Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Глава 2 Барон де Ремон (De Remont) и его русские сыновья

Имя французского барона Пьера де Ремона знакомо исследователям в первую очередь по бичующей тираде Адама Олеария. Голштинский посол прославил мало кому известного французского дворянина описанием его громкого брака с англичанкой Анной Барнсли и его последующего вероотступничества (см. главу 1).

Записки Олеария сохранили основные сведения о вступлении Пьера де Ремона в границы России и о его первых годах жизни на новой родине. Важно отметить, что эти данные пересекаются с фактами родословной росписи, представленной сыновьями барона, стольниками Деремонтовыми, в конце XVII в.[379] Информация о происхождении де Ремона, переданная Олеарием, совпадает (конечно, с принципиально иной оценкой) с родословием русских дворян. Роспись характеризует родоначальника фамилии следующим образом: «С первых лет государства… Михаила Федоровича всеа Русии из Фронского государства из удельных своих городовъ из вольного своего государства, по францужскому наречию баронъ, а по-руски волный господинъ, Петр выехал»[380]. К сожалению, русский текст крайне неопределенно говорит о территории, в которой располагались «удельные города» «вольного господина Петра». Олеарий также не оговаривает местность, в которой проживал барон до своего приезда в Россию. При венчании в метрической книге лютеранской кирхи Пьер де Ремой расписался как Petrus de Remund, baron du Tart[381]. Можно отметить, что впоследствии отчеством Пьера в России было Иванов. Возможно, в русифицированной форме оно передает имя отца (Жан?)[382].

Согласно Олеарию, Пьер де Ремон оказался в России в 1627 г.[383] Русские документы фиксируют чуть более раннюю дату. Первое назначение жалованья из Приказа Большого дворца Петру Деремонтову приходится на 133 г. (1624/25 г.)[384]. Информация пересекается со сведениями явочной челобитной Пьера де Ремона, в которой он оговорил срок пребывания в своем доме холопа. В документе, поданном в Иноземский приказ 25 сентября 1626 г., иммигрант назвал полтора года как время поступления слуги на службу. Таким образом, приезд в Россию барона следует отнести к 1625 г. Но в делопроизводственных документах московских приказов не сохранилось каких-либо сведений о «выезде» Пьера де Ремона. Барон не оставил следов при пересечении границы, оформлении бумаг при поступлении на службу (прошений, полученных резолюций, памятях о платах, т. е. всей документации, сопровождавшей «выезд на государево имя»). Можно лишь предположить, что бумаги погибли в грандиозном кремлевском пожаре 1626 г.

Сложно восстановить причины миграции, как и характер деятельности Пьера де Ремона во Франции. Основным занятием дворянина всегда являлась война. Французский барон, воспитанный в традициях воинской доблести, ориентировался на службу в армии. Судя по домашней коллекции дорогостоящего оружия (включавшей как минимум пять пистолетов)[385], в своих пристрастиях барон следовал традициям сословия. Но, как это ни странно, в России Пьер де Ремон не нашел применения в качестве офицера. В Москве он не тяготел к военной службе (не хотел или, что наиболее вероятно, не мог заниматься военным делом). Не принадлежал Пьер де Ремон и к купеческому сословию. Французское законодательство (в отличие от британского и голландского) определяло статус дворянина несовместимым с занятием коммерцией. Пьер де Ремон на родине, безусловно, не имел права вести торговые операции. Остается открытым вопрос о мотивах «выезда»: он не стал в России в конечном счете ни наемником, ни служащим торговой корпорации.

Барон осознавал, что должен быть записан в службу, а под нею в России понималась преимущественно военная. Иммигранта первоначально зачислили в Иноземский приказ. Пьеру де Ремону с тремя слугами был назначен очень высокий оклад. В 1624/25 г. в приказе Большого дворца выходцу выдали «по три чарки вина и по кружке меду обарного или вишневого на день», а в приказе Новой чети «по полуведра меду, людем ево по две чарки вина человеку, да всем вопче по ведру без чети пива на день»[386]. Размеры жалованья были неизменными на протяжении последующих трех лет (1626[387], 1627[388], 1628 гг.). Окладная книга Иноземского приказа 1628 г. сообщает: «Иноземцы кормовые нового выезду. Француженин Петр Деремонт. Корм из Большого приходу: по 23 рубля на месяц, на год — 276 рублев. Да питья с Дворца 3 чарки вина, по кружке меда, да из Новые чети по полуведра меду. Людем 3 человек по 3 чарки вина человеку, все по ведру без четверти пива на день»[389].

Барон обустраивался в русском обществе, нанимал дворню. Очевидно, дворянин вступил в границы России с собственными слугами. Как отмечалось, окладные книги Иноземского приказа фиксировали трех человек. В Москве барон обзавелся новой прислугой. В соответствии с русским законодательством в услужении неправославных могли поступать лишь неправославные. В 1625 г. барон принял на службу Ивана Форнера. Как выяснилось чуть позже, слуга происходил из Дании, был вывезен с родины ребенком (примерно семи лет). В Москве мальчик-иностранец поступал в услужение к членам иноземческой колонии, постоянно меняя хозяев. Среди них оказалось несколько французов. Известно, что Иван Формер находился в доме «обтекаря Луиса (Тибо)», затем попал к питарному мастеру Юрию (Безсону)[390], после чего — к Пьеру де Ремону. Через полтора года службы у барона Иван Формер «почал воровать с жонками», что и послужило, по словам французского дворянина, причиной самовольного разрыва контракта[391]. Пьер де Ремон предусмотрительно известил администрацию Иноземского приказа об уходе юноши из дома. В сентябре 1626 г. он подал явочную челобитную, сообщая, что датчанин «сшол, покрадчи животы». Барон не стремился возвратить беглого холопа. Он лишь желал не нести ответственность за возможные дальнейшие преступления Ивана Формера.

Судя по документам, барон приобрел «двор» в центре столицы. Он обладал «хоромами» (или «палатами», которые упомянут уже следующие грабители, о чем ниже), т. е. двухэтажным каменным домом (что было редкостью для этого периода), располагавшимся недалеко от Арбатских ворот.

Имущественное положение, достигнутое Пьером де Ремоном в России, свидетельствует о признании властями знатности иммигранта. Француз был принят и иноземческим землячеством Москвы. Особенно благожелательный прием он, несомненно, получил в доме английского купца Джона Барнсли. Вхождение в круг английского семейства могло облегчить происхождение. Джон Барнсли одобрил кандидатуру родовитого Пьера де Ремона в качестве супруга для старшей дочери — Анны. (Барон оказался единственным некупцом среди зятьев английского коммерсанта.) Через два года после своего приезда в Россию Пьер де Ремон сочетался браком с Анной Барнсли, о чем подробно написал Адам Олеарий, зафиксировали документы московской лютеранской кирхи Св. Михаила[392], а затем и многочисленные русские памятники.

Наиболее вероятно, в выборе Джона Барнсли сказалось и вероисповедание. Можно предположить, что в семье Барнсли Пьера де Ремона выделили среди прочих иммигрантов как единоверца. Вхождение гугенота в среду пуритан было облегчено. В целом круг связей Пьера де Ремона говорит о его вероисповедальных устремлениях. В России барон тяготел к соотечественникам: французу Юрию Безсону[393] и англичанам Барнсли. Но все они принадлежали к приходу лютеранской церкви Св. Михаила[394], в которой венчался и сам барон. Брак с Барнсли является еще более серьезным показателем принадлежности Пьера де Ремона к протестантизму. Родственные связи Барнсли строились на религиозных основах. Пьер де Ремон вошел в семью, в которой приверженность к протестантизму относилась к числу основополагающих авторитетов. В зятья Джон Барнсли выбирал столпов кальвинизма. Члены семьи Барнсли создавали только внутриконфессиональные союзы. Следует отметить, что вскоре после появления Пьера де Ремона в Москве, в столице был основан реформатский приход. В него, наиболее вероятно, перешли представители фамилии Барнсли. В кругу семьи гугенот (если он таковым являлся) получил возможность открыто выражать религиозные убеждения, к чему он и должен был стремиться в России.

Таким образом, внешне Пьер де Ремон занял выгодное положение в обществе (как в русском, там и в иноземческом), заключил удачный брак, имел возможность исповедовать свои религиозные воззрения. В действительности складывалась крайне неустойчивая ситуация. Пьер де Ремон был определен в службу, но воевать, как выяснилось, не смог. В Иноземском приказе занятий ему так и не нашлось. По прошествии пяти лет барон не был приписан ни к одному полку. Власти встревожились. В 1630 г. Пьер де Ремон возглавил список иностранцев, которым назначено солидное жалованье, но не выяснена служба: «Немцы з больших статей. Кормы дают им большие, а на службе нигде не бывали и в роты к полковником не росписаны»[395] (не исключено, что причина бездействия лежала в каком-нибудь увечье; быть может, физический недостаток не позволял барону сражаться).

Пьер де Ремон нашел выход в православии. В 1628 г. барон сменил вероисповедание. Интересно отметить, что на Пасху, в числе прочих офицеров Иноземского приказа, французский дворянин был приглашен в Золотую палату Московского Кремля на прием к государю. «Петр Деремонт» значился среди «иноземцев, которые на Светлой недели в понедельник были у государя у руки в Золотой палате ротмистры и поручики»[396]. Получается, что Пасху 1628 г. Пьер де Ремон встречал как западный христианин, но уже в августе, после Петрова поста, вступил в русскую церковь.

Сведений о переходе Пьера де Ремона в православие сохранилось чрезвычайно много (как отмечалось, именно этот поступок французского барона остался в памяти современников). Адам Олеарий окрестил вероотступника соответствующим тому времени термином — «мамелюк»[397].

Мотивы обращения Пьера де Ремона Олеарий объясняет стремлением «заслужить милость великого князя и расположение вельмож»[398]. Быть может, причина перехода лежала не только в честолюбивых помыслах французского дворянина, его тщеславном желании приблизиться по статусу к русской знати, но и в поисках своего применения в России. Пьер де Ремон имел высокий оклад, но не мог выполнять службу; он был приписан к военному ведомству, но к воинскому делу не был приспособлен. Не исключено, что Джон Барнсли предлагал новому родственнику занятия торговлей, однако барон, не обученный подобным навыкам и должный в традициях своего круга с пренебрежением относиться к коммерции, наиболее вероятно, отказался. Не было ясно, чем он будет заниматься далее.

Очевидно, шаткое положение и социальная нестабильность стали толчком к изменению вероисповедания. Капиталом барона в России являлся только титул. В России он не смог ни торговать, ни воевать (а также не знал русского языка, чтобы стать переводчиком), и его единственным способом к существованию могло быть жалованье правительства. Но оно не могло быть бесконечным без перекрещивания. Принятие православия гарантировало дворянину устойчивый доход. Очевидно, за три года пребывания в России Пьер де Ремон успел выяснить, что вознаграждение за принятие православия (как и за выезд) целиком зависело от родовитости. Представитель знати мог рассчитывать на высокий оклад в русском обществе, не располагая ничем, кроме родословной (знаниями, навыками, опытом и квалификацией). Надо полагать, что неофит, найдя подтверждения «знатцев», сумел убедить русские власти в своей принадлежности к высокому рангу. Он был отнесен к категории имперских баронов — Freihe Неrrеn. Именно эта формула (дословно означавшая «вольные господа») была применена к иммигранту: «по францужскому наречию баронъ, а по-руски волный господинъ». Наиболее вероятно, это было впервые в России, когда барон принимал православие.

Дилемма Пьера де Ремона, как и большинства неофитов, лежала между религиозными убеждениями и выгодой. Он склонил свой выбор к последнему. Его поступки показывают, что барон более ориентировался на карьеру, чем духовные искания. Он отказался от прежних воззрений. Следует помнить, что в этот момент барон сам являлся главой семьи, которой должен был обеспечить соответствующий дворянскому сословию достаток. Если купцы Барнсли строили благополучие на религиозной обособленности и строгом хранении веры, то не нашедший службы знатный Пьер де Ремон — на вероотступничестве.

Но как раз семью подобный выбор веры категорически не устроил. Клан Барнсли не принял решения Пьера де Ремона. Супруга отказалась принять православие. (Сопротивление Анны Барнсли подробно описано в гл. 1.) Джон Барнсли всячески поддерживал дочь, стремясь отстоять ее на аудиенции у патриарха Филарета. Ярое недовольство отца Анны вполне оправданно. Барона, очевидно, брали в семью в качестве столпа протестантизма. Измена религиозным принципам породила глубокий конфликт, запомнившийся современникам и всколыхнувший иноземческое сообщество Москвы.

Перекрещивание проходило в семье де Ремона крайне конфликтно. Оно сопровождалось не только громким скандалом, вызванным религиозным протестом Анны Барнсли, но и грабежом. Обращение повлекло криминальное разбирательство, порожденное коммуникацией барона во время оглашения.

В период подготовки к восприятию таинства Пьер де Ремон обзавелся нежелательными связями. Судя по следственному делу, оглашение он проходил на Патриаршем дворе (где существовало специальное помещение для катехуменов). Находясь «под началом», французский дворянин познакомился с выходцем из Речи Посполитой Иваном Радиловым[399]. Дворянин из Смоленска указал впоследствии на Петров пост как на время совместного пребывания на Патриаршем дворе[400]. Епитимья православного обычно длилась две недели и завершилась миропомазанием. Инославному барону предназначалось шестинедельное обучение основам православия, кульминацией которого являлось перекрещивание. Оглашение совпадало с Петровым постом, и сразу после завершения срока «подначальства» Пьер де Ремон вступил в русскую церковь.

Однако власти отказывались признать социальные последствия перехода в православие Пьера де Ремона до тех пор, пока за бароном не последуют супруга и сын. До полного обращения всех членов семьи он не получал «жалованья для крещения» и верстания. Нормы русского права требовали перекрещивания ближайших родственников. Пьер де Ремон не признал развод, настойчиво сохраняя семью. Он не позволил Анне с ребенком вернуться к отцу. Очевидно, его действия мотивировались заботой о продолжении собственного рода, даже и православного.

Несомненно, развернулась борьба за души Анны и маленького Давида. Джон Барнсли терпел оскорбления на приеме у главы русской церкви, в то время как Пьер де Ремон обговаривал с властями способ приведения непокорной супруги в монастырь. Как отмечалось, английские родственники видели именно барона виновником религиозного принуждения Анны. В трактовке их посланий супруг заманил Анну в монастырь обещаниями показать высокий уровень русской религиозности. Быть может, Анна предполагала диспут, но оказалась в ловушке. Двери монастыря захлопнулись за ней: «Привель еѣ в монастырь не по воле и чево она не чаяла тут еѣ долго задержали и перекрестили по (русской. — Т.О.) вѣре»[401]. Таким образом, барон сумел доставить жену на оглашение. Перекрещивание Алны, согласно Олеарию, произошло 26 июля 1628 г.[402]

Обращение барона в русских документах указано под 25 июля 1628 г.: «136 июня 25 день. Имяна иноземцом, которых крестят в православную християнскую веру. Француженин Петр Доримонт, русское имя Иван»[403]. Пьер де Ремон стал Иваном Ивановым Деремонтовым (документы называли его также Деремин, Доримонт)[404]. В этот день вошел в русскую церковь и младенец Давид. Как и отец, он был наречен Иваном. Таким образом, перекрещивание всех членов семьи происходило почти одновременно (в разных, в мужском и женском, монастырях). Надо полагать, вознаграждение было заранее определено. Власти ожидали лишь свершения таинства. Уже в день перекрещивания глава семьи получал на Казенном дворе «жалованье»[405].

Православная семья Деремонтовых определяла свой уклад исходя из новых традиций и норм права. Барону предстояло строить жизнь в соответствии с русскими обычаями. Создавая свой дом, Иван Деремонтов был принужден позаботиться о православных слугах. Можно предположить, что инославные спутники (значившиеся в окладной книге Иноземского приказа) покинули барона вскоре после его обращения, не желая следовать за хозяином в выборе веры[406]. По совсем иным мотивам еще ранее ушел холоп-датчанин Иван Формер. В поисках единоверной прислуги Иван Деремонтов на Патриаршем дворе обратился с просьбой к Ивану Радилову. Он попросил нового знакомого порекомендовать ему людей, готовых поступить в услужение. Иван Радилов указал барону на своего холопа — Клима Збродова, навещавшего хозяина в период оглашения.

После окончания срока обучения и свершения таинства крещения Клим Збродов стал холопом француза. Трудно определить происхождение нового слуги. Иван Деремонтов называл холопа «кропивенцем», однако круг знакомств Клима Збродова явно тяготел к выходцам из Речи Посполитой. Более того, уже через несколько месяцев благочестивый хозяин выявил искажения в религиозных устоях своего холопа. Он направил его на «исправление веры» на Патриарший двор. Это свидетельствует о том, что Клим Збродов был, наиболее вероятно, иммигрантом или же русским пленником, проведшим несколько лет за границей. Видимо, эти действия Ивана Деремонтова, наряду с прочими, дали основания говорить Климу Збродову, что «его боярин к нему не добр».

На Патриаршем дворе Клим Збродов оказался в окружении выходцев из Речи Посполитой: «смолнянина» Семена Лихарева и «белорусца-литвина» Василия Гурского. Последние, как и прочие православные киевской митрополии, были доставлены на «подначальство». Однако «исправление веры» вызвало их активное недовольство. Непризнание равенства двух православий (киевского и московского), очевидно, окончательно подтолкнуло иммигрантов к решительным действиям. Семен Лихарев и Василий Гурский решили разорвать узы подданства московскому государю. Их мотив не был, конечно, сугубо религиозным. На следствии речь шла о социальных причинах. Так, Семен Лихарев говорил об отсутствии перспектив своего пребывания в России. Он сослался на то, что ему было отказано в дворянском статусе и был оставлен лишь путь холопства[407]. Таким образом, жесткие законы Московского государства не устроили Семена Лихарева и Василия Гурского так же, как и Речи Посполитой. Разочаровавшись сначала в правовой системе Речи Посполитой, они не нашли идеала своим исканиям и в России. У Клима Збродова, как отмечалось, были свои причины для протеста. По его мнению, француз нарушил правила взаимоотношений, сложившиеся между холопами и их господином, т. е. новообращенный иностранец не выполнил требований патроната к своей дворне. (Впоследствии поместья Деремонтовых будут постоянно покидать крепостные крестьяне и холопы.) Клим Збродов полагал, что имел основания наказать хозяина. Не исключена инициатива и Ивана Радилова. Позже Клим Збродов сообщил сподручникам об обещании первого владельца купить ему лошадь. В любом случае у славянских иммигрантов сложился преступный сговор. Они составили план побега. Сначала речь шла о возвращении в Речь Посполитую («в Литву бежать»), но затем выбор пал на вольницу донского казачества. Для столь рискованного путешествия необходимы были средства. Иммигранты, обсуждавшие детали преступления на Патриаршем дворе, решили получить деньги в доме богатого православного иностранца. Предполагалось пополнить финансы за счет состоятельного француза. Клим Збродов предложил: «Поймав же они у боярина иво платье и деньги да пойдем за рубеж»[408]. Таким образом, цепочка знакомств по «подначальству» привела барона к «белорусцу» (т. е. украинцу или белорусу) и «смолнянину», ищущим свободы между Речью Посполитой и Россией, и сделала его жертвой ограбления.

Покинув Патриарший двор (что само по себе являлось серьезным преступлением), Семен Лихарев, Василий Гурский и Клим Збродов ранним утром 8 марта 1629 г. направились к дому Ивана Деремонтова. Благодаря осведомленности Клима Збродова им удалось беспрепятственно проникнуть в жилище. Ни один человек из дворни не оказал сопротивления, напротив, не названный по имени слуга примкнул к разбою. Он с радостью принял участие в выносе имущества хозяина. На следствии Семен Лихарев и Василий Гурский всю вину за организацию ограбления полностью возложили на Клима Збродова. По их словам, именно он поднялся в жилые комнаты хозяина. Зная расположение дома, Клим Збродов за короткое время выбрал понравившиеся ему предметы. Он спустился к соучастникам с «рухлядью», оружием и мешком денег (примерно на сумму 50 рублей). Трудно сказать, где в этот момент находился Иван Деремонтов. Желая напугать подельщиков масштабами преступления, Клим Збродов заявил об «убийстве» хозяина (видимо, речь шла об избиении). Но через несколько дней Иван Деремонтов свидетельствовал в Разрядном приказе и ничего не говорил о телесных увечьях, оставленных слугой. Однако в этот момент беглецов с Патриаршего двора волновал прежде всего дележ добычи. По словам Гурского и Лихарева, основная часть награбленного, в том числе деньги, досталась Климу Збродову. После происшествия он скрылся (унеся с собой свою долю), и не был пойман во время следствия. Семену же Лихареву и Василию Гурскому он рекомендовал как можно быстрее покинуть столицу, обещая вскоре примкнуть к ним, нагнав на лошади (которую, как отмечалось, он якобы получит от прежнего хозяина). Клим Збродов вывел иммигрантов на Можайскую дорогу, указав направление на Дон. Наиболее вероятно, холоп и не планировал уходить к донским казакам.

Барон тем временем подал иск в суд, указав число нападавших в 10 человек. Власти направили по приграничным городам грамоты с приметами беглецов. Видимо, они не потребовались. Два путника, шедшие по направлению к границе и увешанные пистолетами и саблями, вызвали подозрение бдительных подданных московского государя. Уже на следующий день, 9 марта 1629 г., беглецы были пойманы в районе Вязьмы казаком Иваном Рубцом[409], а 10 марта доставлены в Москву[410]. В Разрядном приказе была составлена опись конфискованного имущества: «…Платья чюга бархат червчат, нашивка гнезды золотная ворворки низоны жемчюгом, подпушка тафта широкая желта; кофтан камчат червчат, нашивка золотная ожерелье шитое; кофтан дорогилень жолтъ; шапка бархат червчат з душкою петли жемчюжные; сабля угорская, оправлена серебром; другая сабля ножны хозовые; 5 пистолетов, лядунка бархат зелен, подвяски толковые тканые пряжки и запряжки и наконешники серебряные». Барон был призван для освидетельствования. Представленные вещи он признал своей собственностью. При этом он заявил, что лишился более значительного имущества. Очевидно, до Разрядного приказа дошло не все награбленное.

Но даже сохранившийся внушительный перечень изъятого у грабителей свидетельствует о благополучии русского дворянина французского происхождения. Безусловно, вступление в русскую церковь принесло Ивану Деремонтову зримые материальные выгоды.

Очевидно, что Пьер де Ремон рассчитывал на высокий статус в русском обществе и не ошибся в своих ожиданиях. За отход от религиозных убеждений барон был щедро вознагражден. Первоначально, 25 июля 1628 г, семье были назначены дары «для крещения»: «июля в 25 день по государеву цареву и великаго князя Михаила Федоровича всеа Русии и отца ево государева великаго государя свѣтейшего патриарха Филарета Никитича московсково и всеа Русии указу по памяти за приписью думново дьяка Федора Лихачева государева жалованья француженину Петру Деремонту, а во крещении Ивану 4 аршина сукна лундышу серебряной цвѣт полтора рубли аршин, 10 аршин камки куфтерю черленои по рублю по 5 алтын аршин, дороги кашанские зелены цена 3 рубли. Женѣ ево Анне, а во крещении Огрофѣне 5 аршин сукна багрецу по рублю по 10 алтын аршин, 10 аршин камки куфтерю черленои по рублю по 5 алтын аршин, 5 аршин тафты виницѣйки кармазину по 26 алтын по 4 деньги аршин. Сыну их Давыдку дороги кашанские двоеличные цена 3 рубли с четью (дано). А пожаловалъ государь их для крещенья. И то государево жалованье отослано в Розрядь к дияком к думному к Федору Лихачеву да к Данилу Михайлову. Взял розряднои подячем Петр Аврамов»[411].

Наиболее вероятно, барон был отнесен к категории высоких лиц, удостоившихся приема у государя за переход в православие. В таком случае, пожалования он получал несколько раз. Следующим этапом награждений стала церемония при дворе, где ему и членам его семьи были вручены новые дары. Известно, что 1 августа 1628 г. неофит был «у стола» государя в Симонове монастыре[412]. Во время ритуала он, наиболее вероятно, получал подарки от государя. Родословная роспись свидетельствует: «…Выехал и крестился, а во крещении имя ему Иван Деремонтов… и с казны дано ему портищь всяких не мало, а с конюшни лошадь со всем нарядомъ»[413]. Других сведений о втором награждении Пьера де Ремона не сохранилось, но дошли данные о дарах супруге и сыну: «А во 136 году крещена в православную крестьянскую веру немка Иванова жена Деремонта Огрофена. И за крещение дано ей государева жалованья: крест серебрян золочен з жемчюги, сукно багрец 5 аршин, камка куфтер 10 аршин, тафта виницейская 5 аршин, рубашка пошевная, пояс шолков, сапоги желты сафьяновы, денег 10 рублев. Сыну их Давыдку крест серебрян золочен, дороги коширские»[414]. (Очевидно, часть переданных монархом вещей была унесена ворами. Следы царских награждений, в таком случае, можно увидеть в описи награбленного, составленной в Разрядном приказе.) Кроме того, 15 августа 1628 г. новопросвещенный был «у стола» патриарха Филарета на праздник Успения Богородицы[415]. Можно предположить, что во время торжества Пьер де Ремон был благословлен главой русской церкви иконами, реликвиями и ценными предметами.

За тремя этапами награждений последовало вступление во дворянство. Французский барон стал русским дворянином. Родословная роспись сообщает: «…А чинь ево был по московскому списку»[416]. Действительно, Пьер де Ремон в августе 1630 г.[417] был пожалован в дворяне московские. Таким образом, признанный титул дал возможность сразу достичь высокого положения в русском дворянском сословии.

Получение столь значительного статуса означало и наделение поместным и денежным окладами. Родословная роспись указывает: «…И учинен ему поместный оклад тысячю чети, денег сто рублев»[418]. Информация совпадаете другими данными. В Боярской книге 1631 г. оклад Ивану Деремонтову числился в 1000 четей и 100 рублей[419]. Таким образом, власти отметили высокое звание и назначили внушительный оклад, лишенный пока поместий.

Поэтому новообращенный продолжал числиться в Иноземском приказе как «кормовой иноземец», то есть его денежный оклад оставался лишь показателем статуса. Реальные выплаты православному французу, не наделенному землей, продолжали производиться в Иноземском приказе. Причем размер поденного корма не возрос после обращения. Так, в 1628 г. — имя Пьера де Ремона фиксировал «список нового выезду кормовым иноземцом, которым дают государево жалованье кормовые деньги из Большого прихода помесячно». В нем он значился как «францужские земли новокрещон Иван Деремонтъ», за которым был записан изначальный оклад в 23 рубля на месяц[420]. Но главное, что спустя два года после перекрещивания и пять лет после выезда Иван Деремонтов не имел назначений в Иноземском приказе.

Единственным занятием новообращенного стали приемы при дворе. Иван Деремонтов постоянно упоминается в Дворцовых разрядах царских и патриарших церемоний по случаю торжеств, прежде всего — православных праздников. Следует отметить изменение терминов, применяемых к знатному придворному. Во время посещения «столов» у государя и патриарха в год перекрещивания он был определен как «иноземец Иван Деремонт»[421] и «дворянин новокрещенный Иван Деремонт»[422]. Уже на следующий год, в 1629 г., неофит стал именоваться как «дворянин московский»[423].

Безусловно, в России Пьер де Ремон не воевал. Будучи наделенным чином московского дворянина, он был направлен на воеводство. Иностранец получил назначение в Свияжск, наиболее вероятно, вторым воеводой при Борисе Петровиче Шереметьеве. Этот город называет родословная роспись («а после того быль в Свияжске воеводою») и подтверждают делопроизводственные документы[424]. Адам Олеарий (быть может, со слов Анны) воспроизвел искаженное название, которому русский переводчик нашел неправильный аналог Вятка[425].

Таким образом, иного применения помимо придворной и административной службы, не знающему или же плохо знающему русский язык иностранцу в России так и не нашлось. Единственная должность Пьера де Ремона отражает типичную ситуацию назначения неспособных воевать «новокрещенов» на управленческие посты, прежде всего — в мусульманских окраинах.

Эта служба длилась около года[426]. После 1634 г. барон с семьей вернулся из Свияжска в Москву. В Боярской книге 1634 г. он упомянут без оклада. Приблизительно в это время иммигрант ушел из жизни. Вдова называла дату смерти как 1634/35 г.: «…в прошлом 143 году мужа моего, государь, в животе не стало»[427]. В Боярской книге 144 (1635/36 г.) фамилия Деремонта зачеркнута и проставлена помета — «умре»[428]. Согласно Олеарию, барон скончался в 1633 г. Английские документы, не приводя цифр, говорили о «жестокой смерти». Видимо, ранняя смерть (в России он прожил 10 лет) и фраза о тяжелой болезни еще раз косвенно подтверждают предположение об увечье.

Московский дворянин Иван Деремонтов (носивший титул с 1630 по 1634/35 г.) оставил после себя не много свидетельств. Ничего, кроме принуждения супруги к обращению, церемониалов, следственных дел о бегстве холопов (число которых неуклонно возрастало), а также короткого воеводства, документы не зафиксировали. Казалось, он приехал в Россию, чтобы спокойно умереть и оставить потомков.

После барона осталось трое сыновей: первенец Давид (в крещении Иван), Михаил (судя по дальнейшим назначениям в чины, разница в возрасте между первым и вторым ребенком составляла примерно пять лет) и Иван[429]. Младшие дети изначально были крещены по православному обряду. Олеарий указывал на дочь, о которой в русских документах не сохранилось никаких сведений.

Дети составили православный род Деремонтовых. После кончины кормильца семья, не наделеннная землей, полагалась на власти. Супруга — «бедная горькая вдова» — обратилась с челобитьем о назначении ей и троим сыновьям, а также семнадцати слугам жалованья. Из приказа Большого Прихода Анне Деремонтовой было выделено пособие в 15 рублей на месяц[430] (на следующий, 1635/36 г. Анна подала новую челобитную о продлении выплат[431]). Назначенный оклад гарантировал обеспеченность, но, видимо, не разрешил всех вставших перед супругой Пьера де Ремона проблем.

Вдова барона искала утешения в церкви, но не православной. После смерти мужа Анна Барнсли публично возвратилась в реформатский приход (о чем подробно в гл. 1). Последовавшее наказание лишило ее сыновей. Православные мальчики-дворяне были отобраны и отданы на воспитание неизвестному дворянину, наиболее вероятно их крестному отцу (под которым предположительно можно видеть члена рода Голохвастовых). Сыновья остались в столице, и власти отмечали: «А дѣти ев живут поволно и тесноты им нѣт никакие»[432]. Видимо, с матерью на епитимье находился последний сын, Иван, которому могло быть примерно один или два года. Его судьбу проследить сложно. Подобное имя по отношению к детям барона упомянуто лишь трижды: как третьего сына в челобитной Анны Барнсли (1635 г.), как крестильное Давида (в 1628 г.) и, видимо, его же как душеприказчика В. Голохвастова (в 1678 г., о чем ниже). Очевидно, что именно Иван (а не дочь, названная Олеарием) оказался с матерью в Белозерском монастыре. В таком случае младенец погиб в северной ссылке.

Анна не смирилась с разрывом со старшими сыновьями и прерванной с ними духовной связью. Ей удавалось, скорее всего из Ново-Девичьего монастыря, какое-то время передавать письма с убеждениями хранить веру[433]. Возможно, судьба внуков не оставила безучастным и Джона Барнсли. Адам Олеарий свидетельствует о действенности тайных посланий Анны Барнсли. Окончательный отход от православия, по словам голштинского посла, произошел около 1639 г. В этот период Давид и Михаил соединились с матерью, вернувшейся из Воскресенского Горицкого монастыря. Анна Барнсли поселилась с детьми в Москве, очевидно, в доме, принадлежавшем барону Пьеру де Ремону. Вдове с двумя детьми было определено жалованье, превысившее прежнее (20 рублей против 15 рублей). Давид сообщал в 1645 г: «По указу… Михаила Федоровича… давано матери моей и мнѣ з братом моим меньшим… месячной кормъ на месяцъ 20 рублев из Большого приходу»[434].

Их дом в сопровождении родственников Марселиса и Фентцеля навестил Адам Олеарий (видимо, в начале 1644 г), рассказывающий об Анне как об истовой кальвинистке. Получается, что приблизительно с 1640 по 1650 г. семья Деремонтовых формально жила по законам православной церкви, придерживаясь домашнего кальвинистского богослужения. Однако реальное поведение наследников принявшего православие барона реконструировать сложно. Их протест не зафиксирован ни одним документом.

Более того, картине Олеария противоречат действия правительства по отношению к семье барона. Одновременно с возвращением матери из монастыря, т. е. снятием с нее церковного наказания, началось приближение сыновей к царскому двору[435]. Старший наследник — тринадцатилетний Давид Деремонтов — 22 марта 1641 г. был пожалован в стряпчие[436]. В апреле 1642 г. его чин был повышен: Давид был переведен в стольники[437]. В 1645 г. первенец Анны Барнсли и Пьера де Ремона являлся стольником царицы Евдокии Лукьяновны[438]. Можно предположить, что власти стремились использовать православных родственников Петра Марселиса и Вильяма Барнсли на своей стороне в религиозном конфликте, порожденном русско-датским династическим проектом. Но активного участия в деле Вальдемара Деремонтовы не принимали.

Назначения сопровождались верстанием. Размеры окладов определялись в Разрядном приказе. Поместный оклад Давида Иванова Деремонтова составил 600 четей, денежное жалованье — 45 рублей. За успешную службу при дворе царицы он получил повышение: «В Боярской книге 155 года оклад ему с придачами поместной 800 чети, денег из Чети 62 рубли»[439]. Достигнутый статус стольника не менялся до конца жизни. Боярские книги фиксируют имя Давида Деремонтова в 1658, 1660–1676[440] и 1681 гг.[441]

Михаил Иванов Деремонтов был определен в стряпчие в 1641/42 г.[442] В 1646 г. он стал стольником[443]. Его оклад был уравнен с первым окладом брата — поместный 600 чети, денежный — 40 рублей: «В Боярской книге 155 года оклад ему поместной с придачею 600 чети, денег из чети 40 рубли»[444]. Чин Михаила, как и Давида, оставался неизменным[445].

Таким образом, по социальному статусу, определенному родовитостью отца, сыновья Пьера де Ремона были наделены высоким званием стольника, сохраняя его до кончины. Получение чинов определило вхождение молодых дворян-иноземцев в царскую свиту. В качестве придворных они участвовали в различных церемониалах, в частности свадьбе царя Алексея Михайловича[446] (за сестрой невесты которого якобы ухаживал их дядя — Вильям Барнсли).

Удивительно, но стольники Деремонтовы, постоянные участники дворцовых церемониалов, продолжали числиться «иноземцами-кормленщиками». Как отмечалось, их отец — московский дворянин, относился именно к этой категории. После его кончины вдова добилась в 1634/35 г. назначения пособия, которое восстановила по возвращении из монастыря (1639/40 г.). Ситуацию не изменило вхождение детей в иерархию московских чинов. В 1650 г. старший сын именовался «кормовым иноземцем Давыдом Ивановым сыном Деремонтовым»[447]. Реальные платы членам Государева двора иностранного происхождения производились из Иноземского (как в случае с Пьером де Ремоном) или Разрядного (как для его вдовы и детей) приказов. В результате стольники одновременно были и «кормовыми иноземцеми».

Достигнув 18-летнего возраста, наследники барона приступили к исполнению помимо дворцовой, военной службы. Старший сын весной 1645 г. впервые получил предписание выступить в поход: «велено мне быть на Туле»[448]. В 1646 г. Давид Деремонтов был назначен в Мценск, под начало кн. А. М. Трубецкого. Он был приписан к Белгородскому полку. В рассматриваемое время Белгородский полк выполнял роль Большого при строительстве укреплений Белгородской черты. Стольники как высший разряд «московских чинов» служили сотнями в наиболее важных по местническому ряду полках — Большом, или в случае государева похода, Государевом.

Не позднее 1652 г. вступил в военную службу и Михаил Деремонтов. Власти записали юношу в Ливенский полк. Но близкие родственники посчитали необходимым соединиться в походах. Младший брат подал челобитье о переводе. Он просил «написать з братом вместе в одном Белгородцком полку»[449]. 22 февраля 1652 г. было получено согласие властей. Комплектование частей русской армии традиционно происходило с учетом родственных связей. Общепринятой нормой являлось совместное присутствие членов рода в боевом подразделении. Родные братья должны были сражаться в одном строю[450].

Военная служба изменила оклад братьев. Получив первое боевое назначение, старший брат обратился (И марта 1645 г.) с просьбой о выделении из общего жалованья семьи специального оклада для него. Сумма, которой он должен был распоряжаться самостоятельно, позволила бы ему «подняться в службу»[451]. С этого момента Давид Деремонтов был признан главой рода. Именно на него выписывались документы о выплатах. В 1650 г. Давиду Деремонтову было определено жалованье из Разрядного приказа для него, матери и брата Михаила «Давыд Иванов сын Деремонтов. Поденного корму с матерью и з братом с Михаилом по 22 алтына 3 деньги на день. Итого на год 242 Рублев 24 алтына 1 деньга»[452]. С началом военной карьеры младшего брата произошло окончательное разделение окладов стольников. Каждому из них был определен высокий поденный корм: он составлял по 15 алтын на день. Эту сумму фиксировали документы 1654[453], марта 1662[454], июня[455] и сентября 1664[456], 1677[457], 1679[458], 1681[459] гг.

В целом трудно сказать, вызвала ли ситуация совместного проживания упорствующей кальвинистки Анны Барнсли и ее православных детей — московских дворян Деремонтовых — религиозные колебания последних. Но вопрос о том, что победило в душе сыновей барона: наставления матери и деда или же крестного отца и русской среды, в которой они выросли, — был решен окончательно к началу 50-х гг. XVII в. С этого времени по русским документам Деремонтовы предстают благочестивыми православными и полноправными русскими подданными. Смерть матери около 1650 г. (совпавшая со смертью Доротеи Барнсли, должной прекратить связи с влиятельным Петром Марселисом, предшествующий отъезд в 1642 г. деда, а также Елизаветы Барнсли, ссылка дяди — Вильяма Барнсли, т. е. удаление неправославной или же отказывающейся признать православие родни) сняла все сомнения. Происходит быстрое вхождение сыновей барона в русское общество.

С 1651 г. начинается процесс наделения Деремонтовых землей. В 1645 г. Давид Деремонтов сетовал: «служу я при твоей царьскои светлости, а твоего царьского жалованья поместьица и вотчинки за мною нет ни единой четверти»[460]. Он сумел исправить ситуацию. Православные иностранцы активно приобретали поместья при помощи браков (произошедших уже после кончины Анны Барнсли). 16 июля 1651 г. Давид Деремонтов получил «приданную деревню» во Владимирском уезде. Ему было передано во владение в Гуской волости 104 чети земли, принадлежавшие ранее Ивану Бобрищеву-Пушкину, с которым он и породнился: «Деревня Денисова без жеребья, а также усадьба Анофреева (другое название — Большой Лапоть). На его угодьях находилось 10 крестьянских дворов, в которых проживало 52 человека, и 11 бобыльских дворов (26 человек), а кроме того располагалась мельница»[461]. Впервые обретя землю, стольники Деремонтовы проводили в поместье все не занятое походами время. Сезонная служба в армии предполагала присутствие в походах лишь определенную часть года. Другое время помещики посвящали ведению хозяйственных дел. В 1651 и 1652 гг. Давид Деремонтов неизменно просился отбыть с братом из Москвы в усадьбу — «приданую деревнишку в Володимирском уезде в Гускои волости блиско Касимова, от Москвы триста верст». Стольник ссылался на необыкновенную дороговизну столицы: «Живучи на Москве без зъезду, покупая всякой запас и конской корм и дрова дорогою ценою, оскудели и одолжали великими долгами»[462]. Как и другие служилые люди, «отпущеные по деревням» на период «отпуска» — свободного от полковой службы полгода, Деремонтовы получали разрешение покинуть Москву.

Владения Давида Деремонтова разрастались. Помимо Касимова он располагал землями в Темниковском уезде, Керенске и Переславле-Рязанском. В январе 1678 г. Давид Деремонтов, будучи объявлен женихом вдовы Февроньи Дмитриевны Малыгиной (в девичестве Мотовиловой), в качестве приданого приобрел из прожиточного поместья невесты в Ярославскому уезде половину деревни Легкая в 72 чети (другая половина досталась сыну вдовы — Григорию Савину Малыгину)[463]. Вскоре он взял в управление часть земель своей тещи — вдовы Матрены Дмитриевны Мотовиловой в Галичском уезде[464]. В 1680 г. он сумел перевести на свое имя другие земли Матрены Дмитриевны Мотовиловой: 12 четей из ее прожиточного поместья пустошь Жабиково Ярославского уезда[465] (внуку же Григорию Малыгину вдова Мотовилова передала из того же прожиточного поместья в 33 четей деревню Дябри и пустошь Гридино)[466]. В 1682 г. Давид Деремонтов помогал матери супруги управляться с крестьянами в ее поместье Романовского уезда[467].

Михаил Деремонтов в 1656 г. сочетался браком с вдовой Савелия Засецкого Марией (Большой)[468], дочерью Дмитрия Ивановича Копнина[469]. Тесть «поступился» в качестве приданого деревней Печерки Рязанского уезда (на 45 четвертей и 5 дворов) и сельцом Никольским Щацкого уезда (на 100 четвертей и 20 дворов, располагался и барский двор)[470]. Михаил Деремонтов стремился расширить свои владения. В 1674 г. он интересовался церковной землей в Щацком уезде[471]. Кроме того, он сумел получить от Дмитрия Копнина дополнительно еще и поместье в Мещерском уезде на 16 дворов (с которого служил в 1664 г.[472]). Однако отец супруги оспорил правомочность второй сделки, и перед смертью (за пять месяцев до кончины) вернул мещерское поместье в семью Копниных. Француз не сразу смирился с потерей. Он затеял новый суд и добился возвращения этой части наследства усопшего в свое управление[473]. Очевидно, совсем не случайно в 1670 г. у Михаила Деремонтова возник земельный спор с братьями супруги — Леонтием и Иваном Копниными[474]. Надо полагать, что в конечном счете земельная тяжба закончилась не в пользу Деремонтова. В 1681 г. он уже ничего не писал о мещерском поместье.

Полученные земли дали возможность стольникам исполнять царскую службу. Иммигранты второго поколения, стольники — «иноземцы» Деремонтовы были частью военно-служилого сословия России. Давид и Михаил, рожденные и воспитанные в России (при активном участии русского наставника — крестного отца), принадлежали к московской коннице. Положение определило внешний вид французов. На смотре перед 1654 г. Давид Деремонтов предстал «на конь, лошедь проста, два человека з бою»[475]. Аналогично в этот момент был экипирован и Михаил[476]. В 1664 г. вооружение стольников выглядело уже более внушительно. Давид Деремонтов выступал в поход «на коне, да лошедь простая да 3 человека з боем»[477]; Михаил — «на коне, лошедь проста 5 человек з боем»[478]. К концу жизни снаряжение стольников было значительным. Старший брат сообщал в 1681 г.: «А ныне я, Давид, на государеве службе был на коне да две лошеди простых, а на них по паре пистолей. Людей за мною з боем 5 человек да в кошю 5 человек з долгими пищали и з бердышами»[479]. Младший брат тогда же поведал: «А на государеве службе был я на аргамаке да две лошади просты, сам в саадаке и в сабле. Людей 5 человек в садакех и в сабле з бою, в кошю 5 же человек з долгими пишалями и з бердыши»[480]. Как видно из описаний, братья вступали в войну сходно подготовленными и почти на равных условиях. Но в военных кампаниях выделился младший брат. Он оказался более успешным, получал пожалования и, как результат, в конце войн XVII в. был лучше оснащен.

Деремонтовы несли исключительно «сотенную службу» и не были включены в полки «нового строя». Сыновья барона принадлежали к подразделению элитной царской армии, укомплектованной московскими дворянами иностранного происхождения: «иноземцы, которые были в сотнях с московскими дворяны»[481]. Жалованье Давиду и Михаилу назначалось совместно с прочими «крещенными иноземцами», имеющими высокий статус. В 1664 г. в полковых походных книгах имена Деремонтовых возглавляли список родовитых дворян, недавно обращенных греков, татар, поляков. Иноземцы составляли особую группу московской конницы. Видимо, не случайно происходила путаница терминов. Так, подьячий в 1662 г., выписывая оклад, первоначально обозначил Давида и Михаила «кормовыми иноземцами», но, подумав, зачеркнул фразу и заменил ее термином «стольники»[482]. Таким образом, определение «иноземец» очень долго сохранялось за православными детьми Пьера де Ремона. Давид именовался «иноземцем» через 37 лет после обращения, через 22 года после получения высокого московского чина и через 13 лет после наделения землей из русского фонда. Михаил в отличие от Давида не был перекрещен, он изначально принадлежал к русской церкви. Тем не менее во многих делопроизводственных документах Михаил остался «иноземцем», хотя его служба протекала всегда в рамках русского дворянского сословия.

Как отмечалось, Пьер де Ремон в России нашел применение лишь в качестве воеводы. Его сыновья, напротив, так и не получили административных назначений. Давид Деремонтов жаловался, что «на воеводстве нигде не бывал»[483]. Жизнь дворян совпала с периодом непрерывных войн. Все крупные сражения 50–80-х гг. XVII в. прошли не без участия братьев. Тридцать лет они провели в ежегодных походах.

В 1654 г. началось затяжное военное противостояние с Речью Посполитой, переросшее в конфликт со Швецией. Война потребовала непременного участия стольников. Деремонтовы присутствовали во всех военных кампаниях 1654–1667 гг.

Они входили в Государев полк центральной армии 1654–1656 гг.[484] Первым крупным сражением русских дворян французского происхождения стало взятие Смоленска в 1654 г. Михаил Деремонтов в «первом походе в литовские городы»[485] находился в сотне кн. Ф. Н. Одоевского[486]. За участие в штурме города младший брат заслужил награждения. Михаилу Деремонтову повысили оклад: поместный на 75 четей, денежный — на 6 рублей[487]. На следующий год Михаил Деремонтов был в русских войсках под Вильно. Вероятно, здесь его застигла эпидемия чумы: «…а перед отпуском чють жив, за четыре дни из Вильны отпущен болен»[488]. Стольник оправился и в 1656/57 г. был призван в поход под Ригу. Все это время рядом находился старший брат. Давид Деремонтов находился в «литовских и немецких по-ходех» 1654–1657 гг.[489]

Период успехов русского оружия сменился поражениями. Братья присутствовали во всех неудачных для русской армии походах, но остались живы. Однако за проигранные битвы, конечно, никто не получал вознаграждений.

Ситуация изменилась в 1664/65 г., когда братья были вновь отмечены. На этом этапе войны Давид и Михаил Деремонтовы входили в Большой полк, первоначально возглавлявший кн. Я. К. Черкаским, а затем кн. Ю. А. Долгоруким[490]. Давид сражался «под Почепом и под литовскими городы»[491]; Михаил — «под Почепом и под Млинами и в литовских городех в розных числех»[492]. За службу «з бояры и воеводы» им увеличили оклад. Давиду и Михаилу было прибавлено к окладу по 130 четей и 9 рублей[493].

Удачная полковая служба Михаила Деремонтова повлекла расширение земельных владений. В 1664/65 г. ему был дарован надел в Веневском уезде. В мае этого года Михаилу Деремонтову отделили поместье — пустошь Большое Селище (на 50 четей)[494]; в июле — пустошь Лазниково (на 150 четей)[495]. В октябре того же года он (совместно с братом Давидом) отмерял пустошь Дикое поле на реке Ольховце в Ясецком стане[496]. Помимо этого, Михаил Деремонтов располагал угодьями в Тульском уезде.

Прекращение военных действий в 1667 г. не означало перехода к безмятежной деревенской жизни. Военная служба русских дворян продолжилась на Юге. Тяжести военного времени обострили все социальные конфликты русского общества. Войны с Речью Посполитой и Швецией переросли в крупнейшее восстание донского казачества. Давид Деремонтов уже в 1666 г. был направлен усмирять бунтующих «воров и изменников»[497]. Михаила Деремонтова перевели в Казань, где в 1669 г. у него сбежал холоп[498]. В 1671 г. он исполнял службу в «низовых городах» под началом Ю. А. Долгорукого. Братья приняли участие в подавлении разинщины.

Но многие награды братьев были обусловлены лишь принадлежностью к столичному дворянству. Давид Деремонтов среди прочих московских чинов получил весомую прибавку к окладу во время церемонии наречения царевича Федора Алексеевича наследником престола. «За объявление Федора Алексеевича, как он был царевичем», стольнику повысили статус: «в Боярских книгах 183 (1674/75 г.) поместный оклад ему 1000 чети, денег из Чети — 84 рубли и вотчина»[499].

Начало следующей войны — с Османской империей (1673–1681 гг.) — обусловило новые военные и дипломатические назначения царских стольников. В 1675 г. Михаил Деремонтов был определен «высылщи-ком». В его обязанности входило направлять из Новосиля в Белгородский полк (который вновь выполнил роль Большого) к кн. Г. Г. Ромодановскому «конных и пеших ратных людей» «всех до одного безо всякого мотчанья»[500]. Для этой цели в Разрядном приказе ему были предоставлены «прогонные деньги»[501].

Однако дворянин воспротивился неблагородному назначению и пошел на конфликт с властями. Очевидно, имеющий боевые заслуги Михаил Деремонтов посчитал недостойным дворянского звания исполнять фискальные поручения: собирать в Новосиле дезертиров — уклонявшихся от службы детей боярских. В числе прочих родовитых «высылщиков» Белгородского полка Михаил Деремонтов высказал неповиновение, проявившееся в саботаже. Михаил Деремонтов не выполнил приказ и не явился в назначенный срок в Разрядный приказ. «Ослушника» искали в московском доме, предоставляя возможность примириться с властями. Три раза подьячие Разряда вызывали стольника для разбирательства. Но дворянин укрылся в своих поместьях: «ухоронился от государевы службы»[502] и, «не хотя быть в той посылке, с Москвы съехал»[503]. Михаил Деремонтов менял местонахождение. Холоп Степан Филипов сообщил пришедшему чиновнику, что владелец «за два часа до света поехал в Рязанскую свою деревню»[504]. В следующий раз холоп Иван Михаилов поведал о том, что хозяин «поехал в свою деревню в Щацкое»[505]. Во время третьего посещения слуга уже демонстрировал непочтение и «учал (подьячего. — Т.О.) бранить всякою бранью»[506].

Протест был незамедлительно подавлен. Стольнику не удалось длительное время пребывать в бегах. Михаила Деремонтова доставили в Москву, где зачитали два правительственных указа. Первое царское определение предписывало лишить дворянина земельной собственности. 12 июня 1675 г. свободолюбивый француз (быть может, помнящий протест своей матери) выслушал распоряжение о конфискации имений: «стольник Михаило Деремонтов оттоѣ посылки ухоронился и за то поместья ево и вотчины отписаны на великого государя»[507]. Через пять дней, 17 июня, было оглашено второе монаршее решение. Уклонявшихся от царской службы ждала расплата: «А хто забыв страх Божии и государево крестное целование с государевы службы ис полку или не быв в полку з дороги поворотился в домы свои, и из них на то дело пущих заводчиков быти казненымъ смертию, а достальным учинено будет жестокое наказанье — торговая казнь безо всякого милосердия и пощады»[508]. Стольнику предстояло уяснить невозможность самостоятельного выбора служебных назначений. Предпочтение благородных занятий (воинских) не было принято во внимание. Отказ от службы трактовался изменой и нарушением присяги (крестного целования). Поэтому «жестокое наказание» подразумевало не только «разорение», но и экзекуцию[509]. 24 июня 1675 г. Михаила Деремонтова было «велено бить батогами»[510] (возможно, телесные наказания предназначались не стольнику, но его холопу). После публичной унизительной процедуры — «торговой казни» — дворянина посадили в тюрьму. 27 ноября 1675 г., по заступничеству Ивана Голохвастова, строптивого наследника барона освободили из заключения[511]. Он был направлен служить в Корочу, а затем в Яблонов[512].

Московскому дворянину необходимо было реабилитироваться. Следующим назначением Михаила Деремонтова стало посольство в Чигирин к П. Ф. Дорошенко[513]. Изведавший на себе силу царского гнева, стольник возвращал «под высокую государеву руку» вышедшего из повиновения запорожского гетмана, спровоцировавшего войну с Османской империей. По словам стольника, в 1675/76 г. на него была возложена обязанность «приводить к вере», т. е. принимать присягу у отказавшегося от русского подданства гетмана. В своем послужном списке Михаил Деремонтов указал, что он несколько месяцев провел в Чигирине, а затем — на другой стороне Днепра, в Батурине, продолжая вести переговоры: «жил в Батурине у гетмана Ивана Самойловича многое время». О результатах стольник известил Малороссийский приказ: подготовил статейный список.

Выполнив столь ответственное поручение, Михаил Деремонтов остался в армии под Батурином. В 1677 и 1678 гг. он, совместно с братом, принял участие в Чигиринском походе в главной армии — в полку Г. Г. Ромодановского, в 1679 г. — в полку кн. М. А.Черкасского. В перерывах между выступлениями Михаил Деремонтов находился в Нижнем Новгороде, где в 1677/78 г. его крайне неохотно пускали на постой посадские люди[514]. Быть может, он вновь собирал «ратных людей» для похода.

Заслуги Михаила Деремонтова были признаны. Дворянин был прощен властями. Подвергаясь в Чигирине серьезной опасности (П. Ф. Дорошенко не раз пленил царских послов), он выслужился. Ему вернули прежние имения. Более того, стольник не только восстановил, но и увеличил земельные угодья. Дворянина наградили новыми землями. 29 августа 1677 г., в Ряжском уезде в Пехлецком стане Михаилу Деремонтову нарезали в пустоши Дикое поле в поместье в 35 четей[515], а чуть позже — в 300 четей[516].

Давыд Деремонтов участие в Чигиринском походе совмещал с разрешением семейных проблем. В январе 1678 г. он «зговорил жениться» вдову Саввы Малыгина, Февронью, располагавшую хорошим приданым. Стольник был настолько поглощен оформлением документов по переводу земли невесты в свое пользование, что не выехал в назначенный срок на службу в полк Г. Г. Ромодановского: «…за справкою на прожиточное поместье (невесты. — Т.О.) на службу опоздал». В отличие от ситуации 1675 г. Михаила невыполнение указа Давидом не повлекло наказаний. Предусмотрительно подав прошение об отсрочке («вели, государь, в приезде на службу дать сроку»), старший брат получил разрешение прибыть к месту боевых действий только 19 мая 1678 г.[517]

Стольники не раз исполняли разовые поручения административного характера. В 1680/81 г. Давид Деремонтов был назначен «писцом», т. е. привлечен к описанию земельных владений в различных уездах. Но случилось несчастье, пожар уничтожил дом стольника. «Для пожарного разорения» Давид был «отставлен от службы»: ему было разрешено не ездить в провинцию для составления переписных книг, а остаться в Москве восстанавливать собственное хозяйство[518].

Безусловно, владениям стольники уделяли значительное внимание. Деремонтовы, хотя и с перерывами, приращивали поместья. Настойчивые усилия сыновей барона к расширению имений имели успех. Земельные пожалования сопровождали их всю жизнь, однако производились лишь в пограничных уездах. В центральных регионах земли они получали только в качестве приданого. В результате двух браков Давид имел поместья в Щацком и Ярославском уездах. Определенное время он управлял и землями матери супруги, и своего пасынка в Ярославском и Галичском уездах.

В результате за стольниками числилось немало земли, но крайне ограниченное число крестьян. Давид нес службу с «приданного Владимирского поместья, что взял за первою женою» в 1654 г. с 25 крестьянских и бобыльских дворов[519], в 1664 г. — с 20 дворов, при этом указывал, что реальное количество людей было значительно меньше: «Да ис той же деревнишки вымерли и выбежали, а иные в датошные даны»[520]; в 1677 г. был произведен перерасчет, и он указал 17 дворов, в 1681 г. сохранилось 17 дворов (но он предупреждал, что по старым записям значилось 20[521]). К 1681 г. его «новая дача, что взял за второю женою поместья в Ярославском уезде» составила 16 дворов[522].

Количество записанных за Михаилом крестьянских дворов оказалось еще меньше. В 1654 г. в «приданной деревнишке» в Щацком уезде располагалось 18 дворов[523]; в 1681 г. — 12 дворов, но реально существовало лишь 7 дворов: «выбежало 5 дворов и осталось за мною 7 дворов»[524]. В 1664 г. Михаил Деремонтов служил не с щацкого поместья, а с «приданной деревнишки в Мещерском уезде в 16 дворов да на Рязани два бобыля и те приведены ныне из бегов»[525]. За каждый двор стольники выплачивали из поденного оклада 1 рубль в год. Несомненно, цифры выглядят более чем скромно при сопоставлении с собственностью родовитой знати, старыми русскими аристократическими родами.

Дарованные властью земли располагались в необработанном, пустынном Диком поле. Деремонтовы пытались заселить «порозжие земли» крестьянами из более благополучных поместий. Давид переселил людей из «приданных деревнишек» в новые угодья: перевел из Владимира «2 двора крестьянских в Темниковский уезд и 6 задворных»[526]. Михаил наиболее выделился на службе, несколько раз получал наделы, но также из неосвоенных территорий. К 1681 г. на этих землях находились только «деловые люди». В конце жизни он заявлял: «Веневская и Ряская земля, что дано мне ис порозжих диких земель в указное число на 350 четвертей… и на тех землях крестьянских и задворных людей нет»[527].

Проблему усугубляло право ежегодных походов в составе московской конницы. Стольники обеспечивали представительный выезд (к концу жизни они выставляли по 10 человек) и были хорошо экипированы. При этом просматривается некоторое противоречие. Братья имели одинаково высокие оклады, но число дворов старшего устойчиво превышало собственность младшего. В то же время снаряжение последнего было более внушительно. Как результат в конфликтах с холопами, крестьянами и даже соседями проявил себя в первую очередь Михаил Деремонтов.

Скудная заселенность земель приводила к непрерывному поиску зависимых людей. Целью землевладельцев становилось удержание и закрепление крестьян любыми методами, что вызывало противоборство. Едва ли основной массив документов, оставленных деятельностью стольников, связан с конфликтами с принадлежащими им людьми. Из многочисленных поместий Деремонтовых постоянно бежали крестьяне: у Давида в Керенске в 1664 г.[528], у Михаила — в 1665-м в г. Верхнем Ломове[529], Михайлове[530] и Переславле-Залесском[531]. Тем не менее Давид Деремонтов брался в 1682 г. усмирять крестьян своей тещи Малыгиной в романовском поместье[532]. Происходили и случаи неповиновения. В 1664 г. потребовался специальный указ для крепостных Михаила Деремонтова щацкого поместья: «…Велено крестьяном ево, стольника Михаила Деремонтова, слушати»[533]. Однако уже на следующий год у стольника в Щацком вновь убежал крестьянин[534].

Безусловно, иностранным помещикам, не столь давно осевшим на землю, было сложно найти крестьян. Более того, число дворов стольников неуклонно сокращалось. Необходимость несения службы, осваивания земель Дикого поля порождала бурную деятельность стольников. Острая нехватка зависимых людей приводила к стремлению расширить их число всеми доступными способами. Методы Михаила Деремонтова иллюстрирует следственное дело 1669 г., когда он попытался похолопить вдового священника. Стольник предъявил права собственности на настоятеля церкви Рождества Пречистые Богородицы села Бобякова Воронежского уезда Ивана Павлова. Помещик ссылался на кабальную запись отца священника — Павла Семенова, данную им 1633 г. Степаниде Ивановне Вышеславцевой (теще Деремонтова). Он объявил Ивана Павлова и его брата Саву своими беглыми холопами. Стольник направил воронежским властям челобитье, заявляя, что Иван и Сава Павловы с семьями, самовольно покинув его имение в Щацком уезде, в настоящее время скрываются в Воронежском уезде. Священник со всей своей многочисленной родней попал в тюрьму, откуда подал встречную челобитную. Правовое сознание беглого священника оказалось высоким. Иван Павлов разбирался в русском светском (Уложение 1649 г.) и церковном (Постановления собора 1666/67 г.) законодательстве и активно ссылался на статьи закона. Он начал следствие и выиграл дело. Претензии стольника власти признали неправомочными. Михаилу Деремонтову не удалось вернуть семейство Павловых в свое владение. По решению суда Павловы были выпущены из тюрьмы и получили свободу[535]. Одновременно с этим процессом Михаил Деремонтов возбудил дело о возвращении следующего холопа. В 1669 г. в Казани у него сбежал Василий Сазонов[536]. В определенных ситуациях ему удавалось вернуть беглых. В 1664 г. Михаил Деремонтов «привел из бегов» в рязанское поместье двух бобылей[537].

В целом источники переполнены следственными делами о разбирательстве между стольниками и зависимыми людьми. Возможно, к числу общих закономерностей (обнищание в годы войны, массовое бегство крестьян) добавились и личностные черты поведения. Очевидно, обрусевшие французы-землевладельцы не смогли установить прочных взаимоотношений со своими крепостными и холопами. Правила жесткого обращения с прислугой братья могли унаследовать от отца. Непрерывные осложнения с холопами сопровождали жизнь всех Деремонтовых.

Потери во время войны, малочисленность крестьянских дворов приводила к дефициту не только людской силы, но и коней и фуража. В 1664 г. стольники указывали на гибель лошадей своих отрядов во время предшествующего похода: «лошади попадали»[538]. Восполнить урон Михаил Деремонтов нередко пытался за счет более мелких дворян. Как в боях, так и в грабеже он проявил большую, по сравнению с братом, активность. Одной из его жертв стал сосед — выборный дворянин по «служилому городу» Мещерску Петр Тимофеев Фатьянов, располагавший в Шацком уезде Подлесном стане деревней Ананьино (на 13 четей). Владения Михаила Деремонтова граничили с землями Фатьянова: стольнику принадлежала деревня Деревская в том же Подлесном стане Щацкого уезда. В 1675/76 г. француз (лишившись мещерского поместья) позаимствовал у ближайшего помещика скот и провиант, в результате чего последний оказался неспособным нести службу. Именно этим обстоятельством и воспользовался Михаил Деремонтов, желая дискредитировать противника в глазах властей. В 1680 г. он подал жалобу на Петра Фатьянова, обвиняя его в уклонении от государевой службы. В ходе следствия выяснилось, что несколькими годами ранее стольник с боевыми слугами вступил во владения Фатьянова. По словам последнего, отряд Деремонтова вывез всех лошадей и основные запасы хлеба. Пострадавший направился в Москву искать справедливости и подал прошение в Поместный приказ. Дело затягивалось. В результате судебной волокиты провинциальный дворянин перестал выезжать на сборы в армию. Ранее он был приписан к рейтарскому полку и воевал под началом кн. Г. Г. Ромодановского, а затем шотландского полковника Павла Менезиуса. Михаил Деремонтов, дабы упредить возможные неприятности за ограбление, подготовил встречный иск. Памятуя жестокую расправу над собой за бегство со службы, он решил устранить соперника законным путем. В своем челобитье он стремился полностью скомпрометировать оппонента: «…ни в которые годы государевы службы не служил, а меня разоряет и ябедничает, а ныне от службы бегает». Петр Фатьянов объяснил на допросе в Разрядном приказе свое поведение как раз действиями стольника: «на государеву службу не поехал для разорения»; «со 1679 на службах не бывал для того, что в прошлом 1676 г. увели… лошадей и всякую скотину и хлеб… и служить ему было не с чего, не на чем и не в чем»[539]. Таким образом, вину он полностью возложил на Деремонтова. Суд вынес решение: стольник не был наказан, а Фатьянова призвали в службу. Не исключено, что подободное нападение Михаил Деремонтов совершил и на владения родственников первой супруги своего брата, о чем свидетельствует возбужденное в 1677 г. Петром Бобрищевым-Пушкиным следствие[540].

Видимо, практика «наездов» на поместья мелких и менее защищенных дворян, освоенная Михаилом Деремонтовым, не расходилась с нормами дворянского сословия. Стольники действовали в традициях своего круга. Столкновения Деремонтовых с холопами и крестьянами, несомненно, также никак не влияли на их положение в обществе и не были связаны с неприятием их в дворянской среде. Службы, увеличение поместий, как и бунт в числе прочих высокопоставленных «высылщиков», происходивших из «московских чинов», и даже захваты свидетельствуют о том, что сыновья барона Пьера де Ремона утвердились в системе Российского государства. Случаев конфликтов со старинными русскими фамилиями православных иностранцев не зафиксировано. О прочном положении Деремонтовых говорят и личные связи: они строили отношения в рамках русского дворянства.

О семейных связях Деремонтовых сохранилась разнообразная информация. Как отмечалось, к кровным родственникам в России относился дядя — Вильям Барнсли, принявший в 1654 г. в сибирской ссылке православие. Принадлежность к русской церкви должна была сблизить потомков Джона Барнсли, имевших чин московского дворянина. Андрей Барнышлев знал и помнил о стольниках-племянниках. Очевидно, что между родными существовала переписка. Но насколько тесны были их контакты, проследить невозможно. О взаимодействии Давида и Михаила Деремонтовых с членами рода Марселис: дядей по женской линии и его детьми — двоюродными братьями, сведений не обнаружено.

Духовное родство, освященное православным таинством крещения, вероятно, связало Деремонтовых с семьей Голохвастовых (родословная легенда которых выводила изначальное происхождение фамилии из Франции[541]). Михаила вызволял из тюремного заключения в 1675 г. Иван Голохвастов. Давид в год своего брака с Малыгиной, в 1678 г, был назначен душеприказчиком думного дворянина В. Я. Голохвастова[542]. В столь сакрализированный момент, как приближение к смерти, в документах использовалось молитвенное имя, полученное при перекрещивании — Иван. В светской же жизни старший сын барона продолжал именоваться Давидом (т. е. под именем (Дэвид?), данным при крещении в младенчестве в протестантской кирхе. Мы не знаем точно, что именно связывало православного француза и высокопоставленного дворянина, выросшего при дворе в хоромах царевича Алексея Михайловича[543]. Безусловно лишь, что их отношения были столь доверительны, что В. Я. Голохвастов в числе прочих выбрал Давида Деремонтова контролировать исполнение своей посмертной воли. Несомненно, он мог отдать предпочтение крестному брату. В таком случае, Давид и Михаил во время ссылки матери находились на попечительстве семьи Голохвастовых. Если так, то в дворянах надо видеть воспитателей мальчиков, оказавших огромное влияние на формирование их личности, привычек и круга общения. Показательны прочие имена душеприказчиков. Их список возглавлял боярин И. Д. Милославский, наиболее влиятельное лицо в Российском государстве того времени. Завещание, наряду с браками, свидетельствует об ассимиляции второго поколения иммигрантов. Окружение Деремонтовых говорит об их прочных позициях среди московского дворянства.

Брачная политика Деремонтовых, как и Андрея Барнышлева (но в отличие от Рыхторовых), была ориентирована на установление связей внутри русского общества. Возможно, православным союзам противилась мать, Анна Барнсли. Безусловно, стольники женились лишь после ее кончины. Аналогично дяде они остановили свой выбор на вдовах, наследницах состояния. Сыновья барона искали пару среди зажиточных помещиц, тем самым укрепляя положение и получая поместья. Михаил Деремонтов, как отмечалось, в 1656 г. заключил брак с Марией, вдовой Савелия Засецкого. Их дочь Анна, повзрослев, стала женой Петра Челищева. Давид Деремонтов женился в 1651 г. на дочери Ивана Бобрищева-Пушкина. В 1678 г., в преклонном возрасте, он вступил во второй брак с вдовой Февроньей Дмитриевной Малыгиной. Подобная политика имела успех в имущественном отношении: земельные владения братьев росли за счет приданого. Единственными заселенными землями до конца жизни так и остались поместья, полученные в результате браков. Но оборотной стороной поисков богатых вдов явилось отсутствие наследников по мужской линии.

В царских службах и хозяйственных хлопотах стольники Деремонтовы прожили до конца XVII в. Они умерли в один год. В 1684 г. (до 30 июля) скончался старший брат Давид (ему должно было быть 57 лет). Он служил до последних лет. 11 марта 1683 г. Давид Деремонтов просил поменять «четверть» (период службы) с Ф. Я. Волынским[544]. Но уже вскоре его не стало. Распределение наследства происходило среди ближайших родственников: жены и брата.

Поместье Давида во Владимирском уезде перешло к Михаилу Деремонтову (60 четей) и супруге (44 чети, при этом ее приданое в Ярославском уезде стало владением сына Григория Малыгина)[545]. Михаил Деремонтов успел перевести поместье в статус «выслуженной» вотчины.

В 1684 г. Михаил Деремонтов готовился к службе и просил записать его в январскую четверть[546]. Неясно, успели ли власти выполнить приказ о назначении. Через несколько месяцев он ушел из жизни (примерно в возрасте 52 лет). Наследницами Михаила Деремонтова выступили жена и дочь. Владимирское (в Касимове) имение (в 60 четей) было унаследовано замужней дочерью Анной Челищевой, женой Петра Челищева[547]. Супруге было отделено в Ряжском уезде из пустоши Дикое поле и в Тульском уезде из села Дьякова поместья на 200 четей, которые через три месяца она «проступила» Олимпию Юренову[548] (вероятно, будущему мужу). Анна Челищева (внучка Анны Барнсли) — единственный потомок рода Деремонтовых — оказалась обладательницей земель в различных уездах. Помимо Владимирской вотчины она получила после смерти отца вотчины: в Ряжском уезде из пустоши Дикое поле и в Тульском уезде из села Дьякова (всего на 44 чети)[549]; в Веневском уезде усадьба (бывшая пустошь) Анофреева 155 четей с осминою[550]; в Щацком уезде в Подлесном стане деревня Деревская 102 чети[551].

В боярских списках 1706/07 г. Деремонтовы уже не были упомянуты[552].

Русские сыновья барона де Ремона оставили о себе довольно много информации. Сведения о деятельности в России дворян французского происхождения разнообразны, но к числу ярких полководцев и дипломатов они, безусловно, не относились. Братья достигли высокого положения, вошли в Государев двор, получили чин стольников. Они участвовали в дворцовых церемониях, выполняли административные и фискальные поручения. Давид назначался переписчиком. Михаил отличался на поле боя, в посольстве (за что был поощрен), но выделился также саботажем и грабежом. Он входил в миссию к гетману П. Ф. Дорошенко, протестовал против службы «высылщика», захватывал имущество соседей.

Тридцать лет Деремонтовы ежегодно выступали в сопровождении представительного отряда боевых слуг в походы. Но в послужных списках (даже у более дерзкого и отчаянного Михаила) бросается в глаза полное отсутствие упоминаний о ранениях, «явственном бое» и захваченных в плен солдатах и офицерах противника. Стольники присутствовали во всех страшных для русской армии битвах, но избежали плена, остались живы и даже не были ранены. Складывается ощущение, что военная служба Деремонтовых была во многом продолжением придворной. Как стольники они находились в Большом полку при самых важных боярах. Подразделения родовитых православных иностранцев сопровождали царя в каждом походе. Входя в элитные части московской конницы, православные иноземцы следовали за государем. Столь близкое приближение к монарху, видимо, позволило им избежать реальных тягот штурмов, кровопролитных приступов городов и открытых поединков с соперником. Деремонтовы неоднократно получали пожалования, но награждения (в том числе — и Михаила) всегда приходились на периоды побед, в ознаменование которых московским дворянам раздавались царские дары. Это правило распространялось и на торжественные моменты объявления имени следующего наследника престола. Очевидно, сказывалась выслуга лет. К концу жизни Давид располагал 1000 четвертями поместного оклада (как изначально его отец), но лишь 33 крестьянскими дворами (в то время как Михаил — 7 дворами). Значительно больше свидетельств о себе Деремонтовы оставили как землевладельцы, обладатели крестьян и холопов, которые устойчиво их покидали.

Сохранившиеся документы иллюстрируют различные грани жизни в России обрусевших французов. Комплекс источников свидетельствует об интеграции в русское общество потомков барона Пьера де Ремона. Выезжая в походы, Деремонтовы выглядели на русский манер. Снаряжение и вид соответствовали требованиям сотенной службы.

О натурализации говорит и высокий (не свойственный даже многим русским дворянам) уровень грамотности. Наиболее вероятно, русское образование дети Пьера де Ремона и Анны Барнсли получили в семье крестного отца (предположительно одного из Голохвастовых; представители фамилии способны были привить глубокие знания русской культуры: Иван Голохвастов был необыкновенно книжным человеком[553]). Стольники Деремонтовы писали по-русски, самостоятельно оформляли свои прошения. Почерк старшего брата был менее профессиональным (см. фото).

Младший же брат обладал прекрасным, канцелярским почерком (см. фото). Причем Михаил Деремонтов подготавливал не только все личные бумаги, но и статейный список посольства к П. Ф. Дорошенко. Очевидно, в доме крестного отца сыновья француза и англичанки окончательно стали русскими. Анна Барнсли была удалена от детей, когда Давиду исполнилось 8 лет, а Михаилу — приблизительно 3 года. По возвращении матери из монастыря 14-летний старший сын уже был приближен ко двору и попал в царскую свиту. Безусловно, Анна Барнсли учила сыновей иным ценностям и традициям иной культуры. Но восторжествовала линия на усвоение норм русского дворянского сословия. Система правил, предлагавшаяся матерью, оказалась невостребованной. Факты биографии стольников говорят о том, что в душе Давида и Михаила победили наставления православных духовных родственников. Как результат, во внешнем поведении Деремонтовых совсем немногое говорит об иноземстве, причем только в той мере, которая допускалась и даже поощрялась. Западное происхождение сказывалось в принадлежности к подразделениям иностранной гвардии царя (и, соответственно, жалованье «для иноземцев»), а также в родословии. Но напоминание о заграничных корнях не отделяло от элиты дворянства, напротив, служило престижу фамилии.

Деремонтовы не всегда отличимы от русских дворян, они почти во всем слились с русской средой. И в этом они не похожи на многих прочих более мелких «крещеных иноземцев», еще долго остававшихся в кругу неофитов. Окружение же Деремонтовых, помимо армейской службы, составляли только московские дворяне.