень, а взрывы сливались в непрерывный, давящий на диафрагму гул, от которого дрожала земля.

Следом начался настоящий ад.

Разверзлись люки дирижаблей, высыпая «Дыхание». На территории арсенала и казарм расцвели букеты нестерпимо яркого белого пламени. Крыши вспыхивали, как бумажные, а огонь ревел, пожирая все на своем пути.

В бинокль было отчетливо видно, как падает кровля главного цейхгауза и взлетает на воздух пороховой погреб, выбрасывая столб пламени высотой с колокольню Святого Стефана. Вот такая демонстрация грубой, индустриальной силы.

— Mein Gott… — прохрипел Штаремберг.

Пальцы старого графа вцепились в эфес шпаги. Не отрывая взгляда от города, он видел, как в пепел обращается его мир, где крепости брали измором, а рыцари соблюдали кодекс чести.

Здесь правил не существовало. Бал правила математика уничтожения.

Город охватило сумасшествие. Мечущиеся фигурки на стенах, брошенные посты, хаос — оптика позволяла рассмотреть детали трагедии. Огненный фронт, подгоняемый ветром, полз к жилым кварталам.

— Хватит! — Штаремберг резко развернулся к Наместнику, срываясь на крик. — Остановите это безумие! Вы сожжете…

— Я предлагал вам выход, граф, — Алексей наблюдал за разрастающимся пожаром с мрачным спокойствием, которое нарушала пульсирующая жилка на виске. Ему тоже было не по себе, но маска железного полководца приросла намертво. — Вы предпочли гордость.

— Мы сдаемся! — взвыл австриец, перекрывая грохот канонады. — Слышите? Вена сдается! Прекратите огонь!

Медленно, словно нехотя, Алексей перевел на него тяжелый взгляд:

— Я не вижу белого флага. Зато отлично слышу свои пушки.

Жестоко. Цинично. Слова в политике ничего не стоят — требовался символ. Знак полной, безоговорочной капитуляции.

Граф трясущимися руками схватил шейный платок и поднял над головой.

Эдакое знамя капитуляции старой Европы.

— Прекратить огонь! — раздался голос Алексея.

Над лагерем пронесся резкий сигнал трубы.

Грохот ушел, слышались едва различимые крики. Дым медленно рассеивался, открывая вид на израненную, дымящуюся Вену. Мы сломали её щит и переломили хребет её воле.

Опустив голову, Штаремберг замер изваянием скорби.

Выдохнув, Алексей опустил плечи. Торжества в его позе не наблюдалось. Наши взгляды встретились. Едва заметная усмешка с моей стороны, пожатие плечами — с его.

Безмолвный диалог:

«Стоило оно того? Ломать комедию, жечь, угрожать?»

«Вежливость города берет, а невежливость рушит стены».

«Прагматизм. Двадцать минут страха сэкономили месяцы осады и тысячи жизней».

Вопрос решился блицкригом. Жестоко? Возможно. Но гуманизм — понятие из другого века, а у нас здесь война.

Подойдя к австрийцу, Алексей тихо произнес:

— Ваша шпага, граф.

Медленно отстегнув перевязь, Штаремберг протянул оружие эфесом вперед. Его руки уже не дрожали.

— Вы победили, — голос старика. — Но Бог вам судья.

— Бог судит на небесах, — ответил Алексей, принимая сталь. — А здесь сужу я.

Передав шпагу адъютанту, он отдал распоряжения:

— Готовьте город к входу войск. Никакого мародерства. Жесткий порядок и комендантский час.

Штаремберг побрел прочь, ссутулившись и постарев за эти полчаса на десяток лет.

Вена пала.

Столица Габсбургов лежала у ног русского царевича, путь на Запад был закрыт, а европейская кампания де-факто завершена.

Заходящее солнце, пробиваясь сквозь дымное марево, окрашивало горизонт в цвет свернувшейся крови.

— Ну что, Петр Алексеевич, — Алексей повернулся ко мне. — Дело сделано.

— Сделано, — согласился я. — Чисто.

Достав флягу, я сделал глоток теплого коньяка, смывая привкус гари во рту.

— Пойдемте в шатер, Ваше Высочество. Нам еще условия капитуляции прописывать. Бумажная работа, скука смертная.

Сегодня мир вновь изменился.

Глава 25

Крымский июнь плавил нервы. Душное марево накрыло ставку под Перекопом, и даже поднятые пологи шатров вкупе с мокрыми простынями не давали прохлады. Однако внутри царского шатра температура и вовсе зашкаливала, стремясь к показателям мартеновской печи.

Запах степной полыни здесь умирал на пороге.

Замерев у входа, я старался не отсвечивать. Рядом стоял Алексей. Мы только что сошли с борта «Катрины» прямиком из-под покоренной Вены, чтобы швырнуть к сапогам Петра ключи от Европы. Вместо триумфальной арки нас ждал расстрельный полигон.

Огромный страшный Петр мерил шатер шагами, словно медведь клетку. Полы распахнутого кафтана сшибали стулья, каждый шаг отдавался ударом в утоптанный пол.

— Победа⁈ — от царского рева караульные снаружи наверняка поседели. — Ты называешь это победой⁈

В его руке хрустел смятый лист бумаги — рапорт, отправленный Алексеем после Смоленска. «Враг бежит. Иду на Вену». Петр тряс им перед лицом сына, словно прокурор уликой.

— Хоть понимаешь, что ты натворил⁈ Оголил рубеж! Страна осталась открытой, словно девка на сеновале! Ты ушел за полторы тысячи верст, в чужую землю, без обозов, без тыла!

Подлетев к Алексею, царь вцепился в лацканы запыленного мундира.

— Допустим, австрияк оказался хитрее? Представь у Савойского резерв в лесу! Удар в бок, отсечение от границы — и от твоей хваленой армии осталось бы только воронье пиршество! И Москва… Москва стояла бы голой!

Сын буравил взглядом пол. Раскаяния в его позе не наблюдалось. Там читалось упрямство.

— Ты рискнул всем! — бушевал Петр. — Судьбой династии! Моей жизнью! Жизнью Империи! Ради чего? Своей гордыни? Желания утереть нос мне?

Воздух со свистом вырывался из его легких. Лицо побагровело, жилка на виске пульсировала в аварийном ритме.

— Я здесь, в степи, места себе не находил! Ждал вестей. Мысленно уже хоронил тебя в польских болотах. И пока я седел, ты… ты геройствуешь!

Разворот корпуса — и прицел сместился на меня. Я внутренне подобрался. Мой выход.

— А ты⁈ — указательный палец уперся мне в грудь подобно дулу мушкета. — Инженер! Стратег!

Нависая надо мной, он метал молнии.

— Я тебе сына доверил! Надеялся получить наставника, человека, способного вбить в голову наследника разум! И что получил взамен? Ты воспитал авантюриста! Бешеного пса под стать себе!

— Государь… — попытка вклиниться в поток обвинений провалилась.

— Молчать! — рыкнул он. — Ты был в курсе плана? Знал, что он такое учудит?

— Нет, Государь. Я находился в небе над Англией. Выполнял твой приказ.

— Оправдания… — Петр фыркнул. — Место твое не имеет значения. Важно, что ты сейчас стоишь здесь и молчишь! Где покаяние? Почему ты не говоришь ему: «Дурак ты, Алешка, чуть нас всех не погубил»? Ты стоишь и лыбишься! Тебе это нравится!

Каяться я не собирался. Риск был просчитан, а результат лежал на столе. И этот результат перевешивал все страхи.

— Ты поощряешь это безумие! — голос Петра упал до шипения. — Ты создал себя в нем. Создал человека, верящего только в удачу и свои железки. Однако удача — девка ветреная, граф. Сегодня она с тобой, завтра повернется задом.

Отойдя к столу, он плеснул себе вина. Дрожащие руки расплескали красное пятно на скатерти.

— Вы стоите друг друга. Два сапога пара. Один города сжигает, другой армиями в кости играет.

Петр залпом осушил кубок. Вино слегка сбило градус, но тревогу не погасило.

— Я планировал государство. Порядок. Регулярство. В итоге получил балаган с фейерверками. Вы сломали все правила войны. Для Европы мы теперь перестали быть державой. Мы — стихийное бедствие.

Тяжело опустившись в кресло, он вытер пот со лба.

— Вена… — пробормотал он, глядя сквозь стены шатра. — Взять Вену… Это ж каким сумасшедшим надо быть.

Я скосил глаза на Алексея. Царевич поднял голову. Наши взгляды сцепились. У Петра банальный «отходняк». Он пережил перегрузку. Привыкший держать руку на пульсе мира, он оказался заперт в зрительном зале, пока его сын балансировал на канате над пропастью без страховки.

А теперь, когда акробат спрыгнул на твердую землю с кубком чемпиона, зрителя накрыло.

Впрочем, за криком и багровым лицом проступало иное чувство. Гордость. Невероятная, жгучая, мучительная гордость отца, чей отпрыск оказался наследником престола, альфа-хищником. Он сделал то, что самому Петру являлось лишь в самых дерзких снах.

Алексей превзошел создателя. Петр это знал. И этот факт вызывал у него сложную гамму чувств из восхищения и страха.

— Ладно, — буркнул он наконец, махнув рукой. — Живы — и черт с вами. Садитесь. В ногах правды нет.

Шторм утих так же внезапно, как налетел. Давление в шатре нормализовалось.

Пододвинув походный стул, я сел. Алексей остался стоять, хотя напряжение ушло из плеч.

— Отец, — тихо произнес он. — Иного пути не существовало. Остановка смерти подобна. Они бы перегруппировались, задавили числом. Атака была единственным шансом.

Петр сверлил его долгим, тяжелым взглядом. Гнев улетучился.

— Знаю, — глухо ответил он. — Сам такой. В молодости был.

Усмешка вышла кривой, спряталась в усах.

— Победители, мать вашу. Ну, докладывайте. Что там с императором Иосифом? В какой он норе прячется?

Разговор перешел в рабочий режим. Тем не менее, этот момент врезался в память навсегда. Точка бифуркации, где сын стал равной величиной, момент, когда Петр подписал этот акт признания, пусть и через крик.

Руки царя больше не дрожали, хотя хватка оставалась железной.

Взгляд государя переместился на стол. Разложенная там карта Европы, исполосованная красными и синими векторами атак, больше не напоминала план кампании.

— Вена — наша. Лондон захлебывается в собственном дерьме. Австрияк подписал капитуляцию. Коалиция рассыпалась.

Усмешка Петра вышла хищной.

— Несколько лет назад ломали головы, как шведа от Петербурга отогнать. Сегодня диктуем волю императорам.

— Император Иосиф убежал в Линц, — доложил Алексей, подойдя к столу вплотную. — Столица, казна, архивы — все брошено. Город взяли без потерь. Гарнизон сложил оружие. Сейчас там корпус генерала Вейде. Двадцать тысяч штыков при поддержке батареи «Горынычей». Вена платит контрибуцию — золотом, сукном, металлом. Арсеналы вычищаем под метлу.

— А сам Иосиф?

— Подмахнул всё, что ему подсунули. Признание новых границ, отказ от польских амбиций, репарации. Страх заставил его забыть о гордости: он был готов отдать корону, лишь бы мы убрались восвояси.

— Не уйдем, — отрезал Петр. — Пока не выжмем всё. И пока не получим гарантий, что он не соберет новую армию.

— Не на что собирать, — голос Наместника звучал уверенно. — Банкиры разорены, казна пуста. Без золота наемники не воюют.

Картина вырисовывалась идеальная. Западный периметр запечатан. Южный фланг прикрыт благодаря «странной войне» с турками, которые, наслушавшись баек о «Шайтане», так и не решились на серьезное наступление.

Однако Алексей спокойствия не излучал. Теребя пуговицу на мундире, он хмурился.

— Отец, есть проблема.

— Докладывай.

— Разведка.

Царевич развернулся ко мне.

— Петр Алексеевич, как мы пропустили удар под Смоленском? «Катрины». Они заходили внутрь самой Европы. Они обязаны были засечь угрозу.

Интересный вопрос.

— Сто двадцать тысяч человек, — продолжал Алексей. — Обозы, артиллерия. Такая масса материи не может просто раствориться в эфире. Они шли неделями. Мы же узнали о них лишь по факту выхода на рубеж атаки. Если бы не удача с пленным вестовым, австрийцы завтракали бы в моем шатре.

Тяжелый взгляд Петра сместился на меня.

— Действительно, граф. Где шатались твои глаза?

Вздыхать и оправдываться — удел слабых. Ситуация требовала технического отчета.

— Глаза были, Государь. Но плотность покрытия оказалась критически низкой.

Очертив ладонью гигантскую дугу от Балтики до Черного моря, я попытался показать масштаб катастрофы.

— Оцените простор. Тысячи верст. Глубина вражеских тылов — бездонная. Для тотального контроля этой территории нам нужно повесить «глаз» над каждым перекрестком, обеспечив круглосуточный мониторинг.

— И что? — перебил Петр. — У тебя целая эскадра. Сотня вымпелов!

— Сотня числится в реестрах, — жестко парировал я. — Реальный боевой состав куда скромнее.

Я начал загибать пальцы, превращая эмоции в статистику.

— Тридцать пять бортов ушли с тобой на Юг. Они работали здесь, гоняли татар по степи. Тридцать остались с Алексеем, но были жестко привязаны к тактическому звену: пугали поляков, имитировали бурную деятельность. Приказа на глубокую стратегическую разведку у них не было, стояла задача «демонстрации флага».

— А остальные? — вмешался Алексей. — Твоя ударная группа?

— Мы ушли на Лондон. Тридцать три машины. Шли узким коридором, над морем. Рыскать по всей Европе мы не могли.

ПаузЯ вздохнул

— Плюс техника не всесильна. Из тридцати трех, стартовавших со мной, до Вены дотянули двадцать три. Семь бортов пришлось отправить во Францию, к де Торси: движки сдохли, оболочки травили газ. Еще три потеряли где-то в германских землях. Нужно потом бросить туда курьеров на поиски

Петр нахмурился.

— Семь машин французу? Подарил?

— Спрятал. Создал задел на будущее, чтобы не отдавать врагу.

— Хм… Допустим. Но все равно. Семьдесят машин — это армада.

— Это капля в море, — возразил я. — Нам нужно закрывать квадраты. Один дирижабль контролирует полосу в двадцать верст. Европа огромна. Австрийцы наверняка использовали ночные переходы, лесные массивы. Чтобы вскрыть такой подход, нужна «сеть». Плотная, без дыр.

Прямой взгляд в глаза царя.

— У нас дефицит глаз, Петр Алексеевич. Мы создали уникальный инструмент, но не можем его масштабировать. Производство уперлось в технологический потолок.

— В чем проблема? — спросил царь. — Деньги? Люди?

— Комплекс причин. Но корень зла — технологии. Ткань для оболочек — прорезиненный шелк — делают вручную, метрами. Малейший брак — утечка. Сам газ добываем дедовским методом, травлением. Медленно, дорого, взрывоопасно.

Я вздохнул.

— Мы не можем клепать «Катрины» как телеги. Каждая потеря — трагедия. Каждый ремонт — недели простоя. Игнатовское выжато досуха.

Алексей слушал, впитывая информацию. Он, как никто другой, ощутил цену неведения. Его триумф едва не обернулся катастрофой из-за отсутствия данных.

— Выходит, мы слепы? — уточнил он. — Частично?

— Мы близоруки, — поправил я. — Видим то, что под носом.

Петр поднялся, меряя шатер шагами. Мрачное выражение лица говорило о том, что разговор о невозможном ему не по душе. Однако считать он умел.

— Железо — это сила, — проворчал он. — Но железа мало.

— Именно, — подтвердил я. — Мы воюем качеством против количества. Но когда количество переходит критическую массу… качество может не вывезти. Нужно расширять базу. Новые заводы. Кадры. Не сотни — тысячи инженеров.

— Это время, — отрубил Петр. — А его у нас нет. Война не ждет.

Вернувшись к столу, он навис над картой, подобно коршуну.

— Ладно, — наконец произнес он глухо. — Глаз не хватает, рук не хватает. Будем лечить. Но сейчас надо думать, как добить гадину.

Он резко посмотрел на меня.

— Европа лежит. Вена — наша. Лондон — воняет. Австрияк подписал, что дали. Но есть еще одна голова. Та, что сидит в Риме и ядом брызжет.

Петр обвел нас тяжелым взглядом.

— Старый пес, который объявил этот Крестовый поход. Пока он сидит на своем троне, мира не будет. Он может собрать новую коалицию. Испанцев поднимет, итальянцев, фанатиков всех мастей. Он нам в спину будет ножи метать до скончания века. Просто по-другому уже не сможет, ведь прошлый раз все закончилось выполнением цели похода — смертью твоей. А сейчас?

— И что ты предлагаешь, отец? — спросил Алексей. Наместник стоял, скрестив руки на груди, спокойный, уверенный.

— Наказать, — просто сказал Петр. — Так, чтобы в Ватикане при слове «русский» креститься начинали от страха.

— Идти на Рим? — спросил я, прикидывая маршрут. — Через Альпы? Армией Алексея?

Наместник покачал головой.

— Армия уставшая, Петр Алексеевич. Мы прошли полторы тысячи верст. Люди измотаны, техника требует ремонта. Идти через горы, по узким перевалам… Мы потеряем время и «Бурлаков». Там нет дорог для наших машин.

— Нет, — Петр отрицательно мотнул головой. — Через Альпы не пойдем. Есть путь короче. И прямее.

Его палец, грубый, мозолистый, скользнул по карте вниз. В синеву Средиземного моря.

— Флот.

Я удивленно поднял бровь.

— Флот, Государь? У нас нет флота на Черном море. Только галерная флотилия в Азове, да струги. Они до Италии не дойдут. Мореходность не та, шторма…

— Дойдут, если их потащат, — усмехнулся Петр. Хищно, по-разбойничьи. — У нас есть «Нартовы».

— Буксиры?

— Они самые. Ты же сам говорил, инженер: пароход не зависит от ветра. Он прет как бык. Вот и запряжем быков.

Петр начал чертить пальцем маршрут, и я видел, как в его голове уже выстраивается картина десанта.

— Мы посадим гвардию на баржи. Прицепим их к «Нартовым». Возьмем «Бурлаков», пушки, припасы. И пойдем. Вдоль берега, каботажем. От порта к порту.

— Через Босфор? — уточнил я, чувствуя, как холодеет спина.

— Через Босфор и Дарданеллы. В Эгейское море, потом в Адриатику. И высадимся прямо у Папы под окнами. В Анконе или Равенне. Оттуда до Рима — два перехода.

План был безумным. Соединить речные буксиры и морской десант. Тащить баржи через два моря.

— «Нартовы» вооружены, — продолжал Петр, распаляясь. — Мы поставили на них пушки и твои ракеты. Это уже канонерки. Они любой галере бока намнут.

Алексей слушал отца, и в его глазах разгорался тот же огонь.

— Удар с моря… — пробормотал Наместник. — Они этого не ждут. Они думают, мы сухопутные. Рим будет беззащитен.

Я должен был это остановить. Или хотя бы предупредить.

— Государь, — сказал я твердо. — Есть нюанс. Маленький.

— Ну?

— Проливы. Босфор и Дарданеллы.

Я подошел к карте и обвел Константинополь.

— Это сердце Османской империи. Мы напугали их «Катринами», но они все еще хозяева проливов. Береговые батареи, флот, янычары.

Я посмотрел на Петра.

— Он не пропустит русский военный флот через свой двор. Это потеря лица. Это война. Если мы пойдем туда, турки ударят. Они перекроют пролив цепями, откроют огонь с фортов. Мы окажемся в ловушке. Узкий проход, сильное течение, огонь с двух берегов.

— Турки напуганы, — возразил Алексей. — Они видели, что мы сделали с их армией.

— Страх проходит, Ваше Высочество. А гордость остается. Султан не может позволить гяурам плавать у него под окнами. Это конец его власти. Он будет драться.

Я сделал паузу, чтобы мои слова дошли.

— Мы идем на Рим, но сначала придется брать Стамбул. Или прорываться с боем, теряя корабли и людей. Турки могут взбрыкнуть и взбрыкнут обязательно.

В шатре повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как мед.

Я ждал, что Петр начнет ругаться, искать обходные пути, думать.

Но он молчал и смотрел на сына.

А Алексей смотрел на отца.

И в этот момент произошло нечто странное. Между ними словно натянулась невидимая нить. Я видел их лица. Похожие, несмотря на разницу в возрасте. Упрямые подбородки, горящие глаза, хищный разлет бровей.

Романовы.

Они понимали друг друга без слов. Им не нужно было обсуждать риски. Они видели цель. И препятствие в виде Османской империи вдруг перестало быть проблемой. Оно стало возможностью.

— Турки… — медленно протянул Петр, и уголки его губ поползли вверх в улыбке, от которой стало бы не по себе любому султану.

— Взбрыкнут… — эхом отозвался Алексей, и его улыбка была зеркальным отражением отцовской.

Они произнесли это почти одновременно, в один голос, слившийся в единый приговор старому миру:

— Ну и пусть.

Я смотрел на них, как смотрят на одержимых. Красивых, сильных, но абсолютно безумных в своей вере. Это был не политический расчет. Это был зов крови.

Византия. Царьград.

Мечта, о которую веками разбивали лбы русские князья. Священный город, ключ от двух морей, второй Рим, павший, чтобы уступить место Третьему.

Для меня, человека из двадцать первого века, Стамбул был туристическим хабом, городом базаров и кошек. Для них это была рана на теле православия. Незакрытый гештальт, как сказали бы в моем времени.

И сейчас, когда Европа лежала в руинах, когда Вена пала, а Лондон задыхался, они почувствовали вкус всемогущества. Они решили, что история больше не указ. Они сами пишут историю.

— Значит, Царьград? — спросил я тихо, уже зная ответ.

Петр повернулся ко мне. Его глаза сияли так, словно он уже видел крест над Святой Софией.

— А почему нет, граф?

Он шагнул к карте, накрыл ладонью проливы.

— Европа зализывает раны. Ей не до нас. Англичанка без флота, австрияк без армии. Кто нас остановит? Султан? После того, как его аскеры бежали от одной «Катрины»?

Петр хлопнул Алексея по плечу.

— Мы возьмем то, что принадлежит нам по праву. Мы вернем крест на купол. И Папе римскому привет передадим… по пути. Через Босфор.

Алексей улыбнулся. Широко, хищно.

— Форпост, — произнес он, пробуя слово на вкус. — Наша крепость в Средиземноморье. База флота. Торговые ворота. Мы запрем Черное море на замок. Оно станет нашим внутренним озером.

— Именно! — подхватил Петр.

Их несло. Азарт завоевателей, пьянящий сильнее вина. Они перекраивали карту мира, не вставая из-за походного стола.

Я смотрел на них и понимал, что спорить бесполезно.

В моем времени у России был Калининград. Осколок Пруссии, трофей страшной войны, ставший форпостом на Балтике. Эксклав, окруженный чужими землями, но наш.

Почему бы и нет?

Если мы смогли взять Вену, если мы смогли сжечь Портсмут, почему мы не можем взять Стамбул? Технически это возможно. Морально они готовы.

Конечно, это будет ад для снабженцев. Снабжать город через море, в окружении враждебной Турции… Но мы строим «Нартовы». Мы строим пароходы. Мы проложим морской мост.

— Ну что, инженер? — голос Петра вырвал меня из раздумий. — Сдрейфил? Или поможешь нам расколоть этот орешек?

Я вздохнул. Тяжело, обреченно, но с тайным восхищением перед их наглостью.

— Помогу, Государь. Куда я денусь.

Россия шла за своим главным историческим трофеем. И горе тому, кто встанет у нее на пути.

Глава 26

Зеркальная гладь Черного моря дарила нам отсрочку. Любая волна выше метра превратила бы эскадру в груду плавучих дров, но Посейдон, видимо, решил подыграть, с любопытством наблюдая за затеей безумных русских.

Вцепившись в леер флагманского «Ялика», я щурился от бьющего в глаза солнца. Чистый горизонт обманывал: за легкой утренней дымкой нас поджидала смерть.

Флотилия напоминала цыганский табор, пустившийся в плавание. В центре ордера надрывались и чадили трубами «Нартовы» — приземистые колесные буксиры, похожие на жуков-плавунцов. Трюмы этих рабочих лошадок, под завязку забитые углем и механизмами паровых машин, исключали перевозку десанта. Их задача сводилась к буксировке.

На толстых пеньковых канатах за буксирами тянулись вереницы плоскодонных барж, наспех сколоченных на верфях Таганрога. Под навесами, спасаясь от брызг, теснились гвардейцы Преображенского и Семеновского полков. Там же, принайтованные к палубам, громоздились пушки и телеги. Медлительный, предельно уязвимый плавучий лагерь.

Фланги прикрывали мы. «Ялики». Бронированные канонерки с низкими, обшитыми кованым железом бортами и рубками, прорезанными узкими смотровыми щелями. Привычную артиллерию на палубах заменили станки реактивных систем. «Горынычи».

Скорость конвоя едва превышала шаг пешехода. Колеса шлепали по воде, паровые машины стучали с характерной аритмией изношенного механизма после долгого перехода.

— Давление! — крикнул я в люк машинного отделения.

— Держим, барин! — донеслось из черноты, где угадывалось лицо кочегара.

Высоко в небе, точками на фоне голубой бездны, висели «Катрины». Глаза флота, возвращающиеся с разведки.

Сигнальщик на мачте прильнул к трубе:

— Флаги с ведущего! «Проход закрыт! Цепь! Батареи готовы!»

Сквозь зубы вырвалось ругательство. Ожидаемо.

Султан проявил похвальную предусмотрительность. Зная о нашем визите, он запер дверь.

Босфор перекрыли. Турки, усвоив уроки истории, реанимировали древнюю систему защиты. Вход в пролив перегораживала гигантская кованая цепь, усиленная понтонами, затопленными судами и бревнами. Вся эта конструкция находилась в зоне перекрестного огня береговых фортов Румели-Хисар и Анадолу-Хисар.

Сотни стволов крупного калибра превратят наши деревянные баржи в щепу за считанные минуты.

Лобовой прорыв гарантировал катастрофу. Первый же корабль, упершись в цепь, потеряет ход, а остальные собьются в кучу, создавая идеальные условия для турецких канониров.

Алексей, одетый в простой морской китель, встретил мой взгляд. В глазах царевича читалась исключительно калькуляция шансов.

— Цепь? — коротко бросил он.

— Кованое железо. Звенья толщиной с руку, — подтвердил я. — Ядра от таких отскакивают.

— Решение?

Злая усмешка сама собой искривила губы.

— Термодинамика, Ваше Высочество. Будем плавить.

Я кивнул на судно, идущее в авангарде, чуть в стороне от основного строя.

Уродливый, сколоченный из некондиционного леса корабль с двигателем, собранным из запчастей. Одноразовый инструмент. Брандер.

Его главный секрет скрывался даже не в трюме, набитом порохом, а на носу.

Еще в Перекопе механики получили задачу собрать гигантский резак. Мы демонтировали оборудование с водородом с поврежденных дирижаблей, собрали химические генераторы кислорода и смонтировали систему сопел прямо на форштевне.

Газовая горелка промышленных масштабов.

Трое добровольцев заклинят руль, откроют вентили и прыгнут за борт.

Петр Великий, все это время хранивший молчание, мрачно изучал карту.

План сочетал простоту и безумие. Брандер на полном ходу таранит цепь. Срабатывает поджиг. Струя пламени бьет в металл, пока инерция сотни тонн массы давит на преграду. Разогретое добела железо теряет структурную прочность. Звено лопается.

Следом в прорыв врываются «Ялики» с ракетами.

— Сигнал эскадре: «Боевая»! — скомандовал я. — «Яликам» — полный ход! Прикрыть брандер огнем! Задымить форты!

Взвились флаги. Строй пришел в движение. Канонерки рванули вперед, закрывая корпусами неповоротливые баржи с десантом.

Сквозь дымку проступили очертания Константинополя. Башни, минареты, купол Святой Софии. Город-мечта, город-призрак.

Сегодня мы постучимся в эти ворота. Громко.

Тишину разорвал первый выстрел с турецкого форта. Белое облако дыма, свист и всплеск воды в ста метрах по курсу. Пристрелка завершена.

Началось.

Море вскипело. Пристрелявшись, турецкие батареи перешли на беглый огонь, обрушив на эскадру град ядер. Поднимаемые ими фонтаны окатывали палубы ледяным душем, а грохот канонады заглушал даже крики в ухо.

Форты Румели-Хисар и Анадолу-Хисар, эти каменные челюсти Босфора, неумолимо сжимались, загоняя нас в классический огневой мешок.

Тяжелый чугунный шар, пущенный с азиатского берега, с грохотом впечатался в борт соседнего «Ялика». Хотя кованая обшивка выдержала удар, перегрузка срезала заклепки, превратив их в смертоносную шрапнель. Канонерка, сильно накренившись, упрямо продолжила ход.

— Дымы! — заорал я, срывая связки. — Ставьте завесу!

На корме канонерок заработали химические генераторы. Еще одно мое «изобретение» выплюнуло густые, жирные клубы серо-черного тумана. Завеса поползла над водой, ослепляя турецких наводчиков.

Всплески от ядер начали ложиться всё дальше от бортов.

— Брандер пошел! — доклад сигнальщика пробился сквозь шум боя.

Бинокль лег в руки.

Судно-смертник, ободранная баржа с форсированной паровой машиной, вырвалось из строя. Из трубы валил сноп искр: перед эвакуацией механики заклинили клапаны и залили топки маслом, превращая котел в бомбу замедленного действия.

Палуба пуста. Руль зафиксирован намертво. Курс — на таран.

Впереди, в узком горле пролива, чернела преграда. Гигантские кованые звенья, лежащие на плотах. Барьер, о который веками обламывали зубы флоты захватчиков.

Брандер стремительно набирал ход. Десять узлов. Двенадцать. Он несся к цели, подобно пушечному ядру. На его форштевне, напоминающем клюв хищной птицы, угрожающе топорщилась конструкция из толстых медных трубок, соединенных шлангами с батареей баллонов на палубе.

За сто метров до цели сработал запал.

Вспышка.

На носу брандера, перекрывая своим шипением грохот артиллерии, расцвел ослепительно-голубой факел. Водородно-кислородная горелка вышла на режим. Пятиметровое пламя гудело, как реактивный двигатель, разгоняя температуру в ядре до трех тысяч градусов.

Удар.

Скрежет металла о металл резанул по нервам. Судно содрогнулось, корма задралась.

Инерция вдавила цепь в воду, натянув ее до звона. Хотя корпус брандера замер, машина продолжала работать, вдавливая корабль в препятствие. Огненное жало вгрызлось в металл звена.

В окуляре бинокля почерневшее от времени железо стремительно меняло спектр: вишневый, алый, ослепительно-оранжевый.

Турки, осознав угрозу, сосредоточили огонь на неподвижной мишени. Ядра крошили надстройки, щепки летели в воду, однако укрытая в трюме машина продолжала свою разрушительную работу.

Звено раскалилось до соломенного цвета. Под воздействием запредельных температур кристаллическая решетка металла разрушалась, превращая прочную сталь в податливый пластилин. Натяжение довершило процесс.

Послышался утробный звук лопающегося металла.

Звено разошлось.

Освобожденная от напряжения цепь хлестнула по воде гигантским бичом, сшибая плоты охранения.

Путь открыт.

— Есть прорыв! — крик Алексея потонул в новом залпе.

Петр лишь стиснул зубы. На лице императора застыла странная смесь напряжения и мрачного торжества — он наблюдал, как переписывается мировая история.

Брандер, выполнив предназначение, начал тонуть — удар разворотил носовую часть, и вода хлынула в трюм.

— «Ялики» — вперед! — скомандовал я. — В горловину! Ракеты на прямую наводку!

Эскадра рванула в образовавшуюся брешь, врываясь в Босфор.

За линией заграждений, в тихой воде бухты, открылась панорама османского флота.

Галеры, высокие фрегаты, пузатые линейные корабли безмятежно стояли на якорях. Уверенность в несокрушимости цепи сыграла с ними злую шутку. Они готовились к долгой осаде, а получили взлом с проникновением прямо в спальню.

— Огонь по такелажу! — рявкнул я. — Жгите паруса!

Сражение мгновенно выродилось в поножовщину в телефонной будке. На дистанции в двести метров ракеты срывались с направляющих почти горизонтально, вспарывая высокие деревянные борта турок и детонируя на палубах.

Противник отвечал яростно. Корабли, похожие на плавучие горы, окутались дымом бортовых залпов. Ядра с воем проносились над головами, одно из них начисто сбило трубу идущего рядом буксира.

Однако низкий профиль играл нам на руку. Мы жались к воде, находясь в мертвой зоне их орудий, расположенных на высоких деках. Ядра перелетали через нас, в то время как мы безнаказанно били снизу вверх.

«Дыхание Дьявола» в боеголовках ракет работало безупречно. Сухое дерево, лак и парусина вспыхивали, превращая турецкие корабли в гигантские промасленные факелы.

Мы крутились вокруг неповоротливых гигантов, словно стая пираний вокруг китов. Паровые машины давали нам решающее преимущество в маневре против течения и ветра, позволяя заходить с кормы и бить в уязвимые точки.

Огромный флагман «Махмудие» попытался развернуться для бортового залпа, но его неповоротливость стала приговором. Два «Ялика» подошли вплотную, всадив веер ракет прямо в пушечные порты нижней палубы.

Взрыв внутри корпуса.

Пламя вырвалось из люков и решеток. Подсеченные взрывом мачты рухнули, накрыв палубу горящей сетью снастей.

Акватория стремительно заполнялась обломками и горящим маслом. Оборона Стамбула трещала по швам. Мы шли к Золотому Рогу, сметая все на своем пути.

Смахнув с лица брызги вперемешку с копотью, я перевел дух.

Золотой Рог распахнулся перед нами во всем великолепии, однако любоваться открыточными видами времени не оставалось. Вгрызаясь в бухту, мы напоминали стаю голодных волков, ворвавшихся в овчарню.

— Курс — на мыс Сарайбурну! — прохрипел я, чувствуя вкус гари на губах. — К дворцовой пристани!

«Нартовы» заложили вираж, подтягивая баржи к берегу. Маневр наглый: мы шли прямо под стены Топкапы, игнорируя огрызающиеся башни. Турецкие пушкари, контуженные самим фактом прорыва цепи, палили в белый свет, как в копеечку. Ядра вздымали фонтаны воды, но эскадра, не сбавляя хода, резала волну сквозь брызги. Горынычи прикрывали залпами по квадратам.

Каменная набережная, привыкшая к золоченым султанским каикам, стремительно надвигалась.

— Аппарели — вниз!

Тяжелые сходни с грохотом обрушились на мрамор, высекая искры.

— Высадка!

Чрева барж исторгли механических чудовищ. Лязгая гусеницами и харкая копотью, на берег выползли «Бурлаки». Угловатые, обшитые грубым железом, они тут же довернули башни в сторону Имперских ворот, кроша колесами вековые плиты.

Следом зеленой рекой хлынула гвардия. Преображенцы сыпались с бортов, словно горох из мешка, на бегу формируя колонны.

— Вперед! — Алексей, спрыгнувший на берег в авангарде, рубанул воздух шпагой. — К воротам!

Петр ступил на твердую землю в плотном кольце охраны, буркнув сыну что-то предостерегающее, но сам, опираясь на трость, двинулся следом. Он был странным.

Ворвавшись во внешний Двор Янычар, мы уткнулись в живую стену. Личная гвардия падишаха. Те самые, кто клялся умереть за господина, но исторически предпочитал переворачивать котлы ради лишней монеты. Сегодня судьба заставила их вспомнить истинное предназначение.

Пестрая толпа, вопя и размахивая ятаганами, бросилась в контратаку.

— Огонь!

«Бурлаки» рявкнули, выплевывая смерть.

Картечницы «Шквал» косили плотную массу людей с эффективностью газонокосилки. Свинцовый ливень сметал первые ряды, затем вторые, превращая элиту османского войска в кровавое месиво. Знаменитые высокие шапки катились по брусчатке вперемешку с отрубленными конечностями.

Гвардейцы добавили залпами штуцеров, а финальную точку поставили гранаты.

Взрывы рвали воздух, плотный дым ел глаза, смешиваясь с медным запахом крови. Подойдя к Баб-ы Хюмаюн, мы обнаружили массивные створки запертыми.

— «Горыныч»! — скомандовал я. — Прямой наводкой!

Один из «Яликов», притершийся к самому парапету набережной, довернул станок. Ракета сошла с направляющей с душераздирающим воем.

Удар.

Взрыв вынес ворота вместе с петлями, превратив мореный дуб в облако щепок. Путь во Второй двор был свободен.

Среди кипарисов и фонтанов царил образцовый хаос. Дворец, веками живший в ритме шепота и интриг, превратился в бедлам. Мимо проносились евнухи в ярких халатах, комично и судорожно подбирая полы. Метались придворные, прижимая к груди ларцы с драгоценностями, а стража, потерявшая всякую спесь, толкала женщин к боковым ходам в гаремные сады. Воздух дрожал от криков, плача и звона битой посуды.

Это был не просто штурм — это был крах мироздания. Гяуры топтали сапогами бесценные ковры, врываясь в павильоны, куда раньше визири входили лишь согнувшись в три погибели.

— Искать султана! — перекрывая шум, крикнул Алексей. — Живым!

Разделившись, отряды начали зачистку. Диван, казначейство, кухни — мы проверяли всё. Сопротивление стало очаговым: группы фанатиков-бостанджи пытались устраивать засады в лабиринтах коридоров, но их давили массой и свинцом, не вступая в переговоры.

Вломившись в Павильон Священной мантии, я обнаружил лишь трупы стражи. Золотые ларцы стояли распахнутыми, но нетронутыми — мародеры, похоже, еще не добрались сюда, а хозяева слишком спешили.

— Ушел! — доложил сержант, брезгливо вытирая штык о штанину. — К морю! К тайной пристани!

Мы рванули через сады и террасы, сбегающие к Босфору, мимо беседок, где еще вчера Владыка мира пил шербет под трели соловьев.

У скрытого в скалах причала качалась золоченая лодка с балдахином. Вокруг суетились слуги, затаскивая на борт тяжелые сундуки. В центре этой суматохи застыл человек в белом тюрбане с цаплиным пером.

Ахмед III.

Владыка собирался дезертировать. Бросить столицу, армию, подданных — лишь бы спасти собственную шкуру и казну.

— Стоять! — гаркнул я, вскидывая дерринжер.

Выбежавшие следом гвардейцы мгновенно взяли причал на прицел. Десяток черных зрачков уставились на группу беглецов.

Султан обернулся. Лицо цвета мела, трясущиеся губы. Взгляд метнулся на нас, потом на лодку, и наконец — на море. Там, перекрывая выход из бухты, уже дымили наши корабли.

Капкан захлопнулся. Море принадлежало нам.

Телохранители султана, оценив расклад, переглянулись и медленно, без команды, опустили ятаганы на камни. Умирать ради труса, предавшего свой народ, дураков не нашлось.

Ахмед сделал шаг вперед. Он пытался выпрямить спину, сохранить остатки величия, но глаза выдавали животный ужас загнанного зверя.

— Я… — начал он, но голос сорвался.

— Вы — пленник, — отрезал Алексей, подходя ближе. — Ваша война окончена.

Над Башней Справедливости, главной доминантой дворца, рывками поползло вверх полотнище. Все головы задрались к небу.

Белый флаг с синим косым крестом развернулся на ветру, утверждая новую реальность над минаретами Айя-Софии.

Символ.

Петр Великий, ступивший на плиты двора, остановился. В глазах императора блеснула предательская влага. Он смотрел на реющий стяг так, словно видел перед собой живое чудо.

У меня самого перехватило дыхание. Невозможно. Немыслимо. Но факт оставался фактом.

Мы взяли Царьград.

Не измором, не голодом, а дерзким ударом кортика прямо в сердце империи. Пришли с моря, откуда нас не ждали, и заставили историю плясать под нашу дудку.

— Ура!!! — многотысячный рев разорвал тишину садов, выплеснулся на улицы и покатился над проливом.

Победа.

Наша армия праздновала исполнение русской мечты — присоединение Царьграда.

Однако сюрпризы, как выяснилось, не закончились.

— Ваше Сиятельство! — ко мне подлетел запыхавшийся офицер. — Там человек.

— Кто?

— Европеец. Утверждает, что он посол и обладает неприкосновенностью.

Я прищурился. Посол? Сидит в осажденном дворце до последнего, когда даже султан пакует чемоданы? Любопытно.

— Веди, — кивнул я. — Поглядим на этого смельчака.

Бросив взгляд на Государя, я едва заметно усмехнулся. Мечта Петра сбылась, и наблюдать за этим было странно, почти сюрреалистично.

Топкапы агонизировал. Топот наших сапог звучал кощунственно в стенах, привыкших к шелесту бабуш и вкрадчивому шепоту евнухов. Сквозняк, гуляющий по пустым коридорам, лениво шевелил брошенные шелковые занавеси — единственное движение в остановившемся сердце империи.

Впереди, расстегнув мундир и сбив набок парик, размашисто шагал Алексей. На щеке царевича чернела полоса копоти, но держался он так, будто родился в этих покоях. Боевой азарт уступал место ледяной, хозяйской калькуляции.

— Здесь, — коротко бросил офицер-преображенец, указывая на массивные двери из черного дерева, инкрустированные перламутром. — «Золотая клетка». Покои для особо важных иноземцев.

Караульные рванули створки на себя.

В лицо ударил густой, почти осязаемый запах: смесь приторного розового масла и едкой гари.

Помещение тонуло в восточной неге — резные решетки, низкие диваны, барханы подушек, — однако меня интересовал не интерьер. В полумраке, у большой медной жаровни, суетилась фигура. Человек нервно, с какой-то крысиной поспешностью, скармливал огню свитки. Заметив нас, он замер, скомкав в кулаке последний лист.

Не турок.

Тончайшая шерсть сутаны, кажущаяся черной, но на свету отливающая благородным пурпуром. На седой голове — пилеолус. На груди — массивный золотой крест на цепи.

— Поздно, — констатировал я, направляясь к жаровне.

Прелат выпрямился. Старость не согнула его, а лишь закалила, наделив той властью, которой наливается со временем хорошее вино. Орлиный профиль, глубокие борозды морщин, взгляд, привыкший сверлить грешников насквозь.

— Pax vobiscum, — голос, поставленный под сводами соборов. — Мир вам.

— Странное приветствие для того, кто привез сюда войну, — ответил Алексей на безупречном французском. — Кто вы?

Кардинал медленно опустил руку, так и не решившись бросить бумагу в огонь. Он был умным игроком и понимал: партия сдана.

— Кардинал Винченцо Орсини. Легат Его Святейшества Папы Климента.

Подойдя вплотную, я вырвал недожженный документ из его сухощавых пальцев. Пробежал глазами. Латынь. Тяжелые печати. Размашистая подпись.

— Любопытно, — протянул я. — Грамота на предъявителя. Полномочия заключать союзы, распоряжаться казной Святого Престола…

Я вперил взгляд в кардинала:

— Что забыл князь Римской церкви в гареме повелителя правоверных? Приехали крестить султана?

Усмешка Орсини вышла тонкой, едва уловимой.

— Церковь заботится о пастве везде, граф. Даже в стане язычников.

— Оставьте проповеди для дураков, — Алексей шагнул к нему, ладонь привычно легла на эфес. — Вы здесь не ради душ.

Сапог царевича с хрустом врезался в пузатый кожаный кофр у стены. Слабый замок сдался мгновенно: крышка отлетела, и на персидский ковер хлынул золотой водопад. Дукаты, цехины, луидоры. Бюджет небольшой европейской войны, рассыпанный по полу.

— Плата за нашу кровь? — процедил Алексей, пиная блестящую груду. — Ватиканская подачка на удар в спину?

— Политика — это искусство возможного, юноша, — отозвался кардинал. В его тоне сквозило высокомерие тысячелетней институции, пережившей падение Рима и нашествия варваров. — Враг моего врага…

— … ваш друг, даже если он нехристь, — закончил я. — Папа благословил союз с мусульманами против схизматиков. Крестовый поход наоборот.

Алексей рассмеялся — зло, лающе.

— А ведь мы хотели передать послание Папе, Петр Алексеевич. Помните? Через Босфор.

— Помню, Ваше Высочество.

— Так вот он. В пурпуре.

Царевич медленно обошел кардинала кругом, разглядывая его как диковинного зверя.

— Надеялись отсидеться в тени, Ваше Высокопреосвященство? Тайны конклава, невидимая рука Рима… А теперь представьте, какой фурор вы произведете в Вене. Или в Париже. Живой, говорящий символ предательства христианского мира.

Лицо Орсини дрогнуло. Впервые маска дала трещину. Он не боялся смерти — мученичество ему бы даже подошло, став красивым финалом карьеры. Но он панически боялся позора. Публичного скандала, который расколет католический мир.

— Сан защищает меня, — сухо произнес он.

— Здесь нет дипломатии, — отрезал я. — Здесь война. И вы — не посол. Вы лазутчик с вражеской казной.

— Вы не посмеете… — в голосе кардинала прорезалась неуверенность.

— Мы взяли Царьград, — Алексей наклонился к самому лицу прелата, понизив голос до шепота. — Мы сожгли флот Владычицы морей. Неужели вы думаете, что нас остановит ваша сутана?

Он резко выпрямился и кивнул гвардейцам:

— Взять его! Головой отвечаете. Сдувать пылинки. Кормить с серебра, поить лучшим вином. Но глаз не спускать.

Солдаты, гремя амуницией, сомкнули кольцо. Орсини выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Вы совершаете ошибку, — бросил он напоследок. — Рим не прощает унижений.

— Мы тоже, — ответил я.

Конвой вывел кардинала. Мы остались одни среди рассыпанного золота. За окнами сгущались сумерки, смешивая дым пожарищ с соленым ветром Босфора.

Я подошел к окну. Внизу, в бухте, над мачтами реяли Андреевские стяги. Немыслимое стало реальностью.

Мы захватили символ. И теперь у нас в руках был заложник.

— Что дальше, учитель? — спросил Алексей. В голосе — пьянящее, безграничное торжество.

Я посмотрел на него. Молодой хищник посреди разграбленного гнезда. Без короны, но уже император.

История была переписана — грубо, дерзко, железом и кровью. И чернила на последней странице этой главы еще не просохли.

Глава 27

С унылым постоянством дождь барабанил по стеклам Сент-Джеймсского дворца, тщетно пытаясь смыть с Лондона смрад гари и позора. Вонь въелась в камень, пропитала деревянные панели и обивку мебели. Просочилась она и в личные покои.

Оставшись одна после ухода служанок, Анна застыла перед туалетным столиком. Из глубины венецианского стекла на нее взирала больная старуха: одутловатое лицо, тяжелые мешки под глазами, посиневшие губы. Даже толстый слой грима пасовал перед следами бессонной недели, превратившей жизнь в ад.

Она подняла руку, намереваясь поправить локон парика.

Пальцы выбивали дробь. Мелкая, омерзительная дрожь, неподвластная воле, сотрясала кисти. Тремор, родившийся в подвалах Тауэра в момент удара небесного огня, стал ее постоянным спутником. Ногти больно впились в ладонь — боль отрезвляла, однако унять трясучку не могла.

Она снова вспомнила картину катастрофы. Разрывающий грохот. Жар, мгновенно вытеснивший сырую прохладу казематов. Вопли гвардейцев. Ее, задыхающуюся от дыма, волокли по коридорам, пока за спиной рушился мир.

Белая башня. Древняя твердыня, символ монархии, простоявшая века. Она вспыхнула и сгорела, подобно сухой лучине.

— Ваше Величество… — деликатный шепот камердинера из-за двери. — Милорды собрались. Ожидают.

— Минуту, — голос сорвался на хрип. Откашлявшись, она повторила тверже: — Дайте мне минуту.

Дрожащие пальцы потянулись к флакону. Темная жидкость плеснула в серебряную ложку, несколько капель, сорвавшись, оставили липкий след на полированном дереве. Лекарство обожгло горло горечью, но вместе с неприятным вкусом пришло спасительное оцепенение, притупляющее страх.

Слабость недопустима. Королева обязана собраться. Особенно сейчас.

Длинные черные перчатки плотно обхватили руки, скрывая предательскую дрожь. Траурное платье из тяжелого бархата и душащий корсет превратились в броню.

Подойдя к окну, Анна взглянула на город.

Серый, угрюмый Лондон лежал под пеленой дождя. На востоке, над крышами, все еще висела дымка — руины Тауэра продолжали тлеть. Город хоронил мертвых, однако церемония отдавала безумием. Вереницы гробов, укрытых черным бархатом с гербами, текли по улицам. Герцог Сомерсет, лорд Годольфин, графы и генералы — цвет нации сгинул в пламени русского огня или задохнулся в дыму.

Десятки гробов. Элита.

Смерть, однако, проявила пугающую избирательность. Согласно сводкам, лавочники и подмастерья, хоть и выворачивали внутренности от сброшенного русскими дьявольского зловония, остались живы. Костлявая била прицельно, выкашивая исключительно верхушку, самое сердце власти — только в Тауэре.

В этом сквозило нечто мистическое. Знак Божий?

Народ безмолвствовал. Провожая процессии к собору Святого Павла, зеваки ломали шапки, однако скорби в их глазах не наблюдалось. Там читался страх, замешанный на злорадстве. Взгляды эти красноречиво говорили: «Господь покарал лордов, спалив их гнездо, простых же людей пощадил».

Трон под королевой зашатался. Авторитет власти, веками державшийся на страхе и уважении, рассыпался вместе со стенами крепости. Русские, сумевшие испепелить цитадель монархии, не задев при этом лачуги бедняков, доказали свое превосходство. Выходило, что Бог встал на их сторону.

Отвернувшись от окна, Анна поежилась. Ей чудился шепот голосов, проклинающих ее имя: «Династия обречена. Стюарты приносят беду».

Руки снова заходили ходуном, пришлось спрятать их в складках платья.

В приемной ожидали выжившие. Харли, Болингброк — те, кому посчастливилось опоздать на роковой осмотр сокровищницы. Все они жаждали решений. Требовали силы. Надеялись услышать, как жить дальше с сожженным флотом, пустой казной (золото Тауэра превратилось в бесформенные слитки под завалами) и народом, готовым взяться за вилы.

Ответов не было, только тремор.

И все же выйти необходимо.

Анна выпрямила спину, усилием воли запирая боль в суставах, подагру и одышку глубоко внутри, словно в темнице.

— Я готова, — громко произнесла она.

Двери распахнулись.

В зал Совета шагнула Королева Великобритании и Ирландии.

За длинным столом сбились в кучу уцелевшие после огненного ада Тауэра — пугающе жалкая горстка. Зияли пустотой, словно выбитые зубы, кресла лорда-казначея Годольфина и герцога Сомерсета, затянутые траурным крепом.

Навстречу королеве поднялся Роберт Харли. Граф Оксфорд постарел за минувшую неделю на добрый десяток лет.

— Ваше Величество.

Анна ответила, тяжело опускаясь во главе стола. Дерево жалобно скрипнуло.

— Говорите, милорд. Я желаю знать всё. До последней гинеи.

Переглянувшись с виконтом Болингброком, Харли обреченно вздохнул.

— Портсмут. — Голос дрогнул. — Лорды Адмиралтейства прислали сведения. Это крах.

На стол легла стопка бумаг с обугленными краями — курьер, очевидно, тоже хлебнул лиха.

— Верфи выжжены. Сухие доки уничтожены взрывами. Канатный двор, провиантские склады, арсенал — всё обратилось в прах. Главная база флота стерта с лица земли.

— Корабли?

— Потери катастрофические. От эскадры вторжения уцелели лишь три фрегата да десяток шлюпов. — Харли сглотнул, проталкивая ком в горле. — Линкоры: «Виктори», «Ройял Соверен», «Британия» — сожжены или затоплены прямо у причалов. Взрыв пороховых погребов разнес их в щепки, огонь перекидывался с борта на борт, пожирая всё на своем пути. Мы лишились ядра флота, Ваше Величество.

Анна прикрыла веки. Вместо гордых красавцев, проплывавших перед ней на смотре год назад, воображение рисовало обугленные скелеты, гниющие на дне гавани.

— «Правь, Британия, морями»… — горький шепот сорвался с губ. — Ныне это звучит как издевка.

Глаза распахнулись:

Болингброк развернул ведомость:

— Тауэрское золото расплавилось. Слитки спеклись с камнем и грязью под руинами Белой башни. Извлечение займет месяцы, а средства нужны немедленно.

Взгляд виконта был полон отчаяния:

— На восстановление флота уйдут миллионы. И даже найдись у нас золото… Строить не из чего. Корабельный лес, выдержанный дуб, мачты, пенька, смола — всё сгинуло в пожарах Портсмута, а на лондонских складах крупицы. Новые поставки перекрыты войной. Мы не можем заложить ни одного киля, Ваше Величество.

Пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Зубная дробь вторила возвратившемуся тремору.

— А народ? Что говорят подданные?

Харли потупился.

— Молва ходит… страшная.

Из папки появился смятый, грязный листок.

— Сорвано сегодня утром с ворот Сент-Джеймса. Пасквиль.

Анна приняла бумагу. Грубый угольный набросок: корона, тонущая в выгребной яме. Подпись: «Вонючая Анна».

— Зреет бунт, Ваше Величество. — Голос Харли затвердел. — В Ист-Энде громят лавки, требуя хлеба и мира. Пекари боятся разжигать печи, цены на муку взлетели втрое. Гарнизон ненадежен: солдаты, видевшие гибель Тауэра, напуганы. Умирать за тех, кто неспособен защитить собственный дом, дураков нет.

— И это полбеды, — тихо добавил виконт. — Шотландия. Ирландия.

Анна вздрогнула:

— Что там?

— Якобиты поднимают головы. В горах вновь пылают сигнальные костры. Говорят, пришло время вернуть «истинного короля», вашего брата Джеймса. Боюсь, кланы поддержат его.

Министры боялись. Старые правила сгорели вместе с крепостью. Страна трещала по швам: флот уничтожен, казна недоступна, народ голодает и ненавидит.

— Авторитет короны, — прошептала королева, — втоптан в грязь. Мы стали посмешищем.

— Необходимо действовать, — подал голос Харли. — Дать людям надежду. Продемонстрировать силу.

— Силу? — Горькая усмешка исказила лицо Анны. — Какую силу, милорд? Армия в польских болотах. Флот — груда головешек.

Трон шатался под напором уличной ярости. «Добрая королева», пытавшаяся быть матерью народу, теперь получала плевки в спину.

Шотландцы спустятся с гор, ирландцы схватятся за ножи.

Взгляд королевы устремился в окно, на плачущий Лондон.

Там, в тумане, уже бродил призрак Кромвеля.

Остановить его было нечем. Все ходы исчерпаны. Королева без королевства, чья власть утекала сквозь пальцы, подобно воде.

— Нам остается только молиться.

Болингброк подошел к карте Европы, его палец замер над Польшей.

— Герцог Мальборо молчит уже две недели, Ваше Величество. Последняя депеша пришла из Данцига. Армия Коалиции, сто двадцать тысяч штыков, цвет европейского воинства, выдвинулась к границам Московии.

— Они победят? — в голосе прорезалась надежда утопающего. — Джон обещал мне победу.

— Герцог — великий полководец. Противостоит ему лишь сброд. По нашим сведениям, царь Петр ушел на юг, как мы и расчитывали, оставив путь на Смоленск и Москву открытым.

Харли деликатно кашлянул:

— При условии, что русские не припасли для них сюрприз, подобный лондонскому.

Анну передернуло. Память о пылающем Тауэре слишком свежа.

— Полагаете, у них остались еще эти… небесные левиафаны?

— Точных сведений нет. Зато известно другое. Мы отследили маршрут части их эскадры после атаки.

На сукно легло донесение береговой стражи Дувра.

— Наблюдатели на скалах зафиксировали маневр. Основная армада русских ушла на восток, домой. Несколько вымпелов, однако, покинули строй, они взяли курс на юг, пересекая пролив.

Взгляд Анны прикипел к карте, к узкой полоске Ла-Манша, внезапно превратившейся в пропасть.

— Куда?

— Во Францию, Ваше Величество.

Франция. Вечный враг, с которым Англия грызлась столетиями.

— Французский флот, — медленно проговорил Болингброк. — Эскадры Бреста и Тулона не участвовали в нашей балтийской авантюре. Они целы. Шестьдесят линейных кораблей, сотня фрегатов.

— А у нас… — прошептала Анна. — Пепел в Портсмуте.

Лицо Харли посерело.

— Да, катастрофа. Впервые за сто лет Ла-Манш открыт. Остановить вторжение нечем: выйди французская эскадра в море завтра, мы будем бессильны.

— Они подписали мир! У нас договор!

— Чернила скрепляют договоры, пушки их переписывают. — Жесткость в голосе Харли граничила с грубостью. — Король Жан сидит на троне милостью русского золота Смирнова. Он прекрасно помнит нашу поддержку его врагов и разорение его страны.

Палец графа ударил в донесение.

— Русские воздушные корабли ушли к нему. Зачем? Жест доброй воли? Или плата? Гарантия поддержки?

— Вы хотите сказать…

— В Париже прямо сейчас могут делить шкуру английского льва. Русская поддержка с воздуха в обмен на совместный удар…

Воображение королевы нарисовало апокалипсис. Французский флот, закрывающий горизонт. Серебристые воздушные корабли русских убийц, поливающие огнем беззащитные прибрежные города. Французские драгуны на дорогах Кента и якобиты, встречающие их как освободителей.

Конец Британии. Конец протестантской веры.

— Мы в капканe, — выдохнула Анна. — Армия Мальборо в польских болотах, флот сожжен, страна бунтует. За проливом же — враг, выжидающий момента для броска.

— Необходима ясность, — заявил Болингброк. — Намерения Парижа должны быть раскрыты. Отправим тайного эмиссара, способного добраться до Версаля, заглянуть в глаза королю Жану и понять, готовится ли вторжение.

— Допустим, готовится. — Анна посмотрела на министров. — Что мы можем ему предложить?

Харли промолчал. Предлагать было нечего. Слабость Англии стала абсолютной.

— Остается уповать на победу Мальборо, — произнес он наконец. — Разгром русских, взятие Москвы… Это изменит расклад. Царь запросит мира, Смирнов лишится базы, а французы не рискнут напасть на триумфатора.

— А в случае неудачи? — голос предательски дрогнул. — Если Джон… увязнет?

Фраза повисла в воздухе. Мысль о поражении великого герцога казалась кощунством. Однако перед глазами стоял дымящийся остов Тауэра. Невозможное уже случилось здесь, в Лондоне.

— Тогда, Ваше Величество, — тихо резюмировал Болингброк, — нам придется учить французский. И надеяться, что кормежка в Бастилии лучше, чем в Ньюгейте.

Анна поднялась, пряча дрожащие руки в складках платья. Одиночество сейчас было необходимее воздуха.

— Ступайте, милорды. Делайте что должно: укрепляйте берега, собирайте ополчение. И молитесь за Джона Черчилля. Кроме него, надеяться нам не на кого.

Советники, отвесив поклоны, удалились.

Оставшись одна, королева приблизилась к окну, выходящему на юг. Туда, где за пеленой дождя и тумана лежало море, переставшее быть английским.

Где-то там, в серой мгле, бродил призрак французского флота. И тень русских крыльев.

Анна прижала руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

Мир рушился, и королева была бессильна остановить этот распад. Оставалось лишь ждать вестей с Востока — вестей, несущих спасение.

Анна уставилась на свои руки. Перчатки скрывали кожу, однако унять мелкую, омерзительную вибрацию пальцев, выбивающих дробь по полированному дереву, были не в силах.

Попытка налить воды обернулась катастрофой. Серебро звякнуло о хрусталь, бокал, выскользнув из сведенной судорогой кисти, ударился о край столешницы и разлетелся сверкающими брызгами. Вода темным пятном поползла по бумагам, топя чернильные строки отчетов.

Звон стекла прозвучал в пустой комнате подобно пистолетному выстрелу.

Анна замерла. В одном из осколков отразился ее глаз — старый, влажный, полный ужаса.

— Все кончено, — шепот ушел в пустоту.

Она, королева, собственноручно привела страну на эшафот.

Победа Джона Черчилля в Польше отсрочит неизбежное. Русские вернутся. Смирнов, спаливший Тауэр ради демонстрации силы, не остановится. В следующий раз в пепел обратятся Виндзор, Уайтхолл, она сама. Он превратит остров в кладбище, просто чтобы доказать свою правоту.

Поражение же Мальборо откроет ворота французам. И это станет не просто разгромом — рабством. Паписты в Лондоне, месса в соборе Святого Павла, конец всего, чем жила Британия последние два века.

Выбор стоял между позором и гибелью.

С трудом поднявшись и опираясь на трость, Анна доковыляла до камина и дернула шнур звонка.

— Верните лорда Харли.

Граф Оксфорд возник на пороге спустя минуту. Бледность лица и сжатые губы выдавали понимание: разговор далек от завершения.

— Ваше Величество? — Быстрый взгляд на лужу и осколки.

— Садитесь, Роберт. — Жест в сторону стула. — Слушайте внимательно.

Руки сплелись в замок, гася дрожь.

— Ждать вестей с континента — слишком долго и опасно. Каждый день промедления подгоняет французский флот к Дувру.

— Что вы задумали, Государыня?

— Необходимо действовать на опережение. Мы будем договариваться.

Харли застыл, словно перед ним разверзлась бездна.

— Договариваться? С кем?

Тяжелый взгляд королевы пригвоздил министра к стулу.

— С Петром.

Харли отшатнулся:

— Ваше Величество… Это немыслимо. После содеянного ими? После Тауэра? После того смрада, которым мы захлебывались? Народ разорвет любого, кто заикнется о мире с «русскими дьяволами». Парламент лишит вас короны. Это… капитуляция.

— Это спасение! — голос сорвался на крик. Ладонь с силой ударила по столу, игнорируя боль. — Вы слепы, милорд? У нас нет ни флота, ни денег! Мы наги перед бурей!

Глубокий вдох помог вернуть самообладание.

— Заключив мир с царем, признав его завоевания и дав ему желаемое — торговлю, императорский титул, невмешательство, — мы остановим французов. Ему не нужна сильная Франция, владеющая Англией. Ему нужен баланс, наши товары и наше серебро.

Логика королевы била наповал. Смирнов и Петр — прагматики. Цель их войны — собственное величие, а вовсе не уничтожение Англии. Получив это величие добровольно, они уберут нож от горла.

— Но как? — Граф сдался. — Официальное посольство перехватят или линчуют в порту.

— Значит, тайное. Найдите человека: умного, незаметного, не из знати. Купца или банкира, знающего Россию и известного там.

— Есть такой, — медленно проговорил Харли. — Сэр Джон Эванс, глава Московской компании. Вел дела с их заводчиками до войны, владеет языком. Человек… гибкой совести.

— Отправьте его. Сегодня же ночью. На рыбацком баркасе, через Голландию, хоть верхом на морском черте — как угодно. Но он обязан добраться до Петра. Или до Смирнова.

Анна придвинула чистый лист.

— Я напишу сама. Личное письмо.

— Ваше Величество…

— Молчите.

Перо коснулось бумаги. Дрогнувшая рука посадила кляксу. Скомкав испорченный лист, она взяла новый. Буквы давались с трудом, каждое слово приходилось вырезать, словно на собственной коже. Самый унизительный документ в истории династии. Закончив, она написала второе письмо, но уже для Мальборо, чтобы тот возвращал армию на остров.

— Содержание должно остаться тайной, — произнесла она, запечатывая конверт личным перстнем. Красный воск напоминал сгусток крови.

— Понимаю, — кивнул Харли, принимая послание.

— Эванс вручит это лично в руки. И привезет ответ. Второе письмо доставьте Мальборо.

— Я всё устрою, Государыня.

Министр, унося в кармане судьбу королевства, поклонился и исчез за дверью.

Анна с трудом поднялась, ноги гудели, подагра терзала суставы.

У окна она остановилась. Тучи расходились, и вечернее солнце, пробившись сквозь мглу, залило Лондон багряным, тревожным светом.

Над крышами восточного Лондона черным, обугленным перстом грозил небу шпиль Белой башни. При виде руин внутри закипала холодная, бессильная ненависть. Адресовалась она, впрочем, не Петру и даже не французам.

Смирнову.

Инженеру, безродному выскочке.

Не высадив на ее берег ни единого солдата, не выиграв (насколько ей было известно) ни одной битвы в поле, он поставил Британию на колени. Одним ударом. Наглой, безумной атакой с неба он сломал флот, сжег крепость и унизил нацию.

И выиграл, даже не вступив в войну по-настоящему.

— Будь ты проклят, Смирнов, — прошептала Анна, сверля взглядом закопченный шпиль. — Будь ты проклят во веки веков.

Глава 28

Даже пятьсот метров высоты не спасали от амбре Босфора: сквозь щели в обшивке тянуло гарью, тухлыми водорослями и жареной скумбрией. Гондола «Катрины-1» лениво подрагивала, переваливаясь через невидимые воздушные ухабы, словно тяжелый баркас на зыби.

Склонившись над навигационным столом, я делал вид, что поглощен корректировкой курса, хотя все мое внимание было приковано к царю. Государь впервые ступил на рифленую палубу моего флагмана, и момент этот стоило занести в скрижали истории.

Латунный налобник перископа впился в лоб Петра. В тесной рубке, забитой приборами и переплетением медных трубок, его двухметровая фигура, обтянутая простецким шкиперским кителем, должна была выглядеть слоном в посудной лавке. Однако он врос в это пространство мгновенно, сроднившись с механизмами. Широкие ладони, задубевшие от плотницкого топора и румпеля, вращали кремальеры наводки с пугающей, почти ювелирной деликатностью.

— Эк его раскорячило… — донеслось глухое бормотание. Царь жадно пил картинку из линз. — Весь мир на блюде. Вон Айя-София, купол золотом полыхает. Вон казармы янычар, до сих пор чадят. А вон там… Галата?

— Верно. Генуэзская башня.

Петр отпрянул от окуляра. В его глазах плясал тот самый бешеный отблеск, который когда-то погнал его стругать доски на верфи. Огонь первооткрывателя. Однако теперь к нему примешивалась ледяная стынь абсолютной власти.

— Страшная сила, — он провел рукой по холодному шпангоуту, словно лаская любимую лошадь. — Я полагал, война мне понятна. Линейный строй, картечь, редуты… Здесь же… Глаз Господень. Ты взираешь с небес, и ни одна мышь не укроется. Ни за стенами, ни в трюмах.

Взглянув в иллюминатор, он вперил взгляд в распластанный внизу Константинополь. Царьград. Жемчужину, вырванную нами из глотки Порты одним хирургическим надрезом.

— Догадываешься, куда мысли мои текут? — Петр резко развернулся на каблуках.

— В сторону Рима, Государь?

— В логово его, проклятого.

Подойдя к карте, пришпиленной к переборке, он ткнул мозолистым пальцем в «сапог» Апеннин.

— Царьград наш. Портсмут — груда углей. Вена сидит тихо, как мышь под веником. Европа лежит пластом. И вот он, Ватикан. Рукой подать. Через лужу перемахнуть.

Зрачки царя сузились в точки.

— Армия становится обузой, Петр Алексеевич. К чему нам обозы, фураж, холера в лагере? У нас есть эскадра «Катрин». И один вонючий подарок…

— Тиоацетон, надо же, запомнилось, — кивнул царь, пробуя слово на вкус. — Долетим до Ватикана к послезавтра. Зависнем над куполом Святого Петра. И гаркнем Папе Клименту: «Выползай, старый пес, время каяться».

Усмешка Петра вышла волчьей.

— Мы унизим их. Заставим ползать в пыли, как они заставляли нас веками. Весь мир можно взять за кадык, граф. Прямо сейчас. Одним сжатием пальцев.

Технически план был безупречен. Эскадра в сборе, уголь найдем, а пара бочек химии превратит Вечный город в бедлам за полчаса. Папа подпишет дарственную хоть на собственные кальсоны. Однако логистика — наука бессердечная.

— Исполнить можно, Государь, — я захлопнул журнал учета боеприпасов, оставив палец на закладке. — Только в трюмах шаром покати.

— Сколько? — коротко бросил он.

— Семь контейнеров «Благовония». Этого хватит, чтобы испортить аппетит жителям Трастевере. Для полноценного ужаса, как в Англии, мало. Придется переходить на зажигательные.

— Жечь Рим… — протянул Петр. — Картина была бы достойная кисти.

— Достойная, — согласился я. — Нерон обзавидовался бы. И последствия будут соответствующие, станем чудовищами, страшнее Антихриста. Против нас встанут все, даже покойники из могил вылезут. Хотя мы всегда были такими для них.

Петр отошел от иллюминатора и сел в кресло.

— Знаешь, граф… А ведь дело говоришь. И черт с ним, что объединятся. Объединенных бить даже сподручнее — все в одной куче.

Он поднял на меня взгляд, неожиданно тяжелый, лишенный прежней мальчишеской бравады.

— Проблема в другом. Противника нет.

— Не понял?

— Оглянись. — Он обвел широким жестом приборы, шкалы, небо за стеклом. — Мы обогнали их. На век. А то и на два. Паровые машины, сталь, воздушный флот.

Петр хмыкнул, правда без злости, скорее с усталым превосходством.

— Можно раздавить их сапогом. Превратить города в щебень. Передушить королей, как котят. Но цель?

Он снова поднялся, загораживая плечами свет из иллюминатора.

— За десять лет, граф, они нас не догонят, даже если порвут жилы. Мы возведем заводы, кинем твои «железные дороги», поднимем школы. Мощь наша станет такова, что война потеряет смысл. Достаточно будет просто глянуть в их сторону, нахмурив бровь, и они сами принесут ключи на бархатной подушке.

Я слушал и с трудом верил собственным ушам. Вечный бомбардир Петр, живущий от штурма к штурму, рассуждал категориями геополитической стратегии. Он уловил суть: технологический разрыв — это не просто пушка большего калибра. Это переход в лигу богов.

— Пепел Рима нам без надобности, — продолжал он. — Казна с него пуста. А вот живой, процветающий Рим, платящий дань… это полезно.

— У нас есть кардинал Орсини, — подсказал я. — Этого рычага хватит, чтобы держать Папу в тонусе. Без всяких бомбардировок.

Я незаметно перевел дух.

— Ты прав, Государь. Рим отменяется?

— Отменяется штурм, — поправил он, поднимая палец. — Политика только начинается.

Я позволил себе легкую усмешку.

— Царьград переварить надо. Азов в порядок привести.

— И Версаль твой… Ты же сулил мне фонтаны, каких свет не видывал?

— Было дело.

— Вот и займемся созиданием. Ломать — не строить.

Глядя на профиль самодержца на фоне грозового неба, я осознал масштаб перемены. Одержав верх над Османами, Петр совершил важный прорыв — обуздал собственных демонов. Жажда немедленного разрушения уступила место архитектору империи.

Он сделал ставку на будущее.

Петр глубоко задумался и хранил молчание.

— Знаешь, генерал, — послышался голос императра. — Век свой я глядел на закат.

Палец с траурной каймой грязи под ногтем ткнул в стекло, указывая на запад.

— Амстердам, Лондон, Вена… Я бродил по их верфям, словно нищий школяр. Ощупывал шпангоуты, лакал их пиво, задирал голову на каменные фасады. Зависть разъедала меня, как ржавчина, до зубовного скрежета.

Усмешка вышла кривой, болезненной.

— Казалось, мы — дикари, кормящие вшей на болоте, тогда как у них — парадиз. Порядок. Разум. Эту благодать я тащил к нам волоком, выдирая с мясом. Рубил бороды, кромсал кафтаны, вколачивал науку дубиной, полагая, что в немецком платье и жизнь сразу пойдет на немецкий лад.

Петр резко развернулся на каблуках.

— Мечта перекроить Россию в Европу, по лекалам, сдохла.

Обведя широким жестом дымный горизонт, где наши «Нартовы» утюжили волну, а армия разбивала лагерь, он встал и выпрямился во весь свой саженный рост.

— Глядя на них отсюда, с высоты птичьего полета, я задаюсь вопросом: к чему нам теперь этот тесный, склочный европейский курятник?

Тяжело опустившись на ящик с инструментом, он вытянул ноги в заляпанных глиной ботфортах.

— Они разбиты. Твои машины оказались иной породы — злее, сильнее. Мастера их теперь бегут на восток, гонятся за длинным рублем и нашей наукой. Мы создали невозможное. Причем сделали это сами, вот этими, — он сунул мне под нос широкие ладони в ссадинах и машинном масле, — русскими, мозолистыми клешнями.

Царь сжал кулаки, разглядывая въевшуюся в кожу копоть.

— Свет, который я искал на Западе, оказался здесь, Смирнов. В наших головах. Хватит переставлять мебель в чужом доме. Пусть хоть на головах ходят, нам до того дела нет.

Кулак Государя сжался.

— Отныне будем обустраивать свой угол так, чтобы соседи давились желчью от зависти. Пусть заглядывают в окна, роняя слюну. Пусть едут учиться. А вопрос о расширении участка будем решать брезгливо: достоин ли соседский огород стать частью нашего образцового хозяйства.

Слушая его, я чувствовал, как внутри проворачиваются шестеренки истории. Это был тектонический сдвиг. Петр, вечный подмастерье Запада, осознал собственную самоценность. Россия перестала быть для него «недоделанной Европой», превратившись в самодостаточную силу.

— Мы сдали экзамен на мастера, граф, — тихо произнес он. — Школярство кончилось. Теперь задача посложнее — удержать мастерство. Не разменять величие на заморские стекляшки.

Подняв на меня взгляд, он отбросил императорскую маску. Там плескалась свинцовая усталость пополам с благодарностью.

— И виновника этой победы я знаю.

Петр повернулся ко мне, нависая скалой.

— Ты, граф. Ты запустил этот маховик. Притащил чертежи, безумные идеи, заставил поверить, что мы способны держать небо, а не только лапти плести.

Тяжелые руки легли мне на плечи, сжав трапеции до хруста.

— Слуги ищут милости, советники — выгоды. Ты же стал мне другом.

Тяжелое, как чугунное ядро, слово повисло в спертом воздухе рубки. Из уст самодержца, который в моей памяти (той, другой) пытал сына и бил тростью светлейшего князя, это звучало как орден Андрея Первозванного. Или как приговор.

— Единственный, кто смеет швырять мне правду в лицо, — продолжал он, глядя в упор. — Данилыч, князь-кесарь, бояре — те либо льстят, либо трясутся, либо тянут из казны. Ты же… ты споришь. Орешь. Тычешь меня носом в ошибки.

Он хмыкнул, вспоминая.

— Помнишь тот скандал? Я ведь придушить тебя хотел. Рука тянулась. Однако остыл и понял: прав стервец, прав.

Взгляд царя стал пронзительным.

— Спасибо. За то, что удержал зверя внутри меня. Спас от безумия. Показал иной путь. Одиночество, Петр, — штука страшная. Вокруг толпа, а поговорить по душам не с кем. Все тянут руки — дай, дай. Ты же — отдаешь.

Признание оглушило. Я привык к Петру-тирану, плотнику, стратегу. Петр-человек, исповедующийся в одиночестве, выбивал почву из-под ног.

— Служу России, Государь, — выдавил я, сглотнув вставший в горле ком.

— России… — эхом отозвался он. — Ей, родимой. Однако мы тоже люди из плоти и крови. Опора нужна каждому.

Разжав пальцы, он отошел к карте Империи, разлившейся теперь от балтийских дюн до Босфора.

— Хватит сырость разводить. Расчувствовались, как бабы на ярмарке.

Голос вновь налился металлом, но барьер рухнул окончательно. Отношения «заказчик — подрядчик» ушли в прошлое. Остались два подельника, перевернувших мир.

— Значит, созидаем, — резюмировал он, водя пальцем по карте. — Заводы, тракты, города. Чтобы вся эта Европа явилась и челюсть уронила. Чтобы уяснили: варварство осталось в прошлом. Будущее — это мы.

— Построим, Государь.

— И вот еще, — он обернулся, в глазах плясали бесенята. — Ты в Лондоне атмосферу испортил знатно. Полагаю, королева Анна до сих пор нюхательные соли переводит.

— Был грех.

— Если пришлют послов с нотой протеста — отправлю их к тебе. Сам разгребай. Ты у нас теперь главный эксперт по «аглицким ароматам».

Хохот, грянувший в рубке, окончательно снял напряжение последних месяцев.

Он отвернулся к иллюминатору, увлеченно разглядывая панораму Босфора, что-то объясняя Федьке. Его раскатистый и искренний смех, заполнял тесную рубку. Он был счастлив. Он нашел родственную душу, человека, который не гнется под его взглядом.

А я стоял в тени и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Я знал историю. Ту, настоящую, из моего времени. И я помнил, чем заканчивалась дружба с царями.

Лефорт. Веселый швейцарец, собутыльник, наставник. Сгорел на службе, умер молодым. Петр плакал над его гробом, но Лефорт никогда не претендовал на власть. Он был игрушкой, окном в Европу.

Меншиков. Алексашка. Светлейший. Человек, который спал с царем под одним одеялом, воровал миллионы и строил дворцы. Чем он кончил? Ссылкой в Березов. Нищетой. Смертью в ледяной избе, забытый всеми.

Власть — это одиночество на вершине горы. Там нет места для двоих. Любой, кто подходит слишком близко, рискует быть сброшенным.

А кто я сейчас?

Я — «Огненный Шайтан», «Витебский мясник». Победитель Вены. Укротитель Лондона. Человек, давший Империи крылья и стальные кулаки. Мое имя гремит по Европе громче, чем имя самого Петра. Солдаты боготворят меня. Мастера молятся на меня. Иностранные послы бледнеют при моем появлении.

Я стал слишком большим.

Я заслоняю солнце.

Сейчас Петр в эйфории. Он видит во мне соратника. Но эйфория пройдет. Наступят будни. И тогда…

Тогда из щелей полезут они. «Доброжелатели». Завистники, которых я отодвинул от кормушки. Старые бояре, ненавидящие мои машины. Новые дворяне, жаждущие моих орденов.

Они начнут шептать. Тихо, вкрадчиво, капля за каплей вливая яд в царские уши.

«А кто настоящий хозяин Империи, Мин Херц? Кто держит ключи от заводов? Чьи люди охраняют склады с „Дыханием Дьявола“? Не слишком ли много власти у этого графа? А не метит ли он на твое место? А не колдун ли он, часом?»

Петр мнителен. Вспыльчив. У него нюх на измену, обостренный стрелецкими бунтами. Сегодня он обнимает, а завтра, поддавшись минутному подозрению, может приказать отрубить голову. Или, что хуже, отправить в застенок к моим же ученикам.

Мне нужна была страховка. Броня, которую не пробьет даже царский гнев.

Что я мог сделать?

Отдать все казне? Сделать широкий жест: «Берите, Государь, мне ничего не надо, я просто слуга»?

Глупо. Без моего контроля заводы встанут. Казенные воры растащат бюджет, мастера разбегутся, технологии деградируют. Я — единственный, кто знает, как это работает. Отдать — значит убить Дело. И тогда Петр обвинит меня в саботаже. «Дал игрушку, а она сломалась».

Уйти в тень? Уехать в имение, писать мемуары?

Не отпустит. Я знаю слишком много. Меня либо вернут силой, либо уберут, чтобы не достался врагу. Я стал заложником собственной эффективности.

Сбежать?

Куда? В Америку, к индейцам? В Китай? Смешно. Весь цивилизованный мир знает мое лицо. Меня найдут и убьют.

Оставался только один путь.

Я должен стать незаменимым. Но безопасным.

Я должен построить систему, которая работает на Петра, но ключи от которой — у меня. Я должен сплести такую сеть интересов, денег и связей, что вырвать меня из нее будет означать обрушить всю конструкцию.

Мой щит — это «Компанейская казна». Деньги. Огромные, невидимые потоки, которые контролирует Анна и староверы. Если меня тронут, финансовая кровеносная система Империи встанет. Кредит закроется. Поставки прекратятся.

Мой щит — это Алексей. Наследник. Мой главный проект. Если Петр — это настоящее, буйное и опасное, то Алексей — это будущее. Я воспитал его. Я сделал его победителем. Он обязан мне не только славой, но и жизнью. Пока он рядом с троном, я в безопасности. Он будет моим адвокатом.

Но этого мало.

Я должен снять корону «гения». Я должен стать «главным механиком». Человеком с гаечным ключом, а не со скипетром.

Пусть Петр будет Великим. Пусть ему ставят памятники, пишут оды, чеканят медали. А я буду стоять в тени, вытирая мазут с рук, и следить, чтобы давление в котле не разорвало Империю.

Я не должен лезть в политику открыто. Моя власть должна быть невидимой. Технократической.

— Петр Алексеевич? — голос царя вырвал меня из раздумий. — Ты чего там застыл, как соляной столб? О чем думу думаешь?

Я вздрогнул. Натянул на лицо спокойную, чуть усталую улыбку.

— Думаю о трубах, Государь.

— О трубах? — удивился Петр.

— О водоводе для твоего нового Версаля. Там перепад высот сложный, боюсь, чугун не выдержит давления. Придется особый сплав придумывать.

Петр рассмеялся, хлопнув себя по бедрам.

— Ох, граф! У нас полмира в кармане, мы над Царьградом висим, а ты о трубах! Скучный ты человек, ей-богу.

— Кто-то же должен быть скучным, Ваше Величество. Пока ты историю творишь, кому-то надо на простые вещи смотреть.

— Верно, — кивнул он. — Верно.

Он снова повернулся к окну, довольный, уверенный в себе и в своем «механике».

Спустя месяц в Петербурге нас встречали. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над Царицыным лугом золотистым туманом, в котором тонули шпили и купола.

Город ревел от сотен голосов. Пушечный салют с бастионов крепости сливался с перезвоном колоколов, создавая канонаду, от которой дрожали стекла. Весь Петербург, от знати до последнего портового грузчика, высыпал на улицы.

Они встречали победителей.

Когда армада появилась в небе, толпа на мгновение затихла. Двадцать три серебристые сигары, сверкающие на солнце, шли низко, над самыми крышами. Тени от гондол скользили по лицам людей, вызывая трепет. Это было зримое воплощение силы. Небесное воинство Империи.

Флагман, моя «Катрина-1», плавно пошел на снижение. Мы садились прямо в центре луга, расчищенного гвардейцами. Остальные корабли уходили на базу в Острожное, но нам предстояло сойти здесь, в сердце праздника.

Гондола коснулась травы. Люк распахнулся.

Первым на землю ступил Петр.

Он не стал надевать парадный мундир. Простой зеленый кафтан, треуголка без перьев, запыленные сапоги. Но именно таким — огромным, усталым, пропахшим морем и порохом — его и любили. Царь-плотник. Царь-солдат.

Рев толпы ударил в уши плотной волной. Шапки летели в воздух.

Следом вышел Алексей. Наместник. Он шел чуть позади отца, но держался прямо. Исчезла та юношеская сутулость, которую я помнил. Война выпрямила его позвоночник. Он смотрел на толпу спокойно, без страха. Он знал, что заслужил эти крики.

За ним выкатился Меншиков. Светлейший, в отличие от царя, сиял золотом и бархатом. Он улыбался, махал рукой, кланялся на все стороны, купаясь в обожании (или зависти) толпы.

Я вышел последним.

Нас ждали.

Екатерина, нарушая этикет, сбежала с помоста навстречу мужу. Петр подхватил ее, прижал к себе так, что, казалось, хрустнули ребра. Он уткнулся лицом в ее плечо, пряча глаза.

Изабелла — великая княгиня — стояла, вцепившись в перила, бледная как полотно. Когда Алексей подошел к ней, она не сделала реверанс. Она просто упала в его объятия, и я видел, как трясутся ее плечи.

Даже Жаннет была здесь. Она стояла в стороне, в тени ложи, но Меншиков нашел ее взглядом. Он послал ей воздушный поцелуй — жест наглый, скандальный, чисто меншиковский, но в нем было столько нежности, что никто не посмел осудить.

Я искал Анну.

Она стояла у самой кромки оцепления. Строгое платье цвета темной стали, ни одной лишней детали. Прямая спина, сжатые губы. Староверка.

Она смотрела только на меня.

Я прошел сквозь строй гвардейцев.

— Здравствуй, — тихо сказал я.

— Здравствуй, — ее голос был ровным, но в глазах плескалась такая глубина, что у меня перехватило дыхание. — Долго же ты летал.

— Пришлось сделать крюк. Через Царьград.

— Наслышана. Вся Европа уже наслышана.

Она взяла меня за руки.

— Я боялась, — прошептала она так, что слышал только я. — Впервые в жизни боялась по-настоящему. Не за дело. За тебя.

— Я вернулся, Аня. Я же обещал.

— Обещал… — она грустно улыбнулась. — Ты много чего обещаешь. И, что самое удивительное, выполняешь.

Она огляделась по сторонам, убедилась, что на нас никто не смотрит (все взгляды были прикованы к царю), и придвинулась вплотную.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что-то случилось? С заводами? С отцом?

— Нет. С нами.

Она взяла мою руку и, прикрыв своим широким рукавом, прижала к своему животу.

Глава 29

Осень 1710 года накрыла Игнатовское золотом и густыми туманами. Ветер срывал с берез последние листья, швыряя их под ноги часовым, охранявшим периметр летного поля. Здесь, вдали от столичной суеты, кипела работа, о которой знали единицы.

Поднявшись в гондолу «Катрины-1», я огляделся. Флагман, вернувшийся из легендарного рейда на Лондон, стоял в эллинге, разобранный до винтика. Снятая обшивка обнажила скелет из алюминиевых труб — нашего драгоценного, штучного металла, — по которому, проверяя каждый стык, ползали механики.

Однако меня интересовал не корпус. В кормовом отсеке, резко выделяясь среди привычных конструкций, темнел укрытый брезентом агрегат.

Кузьмич, старший мастер, сдернул грубую ткань. В нос ударил резкий запах спирта и горелого масла.

— Вот он, барин. Наш «уродец».

Двигатель внутреннего сгорания.

Громоздкий, грубый, отлитый из чугуна одноцилиндровый монстр. Маховик размером с тележное колесо, примитивная система зажигания на калильной трубке — свечи нам пока не давались. Он работал на спирту, чихая и плюясь копотью, но главное —работал.

Мы установили его на каждый из тридцати трех аппаратов перед вылетом в Европу тайком, как вспомогательный привод для рулевого винта. Задача стояла простая: выжить.

Я провел пальцем по закопченной головке цилиндра.

— Разбирали?

— Вкладыши съело, кольца залегли. Нагару столько — пальцем скрести можно.

— Заклинил?

— Никак нет. Крутил, пока спирт был. Часов сорок в сумме намотал.

Я выдохнул. Сорок часов. В условиях дикой вибрации, холода, на дрянном масле. Чистая победа.

Для авиации пар — тупик: котел неподъемен, вода тянет на тонны, уголь пожирает полезный объем трюма. Этот же «малыш», при всей своей капризности, выдает ту же мощность, будучи в пять раз легче.

— Готовь чертежи, Кузьмич. Будем лить серию. Двухцилиндровый. И… попробуй сделать рубашку охлаждения из меди. Чугун слишком греется.

Первый шаг к настоящей авиации сделан. К самолетам.

Вечером, когда стемнело, я заглянул в оружейную. Помещение встретило запахом оружейной стали и орехового масла. У верстака колдовал Федька, мой лучший лекальщик.

— Готово?

Вместо ответа он протянул длинный, увесистый сверток. Развернув промасленную фланель, я ощутил холод металла.

Штуцер. СМ-3. «Спецмодель».

Удлиненный ствол, полированный до черноты воронова крыла. Приклад с хищным изгибом, ложащийся в плечо как влитой. Но ключевая деталь крепилась сверху. Латунная труба на кронштейнах. Оптический прицел. Женевские линзы, просветленные — насколько это вообще возможно в восемнадцатом веке, — с тончайшей сеткой из паутины, вклеенной между стеклами.

Вскинув оружие, я поймал в перекрестие шляпку гвоздя в дальнем углу мастерской. Идеальная четкость.

— Орлова позовите.

Василь вошел через минуту. При виде штуцера он замер.

— Что это, Петр Алексеевич?

— Инструмент. Для ювелирной работы.

Я передал ему винтовку. Приложившись к окуляру, Орлов судорожно втянул воздух.

— Вижу… вижу трещину на штукатурке. Это же на триста шагов?

— На восемьсот, Василий. В голову.

Опустив ствол, он посмотрел на меня с благоговением.

— Это же… Можно снять обслугу, не входя в зону картечи. Убрать часового, и никто не поймет, откуда прилетело.

— Именно. Для твоих парней. Личная охрана Государя и Наместника. Ну и… на всякий пожарный. — Я понизил голос. — Ушакову — ни звука. Пусть Андрей Иванович думает, что мы все еще воюем мушкетами. Надо отладить работу.

Орлов кивнул. Он понимал: в мире, где политика делается ядом и кинжалом, такая «длинная рука» — залог долголетия.

А спустя несколько месяцев мы находились у строящегося Петергофа.

День выдался солнечным. Я стоял на вершине Ропшинской гряды, у главного шлюза. Далеко внизу раскинулся Нижний парк.

— Время, Ваше Сиятельство.

Взгляд на часы. Полдень.

Там, на террасе Монплезира, собрались Петр, Екатерина, Алексей, Мария. Вокруг — пестрая толпа гостей в напудренных париках. Послы. Те, кто проиграл войну, и те, кто приехал оценить победителей: англичанин, австриец, шведы. Все они ждали «варварского великолепия»: медведей, гор золота, грубых фейерверков.

Они не подозревали, что мы приготовили им урок физики.

— Давай, — кивнул я офицеру.

В небо ушла зеленая ракета.

Навалившись на штурвал задвижки, я почувствовал, как неохотно подалось чугунное колесо. Из-под земли донесся глухой гул. Вода пошла. Тысячи тонн, накопленные в прудах, устремились вниз по трубам. Гравитация. Бесплатная, вечная сила. В воображении рисовалась картина: поток несется к заливу, набирая чудовищное давление. Семь атмосфер.

Внезапно земля под ногами дрогнула.

Из пасти золотого льва, раздираемого Самсоном, вырвался столб воды. Он ударил вверх, прямой и жесткий, словно стальной прут. Пять метров. Десять. Двадцать!

Сверкающая на солнце водяная колонна взмыла выше крон вековых лип. Она стояла в воздухе, поддерживаемая чистой кинетической энергией падения. Рев воды перекрыл даже оркестр.

Лиц послов отсюда не разглядеть, но реакция читалась безошибочно. Шок. В их хваленом Версале фонтаны, запитанные от слабых насосов, «оживали» по расписанию, лишь когда мимо прогуливался король. Здесь же вода, повинуясь неумолимой физике, била мощно, непрерывно, с пугающей, первобытной силой.

Самсон. Символ России. Лев — символ всей старой Европы, которую мы поставили на колени. Вслед за главной статуей ожил весь каскад. Десятки струй ударили из чаш, из-под ног статуй, сплетаясь в единую водяную лестницу.

Триумф. Не военный — инженерный. Мы наглядно показали: империя может не только разрушать, но и строить. Строить так, как им и не снилось.

— Закрывать? — спросил офицер, выводя меня из задумчивости.

— Нет. Пусть льется. Пусть смотрят.

Я стоял у шлюза, слушая гул воды. Музыка новой Империи. Мощной. Технологичной.

Моя работа.

Глядя на идеальную геометрию парка, я усмехнулся. Гости видели золото и воду, но не замечали главного. Без наших паровых кранов, без «Леших» — неуклюжих прототипов тракторов, — этот петровский Версаль еще лет десять оставался бы болотом. Петр, восхищенный скоростью наших механических «бурлаков», уже заикался о том, чтобы строить так везде. Придется его притормозить, иначе надорвемся. Но здесь и сейчас — это было красиво.

Спуск с Ропшинских высот словно перенес меня в другое измерение. Нижний парк Петергофа напоминал растревоженный, но непомерно богатый улей. Золото мундиров, шелк платьев, блеск орденов — вся знать Империи и добрая половина европейского дипломатического корпуса собрались здесь засвидетельствовать наше величие.

Грязный рабочий кафтан уступил место парадному мундиру. Да, государь назначил меня генерал-фельдмаршалом. Я теперь был выше любого генерала.

Стоило ступить на аллею, усыпанную красным кирпичным крошевом, как живое море раздалось в стороны. Смолкли разговоры, замерли пестрые веера. В спину мне, смешиваясь с ароматом духов, летел коктейль из страха, любопытства и плохо скрытой зависти. В глазах придворных читалось: идет не просто фаворит. Идет человек, способный спалить город щелчком пальцев. Колдун, заставивший воду бить в небо наперекор природе.

— Ваше Сиятельство…

Вкрадчивый голос заставил обернуться. Передо мной, облаченный в безупречный темно-зеленый сюртук, возник лорд Болингброк. Новый посланник Ее Величества королевы Анны.

При всей своей выдержке англичанин выглядел напряженным. За его старательной улыбкой прятался тот же липкий ужас, что и у лондонцев при виде падающего с небес «бумажного снега».

— Милорд, — короткий кивок с моей стороны. — Наслаждаетесь видами?

— Потрясающе, граф. Просто… incredible. — Его рука описала дугу, указывая на каскад, где золотой Самсон продолжал терзать льва под рев двадцатиметровой струи. — Ваша инженерия превосходит все виденное мною в Европе. Даже Версаль.

Я усмехнулся про себя. Версаль…

Мысль невольно метнулась к семи «Катринам», оставленным во Франции. Пришлось их подарить в знак вечной дружбы, оказавшийся на поверку троянским конем. Восторг Парижа длился ровно неделю — до первого сломанного винта и попытки разобраться в устройстве машин, закончившейся потерей одного аппарата. Без водорода, запчастей и пилотов, способных обуздать левиафанов, подарок превратился в дорогую обузу.

И тогда де Торси пришел на поклон.

Теперь прямо в королевском парке располагается русская база. Ангары, склады, казармы. Наши механики, химики и офицеры «обслуживают» подарок, попутно контролируя небо над Парижем. А заодно и над Женевой, где мы уже выкупили землю под второй аэродром. Европа оказалась опутана сетью баз без единого выстрела на суше.

— Версаль — это прошлое, милорд, — произнес я вслух. — Мы строим будущее.

Мы неспешно двинулись вдоль канала. Болингброк держался рядом, чуть отставая, как и положено просителю.

— Ваше Сиятельство… Граф… — начал он, понизив голос. — Моя королева уполномочила меня обсудить некоторые… деликатные вопросы. Торговые.

— Торговые? — Бровь сама поползла вверх. — После вашей попытки задушить нас блокадой?

— Ошибки прошлого, — поспешно вставил англичанин. — Ошибаются все. Однако ситуация изменилась. Лондон желает мира. Прочного мира. И процветания.

Он замялся, подбирая слова.

— Мы осведомлены о ваших… возможностях. О «Катринах». О том веществе…

— «Благовоние», — любезно подсказал я. — Прекрасное средство от моли. И от излишней самоуверенности.

У Болингброка дернулась щека, но выдержка не изменила ему.

— Да… Весьма действенное. Лондон до сих пор… помнит. Королева Анна желает получить гарантии. Уверенность в том, что подобные… инциденты не повторятся. Что ваши корабли не появятся над Темзой с более… горячим грузом.

— Гарантии стоят дорого, милорд.

— Мы готовы платить! — выпалил он. — Золотом. Мы можем открыть для вас торговлю с колониями. Индия, Америка…

Остановившись у фонтана «Пирамида», я залюбовался бурлящей водой, создающей идеальную геометрию.

— Ваше золото нам без надобности, милорд. Своего хватает. Да и колонии… Мы возьмем свое в другом месте. — Я резко повернулся к собеседнику. — Нам нужно другое. Уважение.

— Уважение? — растерянно переспросил он.

— Признание. Полное и безоговорочное. Вы признаете императорский титул Петра Алексеевича. Не «царь Московии», а Император Всероссийский. Вы признаете наши новые границы. Балтика — наша. Крым — наш. И Царьград.

При упоминании Константинополя Болингброк побледнел.

— Но Константинополь… Это же Проливы! Ключ к Средиземноморью! Это рушит баланс сил!

— Баланс сил рухнул, милорд. В тот день, когда ваш флот сгорел в Портсмуте. И когда наши «Катрины» сели в Версале.

Его зрачки расширились. Намек достиг цели: русские базы во Франции означали, что Ла-Манш больше не преграда. Три часа лета от Парижа — и мы над Лондоном.

— Царьград — наш протекторат, — жестко продолжил я. — Наш форпост. И вы это примете. — Я сделал шаг к нему, нависая. — И еще. Привилегии. Мы не хотим воровать ваши секреты, мы желаем обмена. Честного. Доступ к вашим мануфактурам. Беспошлинная торговля для русских купцов в Лондоне. Зеркально.

— Это… это условия капитуляции, — прошептал англичанин.

— Это условия победителя.

Мои губы тронула улыбка, но глаза остались холодными.

— Выбор за вами, милорд. Вы можете согласиться, покупать нашу сталь, хлеб, машины. Богатеть вместе с нами. Либо отказаться. И в таком случае…

Я поднял взгляд к небесам. Там, в пронзительной синеве, висела одинокая серебристая точка. Патрульная «Катрина».

— В таком случае мы вернемся. И на этот раз сбрасывать будем не бумагу.

Проследив за моим взглядом, Болингброк сглотнул.

— Я… я передам ваши слова Ее Величеству. Полагаю, мы найдем общий язык.

— Я тоже так полагаю.

Оставив англичанина переваривать услышанное, я двинулся дальше.

Боковое зрение выхватило из пестрой толпы неподвижную фигуру в тени липовой аллеи. Белый австрийский мундир, трость, желтое, словно пергамент, лицо, напоминающее посмертную маску.

Граф Гвидо фон Штаремберг.

Бывший комендант Вены, сдавший город Алексею. Отпущенный под честное слово, он вернулся послом — живым напоминанием о крахе Габсбургов.

Вместо заискивания, сквозившего в позах остальных дипломатов, в его тяжелом взгляде плескалась чистая, концентрированная ненависть. И страх. Животный ужас перед существом, недоступным его пониманию. Для него я — не человек, а демон, разрушитель его уютного мирка чести, дуэлей и менуэтов. Я принес туда запах химии, грохот паровых молотов и цинизм тотальной войны.

Он знал: его время истекло. Вена, Лондон, Париж — все они превратились во второстепенных игроков. Центр мира сместился сюда, на эти болота, где русские варвары строят фонтаны, плюющие на законы природы.

Наш взгляды встретились. Я кивнул.

Ответа не последовало. Развернувшись, старый, сломленный лев побрел прочь, хромая и уступая дорогу молодому, железному хищнику.

Вокруг бурлила праздничная толпа. Шелк, бархат, смех, музыка. Они пили шампанское, флиртовали, обсуждали погоду, даже не подозревая, что только что, здесь, у фонтана, без единого выстрела перекроилась карта мира.

Россия диктовала условия. И Европа, скрипя зубами, соглашалась.

Потому что за нами стояла сила, с которой невозможно спорить.

Позолота уже тронула листву Нижнего парка, соперничая блеском с фонтанами. Прозрачный, свежий воздух позволял пока гулять налегке, без тяжелых шуб, наслаждаясь последним теплом. Я присоединился к своей венценосной «компании». Мы брели вдоль Марлинского вала — скромная процессия вершителей судеб полумира, выкроивших час для отдыха от государственных забот.

Впереди, опираясь на знаменитую дубинку, широко шагал Петр. Ветер трепал редкие волосы государя, играя полами расстегнутого кафтана — до париков ли тут? Рядом, что-то жарко доказывая и размахивая руками, семенил Меншиков.

Чуть позади шли мы с Анной. Несмотря на внушительный срок, жена держалась бодро, лишь пальцы ее крепче обычного сжимали мою ладонь.

— Демидов пишет, — произнесла она тихо, не сбиваясь с шага. — Урал вышел на плановую мощность. Три новые домны задули на прошлой неделе. Чугуна столько — хоть Ла-Манш мости.

— Отлично. — Я удовлетворенно кивнул. — Чугун нам понадобится. Рельсы, трубы… броня для новых кораблей.

— Еще он спрашивает про заказ на сталь. Ту, особую, легированную. Для стволов.

— Пусть льет. Впрок. Война кончилась, однако порох стоит держать сухим.

— Ты неисправим, — уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Даже здесь, в раю, думаешь о калибрах.

— Кто-то должен, Аня. Чтобы этот рай не превратили в пепелище.

Поравнявшись с Петром, мы замедлили ход. Царь замер у фонтана «Ева», с прищуром разглядывая статую.

— Хороша, чертовка, — крякнул он. — Мрамор, а словно дышит.

Резко развернувшись ко мне, он подмигнул:

— Слушай, граф. Есть мысль. А не переименовать ли нам это место?

— В каком смысле, Государь?

— Ну, Петергоф — звучит как-то… по-немецки. Двор Петра. А строил-то кто? Ты строил. Инженер, механик, водопроводчик, прости Господи. Может, назовем «Смирновгоф»? Или «Смирноф-на-воде»?

Меншиков прыснул в кулак, Анна ощутимо напряглась.

— Шутите, Ваше Величество, — скучным тоном отозвался я. — Мое дело — трубы прокладывать. Имя дает хозяин.

— Скромник, — хмыкнул Петр. — Другой бы уже фамильный герб на воротах приколотил. А ты все в тени норовишь отсидеться. Ладно. Пусть остается Петергоф. Но помнить будут того, кто воду пустил.

Шпалеры подстриженных лип расступились, открывая уединенный уголок, где царила тишина. Здесь не нашлось места золоченым античным богам. Взгляд притягивал простой обелиск из серого гранита с врезанным бронзовым барельефом. Профиль старика с острой бородкой и гордым, непреклонным взором.

Дон Хуан де ла Серда.

Алексей с Марией уже ждали нас. Наместник бережно поддерживал жену под локоть. Черное траурное платье Марии, резким пятном выделявшееся среди праздничной зелени, казалось здесь неуместным, но букет осенних астр лег к подножию камня именно из ее рук.

Слез не было. Дочь гранда стояла прямо, не отрывая глаз от профиля отца.

Я замер, боясь нарушить момент.

Дон Хуан погиб под Смоленском. Погиб героем, в рукопашной свалке, прикрывая отход необстрелянных новобранцев. Искупил вину. Кровью оплатил жизнь дочери и триумф зятя.

— Храбрый был человек, — тихо произнес Петр, подходя ближе и стаскивая треуголку. — Упрямый, гордый, но храбрый. Уважаю.

Мария медленно повернулась к императору. Глаза сухие, взгляд ясный.

— Спасибо, Государь. За память.

— Это Алешка настоял, — буркнул царь, явно смущенный чужой скорбью. — Сказал: «Здесь будет стоять памятник герою обороны». Я спорить не стал.

Наши с Алексеем взгляды скрестились.

В глазах царевича плескалось то, о чем знали лишь мы двое.

— Он защищал нас, — твердо произнес Алексей. — До последнего вздоха.

— Да, — эхом отозвался я. — Защищал.

Анна подошла к Марии, обняла ее за плечи. Две женщины, две матери будущих детей, замерли у могилы прошлого.

— Пойдемте, — Петр решительно нахлобучил шляпу. — Мертвым — покой, а живым — дело. Негоже киснуть, когда солнце светит.

Мы двинулись прочь от обелиска, оставив серый камень в тишине липовой аллеи.

Месяц спустя крупные, мохнатые хлопья снега засыпали деревянный перрон, свежеструганные шпалы и пеструю толпу, собравшуюся на окраине Петербурга. Но холод отступал. Воздух вибрировал от жара, исходящего от гигантской машины, застывшей на путях.

«Император».

Иначе этот состав назвать язык не поворачивался.

Во главе, окутанный паром и роняющий на гравий горячие масляные слезы, хищно припал к рельсам «Бурлак-М». Угловатый, обшитый грубым железом трактор, месивший грязь под Смоленском, остался в прошлом, уступив место совершенству. Здесь дышал мощью настоящий локомотив: черный, лоснящийся, с красными колесами в человеческий рост и медной паутиной трубок, оплетающих котел, словно кровеносная система. За ним темнел тендер, доверху груженный отборным углем.

Следом тянулись вагоны — синие, с золотыми гербами на бортах и широкими окнами из зеркального стекла. Дворец на колесах.

Анна стояла рядом, тяжело опираясь на мою руку. Срок подходил, каждое движение давалось ей с усилием, но пропустить этот день она отказалась наотрез. «Это наше детище, Петр, — заявила она утром. — Я должна видеть его первый шаг».

Сам Петр, в распахнутой шубе, кружил вокруг паровоза, щупал рычаги, заглядывал в будку машиниста, где Нартов, сияющий словно начищенный пятак, раздавал последние тумаки и указания кочегарам.

— Сила! — прорычал царь, с удовольствием хлопая ладонью по горячему клепаному боку. — Зверь! Ну что, инженер, выдюжит?

— Выдюжит, Государь, — заверил я. — Рельсы уральского проката, шпалы — лиственница, пропитанная креозотом. Дорога натянута как струна. До Новгорода долетим часов за семь.

— Семь часов… — Петр покачал головой, словно пробуя время на вкус. — Раньше Неделю, а то и две тряслись, кишки выворачивало. А теперь… — Он решительно махнул рукой. — По вагонам!

Мы поднялись по ковровой дорожке, мгновенно сменив уличный гул на тишину и тепло салона. Мягкие бархатные диваны, столики красного дерева, уютный свет ламп под зелеными абажурами. Свита — Меншиков, Алексей с Марией, генералитет — растеклась по соседним купе. Центральный салон заняли мы с Анной и Петр с Екатериной.

Пронзительный, мощный гудок раздался в морозном воздухе. Паровоз отозвался сытым шипением и лязгом сцепок.

Вагон дрогнул. Мягко, почти деликатно.

Перрон за окном поплыл назад. Лица людей, машущих шапками, слились в единую пеструю ленту.

Набираем ход.

Перестук колес участился. Десять верст. Двадцать. Тридцать.

Лес за стеклом превратился в смазанную полосу. Снег, летящий навстречу, казался потоком белых искр.

— Сорок верст! — объявил я, сверяясь с путевым хронометром.

Петр, прильнув к окну, не отрывался от стекла. Он видел не просто мелькающие деревья — он видел, как сжимается само пространство.

— Летим… — прошептал он. — Как птицы летим.

Появившийся лакей в белых перчатках ловко расставил на столике стаканы с крепким чаем и лимоном. Стекло обнимало серебро с гравировкой — подстаканники. Мое личное, мелкое, но необходимое внедрение: без этого простого ободка с ручкой чаепитие на ходу превратилось бы в цирк.

Петр поднес напиток к губам. Состав качнуло на стрелке, однако темная жидкость лишь дрогнула, не пролившись ни на скатерть, ни на царский кафтан. Рессоры Нартова послушно проглатывали любые толчки.

Царь сделал глоток, зажмурившись от удовольствия.

— Знаешь, граф, — произнес он, возвращая стакан на столик. — Я много чего построил. Флот. Город. Армию. Но это… — Его рука обвела салон. — Это, пожалуй, важнее всего.

— Почему, Государь?

— Потому что Россия велика. Бескрайняя. И в этом наша беда. Пока указ из Петербурга долетит до Сибири — он уже протухнет. Пока полк дошагает до границы — война кончится. Мы вязнем в собственной земле, как муха в меду.

Петр посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был пророческим.

— А ты сшил ее. Стянул стальными нитками. Теперь Москва — вот она, за порогом. Азов — рукой подать.

Кулак императора опустился на подлокотник.

— Конец распутице. Конец удельным княжествам, где каждый воевода мнит себя царем, потому что до него не доедешь и не проверишь. Теперь Империя едина. Единый организм.

Я слушал его и понимал, что он транслирует мои мысли. Мне удалось до него донести и заложить идею дорог.

Эта магистраль задумывалась мною как артерия войны — для быстрой переброски пушек, снарядов, полков. Инструмент логистической победы. Однако война ушла, оставив после себя стальную колею.

И теперь вместо «Бурлаков» здесь поедут купцы с товарами, студенты в университеты, письма, газеты, дерзкие идеи. Эта дорога перекроит страну, сделает ее единой, быстрой. Современной.

Взгляд упал на Анну. Укутавшись в шаль и положив руку на живот, она задремала. Мой ребенок родится в мире, где расстояние больше не имеет значения.

— Главный памятник, — тихо произнес я.

— Что? — переспросил Петр, отвлекаясь от разговора с женой.

— Я говорю, это будет мой главный памятник, Государь. Победа над Лондоном меркнет по сравнению с этими двумя рельсами, уходящими в бесконечность.

Петр усмехнулся в усы.

— Хороший памятник. Дельный. Не то что истуканы на площадях. На статуе далеко не уедешь.

Состав вспарывал заснеженную Россию, оглашая тишину торжествующим ревом. Мы неслись в будущее.

Глава 30

В коридоре дворца было напряженно. Оплывающие в золоченых шандалах свечи роняли горячий воск на паркет, отмеряя секунды тягучей тишины, которая била по нервам сильнее венской канонады.

Алексей Петрович — Наместник, триумфатор, ночной кошмар европейских монархов — растерял весь свой лоск. Ссутулившись, в расстегнутом камзоле, он мерил шагами узкий пятачок перед дверями покоев, не в силах унять мелкую дрожь в руках.

Наблюдая за ним с бархатной банкетки, я старался слиться с интерьером.

— Сядь, Алеша, — тихо шикнул я. — Паркет протрешь. Казна не одобрит лишних расходов.

Алексей остановился, полоснув по мне безумным взглядом, игнорируя плоскую шутку:

— Почему так долго, Петр Алексеевич? Уже пять часов… Пять! Там тихо.

— Тишина — хороший знак. Мария крепкая, порода у нее испанская, жилистая. Выдюжит.

Мой тон излучал уверенность, но внутри датчики давления зашкаливали. Я мысленно вернулся в Игнатовское, на три месяца назад: я так же наматывал круги под дверью, пока рожала Анна. На войне проще. Там ты — оператор процесса, управляющий рисками. Здесь — лишь зритель в партере, беспомощный и совершенно лишний.

Двери в конце галереи распахнулись, впуская клубы морозного пара и терпкий запах табака. Петр шел быстро, загоняя тростью ритм, словно метроном. Государь выглядел внушительно, но по белесым пятнам на скулах читалось: он тоже на пределе.

За широкой спиной императора незримо стояли призраки десятка маленьких гробов. Отцовский ужас мешался с холодным расчетом государя: без наследника Империя обречена на новую Смуту. Я вспомнил где-то прочитанное в своем прошлом-будущем: синюшный младенец, судороги, бесконечная череда лекарей. Романовы всегда платили за корону слишком высокую биологическую цену.

— Ну? — рык с порога вышел сорванным, хриплым. — Родила?

— Ждем, батюшка, — прошелестел Алексей. — Лекари говорят — вот-вот.

Петр, подойдя к сыну, опустил огромную ладонь ему на плечо, сжав до побелевших костяшек:

— Держись, Наместник. Под Смоленском стоял, и тут устоишь. Дело бабье, но без нас никак.

Брошенная в мою сторону ухмылка вышла кривой, натянутой:

— А ты чего тут, граф? Поддержку изображаешь?

— Прикрываю тылы, Государь.

— Наливай, — буркнул Петр. — В горле пересохло.

Наполнив кубки вином, я протянул один царю. Петр опрокинул его залпом, даже не поморщившись. Алексей смочил губы, звякнув металлом о зубы. Его колотило.

Внезапно воздух разрезал тонкий, пронзительный, требовательный вопль, заявляющий права на этот мир.

Алексей, пошатнувшись, вцепился в стену. Петр размашисто, истово перекрестился.

Дверь отворилась, являя лейб-медика Блюментроста. Усталое лицо врача, несмотря на забрызганный кровью фартук, сияло триумфом. Еще бы, я ему столько всего про роды рассказал, на моем первенце еще «набил руку».

— Ваше Величество! Ваше Высочество! — провозгласил он. — Сын! Богатырь!

Сорвавшись с места, Алексей влетел в палату, забыв про этикет, отца и мировую геополитику. Царь тяжело опустился на банкетку рядом со мной.

— Сын… — выдохнул он, и воздух со свистом покинул легкие. — Внук… Слава Тебе, Господи.

Минуту спустя Алексей вернулся. В руках он держал сверток — бережно, словно драгоценную вазу династии Мин. По лицу текли слезы, но он их не замечал.

— Вот, батюшка. Принимай наследника.

Петр поднялся. Протянул руки, что рубили головы стрельцам и тянули канаты на верфях — и принял младенца.

Сверток завозился. Маленькое, красное, сморщенное существо открыло рот и заорало басом, энергично дрыгая ножками. Петр, внимательно осмотрев внука, коснулся пальцем щеки, разжал крошечный кулачок. Младенец тут же цепко перехватил палец деда.

— Ишь ты… — крякнул царь. — Хваткий. Крепкий.

В его голосе звучало не просто умиление, а глубокое, стратегическое облегчение. Опытный глаз видел: это не чахлый росток, готовый сломаться от сквозняка. Это дуб. Новая порода. Генетический коктейль из северной стали и южного огня Изабеллы сработал идеально.

Проклятие вырождения снято.

— Как назовем? — тихо спросил Алексей.

Петр поднял на сына влажные глаза:

— Петром? Петр Алексеевич. Пусть будет Петр Второй. И пусть его век будет счастливее моего.

Слова царя утонули в грохоте: со стороны крепости рявкнула пушка.

Ба-бах!

Жалобно звякнули стекла. Следом ударила вторая, третья. Сто один залп. Салют Наследнику. Город узнал. Империя узнала.

Глядя на эту троицу — деда, сына и внука — я ощутил странную, звенящую опустошенность. Моя задача выполнена. Я дал им не только пулеметы и тактику. Я дал им будущее.

— Виват! — донеслось с площади многотысячное эхо.

— Виват! — отозвались своды дворца.

Меншиков схватил бутыль и отправился под смех Государя угощать всех встречных.

Маленький Петр Алексеевич, будущий властитель полумира, сморщил нос и чихнул. Ему было плевать на салюты и историю. Ему хотелось есть.

Пока Петр, бормоча голландские ласковости, щекотал внука прокуренным усом, а сияющий Алексей гипнотизировал взглядом сверток, я отступил в тень. За высоким стеклом ветер гнал над Невой пыль, я вспомнил как родился мой ребенок несколько месяцев назад.

Игнатовское, за стенами бесконечный дождь превращал дороги в грязевое месиво, но в спальне царили тепло и запах молока. Анна, укутанная в шаль, дремала в кресле, прижимая к себе теплый комок.

Алексей Петрович Смирнов. Мой сын.

Стоя на коленях перед креслом, я изучал его архитектуру: крошечные пальцы, пульсирующая жилка на родничке. Именно тогда пришло осознание.

Мост в двадцать первый век окончательно сломан.

Кем я был там? Инженер средней руки, винтик в корпоративном механизме. Одиночка с ипотекой за бетонную коробку, коротающий вечера перед монитором. Человек без корней, биомасса.

Здесь же я — Граф, Фельдмаршал. Основатель рода. Система. У меня есть земля, защищенная огнем и мечом. Заводы, выросшие на пустыре. Тысячи людей, видящих во мне божество, дарующее работу и хлеб. И главное — семья.

Я пустил корни в эту суровую почву. Глубоко, намертво.

Глядя на сопящего сына, я просчитывал варианты: какой мир достанется ему в наследство?

Моя роль здесь исчерпывалась функцией «кризис-менеджера». Меня словно десантировали в горящее здание с жестким дедлайном: потушить или сдохнуть. Задача выполнена. Пламя сбито взрывчаткой, залито кровью и засыпано пеплом чужих городов. Теперь дом стоит, стены крепкие, кровля держит удар.

Что дальше?

Война — это слишком просто. Черно-белый бинарный код: «свой — чужой», «единица — ноль». К этому ритму привыкаешь быстро, становишься частью машины разрушения.

Такой судьбы для своего сына я не желал. Как и для того горластого мальчика, что сейчас дрыгал ножками на руках у Императора. Казарма и барабанная дробь — плохие воспитатели. Калибр пушки не должен оставаться единственным аргументом в споре.

Победа достигнута силой. Удержание победы требует иных инструментов. Сидеть на штыках, как известно, неудобно.

Эпоха авралов и рывков закончилась. Наступает время планомерного, скучного строительства. Время «мягкой силы».

Нам мало быть жандармом Европы. Мы станем ее учителем. Банкиром. Главным цехом. Пусть боятся наших «Катрин», но при этом завидуют нашим университетам, покупают наши паровозы и отправляют детей в Петербург — новый центр мировой науки.

В тот момент произошел тектонический сдвиг в сознании.

Раньше я чувствовал себя «попаданцем», выживальщиком, использующим эпоху как ресурс. Смотрел на местных с циничной усмешкой человека, подглядевшего ответы в конце учебника. Теперь я стал частью системы. Врос в текстуры. Желание «исправлять» сменилось потребностью строить.

Я взглянул на свои ладони. Шрамы, въевшаяся копоть, следы ожогов — руки солдата и механика. Смогут ли они удержать перо так же уверенно, как револьвер? Придется сменить чертежи фугасов на тома энциклопедий.

Это необходимо.

Империя, скрепленная одним лишь страхом, имеет короткий срок годности. Ей нужен другой цемент: знания, закон, культура. Иначе мы сожжем сами себя. Именно в этом проблема всех империй — неспособности вовремя перестроится и жить в новых условиях.

Взгляд вернулся к Петру и Алексею. Счастливые победители. Люди войны. Петр рубил Россию топором, Алексей прошел огнем по Европе. Им нужен предохранитель. Человек, способный сказать «Стоп» и показать альтернативный маршрут. Объяснить, что высший пилотаж — это заставить врага работать на тебя, сохранив ему жизнь как экономическому активу.

Этим человеком стану я.

Новая миссия. Уровень сложности — «Кошмар». Кажется это труднее, чем взять Константинополь или травануть Лондон.

Мечи, причем смазанные и острые, останутся в ножнах. Но главным калибром станут логарифмическая линейка и книга. Мы привяжем соседей к себе торговлей, кредитами, технологиями. Сделаем войну с нами экономически невыгодной и глупой затеей.

Отвернувшись от окна, я снова вдохнул запах воска и радости.

— Петр Алексеевич! — окликнул Алексей. — Подойди! Глянь, как он на тебя зыркает!

Подойдя ближе, я встретился взглядом с младенцем. Синие, ясные глаза смотрели осознанно.

— Хороший парень, — кивнул я. — Интеллект в глазах есть.

— Будет, — подтвердил Петр, поглаживая внука по голове. — Мы его научим. И флот строить, и полками командовать.

— Добавим в программу управление миром, Государь, — тихо заметил я. — Работаем головой, а не только саблей.

Петр, вскинув брови, смерил меня взглядом. В глазах мелькнуло удивление, сменившееся усмешкой.

— Дело говоришь, граф. Саблей махать — наука нехитрая. А вот сделать так, чтобы супостат сам приполз и поклонился… Тут особый талант нужен.

— Значит, будем учить.

— Добро, — припечатал Петр. — Утверждаю.

Государь рассмеялся немудреной шутке. Я улыбнулся. К новой битве — битве за умы — я готов.

Сунув внука Алексею — резко, будто тот жег руки, — Петр буркнул:

— Держи. Матери неси. Заждалась, поди.

Царевич, сияющий, как пряник, скрылся за дверями покоев. Повинуясь сердитому жесту государя, свита беззвучно растворилась в тенях дальнего конца коридора.

Когда мы остались одни, Петр отвернулся к окну. Огромные плечи, обтянутые зеленым сукном, мелко подрагивали, выдавая бурю, бушующую внутри. Я замер, боясь нарушить момент: видеть слезы Императора — привилегия опасная, граничащая с государственной изменой.

Годами копившееся напряжение, тот липкий ужас за судьбу династии, наконец, находило выход. Он прекрасно осознавал свою смертность. Понимал: без сильного наследника все реформы — флот, заводы, новая столица — пойдут прахом, растащенные временщиками под стук молотка, заколачивающего крышку его гроба.

Теперь этот дамоклов меч исчез.

Шумно высморкавшись в платок, царь провел ладонью по лицу, стирая влагу.

— Старею, граф, — хрипнул он, не оборачиваясь. — Глаза на мокром месте.

— Радость, Государь. Это нормально.

— Она, да… Идем. Нечего тут торчать.

Миновав анфиладу залов, мы оказались в Малом кабинете. Тишину здесь хранили запахи старого дерева, голландского табака и чернил.

Петр, плеснув вина, выпил залпом. Уставившись в огонь камина, он заговорил почти шепотом:

— Знаешь, Петруха… Я ведь на Алешке крест поставил. Давно.

Пламя плясало в его расширенных зрачках.

— Кровь Лопухиных. Хилый, богомольный, всего боится. Смотрел на него и думал: не жилец. Не царь. Отрезанный ломоть. Тень.

Подняв на меня глаза, полные вины и благодарности, он продолжил:

— Я ведь его тебе сдал с глаз долой. Думал: пусть хоть плохой инженер из него выйдет, раз государя не получается. Пусть гайки крутит, раз державу удержать кишка тонка. А ты…

Царь посмотрел на меня с благодарностью.

— Ты пересобрал его, граф. Не «Катрины» твои, не «Бурлаки» — вот главная победа. Ты сделал из него мужчину. Государя. Он под Смоленском стоял, как скала. Он Европу на колени поставил.

Он подошел ко мне и его тяжелая рука легла мне на плечо.

— Ты дал мне сына. И дал России будущее. Я теперь спокоен. Он удержит. И внука воспитает.

Я молчал, глотая ком в горле. Петр был прав.

Мысли вернулись к проделанной работе. В той версии истории, откуда я родом, Алексей остался в памяти трагической фигурой, сломанной отцовским авторитаризмом и клерикальным шепотом. Жертва, которую научили бояться, но забыли научить жить.

Здесь же я просто сменил ему среду обитания. Молитвы уступили место чертежам, парализующий страх сменился ответственностью. Я загрузил в него новую программу: создавать, управлять, побеждать. Дал ему Нартова, Орлова, «Бурлаков» — команду и цель.

Этого оказалось достаточно. Гнилое дерево, пересаженное в добрую почву, внезапно обернулось могучим дубом.

— Династия крепка, Государь, — подтвердил я. — Марка стали высшего качества.

— Крепка.

Петр помолчал, восстанавливая дыхание. Его деятельная натура, не терпящая долгих пауз и сентиментальности, требовала переключения.

— Ладно. Давай о деле.

Подойдя к настенной карте, он привычно накрыл ладонью Европу, но тут же скользнул рукой в сторону.

— Запад лежит, спеленатый. Турка разбили. Армия скучает, флот в гаванях гниет.

Он смотрел на меня, изучая реакцию на свои движения. Палец императора уткнулся в Персию.

— Восток. Индия. Китай. Шелк, пряности, золото. Англичанка туда лезла, да теперь ей не до того, пупок надорвала. Может, нам попробовать? Через Хиву, через горы? Пробить коридор к теплым морям?

Индийский поход. Старая безумная и опасная мечта. Логистический кошмар: горы, пустыни, эпидемии.

— Восток — дело прибыльное, Государь, — осторожно начал я. — Но там тесно. И жарко. И далеко. Там нас никто не ждет, кроме проблем. Увязнем в песках.

Я прочертил линию далеко на восток. Через Сибирь. К океану.

— Смотри шире, Петр Алексеевич. Север. И Тихий океан.

Петр нахмурился:

— Сибирь? Тайга да снег. Соболей бить?

— Соболи — это мелочь. Золото. Медь. Уголь для наших машин. Но главное — земля.

Я обвел рукой огромное белое пятно, где контуры были лишь намечены пунктиром.

— Америка.

Петр прищурился:

— Край света, граф.

— Пока — да. Аляска, Калифорния, Гавайи. Огромные бесхозные территории. Англичане зализывают раны, испанцы грызутся в Европе — идеальный момент забрать это себе. Застолбить участок. Сделать Тихий океан Русским морем.

— Даже думать не хочу откуда ты это знаешь. Мне иногда кажется, что ты бес, а иногда, будто ангел-спаситель.

Я хекнул, не зная что ответить.

— И все же, этот путь верный.

— Через всю Сибирь обоз годами ползет. Пока доедут — забудут цель визита.

— Морем. Северным проходом.

— Льды. Не пройти. Голландцы пробовали, англичане пробовали — все сгинули.

— Пройдем. С ледоколами. Пароходы с усиленным носом, с машинами чудовищной мощности, ломающими лед. Мы построим их. И проложим путь вдоль всего севера. Свяжем страну морем.

В глазах Петра загорался интерес. Корабли, новые маршруты — это он понимал, это он любил.

— А капитан? Кто поведет? Там нужны одержимые.

— Есть у нас датчанин, Беринг. Толковый моряк. Еще в Азове заприметил. Дадим ему технику. Пусть ищет путь.

— Беринг… — Петр кивнул. — Знаешь ты толк в людях. Добро.

— А потом, — я провел линию по суше, от Урала до океана, — мы построим дорогу. Чугунную дорогу. Как до Новгорода, только через весь континент.

Петр посмотрел на меня как на умалишенного:

— Чугунную? Через тайгу? Тысячи верст? Ты белены объелся, граф? Казна треснет.

— Выдержит. Не сразу. Лет за двадцать осилим. Но когда закончим… Россия станет мировым мостом.

Я нарисовал дугу, соединяющую Китай и Европу через наши земли.

— Товары из Китая в Лондон пойдут не вокруг Африки, теряя полгода, а через нас. Поездами. За месяц-полтора. Мы будем сидеть на торговле, как паук в центре паутины. Диктовать цены. Контролировать поток. Станем суверенным логистическим узлом, который сам решает: кого пускать, а кого блокировать.

Петр молчал. Масштаб замысла захватывал его, резонируя с его любовью к грандиозному.

— Мост… — пробормотал он, пробуя слово на вкус. — Звучит.

Кулак с грохотом опустился на стол.

— Решено! Готовь экспедицию. Беринга — ко мне. Пусть готовит эскадру. А дорогу… дорогу черти. Прикинем. Может, и потянем.

Я выдохнул. Зерно упало в благодатную почву. Россия начинала разворот на Восток. Вектор сменился: вместо войны — экспансия и созидание.

Государь, возбужденный идеей Транссиба, уже мысленно кроил карту, примеряя корону властелина двух океанов.

И сейчас момент для маневра был идеальным.

— Государь.

— А? — Петр резко обернулся, расплескав вино. — Что?

— Петр Алексеевич. Личная просьба.

Царь подозрительно на меня посмотрел и уперся руками о стол:

— Проси. Заслужил, чертяка. Деревни? Чин? Может, в князья метишь? Светлейшим быть, как Алексашка? Хотя нет, не таков. Так чего ж тебе надо, а?

Извлекши из кармана камзола плотный, сложенный вчетверо лист, я молча положил его перед императором.

— Рапорт об отставке.

Рука Петра, тянувшаяся к лустку, зависла в воздухе. В поднятом на меня взгляде читалась обескураженность.

— Что это? Бунт?

— Это окончание, Государь. Слагаю полномочия главы Военной коллегии и главного инженера. Сдаю дела.

Лицо царя потемнело, на виске забилась жилка.

— Белены объелся? — голос прозвучал с угрожающими нотками. — Война кончилась, и ты в кусты? Дезертируешь на пике славы? Сейчас, когда мы мир перекраиваем?

Кулак с грохотом опустился на стол.

— Не пущу! Ты — «ресурс стратегический», как ты сам выражаешься. Кто ледоколы строить будет? Кто чугунку потянет? Нартов? Он механик, а не министр!

— Нартов потянет, — парировал я спокойно. — Он вырос, железо чувствует лучше меня. А Алексей держит людей и армию. Механизм отлажен, Государь, машина едет сама. Если все держится на одном болте — это плохая конструкция. Выдерни болт — и все сломается.

— Ты не болт! Ты… ты Голова!

— Голова перегрелась, Петр Алексеевич, ресурс выработан. Я пуст, как заброшенная шахта.

Я не лукавил. Почти десять лет в режиме форсажа. Война, интриги, кровь, металл. В зеркале отражался крепкий мужчина, но внутри я чувствовал себя дряхлым стариком. Хотелось видеть, как растет сын, а не как полыхают чужие столицы.

Петр, прищурившись, сверлил меня взглядом. Искал подвох. Он привык, что у него клянчат деньги, власть, милости. Но свободу?

— Торгуешься? — ядовито спросил он. — Цену набиваешь?

— Нет. На печь не собираюсь. Прошу перевода на другую область.

— На какую?

— Дай мне школу, Государь.

Брови Петра поползли вверх, ломая грозную маску.

— Школу? В дьячки записался? Азбуке учить?

— Хочу создать Академию. Моему «Смирновскому клубу» ты это обещал, ректором я уже знаю кого поставлю. Сделаю настоящую кузницу кадров. Нам нужны свои инженеры, врачи, навигаторы, а не заезжие гастролеры, которых мы выписываем за золото. Нам нужна национальная элита. Русские мозги.

Подойдя к карте, я провел ладонью по необъятным просторам Империи.

— Мы победили грубой силой. Но силу надо кормить интеллектом. Железо ржавеет, Петр Алексеевич. Пушки устаревают. Технологии — вот единственный вечный ресурс. Если не научим своих людей изобретать и строить — нас сомнут. Не сейчас, так через полвека.

Я развернулся к нему:

— Я хочу сделать копии Нартовых и Магницких. Сотни, тысячи копий. Чтобы, когда я уйду, знамя не упало в грязь. Это важнее войны, Государь. Это битва за будущее.

Петр долго молчал, барабаня пальцами по столу и терзая ус. Прагматик внутри него требовал солдат и корабли. Но визионер видел дальше горизонта.

— Учить… — протянул он наконец. — Процесс долгий. И нудный. Книжки, колбы…

— Вложение вдолгую. Я хочу, чтобы мой сын получал образование здесь, в Петербурге, а не в Сорбонне.

Царь молчал почти десять минут. Потом он вздохнул — тяжело, с сожалением отпуская верного пса с цепи. Но аргумент был принят.

— Ладно. Черт с тобой. Строй свою Академию. Учи.

Взяв перо, он макнул его в чернильницу.

— Но с одним условием.

— Каким?

— Ты остаешься в обойме. Советником. Другом. Хочешь, без чинов и жалования, но… Если прижмет — я приду. Днем, ночью. И не смей отказывать.

— Принято.

— И на ассамблеи являйся. А то одичаешь в своих формулах, мхом порастешь. Жену бери. Иначе обижусь.

— Слушаюсь, Государь.

Петр размашисто черкнул на моем прошении: «Быть по сему». И тут же, перевернув его, на чистом листе, начал строчить указ.

— «Повелеваю… учредить Академию наук и художеств… Дабы в России свои Платоны и Невтоны рождались… Президентом оной назначить графа Смирнова…»

Он протянул мне бумагу, еще сырую от чернил.

— Забирай. Вольная твоя. Свободен, граф.

Принимая лист, я едва унял дрожь в пальцах. Билет в новую жизнь.

— Спасибо, Петр Алексеевич.

— Иди. Пока я не передумал и не сослал тебя в Сибирь, рельсы класть.

Поклонившись, я покинул кабинет.

Длинные коридоры дворца были пусты. Лишь эхо шагов гуляло под сводами, отмеряя последние метры старой жизни.

Оказавшись на крыльце, я подставил лицо ветру. Воздух выбивал из легких спертый дух интриг, действуя лучше любого нашатыря. Нева блестела под луной, как полированная сталь. Город спал.

Дышалось легко. Сладкий привкус свободы пьянил.

Больше никаких схем пулеметов. Никакого планирования ковровых бомбардировок. Не нужно оглядываться на каждый шорох. Статус «Огненного Шайтана» и «Витебского мясника» деактивирован.

Новый позывной — «Учитель».

Впереди маячила новая миссия.

Сбежав по ступеням к саням, я плюхнулся на сиденье. Кучер, клевавший носом на козлах, встрепенулся:

— Куда, барин?

— Домой. К жене и сыну.

Глава 31

Сентябрь 1721 года. Петербург.

Десять лет.

Много или мало? Для истории — искра, миг. Для человека — целая эпоха.

Гранит набережной звонко отзывался на каждый удар моей трости с набалдашником из моржовой кости. Вместо чавкающей глины и гнилых досок под ногами лежал твердый камень. Благодаря паровым камнерезам и тяжелым баржам мы одели Неву в броню на полвека раньше срока.

Петербург заматерел, раздался в плечах, нарастив каменную мускулатуру. Времянки и грязные бараки уступили место доходным домам и особнякам, выстроившимся вдоль проспектов по струнке. Витрины магазинов, отражая осеннее солнце, хвастались огромными полотнами русского стекла — товара, за которым теперь стояла в очереди вся Европа.

Распугивая заезжих провинциальных кляч, мимо прополз, чихая паром, «самоход». Громоздкая конструкция на широких колесах, напоминающая карету, лишившуюся лошадей. Внутри, с важным видом поглядывая на улицу, тряслись горожане. Паровой омнибус: чадит, гремит, зато везет за копейки.

По брусчатке скользнула быстрая тень. Задрав голову, я проводил взглядом серебристую сигару в прозрачной синеве. Рейсовый дирижабль «Москва-Петербург» заходил на посадку с хронометрической точностью. Никто вокруг уже не крестился и не тыкал пальцем. Просто небесный извозчик, доставляющий почту и вечно спешащих чиновников.

Вдоль реки вытянулась шеренга чугунных часовых — газовые фонари, готовые с наступлением сумерек ударить по северной тьме ровным белым пламенем. Вечный огонь, добытый нами из каменного угля.

Витрина книжной лавки отразила высокого господина в добротном суконном сюртуке. Спокойный взгляд, чуть за тридцать. Дорогая ткань надежно скрывала старые шрамы и ожоги.

Встречные узнавали. Студенты в форменных тужурках ломали шапки, чиновники отвешивали поклоны, купцы степенно кивали.

— Смирнов… Тот самый…

Впереди громадой навис комплекс Академии Наук — мое любимое детище на Васильевском острове. Высокие окна, купол обсерватории, зелень ботанического сада. Воздух здесь пах не архивной пылью, а озоном и свежей краской будущего.

Тяжелую дверь распахнул швейцар Прохор, старый гвардеец, оставивший ногу под стенами Константинополя.

— Здравия желаю, Ваше Сиятельство!

— Здравствуй, Прохор. Как культя?

— К ненастью крутит, барин. Спасаюсь вашей мазью.

Холл шумел. Сотни молодых людей: разночинцы, дворяне, дети купцов и мастеровых. В этих стенах сословная спесь умирала, во главу угла ставился один единственный критерий — интеллект.

Из приоткрытой двери большой аудитории доносился знакомый голос. За кафедрой, раздобревший, но с прежним блеском глаз за стеклами золотых очков, вещал Андрей Нартов. Академик, кавалер орденов, статский советник чертил мелом схему.

— … следовательно, господа, коэффициент полезного действия напрямую зависит от разницы температур. Тепло, уходящее с выхлопом — наша плата природе. Однако мы научились торговаться. Медные рубашки охлаждения, предложенные графом Смирновым, позволяют держать процесс в узде…

Он объяснял термодинамику двигателя внутреннего сгорания. Знания, доступные в моем прошлом лишь в двадцатом веке, здесь стали университетской программой восемнадцатого.

Взгляд выхватил в третьем ряду две склоненные головы.

Черноволосый, вертлявый, с характерным материнским разрезом глаз — Алексей. В свои десять он уже заставил бегать модель паровоза и теперь бредил «птицами» — аппаратами тяжелее воздуха.

Рядом с ним, основательный молодой дубок, восседал младший Петр Алексеевич. Цесаревич. Внук Императора.

Никакого этикета, никакой пропасти между принцем и подданным: плечом к плечу, перешептываясь и передавая записки, сидели два сообщника, повязанные одной тайной — жаждой знания.

Где-то под ребрами кольнуло радостью. Вот он, результат. Страна, заводы, пушки — это вторично. Мы перепрошили поколение. Для них наука — набор инструментов, вроде молотка или зубила. Они не знают «лапотной» безысходности.

Эти пойдут дальше нас.

В президиуме, утопая в мягких креслах, восседали мэтры.

Готфрид Лейбниц, наш ректор, заметно сдал, дремал, положив руки на трость, но губы трогала счастливая улыбка. Здесь он нашел и покой, и воплощение своих смелых идей.

Рядом, дряхлый, но несгибаемый Леонтий Магницкий, заметив меня, поманил пальцем.

Я приблизился.

— Петр Алексеич… Ревизия? Смотришь, не развалили ли мы тут все без твоего надзора?

— Проверяю, Леонтий Филиппович, не слишком ли вы тираните молодежь.

Магницкий хмыкнул и кивнул в сторону задней парты. Там сидел широкоплечий паренек лет десяти, с лицом, обветренным северными ветрами, и глазами, в которых плескался жадный интерес.

— Видишь того помора? Михайлой звать. Ломоносов.

— Вижу.

— Шустрый малый. Из Холмогор выписали, по твоему приказу. Я его под свое крыло взял. Знаешь… — старик перешел на заговорщицкий шепот. — Чутье у меня. Этот — самородок. Глядишь, и Нартова за пояс заткнет. Талантище.

Я сдержал улыбку. Ломоносов. История встала на свои рельсы, просто расписание сдвинулось.

— Берегите его, Леонтий Филиппович.

— Уж сберегу. Будь покоен.

Попрощавшись, я покинул аудиторию. Леонард Эйлер, Даниил Бернулли… Имена из учебников моего детства теперь звучали в коридорах как имена коллег. Россия превратилась в мощный магнит, вытягивающий из Европы лучшие умы обещанием свободы, ресурсов и масштаба.

Закатное солнце заливало набережную густым медом.

Мой путь лежал к Летнему саду. Там ждал старый друг, с которым мы прошли через ад, чтобы построить этот механический рай.

Сад капитулировал перед надвигающейся зимой. Мраморные боги и нимфы, спрятанные в деревянные саркофаги, напоминали часовых, замерших в караульных будках в ожидании смены караула, которая придет лишь весной. Под ногами шуршало мокрое золото аллей, а от куч листвы, которые лениво сгребали дворники, тянуло горьким, пряным дымом увядания.

Петра я обнаружил на его «командном пункте» — любимой скамье, защищенной от ветра стеной стриженого кустарника. Вытянув свои длинные ноги, он увлеченно чертил тростью по влажному песку, игнорируя сырость. Рядом белел свернутый в трубку ватман.

Время не пощадило Императора: серебро захватило волосы, плечи ссутулились под грузом прожитых лет, однако в каждом жесте по-прежнему сквозила медвежья, стихийная мощь. Механизм износился, но крутящий момент оставался колоссальным.

Его рука метнулась в карман кафтана, пряча дымящуюся трубку, стоило мне показаться из-за поворота. Я едва сдержал улыбку. Лейб-медики категорически запретили ему табак, а я, используя авторитет Академии, поддержал вето, живописуя ужасы «смоляных легких». Он ворчал, рычал, правда слушался. Почти всегда.

— А, граф, — он вскинул голову. Взгляд — живой, цепкий. — Явился. Приземляйся.

— Над чем ломаешь голову, Государь? — спросил я, опускаясь на скамью.

— Над килем, — буркнул он, разворачивая чертеж. — Гляди. Если мы на «Катрине» заменим дерево дюралевым профилем, жесткость конструкции вырастет в разы. Она будет держать курс как влитая. И мотогондолы с винтами можно разнести шире, не боясь вибрации.

На бумаге проступали контуры новой воздушной яхты. Личной.

Старая любовь к морю не исчезла, она мутировала, обрела новое измерение. Теперь Петр бредил небом. Он мог сутками пропадать в эллингах Острожного, до хрипоты спорить с Нартовым об аэродинамике винта, лазать по стапелям, невзирая на ноющую поясницу. Воздушный океан стал его новой стихией.

— Дельное инженерное решение, Государь. Но с дюралем заминка. Демидов шлет депеши, жалуется — бокситы возить далеко.

— Ничего, привезет. Ему за это золотом платят, а не медными пятаками.

Петр свернул чертеж, аккуратно разгладив края.

— Как там твои школяры? Грызут гранит?

— Грызут, только пыль стоит. Ломоносов на днях аттестацию прошел. Экстерном.

— Это тот помор?

— Он самый. Магницкий его три часа на прочность проверял. Логика, риторика, теоретическая механика. Парень не просто ответил — он задачу про наполнение бассейнов решил через интегральное исчисление. О котором только краем уха слышал при чем от самого Магницкого. Леонтий Филиппович чуть слезу не пустил от умиления.

Петр довольно крякнул.

— Вот это дело. Тот «социальный лифт», как ты выражаешься? С рыбного обоза — и в академики.

— Именно так. Мы наблюдаем за империей на предмет талантов. Плевать на родословную. Главное — чтобы голова работала.

Он замолчал, устремив взгляд сквозь чугунную решетку ограды на свинцовую рябь Невы. Да, за этим всем была тихая возня аристократии, но Ушаков справлялся с ними.

— Десять лет, Петруха… Пролетели как один день.

Мы обменялись взглядами. Слова были лишними. Мы, два инженера — один по праву рождения, другой по образованию — перекроили этот мир, пересобрали его заново.

Карта, которую мы когда-то чертили в прокуренном кабинете, обрела плоть. Но реальность, как водится, оказалась сложнее и интереснее.

Европа.

Австрия превратилась в наш сырьевой придаток. После разгрома под Веной и унизительного мира Габсбурги исправно поставляют нам руду, свинец, медь. Вена притихла, стала шелковой.

Франция — наш «беспокойный партнер». Король Жан держится за наш подол мертвой хваткой, прекрасно понимая: убери мы свои базы, и его собственные дворяне сожрут его с потрохами. Мы держим небо Европы, и это аргумент, который невозможно перебить.

Англия.

— Что слышно от «англичанки»? — спросил Петр, вырывая меня из раздумий. — Все гадит?

— Вязнут, Государь. В Америке.

Лишившись флота и потерпев крах в Европе, Лондон бросил все ресурсы на колонии. Пытаются построить империю там, за океаном. Бодаются с французами в Канаде, давят испанцев на юге.

— Идут, но со скрипом, — я позволил себе кривую усмешку. — Местные племена вдруг продемонстрировали удивительную техническую грамотность. У ирокезов обнаружились штуцеры, до боли напоминающие наши списанные армейские образцы, а квебекские французы чудесным образом пополнили запасы пороха и свинца.

Петр раскатисто хохотнул, распугав ворон.

— Ай да Ушаков! Ай да контрабандист! Значит, вооружаем дикарей?

— Оказываем гуманитарную помощь борцам за свободу, Ваше Величество. Асимметричный ответ. Пусть Британия сжигает ресурсы в болотах Миссисипи. Каждый фунт стерлингов, утопленный там, — это фунт, который не будет отлит в пушечное ядро для Балтики.

Зеркальная ситуация. В моей истории Англия вставляла палки в колеса России везде, где могла. Теперь мы возвращаем долг. Вежливо, чужими руками, с процентами.

— А Восток? — царь сменил вектор.

— Царьград цветет. Проливы открыты настежь. Наши торговые караваны везут шелк и пряности напрямую, выбив посредников из цепочки. Казна пухнет.

Петр откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза. Лицо разгладилось.

— Хорошо. Спокойно.

— Вы сделали это, Государь. Вы оставляете Империю на стальных рельсах. Фундамент залит на века.

— Мы сделали, — поправил он, не размыкая век. — Алешка… он молодец.

Голос Петра потеплел, в нем исчезли металлические нотки.

— Я ведь наблюдаю, как он правит. Без крика, без дубинки. Параграфами, уложениями, циркулярами. У него скучный, немецкий порядок, о котором я мечтал, но который сам создать был не способен. Я — хаос, граф. Я взрыв, стихия. А он…. Строитель.

Алексей уже пять лет носил титул соправителя. Фактически — Императора. Петр мудро отошел от оперативного управления, оставив себе флот, армию (как символ) и свои любимые высокотехнологичные «игрушки» — дирижабли и верфи.

— Он мудрый, — продолжал Петр. — И внука они растят правильно. Петруша — огонь парень. Вчера ворвался ко мне в кабинет, модель планера тычет. Спрашивает: «Деда, почему у птицы крылья машут, а у нас нет?».

Царь улыбнулся — теплой, дедовской улыбкой, которую мало кто видел.

— Я спокоен, граф. Смерти не боюсь. Я знаю, что Россия поедет дальше. Сама, по инерции и тяге.

Атлант, державший небо на плечах, передавал ношу. И видел, что новые плечи, хоть и не такие широкие, но более гибкие, выдержат.

Он уходил победителем. Не в могилу — надеюсь, до этого еще далеко, — а в историю. В бронзу и вечность.

— А что там у нас с этой… нефтью? — вдруг спросил он, резко меняя тему, словно стряхивая сентиментальность. — Нартов докладывал, ты хочешь перевести флот на «черную кровь»?

— Так точно, Государь. Уголь — это вчерашний день. Грязь, шлак, огромные бункеры. Нефть — это концентрированная мощь. Бакинские промыслы уже дают первый мазут. Двигатели уже гоняют на стенде.

— Дымят?

— Меньше, чем уголь. А КПД и дальность хода — в два раза выше.

— Ну, добро. Дерзай. Тебе виднее, чем кормить железных коней.

Глядя на Петра, я поймал себя на мысли: мне чертовски повезло выжить в чужом времени и найти друга. Настоящего. С которым можно и планировать войны, и строить заводы, да и просто молчать, понимая друг друга с полувзгляда.

— Пойдем, граф, — сказал он, с усилием поднимаясь. Крякнул, разминая затекшую поясницу. — Анна Борисовна, поди, заждалась. И Катька моя ворчать начнет, что я тебя заговорил до смерти.

— Идем, Государь.

Мы медленно и размеренно двинулись к дворцу.

— Кстати, читал вчерашнее донесение, «пузыри» сдулись? — Петр замер посреди аллеи, обезглавив ударом трости сухой репейник. Его взгляд уперся мне в переносицу. — Ты мне, господин Канцлер, не говорил об этом. Счета из Острожного я видел. Французы закладывают новые эллинги, австрияки пыжатся, раздувая щеки и бюджеты. А у нас, выходит, тупик?

Тяжкий вздох подавить не удалось. Канцлерская цепь, которую Петр накинул мне на шею пять лет назад с формулировкой «не хочешь махать шпагой — скрипи пером», весила немало, зато позволяла держать костлявую руку на горле бюрократии. И, что важнее, на артериях казны.

— Тупик, Государь. Стратегический. Пока у вероятного противника не было зенитных станков и шрапнели, «Катрины» царили в небе. Сейчас же… это огромные, неповоротливые мишени, набитые водородом. Одна удачная зажигательная пуля — и мы получаем факел по цене линейного корабля.

— И каков план? Капитуляция? Отдать небо лягушатникам без боя?

— Смена парадигмы.

Из кожаной папки на свет появился лист плотной гербовой бумаги.

— Нартов уже докладывал о проекте «крылатой лодки».

— Слышал, — буркнул Петр, скептически щурясь на чертеж биплана. — Этажерка из палок и тряпок. Выглядит хлипко. В такой конструкции душу удержать сложно, не то что пятипудовую бомбу.

— Ставка на скорость, Петр Алексеевич. Сто-сто давдцать верст в час. Плюс вертикальный маневр. Попасть в эту «этажерку» из пушки — все равно что пытаться сбить стрижа из мушкета. Пока расчеты будут крутить маховики наводки, она зайдет в зенит, сбросит гостинец и растворится в облаках.

— А тяга? Твой паровик ее к земле прижмет. Чугун не летает.

— Никакого пара. Двигатель внутреннего сгорания.

— Тот, что на нефтяном спирте? — Петр прищурился, мгновенно извлекая из памяти нужный файл. — Который вы на торпедные катера ставите?

— Именно он. Доработанный, форсированный. Два цилиндра, воздушное охлаждение. Легкий и злой, как цепной пес. Бакинская нефть, перегнанная в «фотоген», дает жар, который углю и не снился.

Император хмыкнул, постукивая тростью по голенищу сапога.

— Нефть… Черная кровь земли. Демидов отписывал, что по Волге уже ходят баржи с этим вашим… дизелем. Слово-то дурацкое. Пишет, дымят меньше, а прут против течения, как одержимые.

— Мы переводим флот на жидкое топливо, Государь. Уголь — это грязь, потеря полезного объема и кочегары, падающие в обморок у топок. Нефть — это насос и форсунка. Автономность вырастет втрое. Наши крейсера смогут дойти до Америки без дозаправки и угольных станций.

При упоминании Америки в глазах царя вспыхнуло.

— Беринг… Добрался-таки, черт датский. Ново-Архангельск стоит?

— Стоит. И пускает корни. Пушнина идет потоком, золото намыли. Англичане бесятся, пытаются пакостить руками ирокезов, но наши егеря с оптическими прицелами быстро отбили у них охоту подходить к фортам на выстрел.

— Добро, — кивнул Петр. — Пусть бесятся. Им сейчас не до нас, они в Канаде с французами сцепились намертво. А мы будем строить.

Он вернул мне чертеж, разгладив угол.

— Самолет твой… Когда ждать в небе?

— Прототип уже совершал подлеты. Нартов божится к весне поставить серию на крыло. Да и сегодня должен быть еще один пролет.

— Казна потянет?

— Платит «Компанейская казна». Железная дорога генерирует прибыль, Государь. Транзит с Китаем и Персией окупает любые технические авантюры.

Петр удовлетворенно крякнул.

— Дорога… Это ты, конечно, удружил. Твой Транссиб. До Урала дотянули стальные жилы, а дальше?

— Дальше — тайга. Топи. Но мы пройдем.

Поверх чертежа самолета легла другая карта — карта Евразии, безжалостно рассеченная жирной красной линией пополам. Так мы и стояли с документами в руках на алее. Фанатики.

— Через десять лет выйдем к Байкалу. Еще через десять — упремся в Тихий океан. Форт Владивосток станет нашими воротами в Азию.

— Владивосток… — попробовал он слово на вкус, перекатывая звуки. — Владей Востоком. Звучит имперски.

— Мы станем мостом, Петр Алексеевич. Между Европой и Азией. Шелк, чай, фарфор — всё потечет через нас. Англичане будут полгода огибать Африку, теряя корабли в штормах и кормя команду солониной, а мы доставим груз за две недели. В тепле, сухости и под охраной жандармов.

— И будем драть пошлину, — подхватил царь с мгновенно проснувшейся купеческой хваткой.

— И диктовать правила игры. Тот, кто держит торговые пути, держит мир за горло. Без единого выстрела.

Петр посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Канцлер… Не зря я тебя на это место посадил. Голова у тебя светлая, хоть и дурная порой. Идеи — как из рога изобилия.

Мы вышли к Карпиеву пруду. Зеркальные карпы, жирные и ленивые, плавали у поверхности, ожидая привычной подачки.

— Знаешь, граф, — задумчиво произнес Петр, глядя на свое отражение. — Смотрю я на все это… Паровозы, моторы, самолеты эти твои… Мир меняется, трещит по швам. Раньше деды наши веками жили одинаково — соха, лошадь, лучина. А теперь? Каждый год — новинка, от которой оторопь берет.

— Прогресс, Государь. Неумолимый и беспощадный…

— Прогресс… — он поморщился, словно от зубной боли. — Страшное слово. Не порвет ли он нас? Мужик от сохи умом не тронется, увидев самобеглую коляску?

— Мужик не дурак, Петр Алексеевич. Он прагматик. Он видит пользу. Паровой тягач пашет за десятерых, не требуя овса. Молотилка работает за сотню. Люди тянутся к знаниям, как ростки к солнцу. В технические школы очереди стоят. Они смекнули: грамота — не про дьявольскую премудрость, а звонкая монета, свобода.

— Свобода… — эхом отозвался царь, пробуя слово на прочность. — Опасное слово.

— Не опаснее голодного бунта. Сытый, грамотный, занятый делом человек на баррикады не полезет. Ему есть что терять: дом, заработок, будущее детей. Мы создаем класс собственников, Государь. Людей, которым нужна стабильность.

Петр долго молчал, гипнотизируя темную воду.

— Может, ты и прав. Я рубил головы и бороды, чтобы заставить их шевелиться. А ты… ты дал им интерес.

Его тяжелая ладонь легла мне на плечо. Бумаги чуть не выпали с рук.

— Только помни, Канцлер. Железо — это хорошо. Но железо без души — мертвый груз. Мы строим машины, но сами в шестеренки превратиться не должны.

— Не превратимся. Пока у нас есть то, ради чего жить.

— Дети?

— Дети. И память о том, с чего начинали.

Петр кивнул, соглашаясь.

— Алексей справляется. Я вижу. Он правит мудро. Не рубит с плеча, как я, а разбирает узлы. Слушает, взвешивает. Канцлер ему в помощь…

Петр усмехнулся. Он расправил плечи, и передо мной снова возник тот самый гигант, который когда-то с топором в руках лазал по стапелям Воронежа, строя первую русскую эскадру.

— Ну что, граф. Двинули? И чай, поди, остыл. А холодный чай я не люблю.

Ветер, гонявший по аллеям сухую листву, выдохся, и Летний сад накрыла та особенная, хрустальная тишина, свойственная лишь погожим осенним дням. Шум столицы, восставшей из болот, остался за кованой оградой, превратившись в ровный, едва различимый гул работающего механизма. Далекий, басовитый рев парового буксира с Невы напомнил: время не замерло, оно мчится вперед на всех парах, сжигая тонны угля.

Петр буравил даль, где золотая перспектива аллеи сходилась в точку, растворяясь в солнечной дымке. Я, шел чуть поодаль, исподтишка изучая его профиль.

Десятилетие перековало его. Ушла нервная дерганность, растворилось вечное напряжение человека, спящего на пороховой бочке. Глубокие рытвины морщин на лбу разгладились, словно невидимый скульптор стер с лица печать бесконечной войны. Если раньше Петр напоминал перетянутую пружину, готовую в любой момент сорваться и ударить, то теперь передо мной возвышался утес. Монолит. Человек, осознавший масштаб своей гравитации и переставший доказывать миру право на существование.

Тиски, сжимавшие его полжизни — стрелецкие бунты, нарвский позор, стройки на костях, животный страх за династию, — разжались. Осталась только мудрость. Тяжелая, как чугунная отливка, мудрость победителя.

— Знаешь, граф, — пробубнил он низким басом, не поворачивая головы. — Часто я размышлял: а не зря ли я тебя тогда, в самом начале, из грязи выдернул? Не совершил ли роковой ошибки?

Он удивленно остановился в ступоре. Петр хмыкая тое встал.

— Не слишком ли ты резов, Петруха? Слишком быстрый. Слишком…

В усы царя скользнула усмешка — хитрая, почти мальчишеская, совершенно не вяжущаяся с сединой.

— Многие мне в уши дули, особенно попервой. Алексашка Меншиков шипел: «Опасайся его, Мин Херц. Не наш он. Колдун. Слишком умен, обведет вокруг пальца, продаст и купит». Да и попы наши, бородатые, крестились при твоем имени. «Дьявол», говорили. «Огненный Шайтан».

— И что ты отвечал, Государь? — вопрос вырвался сам собой. Статус «чужака» и «пришельца» никто не отменял.

Петр медленно повернулся. В выцветших от балтийских ветров глазах, ясных и пронзительных, не было ни угрозы, ни подозрения.

— Отвечал, что умных бояться — себя не уважать. Дураков страшись, граф. Дурак — он как слепая лошадь в пожар: куда понесет, не ведает, затопчет и своих, и чужих. А умный… С умным всегда можно сторговаться. Если, конечно, знать, как держать узду.

Вместо привычной подозрительности в его взгляде читалась гордость. Причем, за себя, за свое чутье.

— Я ведь сразу смекнул, что ты не прост. С первой встречи, когда ты мне про пушки байки травил. Глаз у меня, Петруха, пристрелянный. Я людей насквозь вижу, как стекло. И в тебе я разглядел мастера, увидел искру.

Он поднял руку и медленно сжал кулак, словно ловил невидимый уголек.

— Я рискнул. Раздул. И вот…

Широкий жест охватил пространство — сад, город, небо с силуэтами дирижаблей.

— … пожар на полмира. Мы запалили этот мир. И теперь он светится нашим огнем.

Тяжелая рука опустилась мне на плечо, едва не пригнув к земле.

— Мы с тобой историю так раскрутили, брат, что историки еще сто лет будут лбы расшибать, пытаясь понять, как это у нас вышло. Из лаптей — в паровозы. Из битых — в хозяева Европы. Из медвежьего угла — в центр мира.

Царь говорил с интонацией, не терпящей возражений.

— Кто бы мог помыслить двадцать лет назад, что англичанка будет у нас в ногах валяться, торговый договор вымаливая? Что австрияк нам руду за бесценок гнать станет? Что в Париже наши «Катрины» небо заслонят? А ведь это мы сделали. Мы.

— Это ваша воля, Петр Алексеевич, — возразил я. Лесть здесь была ни при чем — чистая констатация факта. — Без вашей воли мои чертежи так и остались бы бумажками. Я — механик. Вы — двигатель.

Петр хмыкнул, перенося вес на трость.

— Воля… Воля без разума — это дубина, граф. Ею можно череп проломить, но храм не построишь. Я махал этой дубиной полжизни. И что? Кровь, пот, хребты ломаные, а толку чуть. Стены кривые, фундамент плывет.

Он посмотрел мне в глаза, без намека на улыбку.

— А мы с тобой стали молотом. Кузнечным, твоим паровым. Умным молотом. Ты подкладывал заготовку, указывал точку удара, а я бил. Я прикладывал силу. И мы выковали Империю.

Царь вздохнул, и в этом звуке слышалось колоссальное облегчение.

— Я ведь один был, Петр. Вокруг толпа. А ты…

Повисла пауза.

— Ты пришел и просто встал рядом. В упряжку. Не просил, а давал. Не ныл, а делал. И я понял: вот оно. То, чего мне не хватало.

Нарушая все мыслимые протоколы и этикет, Петр шагнул ко мне и крепко обнял. От него пахло дорогим табаком, дубленой кожей и той неуловимой аурой абсолютной власти, которая въелась в поры навсегда.

— Спасибо тебе, друг. За то, что был. За то, что не сбежал, когда все трещало по швам. За то, что верил в мое безумие, когда даже я сомневался.

Я стоял, оглушенный, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Человек, способный казнить одним движением брови, благодарил меня как равного.

— И тебе спасибо, Государь. За возможность.

— Возможность… — он отстранился, и на губах заиграла легкая улыбка. — Мы из него выжали досуха. Теперь пусть другие попробуют сделать лучше.

Петр выпрямился, оправил кафтан, возвращая себе привычную деловитость.

Я набрал в грудь прохладный осенний воздух. Раз уж сегодня день откровений, то и я поделюсь.

— Тогда и я поделюсь, Государь. — Петр склонил голову набок, внимая. — Десять лет назад я попросил дать мне «вольную». И сейчас могу сказать, что правильно сделал. Железо — вторично. Паровозы, дирижабли, даже «Шквалы», способные выкосить полк одной очередью — всё это инструментарий. Молотки, рычаги, шестеренки. Мертвая, холодная материя.

Взгляд сам собой упал на ладони. Въевшаяся копоть первых лет давно сошла, но фантомный запах машинного масла и пороха преследовал меня до сих пор.

— Ключевая переменная — тот, кто сжимает рычаг. Тот, чей палец лежит на гашетке. Мы вручили им силу, беспрецедентную для человеческой истории. Энергию пара, электричества, знания, опережающие век. Но если внутри оператора сидит дикарь… Если его душой правят тьма и животный страх…

Я поднял глаза на Императора.

— … он использует эту силу, чтобы спалить планету дотла. Дай обезьяне гранату — и джунгли перестанут существовать. Вложи «Дыхание Дьявола» в руки фанатика — и от Рима останется лишь пепел.

Петр щурился на солнце, лицо его окаменело. Он понимал контекст. Он помнил горящий Лондон, помнил Вену. Помнил, как тонка грань между величием и бойней.

— Моя сверхзадача заключалась не в отливке пушек и возведении крепостных стен, — слова лились потоком, формулируя то, что копилось годами. — Я пытался переделать сознание. Изменить саму архитектуру мышления. Научить ценить и грубую силу, и знание, порядок, ответственность. И, как ни парадоксально — человеческую жизнь. Ресурс, который привыкли тратить не считая.

— Вышло? — коротко спросил царь.

— Оглянись, Государь. Посмотри на Алешку. Это правитель, оперирующий законами, а не плахой. Посмотри на внука, грезящего авиастроением, а не отрубленными головами. Взгляни на студентов Академии.

Я вспомнил образ Ломоносова, спорящего с профессурой.

— Они — другой вид. Творцы. Они спорят, ищут, подвергают сомнению догмы. Страх исчез. Ни Бога, ни чёрта, ни царя они не боятся. Уважают Бога и царя — да. Боятся — нет.

Петру не очень понравилась эта фраза, но он давно перестал быть вспыльчивым и попытался понять суть.

— Мы вырастили нацию, способную управлять этой махиной Империей, не отрезав себе руки. Главное теперь — удержаться. Не скатиться обратно в орду. Не превратиться в бездушный механизм, перемалывающий судьбы ради красивых цифр в годовом отчете. Сохранить человечность на фоне чудовищной эффективности.

Петр медленно и весомо кивнул, словно прикладывая сургучную печать к манифесту.

— Прав ты, граф, наверное. Железо ржавеет, камень точит вода. А нутро человеческое… Оно остается. Если мы душу сберегли — значит, не напрасно прожили жизнь.

До нас донесся звонкий женский голос, долетевший из-за живой изгороди стриженого боярышника.

— Петр Алексеевич! Мин Херц! Долго вас ждать? Чай остывает! Пироги с визигой, как велено было!

Анна.

— Иду, Аня! — отозвался я.

Следом вступила Екатерина, смягчая требовательность легким акцентом:

— Петруша! Заставлять дам ждать — дурной тон!

Мы переглянулись. Одинаковые, слегка виноватые улыбки стерли с лиц печать государственных дум.

— Идем, — крякнул Император Всероссийский. — А то от баб на орехи достанется. Это, брат, страшнее портсмутской атаки. С султаном договориться можно, а с Катькой, когда чай остыл, — пиши пропало.

— Истинная правда, — рассмеялся я.

Тропинка вывела нас к Чайному домику, где в беседке уже белела скатерть и пускал дымок пузатый самовар. Анна и Екатерина колдовали над чашками, а чуть поодаль, на мощеной дорожке, кипела настоящая инженерная работа.

Десятилетние цесаревич Петр и мой Алексей, забыв о беготне, склонились над рельсами. Мастерские Академии постарались на славу: копия железной дороги была выполнена с ювелирной точностью. Крошечный медный паровоз, сияя полированными боками, шипел и плевался паром — спиртовка в топке работала исправно, создавая нужное давление.

— Атмосферы в норме! — звонко отрапортовал мой сын, сверяясь с миниатюрным манометром. — К пуску готов!

— Открывай дроссель! — скомандовал цесаревич. — Курс на Восток!

Алешка сдвинул рычажок. Паровоз дал пронзительный свисток и бодро застучал колесными парами по кругу. Мальчишки, забыв о статусе, захлопали в ладоши.

Будущее.

Я замер. Вот конечная цель — возможность для наших детей играть в созидателей, а не в солдатиков.

Внезапно небо над садом разрезал посторонний звук, эдакое быстрое стрекотание.

Голова сама запрокинулась вверх.

Над кронами лип, сверкая лакированным полотном на солнце, прошел самолет. Биплан. Учебная парта конструкции Нартова.

Заложив вираж над садом и качнув крыльями в знак приветствия, машина легла на курс к заливу, уверенно набирая высоту.

Петр провожал его взглядом, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Летит… — в шепоте сквозила отцовская гордость. — Моя птица.

Биплан растворялся в синеве, оставляя за собой невидимый, но ощутимый след новой эры.

Абсолютный покой накрыл меня теплой волной.

Я выжил в жерновах времени. Я победил. Дом построен, сын выращен, дерево… целый сад посажен. Я дома.

— Папа! Ваше Величество! — заметив нас, закричали мальчишки. — Скорее! Экспресс отправляется!

Мы с Петром ускорили шаг, стараясь не отставать от ритма, который сами же и задали.

История продолжалась, только теперь ее чернила состояли из пара, электричества и дерзкой мечты. И, кажется, это была хорошая история.

Эпилог

Двадцать первый век наступил в России строго по расписанию. Развалившись в кресле Императорской ложи Мариинского театра, я лениво взбалтывал шампанское, игнорируя сцену ради панорамного окна за спиной. За бронированным стеклом, дышал Петербург 2027 года.

Пожрав будущее, город переварил его в имперский ампир. Белокаменные иглы небоскребов, окантованные колоннадами и барельефами, вспарывали низкое осеннее небо. Между ними, скользя по невидимым магнитным струнам, проносились флаеры — ртутные капли, презирающие гравитацию.

Ни смога, ни пробок. Энергия текла от термоядерных реакторов, упрятанных глубоко в гранит, и отражалась от орбитальных зеркал. Чистота, стерильность, величие. Внизу, под прозрачным куполом пешеходного Невского, пульсировала толпа, омываемая вспышками голограмм — реклама, сводки бирж, фрактальное искусство. Древние же дворцы — Зимний, Аничков, Строгановский — застыли в неприкосновенности. Музей под открытым небом, нашпигованная начинкой звездолета.

— Скучаешь, Дим? — послышался голос Михаила II.

Самодержец Всероссийский расположился в соседнем кресле, расстегнув ворот парадного мундира. Тридцать пять лет, спортивная выправка и фирменный «романовский» прищур — смесь насмешки и стальной хватки. На запястье мягко пульсировал браслет комма — пульт управления половиной планеты.

Мы дружили с первого класса Лицея. Традиция, въевшаяся в генокод империи. Император и Смирнов. Как Петр и Петр. Как Алексей и Алексей. Теперь очередь Михаила и Дмитрия. Редко, но получалось в роду быть одного возраста с правителем. Мне повезло.

— Размышляю, Ваше Величество.

— О котировках акций? Или о том, как твой пращуров пращур перекраивал Европу огнем и мечом?

Михаил кивнул на сцену. Там гремела премьера оперы «Основатели». Голографические декорации рисовали агонизирующую Вену, а синтезированный лучшими аудиосистемами рев «Горынычей» заставлял вибрировать пол под ногами.

В центре композиции стоял актер, изображающий моего предка. Граф Петр Смирнов, Первый Инженер. Высокий, красивый, источающий пафос, от которого сводило скулы. Указующий перст направлен на врага, в другой руке сжат чертеж.

— Переигрывает, — поморщился я. — Героизм через край. Дед в дневниках писал: в ту минуту он мечтал о горячей похлебке и сне. А еще проклинал тесные сапоги.

— Народу плевать на мозоли, Дима. Народу необходим миф. Титан, пришедший, увидевший и перестроивший мир.

Михаил сделал глоток шампанского.

— Кстати, о технике. Мне доставили нового «британца». «Рендж Ровер». Ручная сборка, кожа, мореный дуб. Винтаж чистой воды.

— Снова британский металлолом? — фыркнул я. — Миша, гараж забит «Руссо-Балтами» и «Аврорами» на антиграве. К чему тебе эта колесная колымага?

— В ней есть душа, — парировал Император. — Твой «Руссо-Балт» — компьютер, совершенство без изъяна. Британец же будто живой. Капризный. Ломается. Двигатель внутреннего сгорания рычит, воняет бензином — настоящая симфония несовершенства. Стиль, понимаешь? Экзотика. Это единственное что у них хорошо получается.

— Единственное, — согласился я. — С того момента, как мы сожгли их верфи. Теперь им остается только клепать элитные игрушки для богатых русских. Остров-мастерская.

— Снобизм тебе не к лицу, граф. Они стараются. Ты-то хоть прими титул князя.

Я фыркнул, вот еще. Но пойду против воли предка.

На сцене тем временем сгущалась драма. Петр Великий (идеально подобранный двухметровый гигант) сжимал Смирнова в объятиях под аккорды арии «Братство стали». Зал, набитый элитой — министрами, генералами космофлота, главами мегакорпораций, — боялся лишний раз вздохнуть.

Наблюдая за действом, я ловил себя на мысли о причудливом преломлении истории.

Там, в восемнадцатом веке, один человек — мой предок — нажал на нужный рычаг, и мир сошел с привычной колеи.

Владычица морей Англия надорвалась, пытаясь восстановить флот, увязла в колониальных войнах в Америке (при нашей активной поддержке индейцев и французов), и в итоге окуклилась. Милая, провинциальная страна, знаменитая портными, виски и теми самыми «Рендж Роверами», к которым так неравнодушен наш монарх.

Франция осталась союзником. Капризным и гордым, но верным. Германия, так и не сплотившаяся в Рейх, представляла собой лоскутное одеяло из Пруссии, Баварии и Саксонии — конфедерацию под мягким, но настойчивым протекторатом России.

А Русская Америка раскинулась от Аляски до Калифорнии. Форт-Росс вырос в мегаполис, уступающий размерами только Ново-Архангельску. Восточное побережье пестрело британскими псевдоколониями, французской Луизианой и независимыми штатами, вечно грызущимися между собой и бегающими к нам за арбитражем.

И над всем этим возвышалась Россия. Сверхдержава. Гегемон Евразии.

Мировые войны остались в непрожитом кошмаре. Любая попытка поднять голову давилась в зародыше. Экономическая удавка или точечный удар спецназа решали вопрос. Технологический отрыв, заложенный Смирновым, мы берегли как зеницу ока.

— Антракт, — Михаил поднялся, прерывая мои мысли. — Идем курить.

— Минздрав запретил, да и генетики против.

— К черту генетиков. Я Император, в конце концов.

В приватной курительной комнате Михаил раскурил кубинскую сигару, прямиком из нашей карибской фактории, выпустив густое облако дыма в потолок.

— Знаешь, — произнес он задумчиво. — Вчера я наконец-то добрался до «Вероятностей».

Мышцы спины мгновенно напряглись. «Вероятности» — закрытая часть архива Смирновых. Мемуары Первого Инженера, описывающие иную историю. Ту, из которой он сбежал. Наш род хранил эту книгу как величайшую тайну, открывая доступ лишь главам семьи и Императорам. Да и то, отрывками, копиями.

— И каково впечатление? — осторожно спросил я.

— Жутко, — Михаил поежился. — перевороты, революция, расстрел царской семьи в подвале… Атомные грибы над городами. Холодная война, где мир балансировал на лезвии бритвы. Неужели такой ад мог существовать?

— Хаос всегда рядом, Миша. Дед писал: история — это тонкий лед. Вынь стержень — и всё упадет в кровавую кашу. Он видел тот вариант. Мысленно жил в нем. И положил жизнь на то, чтобы мы оказались здесь.

— Откуда он знал? — взгляд Императора впился в меня. — Скажи честно, друг. Без графских уверток. ДВС, антибиотики, распад атома… В его чертежах из спецхрана формулы, до которых наши физики дозрели только к двадцатому веку.

Этот вопрос задавал каждый Император своему Смирнову. Эдакая традиция, обязательная к исполнению.

— Давай я тебе дам популярную версию. Легенды приписывают ему дар провидения, — уклончиво ответил я.

— Легенды… — хмыкнул Михаил. — А твоя версия?

Сунув руку в карман, я нащупал старый, потертый предмет.

Дерринджер которым Петр Смирнов брал Щеглова. Стволы рассверлены, механизм смазан, но рукоять до сих пор хранит царапины от его ногтей. Я достал его из кармана.

— Семейная реликвия, — я протянул пистолет Императору. — Дед звал его «последним аргументом».

Михаил взвесил оружие на руке.

— Тяжелый. И… чужеродный. Будто вчера сделали.

— Технологии будто нынешние, да, — кивнул я.

Глаза Михаила расширились. В них читалось понимание. И уважение к тайне, которую лучше не озвучивать вслух.

— Выходит…

— Кто знает, Ваше Величество. Возможно, просто человек, отчаянно желавший выжить. И спасти свой дом.

Император вернул пистолет.

— Спасибо ему за то, что мы здесь. А не в екатеринбургском подвале.

Звонок возвестил о начале второго акта.

— Идем, — скомандовал Михаил. — Сейчас самое интересное. Смирнов подает в отставку, чтобы строить Академию.

— Любимый момент, — улыбнулся я. — Иногда мне кажется, это был его самый тонкий ход. Уйти в тень, чтобы остаться навсегда.

В ложе погас свет. Голографический Смирнов бросил на стол прошение об отставке. Наблюдая за светящимся призраком, я думал о том, что переписанная им история вышла весьма недурной.

Даже отличной.

Тяжелый занавес, расшитый золотыми орлами, отсек нас от восемнадцатого века. Скрытые в лепнине лампы залили ложу мягким, обволакивающим светом.

Разминая затекшие плечи, Михаил одобрительно хмыкнул:

— А ведь могут, черти. Бас хорош. На фразе про «железную волю» даже меня пробрало.

Император подошел к столику красного дерева, где робот-распорядитель, бесшумно скользя манипуляторами, уже сервировал закуски. Михаил достал из кармана одну имеющуюся главу из копий «Вероятности».

Пальцы Михаила прошлись по корешку.

— Люблю эту главу. Десятый раз перечитываю, и всегда — как страшная сказка на ночь.

— Дед знал толк в триллерах, — усмехнулся я, подходя ближе. — Впрочем, он называл это возможной документалистикой.

— Ты только вдумайся, Дим. — Михаил, распахнув книгу наугад, ткнул пальцем в строчки. — Семнадцатый год. Империя трещит по швам, брат идет на брата, царя — в подвал. Кровавая баня.

Взгляд Императора лучился ужасом.

— А в нашей реальности Владимир Ильич Ульянов, этот скучнейший педант и столп законности, в то же самое время полирует свой «Кодекс гражданских свобод» и примеряет орден Святого Андрея.

— Там он был бунтарем, потому что уперся в потолок, — напомнил я. — У нас же социальные лифты работают как надо. Наследие Смирнова: талантливый провинциальный юрист? Добро пожаловать в Сенат, работайте на благо Отечества.

— А Бронштейн? — Михаил перелистнул страницу. — Лев Троцкий. Демон революции, создатель Красной Армии. У нас — главный фантаст столетия. Его «Аэлита» до сих пор в школьной программе.

— Кипучую энергию нужно утилизировать. Дед любил повторять: если у человека шило в заднице, дай ему чертежи ракеты, иначе он соберет бомбу.

Хрустальный звон бокалов отметил этот тост.

— Кстати, о бомбах. — Император нашел нужную главу. — Вторая Мировая. Сорок первый. Вермахт под Москвой, миллионы трупов. Волосы дыбом встают.

— Германия так и застыла в состоянии уютной раздробленности, — пожал я плечами. — Бавария, Саксония, Пруссия — мирные княжества, исправно поставляющие нам пиво и станки. Монстр Рейха умер, не родившись. Экономическая удавка, наброшенная на шею пруссаков во времена Бисмарка, сработала безупречно.

— Жестоко.

— Гуманно. Если сравнить с альтернативой. — Я кивнул на раскрытый том. — Двадцать семь миллионов жертв только у нас. Осознаешь цифру?

Михаил поежился, словно от сквозняка.

— Нет. Не укладывается в голове. С нашим миллиардным населением и двумя веками без крупных войн… это за гранью.

Листы вернулись в карман.

— Все-таки твой предок был гением. Или дьявольски везучим…

— Он был инженером, Миша. Видел конструкцию государства и понимал, где сопромат не выдержит. Крепостное право? Демонтировать аккуратно, через выкуп и заводы, пока котел не рванул. Самодержавие? Поставить предохранители законов, чтобы монарха не разорвало от вседозволенности.

— Ну, насчет самодержавия… — Михаил хитро прищурился. — Твой прадед, говорят, в пятьдесят пятом сам чуть шапку Мономаха не примерил.

Я рассмеялся. Старая семейная байка давно превратилась в исторический анекдот.

— Было дело. Мужская линия Романовых прервалась, Гвардия на ушах, Сенат в панике. Прибежали к графу Александру: «Спасай, отец родной! Властвуй!».

— Я читал, да! Веселый был дедушка!

— И он вынес «Вероятности» впервые. И зачитал первый пункт завещания Основателя: «Кто из моего рода к короне потянется — прокляну. Мы — фундамент, а не фасад. Мы — механики в машинном отделении, а не капитаны на мостике». Так и сосватали твою прабабку, Елизавету.

— Мудрый был старик. Понимал: трон — мишень. А так… Вроде и власть, и тень. «Смирнов-Технологии» — государство в государстве.

— Мы всего лишь скромные подрядчики, Ваше Величество. Строим звездолеты, чиним сантехнику.

— Ага, подрядчики. С личным флотом и службой безопасности, которой позавидует моя гвардия.

В голосе Михаила не было злости, это констатация факта. Симбиоз династий работал триста лет без сбоев. Романовы правили, Смирновы обеспечивали тягу. Идеальный баланс.

— А Америка? — вдруг спросил он. — В «Вероятностях» сказано, некие «США» стали сверхдержавой, нашим главным врагом. Холодная война, ядерный паритет…

— Там они объединились. У нас же — лоскутное одеяло. Русская Америка, Французская Луизиана, британские колонии, Техасская республика… Пока они грызутся за пошлины и водные ресурсы, мы спокойно продаем газ и электронику всем сторонам конфликта. Разделяй и властвуй.

— Цинично.

— Прагматично. Мир с одним гегемоном — нами — куда стабильнее конструкции с двумя полюсами, готовыми испепелить планету ради принципов.

Михаил подошел к окну ложи. Внизу, на площади, текла жизнь. Сытые, счастливые люди, уверенные в завтрашнем дне, даже не подозревали, какой ценой оплачен их покой. Для них это была данность.

— Знаешь, Дим, — тихо произнес Император. — Иногда мне кажется, мы живем в раю. Если сравнивать с этой книгой.

— Мы живем в доме, спроектированном грамотным архитектором. Фундамент не проседает, стены не трескаются. Сухо, тепло.

— И крыша на месте, — добавил Михаил. — Что тоже немаловажно.

Деликатный стук в дверь прервал философию. Робот-адъютант — андроид в накрахмаленной ливрее — внес поднос. Аромат кофе заполнил ложу.

— «Аннушка», — вдохнул я. — Рецепт прапрабабушки. Кофеварка, изобретенная дедом в Гааге, в перерывах между набегами на умы Европы.

— В опере этот момент подали красиво, — уточнил Михаил.

Тончайший фарфор приятно держался пальцами.

— За Основателей, — провозгласил Император. — За двух Петров. За их безумие, ставшее нашей нормой.

— За них.

Горячий напиток ударил в голову.

— А ведь он был прав, — задумчиво произнес я, возвращая чашку на блюдце. — Прогресс — это мозги, а не железо. Не перепрошей он мышление элиты в восемнадцатом веке… Не видать нам ни космоса, ни термояда. Сидели бы сейчас с ракетами, но без штанов.

— Штаны у нас, слава богу, есть. Да и ракеты получше.

Михаил бросил взгляд на хронометр.

— Почему именно «Вероятности»? — Михаил для себя открыл эту часть истории и все никак не мог выговориться. Ведь ранее они не обсуждали это, не добирались руки императора. — Почему не «Пророчества» или «Хроники»?

Подкинув в руке настоящее, курское яблоко, налитое живым соком, а не синтетикой из биореактора, я вгрызся в мякоть.

— Дед мыслил как инженер, Миша. История для него — не прямая линия, а дерево алгоритмов. Каждое решение — развилка. Свернешь налево — получишь Империю Солнца. Направо — ядерную зиму.

Страницы зашуршали под пальцами монарха.

— Вот здесь. — Палец Императора уперся в строку. — Середина двадцатого века. «Холодная война». Две сверхдержавы с пальцами на красных кнопках. Мир, перерезанный стеной. Гонка вооружений, пожирающая ресурсы планеты. Страх как фундамент бытия. Липкий ужас, что завтрашнего дня просто не будет.

Взгляд Михаила, человека, выросшего в стерильной стабильности, выражал искреннее недоумение.

— Они реально готовы были сжечь Землю десять раз подряд? Зачем?

— Страх рождает чудовищ. В той ветке истории мы бы боялись их демократии, они — нашего коммунизма. Вместо лекарства от рака клепали боеголовки.

— Рак… — Михаил покачал головой. — Тут сказано, в двадцать первом веке от него все еще умирали миллионы.

— Вспомни гранты Мечникову и Павлову. Код иммунитета взломан на полвека раньше графика. Следом — Вавилов с генетикой. К 1970-му тему онкологии мы закрыли окончательно. Моя бабушка ушла в сто пятнадцать, во сне, с томиком Блока в руках.

— Сто пятнадцать… Сейчас норма, а там, — он кивнул на книгу, словно на дверь в чумной барак, — в шестьдесят уже считали себя стариками.

Том захлопнулся с глухим звуком.

— Технологии… Мы привыкли считать Россию локомотивом. Привыкли, что первый спутник ушел в небо в 1905-м. Что Циолковский — не калужский чудак, а глава Космофлота, принимающий рукопожатия Николая II.

— На деньги моего прадеда, замечу.

— Разумеется, куда без вас. А Князь Юрий Алексеевич Рюрикович, первый человек на орбите, 1941 год.

Перед глазами всплыла черно-белая хроника: молодой князь в летном шлеме машет рукой перед посадкой в «Восток», и его улыбка растапливает сердца всей планеты.

— В «Вероятностях» он полетел только в шестьдесят первом, — отозвался я. — И был сыном плотника, Гагариным.

— А у нас — Рюрикович. Ирония судьбы.

— Дело не в крови, Миша. Дело в старте. Смирнов дал нам фору в столетия. Двигатели внутреннего сгорания в восемнадцатом веке. Электричество — в начале девятнадцатого. Атом…

— Токамаки, — подхватил Михаил. — Искусственное солнце, зажженное в восьмидесятом. В той реальности они до сих пор возятся с грязным ураном. Чернобыль… Ты читал про Чернобыль?

— Читал. Жуткая катастрофа. У нас невозможная в принципе.

— Почему это?

— Другая философия безопасности. Принцип деда: «Защита от дурака должна быть абсолютной». Мы не гнали план к съезду партии, а строили надежно. Как Петергоф — на века.

Михаил встал, меряя шагами комнату отдыха.

— А «Сеть»? Интернет. В книге написано, его создали военные для управления ракетами.

— У нас — ученые. «Сеть Академии» для мгновенного обмена данными между Петербургом, Москвой и Владивостоком. 1955 год, первый электронный консилиум. Информация — кровь прогресса. Пережмешь артерию цензурой или секретностью — начнется гангрена. Смирнов это понимал. Да и сам ты все это знаешь. Чего ты пристал?

— Да я в шоках просто! Он многое понимал, — вздохнул Император. — Читаю его мысли о России… «Мы не должны догонять. Мы должны идти своим путем. Не копировать, а создавать».

— И мы создали. Русский Ампир. Русскую науку. Модель общества, где Император — не тиран, а арбитр, гарант стабильности. А реальную работу делают профессионалы.

— Технократы вроде тебя? — усмехнулся он.

— И политики вроде тебя, не мешающие технократам работать.

Подойдя к окну, мы смотрели, как в водах канала отражаются огни города, не знавшего войн и блокад. Мегаполиса, растущего триста лет без перерывов на катастрофы.

— Знаешь, что поражает в «Вероятностях» сильнее всего? — спросил я, все решив раскрыть главный вывод, который сделал сам для себя. — То, с какой легкостью они всё теряли. Великую страну, культуру, веру. Сначала в семнадцатом, потом в девяносто первом. Разрушали до основания, чтобы строить на обломках. Сизифов труд.

— А мы просто возводили этаж за этажом, — кивнул Михаил. — Не трогая фундамент.

— Эволюция вместо революции. Главное наследие Смирнова. Он научил нас не ломать.

— И смотреть вверх, — добавил Император, глядя в звездное небо. — Луна. Марс. Базы в кратере Тихо и долинах Маринера. Русские города на других планетах. Там они только флаг воткнули, а мы там живем.

— Нам тесно на Земле. Русской душе нужен масштаб.

— И мы его получили.

— Выходит, все-таки мистика? — Михаил гипнотизировал взглядом листы бумаги. — Провидец?

Тяжелый вздох подавить не удалось. Император слишком умен. И дьявольски настойчив.

— Миша, вспомни девиз Смирновых: «Делай что должно». Ни слова о магии, только прагматизм.

— Зато в архивах — сплошные белые пятна, — парировал он. — Я поднимал отчеты Ушакова. Тайная канцелярия рыла землю под твоим предком двадцать лет. Итог — ноль. Он возник с чистой биографией и головой, набитой чертежами, опережающими время на столетия.

Император подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота:

— Откуда он знал про распад ядра? Про пенициллин? Про то, что нефть станет кровью войны?

Его взгляд стал тяжелым, испытующим. Он все пытается выудить из меня признание.

Я напрягся. Тайна, которую род Смирновых охранял триста лет ревностнее, чем золотой запас, повисла на волоске. Мы не доверяли её бумаге, передавая шепотом, от отца к сыну, как код запуска.

Вскрыть карты? Рассказать, что Первый Инженер — беглец из мира, сожженного глупостью?

Нет. Правда — штука взрывоопасная. Она может снести фундамент веры в то, что мы сами, своим умом построили этот рай.

— Люди обожают сказки, Ваше Величество, — я выдавил самую безмятежную из своих улыбок. — Поверить в пришельца проще, чем признать существование гения-самоучки.

— Сказки, говоришь… — протянул Михаил. — А это как объяснишь?

Он кивнул на оттопыренный лацкан моего пиджака.

— Ты никогда с ним не расстаешься. С этой… реликвией.

Дерринджер. Холодный, хищный кусок стали.

— Дед называл его «Напоминанием», — тихо произнес я. — Любил повторять: «Знание — не магия, а груз. И носить его нужно осторожно, чтобы не выстрелило в ногу».

Я посмотрел на сцену. Там голографический Смирнов, размахивая руками, доказывал что-то Петру I.

— Он не был магом, Миша. И богом не был. Он был инженером. Человеком, понимающим сопромат. И сопромат человеческих душ в том числе.

— Душ?

— Именно. Главный его проект — не этот пистолет и не дирижабли. Главный проект — это мы.

Я обвел рукой зал, заполненный элитой Империи.

— Железо ржавеет, механизмы изнашиваются. Вечны только идеи. В мире «Вероятностей» хватало ракет и расщепленного атома, но там не было главного — порядка в черепной коробке. Там убивали за ресурсы, за химеры, просто от страха. Дед понял: мало дать людям технологии, нужно перепрошить им софт.

Взгляд Императора был прикован к моему лицу.

— Он не дал Петру стать тем кровавым деспотом из учебников «другой истории». Смягчил его сердце, направил энергию на созидание. А Алексея?

— Что, Алексея?

— В той вероятности отец казнил сына. За слабость. Мой дед перехватил инициативу. Он дал царевичу цель, сделал его сильным. Выковал из испуганного мальчика великого правителя, построившего правовое государство.

Я спрятал дерринджер обратно.

— Он менял людей, Миша. Не указами, а личным примером. А уже эти люди меняли мир. Вот и весь секрет. Никакой мистики. Только педагогика, здравый смысл и немного инженерного ума.

Михаил молчал. Он смотрел на сцену, но видел, кажется, иное. Своего великого предка, плачущего в коридоре с внуком на руках.

— Выходит, он просто… научил нас быть людьми?

— Людьми, которые умеют думать. И не боятся завтрашнего дня.

Зал погрузился в темноту. Грянула увертюра. Финал. Старт звездолета «Смирнов».

— Красивая версия, — наконец произнес Михаил. — Мне нравится. Инженер, который починил историю.

— Пусть будет так.

Мы замолчали. Я знал: Император не поверил до конца. Слишком много белых ниток. Но он принял правила игры.

Фундамент мира должен быть прочным. А некоторые тайны — вечными.

Овации, взорвавшие зал, остались за толстым стеклом — Михаил знаком велел открыть двери на балкон.

Ночной воздух Петербурга пах холодным морем.

Внизу, опрокинутым звездным небом, сиял город. Магнитные трассы, опоясывающие иглы небоскребов, пульсировали мягким лазурным светом, а над заливом, словно светлячки, зависли огни грузовых платформ. Потомки тех самых «Катрин», только теперь они полновесные воздушные суда.

Впрочем, все внимание притягивал запад. Кронштадт.

Там, на искусственном острове, вонзалась в небо стартовая игла — километровая башня из сверхпрочного композита.

— Время, — негромко произнес Михаил, сверяясь с механическим хронометром Breguet.

Горизонт дрогнул.

Ослепительно-белая игла света беззвучно вспорола облака, соединив залив с зенитом, инверсия небес, рухнувших на землю.

Следом навалился звук, тяжелая, нутряная вибрация, от которой жалобно звякнул хрусталь в бокалах. Гравитационный привод. Сила, способная сдвигать тектонические плиты, но смиренная человеческим гением.

В сердцевине светового столба поднималась серебристая искра.

Корабль.

Крейсер дальнего поиска «Петр Смирнов». Первопроходец, уходящий за флажки Солнечной системы, к Альфе Центавра. Никакого десанта, никаких орудий. Только ученые, инженеры и криокапсулы с генофондом Земли. Хотя нет, армия там была, но она для защиты, роботизированная. И доступ к ней откроется только при определенных обстоятельствах.

— Пошел… — выдохнул Император, провожая взглядом удаляющуюся точку. — Красиво идет.

Глядя в небо, я думал не о звездах. Мысли вернулись к человеку, чье имя нес этот корабль.

Одиночка. Чужак. Инженер, выброшенный волной времени в чужой, грязный, жестокий век. Он имел полное право сломаться. Спиться. Или стать тираном, превратив свои знания в дубину для покорения дикарей.

Вместо этого он выбрал созидание.

Строил железные дороги, заводы, школы. Учил людей думать, вытесняя из их голов страх. Сшивал страну стальными нитями рельсов и невидимым каркасом закона.

Паровоз Смирнова проложил колею для этого звездолета. Академия вырастила конструкторов гравитационных приводов, а «Вероятности» стали прививкой от коллективного безумия. Вместо того чтобы сгореть в ядерном огне, как наши двойники из иной реальности, мы научились его контролировать.

Он дал нам шанс и мы его реализовали.

— Смотри, Дим, — шепот Михаила вырвал меня из задумчивости. — Он уходит. Но остается здесь.

— Да. В каждом камне и чертеже.

Искра в небе, став одной из звезд, растворилась в бесконечной черноте.

Гул стих, и город вновь зажил привычным ритмом.

— Ну что, граф, — Михаил повернулся ко мне. Романтическая поволока в глазах сменилась деловым блеском. — Шоу окончено. Завтра Совет. Марсианские купола требуют капремонта, а китайцы опять демпингуют на рынке редкоземельных металлов. Работы непочатый край.

— Справимся, Ваше Величество. Лаборатории «Смирнов-Технологии» уже выдали новый сплав для куполов. Дешевле титана, прочнее алмаза.

— Вот и отлично. Вечно вы что-то изобретаете.

Теплая, дружеская улыбка тронула губы монарха.

— Спасибо тебе. И деду твоему спасибо.

— Служу России.

Короткое рукопожатие. Император вернулся в ложу, к гостям, интригам и большой политике, оставив меня на балконе одного.

Передо мной расстилалась паутина дорог, уходящая за горизонт. Сияющие шпили, чистое небо. Единый, сильный и спокойный Мир.

Где-то там, в глубине веков, один человек сделал выбор. Отказавшись плыть по течению, он взял штурвал в свои руки. Этот выбор, пройдя сквозь столетия, отозвался ревом гравитационных двигателей, уносящих человечество к новым мирам.

Пальцы вновь нащупали в кармане дерринджер. Маленький, холодный кусочек стали. Добро должно быть с кулаками.

Спи спокойно, дед. Твоя смена окончена. Наша — только начинается.

История не знает сослагательного наклонения. Так говорят ученые.

Но иногда, очень редко, она позволяет себя переписать, если у автора холодный разум, чистое сердце и он точно знает, что делает — это так, как было у Петра Смирнова.