Иосиф Сталин, его маршалы и генералы

Нарком обороны Семен Константинович Тимошенко

Вечером 5 мая 1941 года в Кремле состоялся традиционный прием для выпускников и преподавателей шестнадцати военных академий и девяти военных факультетов гражданских учебных заведений.

Торжественная часть проходила в Большом Кремлевском дворце. В шесть вечера прием открыл народный комиссар обороны маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко. Выступили начальник Управления военно-учебных заведений Рабоче-Крестьянской Красной армии генерал-лейтенант Илья Корнилович Смирнов, председатель президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин. И наконец, слово взял Сталин.

На следующий день «Правда» опубликовала всего лишь короткое сообщение:

«Товарищ Сталин в своем выступлении отметил глубокие изменения, происшедшие в последние годы в Красной Армии, и подчеркнул, что на основе опыта современной войны Красная Армия перестроилась организационно и серьезно перевооружилась. Товарищ Сталин приветствовал командиров, окончивших военные академии, и пожелал им успеха в работе.

Речь товарища Сталина, продолжавшаяся около сорока минут, была выслушана с исключительным вниманием».

О его выступлении ходили разные слухи.

Иностранные дипломаты и журналисты, работавшие в Москве, по всем каналам пытались выяснить, что именно говорил вождь военным, поскольку его выступление совпало с другим важным событием — назначением Сталина на пост главы правительства.

Секретная речь вождя

Накануне выступления генсека в Кремле, 4 мая 1941 года, политбюро утвердило секретное постановление «Об усилении работы советских центральных и местных органов»:

«В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы еще больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, — политбюро ЦК ВКП(б) единогласно постановляет:

1. Назначить тов. Сталина И.В. Председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

2. Тов. Молотова назначить заместителем Председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР с оставлением его на посту Народного Комиссара по иностранным делам.

3. Ввиду того что тов. Сталин, оставаясь по настоянию политбюро ЦК первым секретарем ЦК ВКП(б), не сможет уделять достаточного времени работе по Секретариату ЦК, назначить тов. Жданова А.А. заместителем тов. Сталина по Секретариату ЦК с освобождением его от обязанности наблюдения за Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

4. Назначить тов. Щербакова секретарем ЦК ВКП(б) и руководителем Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) с сохранением за ним поста первого секретаря Московского обкома и горкома».

Постановление политбюро было разослано на голосование всем членам ЦК партии и оформлено как решение пленума ЦК.

Андрей Жданов, хозяин Ленинграда, официально становился вторым человеком в партии. Вероятно, он планировал вскоре перебраться в Москву. Но предварительно уехал в отпуск. А пока он отдыхал, началась война. Он вынужден был вернуться в Ленинград; переезд в столицу пришлось отложить.

О решении политбюро знали только посвящённые. Но 6 мая в газетах был опубликован указ президиума Верховного Совета СССР о назначении Сталина председателем правительства. И другой указ, составленный в довольно пренебрежительном тоне и решивший судьбу второго человека в стране:

«Ввиду неоднократного заявления тов. Молотова В.М. о том, что ему трудно исполнять обязанности Председателя Совнаркома СССР наряду с выполнением обязанностей Народного Комиссара Иностранных Дел, удовлетворить просьбу тов. Молотова В.М. об освобождении его от обязанностей Председателя Совета Народных Комиссаров СССР».

В словах о том, что Молотову «трудно» быть главой правительства, звучало очевидное осуждение его небольшевистской слабости. Сталин же не жалуется, что ему трудно руководить и партией, и правительством. Формулировки важнейших указов принадлежат самому Сталину, значит, он не упустил случая принизить роль Молотова в глазах народа.

Другим указом Вячеслав Михайлович утверждался заместителем председателя Совнаркома. Но даже не первым! Первым заместителем главы правительства стал новый любимец вождя — доктор экономических наук Николай Алексеевич Вознесенский, председатель Совета по оборонной промышленности и бывший председатель Госплана.

Почему Сталин принял на себя обязанности главы правительства? На сей счет существуют разные предположения. Большинство авторов сходится в том, что накануне войны вождь хотел сконцентрировать руководство страной в одних руках.

Но в реальности это уже произошло давным-давно! Уже с начала тридцатых, когда из руководства были устранены позволявшие себе собственную точку зрения Рыков и Бухарин, Сталин все решал единолично. Остальные члены политбюро могли лишь советовать, если он был склонен поинтересоваться их мнением. Глава правительства Молотов столь же беспрекословно исполнял его указания, как и любой чиновник...

Дело было в другом.

Он сделал Молотова главой правительства себе в подмогу в 1930 году, когда в политбюро еще сохранялись остатки разномыслия и Сталин нуждался в надежном сотруднике на ключевом посту. Десять лет спустя Сталин прочно перешел в разряд небожителей. Должность главы правительства, которую когда-то занимал Ленин, формально считалась равной посту генерального секретаря. А зачем ему держать рядом с собой равную фигуру?

Кроме того, назначение председателем Совета народных комиссаров изменило статус самого Сталина для внешнего мира.

Он сделал себя главой правительства, в частности, с прицелом на зарубежные поездки. Конечно, никто в мире не заблуждался относительно его реальной роли. Но с протокольной точки зрения генерального секретаря нельзя было пригласить с официальным визитом и оказать ему почести, достойные его высокого положения. Роль главы правительства позволяла Сталину поехать за границу, где он не был с дореволюционных времен.

Тем более, что в Москве обсуждался вопрос о том, что Сталину есть смысл самому побывать в Берлине и объясниться с Гитлером. Ситуация с каждым днем становилась все сложнее. Советские военные нервничали, видя, как немецкие войска концентрируются на западных границах Советского Союза.

После речи Сталина 5 мая советская разведка организовала утечку информации специально для германского посольства. И посол Шуленбург сообщил в Берлин, что Сталин в своем выступлении, сопоставив силы Красной армии и вермахта, «старался подготовить своих приверженцев к новому компромиссу с Германией».

После начала войны немецкие разведчики, допрашивая пленных советских офицеров, выпытывали у них, что им известно о речи 5 мая. Пленные говорили то, что немцы хотели услышать: Сталин призывал готовиться к наступательной войне против Германии и предостерегал от завышенных оценок боевых возможностей вермахта.

Показания пленных нужны были немецкой пропаганде. Гитлеру даже в узком кругу не хотелось признаваться в том, что он совершил агрессию против Советского Союза, и он искал себе оправдание. Фюрер упрямо повторял, что он вынужден был ударить первым, поскольку война с Россией была неизбежна:

— Если бы я прислушался к своим плохо информированным генералам и русские в соответствии со своими планами опередили нас, на хороших европейских дорогах для их танков не было бы никаких преград... Отчетливо представляешь себе, какая страшная опасность нависла бы над Европой, если бы я не нанес решительный удар... Если бы Сталин одержал победу, то мы бы имели во всех странах Центральной и Западной Европы коммунизм самого худшего образца...

Гитлер ссылался на якобы найденное у попавшего в плен сына Сталина, Якова, письмо приятеля, в котором шла речь о предстоящей «прогулке в Берлин».

На самом деле это письмо немцы обнаружили вовсе не у Якова Джугашвили.

18 июля 1941 года немцы допрашивали взятого в плен командира батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й танковой дивизии старшего лейтенанта Якова Иосифовича Джугашвили. Ему и показали письмо советского офицера по имени Виктор, который писал приятелю, что надеется вскоре демобилизоваться, если только «этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин».

Основываясь на этом письме, немецкие пропагандисты делали вывод, что Советский Союз планировал напасть на Германию первым.

— Действительно ли были такие намерения? — допытывались они у сына Сталина на допросе.

— Нет, не думаю, — честно ответил Яков Джугашвили.

Таинственная речь Сталина, казалось, содержит в себе отгадку: собирался он все-таки первым нанести удар по Германии или нет?

Майское выступление Сталина не стенографировалось. Приглашенным на прием выпускникам академий строго-настрого запретили что-либо записывать, у них даже забрали письменные принадлежности. Но в мае 1948 года в Центральный партийный архив была сдана машинописная запись выступления. Ее сделал один из сотрудников Наркомата обороны. Она в целом совпадает с заметками генерального секретаря исполкома Коминтерна Георгия Димитрова, который, вернувшись домой, записал сталинские слова в своем дневнике, и заместителя председателя Совнаркома Вячеслава Александровича Малышева, который тоже вел дневник.

Знакомство с текстом сталинской речи не решило загадку, напротив, послужило поводом для новых споров и далеко идущих выводов. Многие историки увидели в ней призыв к превентивной войне против Германии.

Что же говорил тогда Сталин?

— Товарищи, разрешите мне от имени советского правительства и коммунистической партии поздравить вас с окончанием учебы и пожелать успеха в вашей работе.

Товарищи, вы покинули армию три-четыре года тому назад. Теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии. Красная армия уже не та...

Мы перестроили нашу армию, вооружили ее современной техникой. Но надо прежде всего сказать, что многие товарищи преувеличивают значение событий у озера Хасан и Халхин-Гола с точки зрения военного опыта. Здесь мы имели дело не с современной армией, а с армией устаревшей. Не сказать вам всего этого значит обмануть вас.

Конечно, Хасан и Халхин-Гол сыграли свою положительную роль. Их положительная роль заключается в том, что в первом и во втором случае мы японцев побили. Но настоящий опыт в перестройке нашей армии мы извлеки из русско-финской войны и из современной войны на Западе.

Я говорил, что мы имеем современную армию, вооруженную новейшей техникой. Что представляет из себя наша армия теперь?

Раньше существовало сто двадцать дивизий в Красной армии. Теперь у нас триста дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, более подвижные. Раньше насчитывали восемнадцать—двадцать тысяч человек в дивизии. Теперь стало пятнадцать тысяч. Из общего числа дивизий — треть механизированные дивизии. Об этом не говорят, но это вы должны знать. Из этих ста дивизий — две трети танковые, а треть моторизованные...

Дальше Сталин подробно рассказал, какие появились новые танки, пушки и самолеты. Недоволен он был только уровнем подготовки в военных учебных заведениях:

— Здесь выступал докладчик товарищ Смирнов и говорил о выпускниках, об обучении их на новом военном опыте. Я с ним не согласен. Наши школы еще отстают от армии. Обучаются там еще на старой технике. Вот мне говорили, что в Артиллерийской академии обучают на трехдюймовой пушке. Так, товарищи артиллеристы?

Вождю возразил начальник Артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского генерал-лейтенант Аркадий Кузьмич Сивков:

— Нет, товарищ Сталин, мы изучаем новейшие пушки.

Сталин не сдержал своего недовольства:

— Прошу меня не перебивать. Я знаю, что говорю. Я сам читал конспекты слушателя вашей академии.

Его сын, Яков, только что закончил Артиллерийскую академию, и у Сталина была информация из первых рук. Пререкания с вождем дорого обошлись генералу Сивкову. Вскоре на посту начальника академии его сменил генерал-майор артиллерии Леонид Александрович Говоров, высокообразованный военный, окончивший Академию Генерального штаба.

Говоров — уникальный человек, ему простили даже службу в колчаковской армии. Репрессии обошли его стороной. Он отличился в Финскую кампанию. Артиллерия 7-й армии, где он служил, прямой наводкой крушила железобетонные укрепления линии Маннергейма. Комбрига Говорова назначили заместителем генерал-инспектора артиллерии Красной армии.

Лишился должности и Илья Смирнов, чей доклад тоже не понравился Сталину. Войну он начал начальником тыла Южного фронта, потом командовал армиями, но так и оставался генерал-лейтенантом.

Потребовав ликвидировать отставание в военном образовании, вождь перешел к главной теме:

— Вы приедете в части из столицы. Вам красноармейцы и командиры зададут вопросы: что происходит сейчас? Вы учились в академиях, вы там были ближе к начальству, расскажите, что творится вокруг? Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима?

Надо командиру не только командовать, приказывать. Этого мало. Надо уметь беседовать с бойцами. Разъяснять им происходящие события, говорить с ними по душам. Наши великие полководцы всегда были тесно связаны с солдатами. Надо действовать по-суворовски.

Ленин говорил, что разбитые армии хорошо учатся... Немецкая армия, будучи разбита в восемнадцатом году, хорошо училась. Германцы критически пересмотрели причины своего разгрома и нашли пути, чтобы лучше организовать свою армию, подготовить ее и вооружить...

Чтобы готовиться хорошо к войне — не только нужно иметь современную армию, но надо войну подготовить политически. Что значит политически подготовить войну? Политически подготовить войну — это значит иметь в достаточном количестве надежных союзников и нейтральных стран. Германия, начав войну, с этой задачей справилась, а Англия и Франция не справились с этой задачей. В чем политические и военные причины поражения Франции и победы Германии?

Сталин должен был бы признать, что его дружеское отношение к гитлеровской Германии, фактический союз с Гитлером серьезно помогли вермахту. Но он говорил о другом:

— Действительно ли германская армия непобедима? Нет. В мире нет и не было непобедимых армий. Есть армии лучшие, хорошие и слабые. Германия начала войну, и она шла в первый период под лозунгами освобождения от гнета Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и сочувствие всех обиженных Версалем. Сейчас обстановка изменилась.

Сейчас германская армия идет с другими лозунгами. Она сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические... Германская армия ведет войну под лозунгом покорения других стран, подчинения других народов Германии. Такая перемена лозунгов не приведет к победе.

С точки зрения военной, в германской армии ничего особенного нет — и в танках, и в артиллерии, и в авиации. Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны. Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство.

Военная мысль идет вперед. А германская военная техника отстает не только от нашей. Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка... В смысле дальнейшего военного роста германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники.

Немцы считают, что их армия самая идеальная, самая хорошая, самая непобедимая. Это неверно. Армию необходимо изо дня в день совершенствовать. Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой. Еще раз поздравляю вас и желаю успеха...

В первую очередь Сталин сам себе должен был объяснить причины быстрого разгрома англо-французских войск. Он пришел к выводу, что виной тому низкий моральный дух французской армии, дурное командование и отсутствие желания воевать среди французского народа. Эти выводы успокоили его самого.

После речи вождя нарком Тимошенко пригласил всех на банкет. В Георгиевском зале накрыли столы для высшего руководства страны и генералитета. Выпускников военных академий рассадили в других залах. За каждым столом разместились двадцать человек, один из них — чекист в штатском.

Банкет запомнился участникам роскошным меню: зернистая и кетовая икра, семга, севрюга, мясные деликатесы. Официанты спрашивали каждого, кто какое вино будет пить. Наливали из бутылок, завернутых в салфетки.

Все выступления транслировались по местной радиосети. Генеральный секретарь поочередно поднимал тосты за руководящие кадры академий, за здоровье артиллеристов, танкистов, авиаторов, связистов и пехотинцев. Особенно тепло сказал о конниках:

— Роль кавалерии в современной войне исключительно велика. Она будет преследовать отходящие части противника, вклиниваться в прорыв. Она обязана, преследуя отходящие части артиллерии, не дать возможность выбрать новые огневые позиции и на них остановиться.

Один из присутствовавших на приеме генералов предложил тост за мирную сталинскую внешнюю политику.

Сталин взял слово:

— Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика — дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. Правда, проводя мирную политику, мы кое-что заработали.

Аудитория хорошо поняла, что вождь имел в виду недавние территориальные приобретения. Малышев пометил вечером в дневнике, что «т. Сталин намекнул на Западную Украину, Белоруссию и Бессарабию».

— А теперь, — продолжал Сталин, — когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны —- теперь надо перейти от обороны к наступлению. Наступление — это лучшая оборона.

Организуя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом, объяснял вождь. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Мы теперь должны переучивать свою армию и своих командиров. Воспитывать их в духе наступления. Красная армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная...

«План Жукова-Василевского»

Нарком обороны маршал Семен Константинович Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал армии Георгий Константинович Жуков восприняли слова Сталина всерьез. Или, точнее сказать, воспользовались его словами, чтобы как-то ответить на сосредоточение немецких войск вдоль советских границ.

Заместитель начальника оперативного управления Генерального штаба генерал-майор Александр Михайлович Василевский, будущий маршал, под руководством Жукова составил «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками».

Этот сверхсекретный план до 29 марта 1948 года хранился в личном сейфе Василевского, а потом в архиве Главного оперативного управления Генштаба. Рассекречен недавно.

Документ на пятнадцати страницах, написанный каллиграфическим почерком Василевского, адресован «Председателю Совета Народных Комиссаров тов. Сталину». На первой странице пометки: «Особо важно. Только лично. Экземпляр единственный». Даты нет. Но приложены карты, одна из которых датирована 15 мая. В тот день руководство страны получило спецсообщение разведывательного управления Красной армии о текущей дислокации частей вермахта. Эти сведения вошли в документ, написанный Василевским. Поэтому считается, что 15 мая работа над планом стратегического развертывания на случай войны с Германией была завершена.

И Жуков после войны подтвердил:

— 15 мая Василевский доложил проект директивы войскам наркому Тимошенко и мне.

«План Жукова—Василевского» рассматривается некоторыми историками как очевидное свидетельство наступательных намерений Сталина и командования Красной армии весной 1941 года.

Начинается документ такими словами:

«Докладываю на Ваше рассмотрение соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками...

Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар.

Чтобы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск».

Далее излагается план грандиозной операции.

Генеральный штаб предлагал подготовить упреждающий удар по немецким войскам силами Юго-Западного (Киевский особый военный округ) и левого крыла Западного (Западный особый военный округ, до лета 1940 года — Белорусский) фронтов. На других направлениях предполагалась активная оборона.

Жуков с Василевским исходили из того, что располагают очевидным преимуществом в силах над вермахтом: сто пятьдесят две советские дивизии против ста немецких.

Первоначальная задача: в течение тридцати дней разгромить основные силы немецкой армии на польской территории восточнее реки Вислы, овладеть промышленной Силезией и отрезать Германию от ее союзников (Венгрии и Румынии с их нефтяными месторождениями).

Последующая задача: завершить разгром немецкой армии и «овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссией».

Тимошенко и Жуков не решились поставить свои подписи под этим планом и попросились на прием к Сталину.

Судя по всему, 19 мая последний стратегический документ, разработанный Генштабом до начала войны, был доложен Сталину. Во всяком случае, именно в этот день он принял Молотова, Тимошенко, Жукова и генерал-лейтенанта Николая Федоровича Ватутина, начальника оперативного управления Генштаба.

Одобрил Сталин представленный ему план или не одобрил?

Некоторые историки уверены, что Сталин сказал «да» и идея — упредить врага и атаковать первыми — начала реализовываться. Просто Сталин приказал всю подготовку вести максимально скрытно, чтобы немцы не насторожились.

Эта версия ничем не подтверждена. Разработанный в Генштабе документ остался неподписанным.

По словам Жукова, Сталин был несказанно удивлен, когда нарком обороны и начальник Генерального штаба предложили ему ударить первыми. Вождь раздраженно спросил:

— Вы что, с ума сошли, хотите немцев спровоцировать?

Оправдываясь, Жуков и Тимошенко ответили, что всего лишь развили его идеи, высказанные в выступлении 5 мая. Сталин снисходительно объяснил военачальникам:

— Я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира.

Сталинская политика привела страну и Красную армию к трагедии лета сорок первого. Но в тот день вождь рассуждал разумнее, чем Тимошенко с Жуковым.

Если Жуков тогда всерьез предлагал нанести превентивный удар по вермахту, это означает только одно: начальник Генерального штаба плохо представлял себе соотношение сил и возможностей вермахта и Красной армии.

Жуков считал, что основные силы вермахта сконцентрированы на юге. На самом деле главные силы немцы сосредоточили севернее. Группа армий «Юг» состояла из десяти пехотных дивизий и одной танковой группы. А группа армий «Центр» — из двадцати четырех дивизий и двух танковых групп.

Военный историк Лев Александрович Безыменский считает, что в случае нанесения превентивного удара события развивались бы так.

Когда советский Юго-Западный фронт, выполняя задачу, поставленную Жуковым), двинулся бы на Краков и Люблин, он, по существу, нанес бы удар в пустоту. Зато подставил бы свой правый фланг под удар мощной группы армий «Центр».

Зато советский Западный фронт не имел сил и средств, чтобы противостоять танкам и моторизованным частям немцев, которые устремились бы прямиком на Москву.

Жуков с Василевским просчитались и с количеством немецких дивизий. Вернее, не они, а разведчики и операторы Генштаба, доложившие, что вермахт выставит против Красной армии примерно сто дивизий. Оказалось, что Гитлер сосредоточил против Советского Союза в полтора раза больше дивизий!

Впоследствии маршал Жуков сам признал:

— Хорошо, что Сталин не согласился с нами. Иначе при том состоянии войск могла бы произойти катастрофа...

Подготовленные Жуковым и Василевским в мае сорок первого, за месяц до нападения нацистской Германии, «Соображения...» не были импровизацией.

После финской войны идея наступательной войны торжествовала в руководстве Красной армии. Весной сорок первого на заседании Главного военного совета РККА выступавшие говорили только о наступательных действиях. Считалось, что если немцы и начнут войну, то сразу надо будет перейти в наступление и громить врага. Оборону Красная армия не признавала. Воевать предполагалось только на чужой земле. 5 мая Сталин еще раз повторил это молодым командирам, желая добавить им боевого духа.

Речь Сталина была продиктована его раздражением, вызванным немецкими победами на Западе. Ему не нравилось, что вермахт предстал непобедимым. Он решил успокоить своих командиров. Но одновременно Сталин все-таки хотел напомнить им, что Германия — потенциальный военный противник. Это не означало, что война вот-вот начнется. Это был лозунг завтрашнего дня. Красная армия должна постепенно готовиться к тому, чтобы в какой-то момент перехватить у Гитлера военную инициативу.

Через несколько дней после выступления Сталина только что избранный секретарем ЦК Александр Сергеевич Щербаков проводил совещание руководителей средств массовой информации. Он так сформулировал задачи антигерманской пропаганды:

— Осторожно, не дразнить, повода не давать, аналогии и намеки, но систематически, капля по капле.

Готовясь к войне, ненависть к врагу возбуждают не по капле...

За месяц до начала войны Герой Советского Союза генерал Дмитрий Данилович Лелюшенко, которому поручили формировать 21-й механизированный корпус, приехал в Москву к начальнику Главного автобронетанкового управления Красной армии с вопросом:

— Когда же к нам прибудут танки, положенные по штатному расписанию?

— Не волнуйтесь, — ответил начальник главка генерал-лейтенант Яков Николаевич Федоренко. — По плану ваш корпус должен быть укомплектован полностью в сорок втором году.

В марте в Генеральном штабе Красной армии составили график отпусков офицеров оперативного управления на весь год, включая летние месяцы. Если бы собирались воевать, кто бы разрешил генштабистам отдыхать? Более того, в начале июня Генеральному штабу было приказано в двухнедельный срок сократить штаты центрального и окружных аппаратов на двадцать процентов. Приказ не успели разослать по округам из-за начавшейся войны...

«Довольно внимательно изучая характер действий немецких войск в операциях в Польше и во Франции, — писал маршал Рокоссовский в своих воспоминаниях, — я не мог разобраться, каков план действий наших войск в данной обстановке на случай нападения немцев?

Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали...»

Маршал имел в виду, что приграничные войска были развернуты в наступательных порядках, словно готовясь нанести удар первыми, и потому оказались уязвимыми, когда им пришлось обороняться.

К удивлению Рокоссовского, Генеральный штаб в Москве и командование Киевского военного округа никак не реагировали на очевидные военные приготовления немцев:

«Атмосфера непонятной успокоенности продолжала господствовать в войсках округа.

В районе Ровно произвел вынужденную посадку немецкий самолет, который был задержан располагавшимися вблизи нашими солдатами. В самолете оказались четыре немецких офицера в кожаных пальто (без воинских знаков). Самолет был оборудован новейшей фотоаппаратурой, уничтожить которую немцам не удалось (не успели). На пленках были засняты мосты и железнодорожные узлы на киевском направлении...

Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что распоряжением, последовавшим из наркомата обороны, самолет с этим экипажем приказано было немедленно отпустить в сопровождении (до границы) двух наших истребителей».

И все-таки некоторые военные приготовления весной сорок первого делались?

В середине марта Тимошенко и Жуков попросили Сталина призвать из запаса приписной состав для переподготовки. Вождь отказался: не хотел злить немцев.

Тимошенко и Жуков настаивали. Доложили, что «значительная часть нашего приписного состава подготовлена очень плохо, о чем свидетельствует отрицательный опыт во время войны с Финляндией и на Халхин-Голе. В основной массе приписной состав осваивал боевую подготовку и проходил воинскую службу в территориальных частях, в которых он не имел возможности изучить способы борьбы с танками, авиацией и тем более взаимодействовать с ними...»

Проявили настойчивость и убедили. В конце марта Сталин согласился призвать полмиллиона человек, чтобы доукомплектовать стрелковые дивизии в приграничных округах.

8 марта политбюро приняло постановление о проведении учебных сборов военнообязанных запаса:

«1. Разрешить НКО призвать на учебные сборы в 1941 году военнообязанных запаса в количестве 975 810 человек...

2. Разрешить НКО привлечь на учебные сборы из народного хозяйства сроком на 45 дней 57 700 лошадей и 1680 автомашин...»

Учебные сборы должны были пройти с мая по октябрь. Это тоже была форма боевой подготовки резервистов.

С 25 марта по 5 мая шел скрытый призыв в армию. Потом Сталин разрешил призвать еще триста тысяч резервистов, чтобы укомплектовать укрепрайоны, артиллерию резерва главного командования, инженерные войска, войска связи. В целом призвали восемьсот тысяч бойцов и младших командиров.

В середине мая началась переброска из внутренних военных округов четырех армий (16, 19, 21, 22-й) и одного стрелкового корпуса на рубеж Днепра и Западной Двины. Две армии предполагалось разместить именно в том районе, откуда планом Жукова и Василевского предполагалось нанесение главного упреждающего удара по вермахту.

12 июня нарком Тимошенко подписал директиву о выдвижении к границе стрелковых дивизий, находившихся в тыловых районах военных округов. Но не хватало транспорта, и переброска шла медленно.

27 мая западные пограничные округа получили указание срочно построить фронтовые полевые командные пункты поблизости от границы. 19 июня Прибалтийскому, Западному и Киевскому военным округам было приказано разместить на полевых пунктах фронтовые управления. В Одесском округе это уже было сделано. Штаб Киевского округа начал перебазироваться из Киева в Тернополь. Но зачем это делается — никого из командиров частей округа не информировали.

14—15 июня округа получили указание выдвинуть дивизии к границе. 19 июня — замаскировать аэродромы, районы расположения воинских частей, складов, баз.

17 июня на политбюро приняли еще одно решение:

«1. Разрешить Наркомату обороны призвать в армию 3700 политработников запаса для укомплектования среднего политсостава.

2. Призыв провести с 1 июля по 1 августа 1941 г. ...

5. Отобранные коммунисты должны быть политически подготовленными, проверенными, физически здоровыми, в возрасте от 22 до 30 лет, со средним и незаконченным средним образованием...

8. Обязать Главное управление политпропаганды отобранных в армию политработников направить в части для замены политработников, направленных из частей в новые формирования».

Постановлением Совнаркома и ЦК от 24 марта было организовано Главное управление аэродромного строительства — для ускоренного строительства аэродромов военной авиации. Курировал управление новый заместитель наркома внутренних дел Леон Богданович Сафразьян. Он построил Челябинский тракторный, Ярославский и Горьковский автомобильные заводы. С 1938 года руководил Главным управлением военного строительства при Совнаркоме. Весной сорок первого Берия забрал Сафразьяна в НКВД. До конца года он должен был построить в основных приграничных округах двести сорок взлетно-посадочных полос.

На 24 июня в Москве наметили совещание с наркомами внутренних дел союзных республик о строительстве аэродромов. Но в тот день утром наркому Берии придется информировать Киев и Минск о том, что совещание отложено...

Значит, Сталин все-таки предчувствовал приближение войны? Судя по всему, нет. Если бы Красная армия действительно готовилась к боевым действиям, немецкое нападение 22 июня не оказалось бы таким неожиданным для советского командования, удалось бы избежать чудовищных потерь.

Все предвоенные месяцы Сталин продолжал играть с Гитлером в сложные политические игры. Вождь пребывал в уверенности, что фюрер не станет воевать на два фронта — пока Англия не завоевана, вермахт не повернется на восток. А сосредоточение немецких дивизий на советской границе — средство политического давления на Москву.

Частичная мобилизация Красной армии и все остальные подготовительные меры были не военной, а ответной политической акцией. Сталин был уверен, что в сорок первом году он с Гитлером еще сумеет договориться. Нарком обороны маршал Тимошенко, возможно, втайне придерживался иной точки зрения, но спорить с вождем не решался.

Отчаянный рубака

Назначение Тимошенко на пост народного комиссара обороны многих удивило. Конечно, его предшественник Ворошилов в военном деле звезд с неба не хватал. Климента Ефремовича давно следовало заменить человеком более одаренным, образованным, с большим кругозором. Но Семен Константинович Тимошенко, строевой командир, поклонник кавалерии, в прошлом отчаянный рубака, так же отставал от современной военной мысли и слабо ориентировался в стратегических вопросах.

Зато Семен Константинович был человеком незлым, в армии к нему относились хорошо.

«Встреча получилась теплой и сердечной, — вспоминал будущий маршал Рокоссовский, как летом сорок первого его, еще генерала, принял нарком. — В ней не чувствовалось разницы в занимаемом положении. Семен Константинович не проявил никакого напускного величия, а сохранял простоту в обращении и товарищескую доступность, как в те времена, когда являлся комкором. Должен сказать, что он у всех нас, конников, пользовался не только уважением, но и любовью».

Новый нарком производил внушительное впечатление. «Он отличался кавалергардским ростом и телосложением, говорил рокочущим баритоном с заметным украинским акцентом» — так описывал его один из подчиненных.

Все знали, что Сталин из всех военачальников особо выделяет Тимошенко. Семен Константинович, бывший пулеметчик, в Гражданскую войну был рядом с вождем в Царицыне.

Сталин уважительно говорил:

— В Гражданскую войну под Тимошенко было убито семнадцать лошадей.

Семен Константинович Тимошенко родился 6 февраля (18 февраля по новому стилю) 1895 года в крестьянской семье в селе Фурманка Херсонской губернии. Недолго поучился в сельской школе. В двенадцать лет начал самостоятельную жизнь. В 1915 году сдал экстерном за три класса городского училища, и тут же его призвали на военную службу.

В царской армии будущий нарком служил пулеметчиком. В ноябре 1917 года вступил в Красную гвардию, командовал взводом. С июня 1918-го — в Красной армии: командир пулеметной команды, взвода, эскадрона в 1-м Черноморском красногвардейском отряде. С августа 1918 года — командир 1-го Крымского революционного полка. С ноября — командир 2-й кавалерийской бригады 1-й Сводной кавалерийской дивизии. Семен Константинович был лихим конником, это признавали все сослуживцы. В ноябре 1919-го — августе 1920 года он командовал 6-й кавалерийской дивизией. В августе 1920-го — октябре 1921-го — 4-й кавалерийской дивизией.

Тимошенко вышел из Гражданской войны в победном ореоле конармейца, разгромившего белых генералов. Победа над титулованными и образованными офицерами сыграла дурную шутку со многими красными командирами. Они уверились в своих талантах и не ощущали необходимости постоянно учиться.

Его карьера и безо всякой учебы складывалась более чем удачно. Летом 1924 года инспектором кавалерии Красной армии был назначен Семен Михайлович Буденный. Он взял Тимошенко к себе «для особо важных поручений». А в феврале 1925 года Тимошенко получил 3-й кавалерийский корпус. Высокое покровительство помогло ему стать одним из первых в Западном военном округе командиров-единоначальников, то есть он сам себе был комиссаром.

Командующий округом Михаил Тухачевский, аттестуя Тимошенко, писал в 1925 году: «Один из основных, из лучших командиров конницы. Обладая высокими качествами рубаки, в то же время непрерывно изучает военное дело и вопросы военной техники. Прекрасно понимает роль конницы».

Командующий войсками Белорусского военного округа Иероним Уборевич писал в служебной характеристике Тимошенко в 1932 году: «Исключительно опытный организатор боевой подготовки конницы. Овладевает успешно вопросами механизации и артиллерии. Много положил трудов, чтобы 3-й кав. корпус занял первое место по подготовке. Весьма дисциплинирован. Достоин выдвижения вне очереди по должности помощника командующего войсками округа или инспектора кавалерии РККА».

С представлением Уборевича согласились в Москве. На следующий год, в августе 1933 года, Тимошенко был назначен заместителем командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии. Через два года его перевели на ту же должность в Киевский округ.

Семен Тимошенко обошелся тем минимумом образования, который был обязателен в Красной армии. В 1924 году он окончил дивизионную партийную школу. Дважды (в 1922-м и 1927-м) учился на Курсах усовершенствования высшего начальствующего состава Военной академии имени М.В. Фрунзе и в 1930-м прошел курсы командиров-единоначальников высшего командного состава при Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева.

Иначе говоря, будущий нарком практически остался без серьезного общего и военного образования. Не зная иностранных языков и не испытывая к тому особого желания, он не следил за мировой военной мыслью, упустил то новое, что появилось в военной науке. Он видел свою задачу в том, чтобы доказать: в будущей войне конница сыграет еще более важную роль, чем в Гражданской.

Когда начались массовые репрессии в армии и освободились высокие посты, Тимошенко выдвинули на самостоятельную работу. В июле 1937 года он принял Северо-Кавказский военный округ. Не успел познакомиться с войсками и разобраться в проблемах, как в октябре его перевели в Харьковский округ.

Командарм 2-го ранга Тимошенко принял активное участие в чистке армии. 9 сентября 1937 года военный совет округа составил очередной список командиров, которых решено было отстранить от должности. Судьба людей решалась быстро и без обсуждения. Тимошенко по телеграфу обращался к наркому обороны с просьбой уволить их из РККА и дать санкцию на арест (см. кн.: Черушев Н. 1937 год: элита Красной армии на Голгофе). Как только из Москвы приходила ответная телеграмма, обреченных передавали в руки особистов.

Среди тех, кого Тимошенко назвал врагами народа, были люди, которых даже тогда сочли невиновными. Комдив Александр Александрович Тальковский, командир 3-й Крымской стрелковой дивизии, в мае 1940 года «за недоказанностью вины» был освобожден. Его даже вернули в армию, сделали начальником курса в Академии имени М.В. Фрунзе. Но в конце июня 1941 года (уже после начала войны!) Тальковского опять арестовали. В феврале 1942-го он умер в лагере.

При этом Тимошенко жаловался в Москву на нехватку командного состава: «Работать в одиночку трудно. У меня нет начальника управления пропаганды, члена военного совета, помощника по материальному обеспечению, помощника по авиации, двух командиров корпусов, трех командиров дивизий...»

В Харькове Тимошенко тоже не успел освоиться, потому что прослужил там всего несколько месяцев. В феврале 1938 года Тимошенко возглавил самый большой и стратегически важный округ — Киевский. 26 июля 1938 года округ был переименован в Киевский особый военный округ.

Одновременно с Тимошенко в Киев приехал новый первый секретарь ЦК компартии Украины Никита Сергеевич Хрущев. Он был сразу включен в состав военного совета округа.

«Сталин знал Тимошенко лучше, чем я, — вспоминал Хрущев. — Еще по Первой конной армии Буденного. Тимошенко вообще был на виду, особенно после репрессирования командного состава Красной Армии в тридцатые годы. На фоне оставшихся командиров Тимошенко выглядел довольно заметно.

Когда я уезжал из Москвы в Киев первым секретарем ЦК КП(б)У, командующим войсками округа был Тимошенко, и Сталин дал о нем благоприятный отзыв и хорошую характеристику. Правда, характеристика заключалась главным образом в том, что это честный человек, на которого можно положиться».

В разгар репрессий войска округа находились в бедственном положении. Но уже через месяц после приезда Семен Константинович. вместе с Никитой Сергеевичем подписали постановление военного совета Киевского округа «О состоянии кадров командного, начальствующего и политического состава округа»:

«В результате большой работы по очищению рядов РККА от враждебных элементов и выдвижению из низов беззаветно преданных делу партии Ленина—Сталина командиров, политработников, кадры командного, начальствующего и политсостава крепко сплочены вокруг нашей партии, вождя народа товарища Сталина и обеспечивают политическую крепость и успех в деле боевой мощи частей РККА...»

В феврале 1939 года Тимошенко присвоили звание командарма 1-го ранга. В сентябре он был назначен командующим войсками Украинского фронта, которые вошли на территорию Польши. В феврале 1940-го возглавил Северо-Западный фронт с задачей сокрушить, наконец, финскую оборону.

Участников Польской и Финской кампаний вождь щедро наградил. Тимошенко в марте стал Героем Советского Союза. Сталину казалось, что с такими проверенными в бою военачальниками он может чувствовать себя уверенно.

7 мая 1940 года президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об установлении генеральских и адмиральских званий для высшего начальствующего состава Красной Армии и Военно-Морского флота».

Командармы 1-го ранга должны были стать генералами армии. Но Сталин сделал широкий жест: все три командарма 1-го ранга — Семен Константинович Тимошенко, Борис Михайлович Шапошников, начальник Генштаба, и Григорий Иванович Кулик, заместитель наркома обороны, — получили маршальские звезды.

Это вообще был большой день для Тимошенко. 7 мая 1940 года Сталин сделал его наркомом обороны.

Пропагандистский аппарат немедля приступил к прославлению нового наркома. Поэт-песенник Василий Иванович Лебедев-Кумач написал сразу два текста о Семене Константиновиче.

Песню «Боевая пехотная» исполнял ансамбль песни и пляски Наркомата внутренних дел:

Музыку «Песни о наркоме Тимошенко» написал Александр Васильевич Александров, художественный руководитель ансамбля песни и пляски Красной армии.

Присоединение Прибалтики и Бессарабии

Первой боевой задачей нового наркома стало присоединение трех Прибалтийских республик.

Осенью 1939 года под страхом оккупации они вынуждены были подписать со Сталиным пакты о взаимной помощи. Советский Союз получил право разместить на территории Эстонии и Латвии по двадцать пять тысяч своих солдат, в Литве — двадцать тысяч, а также организовать там военно-морские базы и пользоваться местными аэродромами.

Красную армию в Прибалтике встретили неприязненно. Да и командиры и политработники Красной армии старались оградить своих бойцов от общения с местным населением.

Советский военный атташе в Латвии полковник Константин Павлович Васильев докладывал начальству в Наркомате обороны, что красноармейцы производят неважное впечатление:

«Внешний вид бойца и командира выправкой и общей подтянутостью и опрятностью одежды в значительной степени отстает от латвийской армии. Как правило, наш командный состав, появляясь в общественных местах или просто в городе, под шинелью имеет револьвер и полевую сумку, отчего до комизма раздуваются бока, выходит в город в старых шинелях и небритым. Красноармейцы в старом засаленном обмундировании, в плохо подогнанных шинелях и тоже небритые. Все это производит неблагоприятное сравнение с латышами».

Красноармейцы были поражены высоким уровнем жизни прибалтов — особенно по контрасту с собственным жалким бытом.

Военный атташе Васильев сообщал в Москву:

«Бойцы и командиры газет и писем не получают, письма бойцов на родину не отправляются. Плохие условия размещения — спят на полу. Сыро и холодно, отсутствие банно-прачечного обслуживания (бойцы сами стирают белье), были случаи вшивости...»

Некоторые бойцы пытались дезертировать, чтобы остаться в Прибалтике. Советское командование обвинило местные власти в том, что они похищают красноармейцев и вообще нарушают подписанные договоренности.

Нарком внутренних дел Берия 19 октября 1939 года приказал начальникам особых отделов частей, расквартированных в Прибалтике:

«Тщательно проверить имеющуюся в частях агентурно-осведомительную сеть с точки зрения полного и равномерного охвата всех звеньев воинских соединений — от штабов до отдельных подразделений.

В связи с количественным увеличением агентурно-осведомительной сети создать крепкий, тщательно проверенный кадр резидентов для связи и работы с сетью.

Оперуполномоченным при частях и начальникам особых отделов ежедневно информировать командование о нездоровых проявлениях в частях, добиваясь принятия решительных мер к их ликвидации.

Через каждые три дня представлять спецсводки о политико-моральном состоянии частей, боеподготовке, взаимоотношениях с окружением, случаях недостойного поведения отдельных военнослужащих, фактах связей их с подозрительным и враждебным СССР элементом, попытках вербовок иноразведками военнослужащих...»

Сталин надеялся, что Германия надолго увязнет в войне с Францией и Англией. Быстрый разгром французской армии оказался для него неприятным сюрпризом.

17 мая 1940 года нарком иностранных дел Молотов просил немецкого посла Шуленбурга принять «самые горячие поздравления в связи с успехами германских войск во Франции». Но никакой радости в Москве не испытывали. Напротив, заспешили с присоединением Прибалтики.

Молотов откровенно предупредил германского посла, что во все Прибалтийские республики отправлены эмиссары, которым поручено сформировать там новые правительства, более приемлемые для Москвы.

Еще через несколько дней Молотов информировал Шуленбурга, что принято решение ввести советские войска в Северную Буковину и Бессарабию, принадлежавшие Румынии. Гитлер, выполняя взятые на себя обязательства по секретному протоколу, подписанному Молотовым и Риббентропом, рекомендовал румынскому королю не оказывать сопротивления.

Северная Буковина в разные времена принадлежала Турции и Австро-Венгрии, но ее население в основном составляли украинцы. Бессарабия триста лет принадлежала Турции. С 1812 года она входила в состав Российской империи. В 1918 году Румыния присоединила к себе Бессарабию.

В Москве долго не могли решить, как следует поступить в отношении Бессарабии. В апреле 1925 года на съезде общества бессарабцев герой Гражданской войны Григорий Иванович Котовский говорил:

— Вопрос об освобождении Бессарабии, вопрос о том, чтобы сделать Бессарабию красной, мог бы быть разрешен хорошим ударом нашего корпуса, куда входит, и Бессарабская кавалерийская дивизия, или, в крайнем случае, еще парой наших корпусов. Если рабоче-крестьянское правительство, руководимое коммунистической партией, скажет, что довольно дипломатических переговоров, прикажет нашей Красной армии броситься к границам Румынии, Бессарабии, на помощь восставшим рабочим и крестьянам, наш кавалерийский корпус будет впереди! Мы уверены, что, если этот исторический момент настанет, наша красная конница одним прыжком перемахнет через Днестр...

Максим Максимович Литвинов, нарком иностранных дел, считал, что нужно отказаться от прав на Бессарабию: ладить с Румынией важнее.

Сталин и Молотов придерживались иной точки зрения и, договорившись с Гитлером, добились своего.

Премьер-министр Англии Уинстон Черчилль пригласил советского посла Ивана Майского и поинтересовался:

— Что означает присоединение Бессарабии — возврат к империализму царских времен?

Майский, имевший инструкции из Москвы, пустился в объяснения.

Черчилль внимательно выслушал и с усмешкой заметил:

— Может быть, вы и правы. Но если ваши действия продиктованы не старым царем, а новым советским империализмом, у меня нет возражений. — И тут же спросил: — Должно быть, в Берлине не очень довольны вашей экскурсией в Румынию?

Черчилль ошибался. Фашистская Италия и нацистская Германия поддержали Сталина.

24 июля Бенито Муссолини, принимая в Риме нового советского полпреда Н.В. Горелкина, подчеркнул, что он полностью поддерживает присоединение Бессарабии и Прибалтики:

— Советский Союз возвращает то, что ему должно принадлежать по праву, и итальянское правительство считает это вполне справедливым.

Муссолини добавил:

— В настоящее время у трех стран — Советского Союза, Италии и Германии, несмотря на различие внутренних режимов, имеется одна общая задача — это борьба против плутократии, против эксплуататоров и поджигателей войны на Западе.

Германия же вообще заранее была поставлена в известность о советских планах в отношении Бессарабии и Буковины. Еще 25 июня Молотов беседовал с Шуленбургом. Немецкий посол передал мнение Риббентропа:

1. Германское правительство в полной мере признает права Советского Союза на Бессарабию и своевременность постановки этого вопроса перед Румынией;

2. Германия готова поддерживать советское правительство на этом пути, оказав со своей стороны воздействие на Румынию. Когда Советский Союз поднимет этот вопрос, Германия скажет Румынии: «соглашайся».

Но вот вопрос о Буковине, заметил немецкий посол, является новым для германского правительства...

— Постановку вопроса о Буковине, где преобладающее население украинцы, советское правительство считает правильной и своевременной, — сказал Молотов. — К настоящему моменту вся Украина за небольшими исключениями уже объединена.

Шуленбург, подготовленный к беседе, сослался на данные переписи 1925 года:

— Украинцы не составляют большинства в Буковине.

Молотов отверг этот аргумент:

— Эти данные, составленные в духе, благоприятном для румын, натяжка. Часть населения, зачисленная во время этой переписи в румыны, безусловно являются украинцами.

Генерал армии Жуков летом 1940 года возглавил специально образованный Южный фронт из трех армий — две взяли из Киевского округа и одну сформировали из войск Одесского округа. Его войска вошли в Северную Буковину и Бессарабию.

Северную Буковину включили в состав Украины (это Черновицкая область). На территории Бессарабии 2 августа 1940 года была образована Молдавская Советская Социалистическая Республика. Но три уезда — Измаильский, Аккерманский, Хотинский — тоже передали Украине.

Эти территориальные перемены Гитлер перенес легко. Но он опасался, что Красная армия двинется дальше и займет жизненно важные для него нефтеносные районы Румынии. Поэтому он предоставил Румынии гарантии территориальной целостности и отправил туда военную миссию и войска.

Сталину это не понравилось.

— Зачем вы дали эту гарантию? — спрашивал Молотов немецкого посла. — Вы были предупреждены, что мы не собираемся нападать на Румынию.

— Именно поэтому мы и дали эту гарантию! — с легкой иронией ответил Шуленбург. — Вы нам много раз говорили, что у вас больше нет никаких претензий к этой стране. Наша гарантия, следовательно, не может вас ни в чем стеснять.

В середине июня 1940 года Москва потребовала от Латвии, Литвы и Эстонии сформировать новые правительства, дружественные Советскому Союзу, и обеспечить свободный пропуск на свою территорию дополнительных советских воинских частей.

14 июня около полуночи Молотов принял литовского министра иностранных дел Юозаса Урбшиса и зачитал ему заявление советского правительства.

Урбшис попросил отсрочить исполнение требования.

— Я изложил вам решение правительства, в котором не могу изменить ни одной буквы, — сказал Молотов. — Заявление серьезное и категорическое, изменения и поправки в нем невозможны.

— Сколько еще предполагается ввести войск? — задал вопрос литовский министр.

— Три-четыре корпуса.

— Сколько это будет в дивизиях? — попросил уточнить Юозас Урбшис.

— От девяти до двенадцати, — пояснил Молотов.

— В какие пункты будут введены войска? — продолжал спрашивать литовский министр. — Каковы намерения в отношении Каунаса?

Город Каунас был между двумя мировыми войнами столицей независимой Литвы.

— В конечном счете это дело военных, — ответил Молотов, — но ясно, что войска придется ввести во все важнейшие пункты, в том числе и в Каунас.

Молотов говорил медленно, преодолевая заикание.

— Я должен вас предупредить, — сказал Вячеслав Михайлович, демонстрируя недовольство Литвой, — что если ответ задержится, то в Литву будут двинуты советские войска, и немедленно. Говорили раз, говорили другой, потом — третий раз, а дела со стороны литовского правительства не видно. Пора прекратить шутить.

— Литовское правительство сразу же поняло, что положение серьезное, — мрачновато заметил Урбшис.

— Нет, — немедленно откликнулся Молотов, — оно этого не поняло. Я допускаю, что отдельные лица честно отнеслись к выполнению договора о взаимопомощи между нашими странами, но литовское правительство далеко от этого.

— Будут ли советские войска вмешиваться во внутренние дела Литвы? — обреченно поинтересовался Урбшис.

— Нет, — сразу же ответил Молотов. — Внутренние дела — прерогатива вашего правительства. Правительство Советского Союза — пролитовское. Мы хотим, чтобы литовское правительство стало просоветским.

Министр Урбшис все понял правильно:

— Какое литовское правительство было бы приемлемо советскому правительству?

— О лицах мне трудно говорить, — ответил Молотов. — Нужна такая смена кабинета, которая бы привела к образованию просоветского правительства в Литве.

— Новый кабинет должен быть сформирован к утру завтрашнего дня? — уточнил Урбшис.

— Не обязательно так торопиться, — проявил великодушие Молотов. — Кабинет можно будет составить позднее, на другой день, например. Но при том обязательном условии, что все требования советского правительства будут приняты в срок.

Литовский посланник в Москве Наткевичюс поинтересовался:

— Нужно ли будет согласовывать состав нового кабинета с советским правительством? Если да, то как?

— Согласовать придется, — объяснил Молотов, — а как — можно потом договориться. Или непосредственно в Москве, или в Каунасе с нашим полпредом.

— Последний вопрос, — сказал министр Урбшис. — Я не вижу в литовском уголовном кодексе статьи, на основании которой можно выполнить еще одно ваше требование — отдать под суд министра внутренних дел полковника Казимира Скучаса и начальника политической полиции Аугустаса Повилайтиса. Как быть?

Вячеслав Михайлович не затруднился с ответом:

— Прежде всего нужно их арестовать и отдать под суд, статьи найдутся. Да и советские юристы могут помочь в этом.

На следующее утро Урбшис вновь был у Молотова. Литовский министр сообщил, что его правительство приняло все требования Советского Союза и ушло в отставку.

16 июня днем Молотов принял латвийского посланника в Москве. С посланником он не церемонился. Передал заявление советского правительства и сказал, что, если оно не будет принято и кабинет министров Латвии не уйдет в отставку, Москва примет соответствующие меры.

С литовским министром Молотов беседовал тридцать две минуты, с латвийским посланником — двадцать три. Эстонскому посланнику Молотов буквально не дал рта раскрыть.

Вячеслав Михайлович передал ему те же требования, что Литве и Латвии. Посланник хотел что-то спросить и уже начал:

— Нельзя ли...

Молотов даже не захотел его выслушать и сразу прервал:

— Нет, нет.

Уходя, посланник посетовал на то, что его правительству дается слишком мало времени для ответа.

— Ничего не могу поделать, бросил Молотов.

Руководство Латвии обратилось было к немцам с просьбой разрешить правительству и армии перейти на территорию Германии. Но Гитлер пока что хранил верность обязательствам, данным Сталину. Пришлось всем трем правительствам принять ультиматум Москвы.

Балтийские политики понимали, что сопротивляться напору Советского Союза бесполезно. Красная армия заняла бы всю Прибалтику и без их согласия.

Советские люди исходили из того, что страна безусловно имеет право расширять свою территорию.

Профессор Академии Генерального штаба генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев говорил:

— Сейчас наше положение такое, что можем делать что захотим. Такие государства, как Эстония, Латвия и Литва, — должны быть включены в состав какого-либо большого государства. Давно доказано, что маленькие страны самостоятельно существовать не могут и являются только причиной раздора...

В первых числах июня 1940 года войска Ленинградского, Калининского и Белорусского особого округов были подняты по тревоге и сосредоточены на границах Прибалтийских республик. Боевая задача: разгромить армии Литвы, Латвии и Эстонии (см. Отечественная история. 1994. № 4). Руководить операцией было поручено заместителю наркома командарму 2-го ранга Александру Дмитриевичу Локтионову.

В директиве советским пограничным войскам говорилось:

«Перед общим переходом частями Красной армии госграницы с Эстонией и Латвией погранчастям НКВД, расположенным на границе, совместно с подразделениями Красной Армии внезапным и смелым налетом захватить и уничтожить эстонские и латвийские погранкордоны...»

Директива Главного управления политической пропаганды Красной армии гласила:

«Наша задача ясна. Мы хотим обеспечить безопасность СССР, закрыть с моря на крепкий замок подступы к Ленинграду, нашим северо-западным границам. Через головы правящей в Эстонии, Латвии и Литве антинародной клики мы выполним наши исторические задачи и заодно поможем трудовому народу этих стран освободиться от эксплуататорской шайки капиталистов и помещиков».

17 июня Красная армия без боя заняла всю Латвию. В тот же день в Ригу приехал первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский в роли «особоуполномоченного Советского правительства для проведения в жизнь латвийско-советского договора о взаимопомощи».

С таким же поручением в Литву отправился его коллега Владимир Георгиевич Деканозов. В Эстонию выехал Андрей Александрович Жданов. Кандидат в члены политбюро и секретарь ЦК Жданов был старшим в этой тройке. Деканозов и Вышинский ездили к нему в Таллин, докладывали о своей работе.

На роль нового главы правительства Латвии Вышинский выбрал микробиолога профессора Августа Кирхенштейна, который и не подозревал, что его бежавший в Советскую Россию брат Рудольф, военный разведчик, кавалер ордена Красного Знамени, два года назад был расстрелян НКВД.

Поляк Кирхенштейн пытался предложить вместо себя латыша Роберта Эйхе, который еще недавно занимал высокое положение в Москве. Кирхенштейн не знал, что бывшего кандидата в члены политбюро и наркома земледелия Эйхе тоже расстреляли.

18 июня Вышинский пришел к президенту Латвии Карлу Ульманису и представил ему список нового правительства, составленный в Москве. Президенту пришлось согласиться с условиями Сталина. Но и это правительство продержалось недолго — оно было нужно только на переходный период, чтобы избежать сопротивления латышей и латвийской армии.

17 июня такое же новое правительство (в соответствии со списком, привезенным из Москвы) было сформировано в Литве, 21 июня — в Эстонии.

17 июня нарком Тимошенко представил Сталину докладную записку со своими предложениями:

«Решительно приступить к советизации занятых республик, возможно скорее решить вопрос с «правительством» занятых республик, на территории занятых республик образовать Прибалтийский военный округ со штабом в Риге...»

21 июня мимо советского посольства в Риге прошла организованная коммунистами демонстрация в поддержку союза с Москвой. Эти люди верили, что только Советский Союз и его армия могут спасти Латвию от Гитлера. Вышинский стоял на балконе и с важным видом приветствовал демонстрантов.

Многие латыши, эстонцы и литовцы надеялись, что их страны станут военными союзниками СССР, но останутся независимыми. Это были наивные мечты.

Прибалтика еще не успела войти в состав Советского Союза, а 11 июля Тимошенко уже распорядился сформировать на территории Литвы, Латвии и западных районов Калининской области Прибалтийский военный округ.

Калининский округ расформировывался, а органы управления перебазировались в Ригу. Командующим округом назначили генерал-полковника Локтионова. Территория Эстонии первоначально включалась в состав Ленинградского военного округа. Но 17 августа Тимошенко приказал Эстонию передать в состав Прибалтийского округа, который переименовывался в Прибалтийский особый военный округ.

21 июля новый парламент Латвии без дебатов проголосовал за присоединение к Советскому Союзу. То же сделали парламенты Литвы и Эстонии.

20 ноября Андрей Александрович Жданов, выступая на объединенном пленуме Ленинградского обкома и горкома партии, с гордостью говорил о победах советской внешней политики:

— У нас нейтралитет своеобразный — мы, не воюя, получаем кое-какие территории.

Зал весело смеялся. Из стенограммы потом эти слова вычеркнули (см. Отечественная история. 2000. № 5).

В Прибалтийские республики прибыли оперативные группы НКВД. Практически сразу же начались массовые репрессии.

В Латвии разом арестовали восемнадцать тысяч человек — для небольшой республики это огромная цифра. Кого не расстреляли, отправили в лагеря в Сибирь. Офицеров латвийской армии демобилизовали и частично посадили, частично расстреляли, обвинив в шпионаже в пользу Германии или Англии — по выбору следователя местного райотдела НКВД.

Депортировали не только бывших полицейских и правительственных чиновников, но и представителей интеллигенции, ничем себя не запятнавших. Последняя предвоенная депортация прошла 14 июня 1941 года — за неделю до нападения Германии. Для Латвии, как и для других балтийских республик, депортации и расстрелы были трагедией, определившей отношение к Советскому Союзу.

Все это время Гитлер вел себя по отношению к Сталину исключительно лояльно.

Статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Эрнст фон Вайцзеккер 17 июля 1940 года информировал немецкие дипломатические миссии:

«Укрепление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии, реорганизация правительств, производимая советским правительством, касаются только России и прибалтийских государств. Поэтому ввиду наших неизменно дружеских отношений с Советским Союзом у нас нет никаких причин для волнения, каковое нам открыто приписывается некоторой частью зарубежной прессы...»

Вообще казалось, что отношения между нацистской Германией и Советской Россией хороши, как никогда.

10 июня 1940 года в Москве была подписана советско-германская конвенция по разрешению пограничных конфликтов и инцидентов на границе.

Генерал-лейтенант Иван Александрович Богданов, начальник пограничных войск НКВД Белоруссии, докладывал в Москву:

«Взаимоотношения с Германией за отчетный период были нормальными, поэтому возникавшие на границе конфликты и инциденты разрешались во взаимном согласии и в сравнительно короткое время... Претензии, выдвинутые советской стороной, представителями германской пограничной полиции признавались и были разрешены в пользу СССР».

1 июля Сталин принял в Кремле посла Великобритании Криппса. Английский дипломат пытался говорить о стремлении Гитлера господствовать в Европе, намекая на то, что это опасно и для России.

Сталин вступился за фюрера:

— Что касается субъективных данных о пожеланиях господства в Европе, то я считаю своим долгом заявить, что при всех встречах, которые я имел с германскими представителями, я такого желания со стороны Германии — господствовать во всем мире — не замечал.

Молотов в Берлине

А в Берлине шла дискуссия: что делать с Россией? Германия, Италия и Япония 27 сентября 1940 года подписали в Берлине соглашение о политическом и военно-экономическом союзе сроком на десять лет. Так, может быть, включить Россию в состав стран оси, превратить в долговременного союзника и всем вместе поделить мир?

Или же обезоружить Россию внезапным ударом, навсегда обезопасить себя с востока и присоединить к рейху плодородные земли Украины и нефтяные месторождения Кавказа?

Год спустя после заключения пакта Молотова—Риббентропа разногласия между Москвой и Берлином стали ощутимы. И Сталин, и Гитлер стремительно увеличивали свои империи, и их интересы начали сталкиваться в восточной части Европы.

Но в Москве старательно подчеркивали отсутствие разногласий с Берлином.

1 августа 1940 года Молотов выступал на сессии Верховного Совета СССР и, говоря о международном положении, подчеркнул:

— За последнее время в иностранной и особенно в английской и англофильствующей прессе нередко спекулировали на возможности разногласий между Советским Союзом и Германией, с попыткой запугать нас перспективой усиления могущества Германии. Как с нашей, так и с германской стороны эти попытки не раз разоблачались и отбрасывались как негодные.

Мы можем подтвердить, что, по нашему мнению, в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как Советского Союза, так и Германии...

6 августа советского полпреда в Берлине Александра Шкварцева пригласил Риббентроп. Находясь в крайне взволнованном состоянии, он сказал:

— Я пригласил вас по неприятному делу.

Он зачитал Шкварцеву перевод статьи из латвийский газеты «Яунакас синае», в которой говорилось, что немецкие коммунисты называют мирное соглашение с побежденной Францией «неслыханным диктатом».

Риббентроп заключил:

— Эта статья не соответствует соглашениям, подписанным мною в Москве, а также последним высказываниям фюрера и Молотова. Прошу вас передать советскому правительству, что, принимая во внимание дружественные отношения между Советским Союзом и Германией, появление подобных статей представляется германскому правительству нежелательным.

Получив шифровку Шкварцева, Молотов написал на ней:

«Скажите латышам (ЦК), что нельзя это допускать впредь. Держаться надо по «Правде».

13 октября 1940 года министр Риббентроп написал Сталину обширное письмо, подробно обосновывая каждый шаг немецкого правительства, и предложил встретиться:

«Историческая задача четырех держав в лице Советского Союза, Италии, Японии и Германии, по-видимому, состоит в том, чтобы устроить политику на долгий срок и путем разграничения интересов в масштабе столетий направить будущее развитие своих народов на правильные пути...

Мы бы приветствовали, если бы господин Молотов пожелал в ближайшее время посетить Берлин. Смею от имени имперского правительства передать самое сердечное приглашение. После моего двухкратного визита в Москву видеть господина Молотова в Берлине было бы для меня особой радостью.

Его визит дал бы фюреру возможность лично изложить господину Молотову свои мысли о будущем отношений между нашими странами».

17 октября Сталин получил послание. Посол Шуленбург объяснил Риббентропу, что столь важный документ нужно было передать Сталину «в безупречном переводе, так, чтобы в его содержание не вкрались бы неточности». Поэтому в посольстве «сначала перевели его на русский язык, поскольку мы знаем из опыта, что переводы, сделанные советскими переводчиками, плохи и полны ошибок».

Три дня Сталин обсуждал предложение Риббентропа со своим окружением. 21 октября Молотов передал послу Шуленбургу ответ Сталина. Всю ночь в посольстве его переводили на немецкий и в пять утра отправили шифротелеграммой в Берлин:

«Многоуважаемый господин Риббентроп!

Ваше письмо получил. Искренне благодарю Вас за доверие, так же как за поучительный анализ последних событий, данный в Вашем письме.

Я согласен с Вами в том, что вполне возможно дальнейшее улучшение отношений между нашими государствами, опирающееся на прочную базу разграничения своих интересов на длительный срок.

В.М. Молотов считает, что он у Вас в долгу и обязан дать Вам ответный визит в Берлин. Стало быть, В.М. Молотов принимает Ваше приглашение...

Я приветствую выраженное Вами желание вновь посетить Москву, чтобы продолжить начатый в прошлом году обмен мнениями по вопросам, интересующим наши страны, и надеюсь, что это будет осуществлено после поездки Молотова в Берлин.

Что касается совместного обсуждения некоторых вопросов с участием представителей Японии и Италии, то, не возражая в принципе против такой идеи, считаю, что этот вопрос следовало бы подвергнуть предварительному обсуждению».

12 ноября 1940 года глава советского правительства и нарком иностранных дел Молотов на поезде прибыл в столицу рейха в надежде решить спорные вопросы. Его сопровождали новый нарком черной металлургии Иван Тевосян, первый заместитель наркома внутренних дел Всеволод Меркулов, замнаркома иностранных дел Владимир Деканозов, который останется в Берлине полпредом, и еще шестьдесят человек, из них шестнадцать сотрудников охраны, врач и прислуга.

Молотов провел в Берлине два дня, наполненные переговорами. Немецкие собеседники желали говорить о мировых проблемах. В первой беседе Риббентроп внушал Молотову, что Англия уже разбита и пора делить наследство Британской империи, обозначив сферы влияния России, Германии, Италии и Японии.

— Не повернет ли в будущем на юг и Россия для получения естественного выхода в открытое море, который так важен для России? — задавал риторический вопрос немецкий министр.

Молотов поинтересовался, о каком море идет речь.

— Не будет ли для России наиболее выгодным выход к морю через Персидский залив и Аравийское море? — предложил Риббентроп.

Иначе говоря, Германия предлагала Советскому Союзу присоединить или превратить в свою колонию Ближневосточный регион, невероятно богатый нефтью.

Потом Молотова проводили к Гитлеру. Фюрер пустил в ход все свое искусство влияния на людей, чтобы расположить к себе советского наркома. Он предложил Советскому Союзу присоединиться к странам оси — Германии, Италии и Японии.

— Советскому Союзу, — говорил Гитлер, — предоставляется право указать те области в Европе, в которых он заинтересован. То же в отношении великого восточноазиатского пространства — Советский Союз должен сам сказать, что его интересует. Я предлагаю Советскому Союзу место четвертого партнера в этом пакте.

Фюрер тоже говорил, что готовит последний удар по Англии и нужно решить судьбу обширной Британской империи.

Молотов хотел для начала выяснить, зачем немецкие войска перебрасываются в Финляндию и Румынию. Он вовсе не имел в виду, что Германия готовит нападение на Советский Союз. Он выражал недовольство тем, что Гитлер претендует на страны, которые уже включены в сферу влияния Советского Союза.

Молотов прямо спросил Гитлера:

— Направлены ли гарантии, данные Германией Румынии, против Советского Союза в случае нападения СССР на Румынию?

— Гарантии, данные немцами, имеют общий характер, — ответил фюрер. — Однако Россия никогда не заявляла нам о каких-либо претензиях к Румынии помимо Бессарабии. Оккупация Северной Буковины уже явилась нарушением этих гарантий. Но я не думал, что Россия питает еще и другие намерения по отношению к Румынии.

Гитлер пытался избежать этой темы и расписывал выгоды движения в сторону Индии и Персидского залива.

Молотов идеи Гитлера не отверг. Напротив, в записи беседы Гитлера и Молотова помощники Вячеслава Михайловича несколько раз пометили: «Тов. Молотов приветствует это заявление рейхсканцлера... Тов. Молотов считает это заявление правильным... Тов. Молотов выражает с этим свое согласие и считает, что в своей основе мысль рейхсканцлера правильна».

Нарком просто хотел еще кое-что выторговать. Молотов отвечал, что они со Сталиным прежде всего хотят получить свободный выход из Балтийского и Черного морей, а также военные базы в Болгарии, на Босфоре и Дарданеллах, чтобы контролировать черноморские проливы. Если Германия на это согласна, то Москва не против присоединения к трехстороннему пакту.

Молотов, похоже, плохо понимал, что происходит.

После беседы с фюрером, около часа ночи он отправил Сталину шифротелеграмму: «Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с СССР в сферах влияния налицо». На следующий день новое послание Сталину: «Принимают меня хорошо, и видно, что хотят укрепить отношения с СССР».

Сталин, одобряя действия Молотова на переговорах, в своих телеграммах уточнял позиции: добиваться полного контроля над черноморскими проливами и согласия Германии на ввод советских войск в Болгарию, отстаивать преимущественные права Советского Союза, «если немцы предложат раздел Турции», что касается раздела Ирана, то не обнаруживать большого интереса, но сказать, что, «пожалуй, не будем возражать против предложения немцев».

Во время второй беседы с Молотовым Гитлер сказал:

— Не без учета пакта с Советским Союзом Германия сумела так быстро и со славой для своего оружия осуществить операции в Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции... Я считаю, что мы добьемся больших успехов, если будем стоять спиной к спине и бороться с внешними силами, чем если мы будем стоять друг против друга грудью и будем бороться между собой.

Молотов сказал, что он согласен с выводами рейхсканцлера. Но тогда они со Сталиным рассчитывают, Германия признает, что «Финляндия должна быть областью советских интересов». Гитлер не без колебаний согласился с этим.

— В той же степени, как, например, Эстония и Бессарабия? — Добивался своего Молотов.

К тому времени Бессарабия и Эстония уже стали частью Советского Союза.

— Я не хочу войны в Финляндии, — ответил Гитлер. — Кроме того, Финляндия является для Германии важным поставщиком.

— Эта оговорка является новым моментом, — заметил Молотов. — Прежде советские интересы в Финляндии признавались без оговорок.

— Нет ничего нового, — возразил Гитлер. — Когда вы вели войну с Финляндией, мы сохраняли лояльность. Мы советовали Финляндии согласиться на ваши требования. Но как вы говорили, что война в Польше будет источником осложнений, так я теперь заявляю, что война в Финляндии будет источником осложнений. К тому же Россия уже получила от Финляндии львиную долю того, что она хотела...

Прощаясь, Гитлер высказал сожаление о том, что ему до сих пор не удалось встретиться со Сталиным:

— Но едва ли Сталин покинет Москву ради поездки в Германию, а мне во время войны уехать никак невозможно.

Молотов присоединился к словам Гитлера о желательности такой встречи и выразил надежду, что она все-таки состоится.

Руководителю берлинской партийной организации и имперскому министру народного просвещения и пропаганды Йозефу Геббельсу, в отличие от Риббентропа, советские партийные товарищи совсем не понравились. Приглашенный на завтрак в честь советского гостя, министр пропаганды записал в дневнике:

«Молотов производит впечатление человека умного, хитрого. Лицо восковой желтизны. Из него едва ли что вытянешь. Слушает внимательно, и более ничего... Молотов — своего рода форпост Сталина, от того все и зависит... Свита Молотова — ниже среднего. Ни одной личности крупного масштаба. Словно они хотели во что бы то ни стало подтвердить наши теоретические представления насчет сущности большевистских масс. На их лицах был написан страх друг перед другом и комплекс неполноценности. Даже невинная беседа с ними почти полностью исключена. ГПУ бдит! Это ужасно! В этом мире человеческая жизнь не имеет никакой ценности».

Риббентроп предложил проект соглашения между четырьмя державами (Германия, Италия, Япония и СССР), к которому, как водится, прилагались секретные протоколы.

В одном из них Советскому Союзу обещали пересмотреть условия прохода кораблей через черноморские проливы. В другом шла речь о разделе мира, причем Советскому Союзу предоставлялась свобода рук в территориальных приобретениях в направлении Индийского океана.

Молотов ответил, что предложение следует серьезно обсудить. Ему нужно было получить прямое согласие Гитлера на присоединение Финляндии.

14 ноября Вячеслав Михайлович докладывал Сталину:

«Беседы не дали желательных результатов. Главное время с Гитлером ушло на финский вопрос. Гитлер заявил, что подтверждает прошлогоднее соглашение, но Германия заявляет, что она заинтересована в сохранении мира на Балтийском море. Мое указание, что в прошлом году никаких оговорок не делалось по этому вопросу, не опровергалось, но и не имело влияния..

Похвастаться нечем, но, по крайней мере, выяснил теперешнее настроение Гитлера, с которым придется считаться».

«Правда» опубликовала официальное сообщение:

Рудольфа Гесса Вячеслав Михайлович расспрашивал о партийных делах, подробно выяснял, чем именно ведает заместитель фюрера. Министру авиации Герману Герингу, отвечавшему за четырехлетний план развертывания военной промышленности, Молотов жаловался на то, что Германия не выполняет план поставок промышленного оборудования Советскому Союзу. И Геринг, кстати говоря, требовал от концерна Круппа ускорить поставку башен и орудий для уже проданного крейсера «Лютцов».

Молотов сообщил Сталину:

«С Герингом говорили в общих чертах о желательности улучшения и развития экономических отношений. Беседа с Гессом не имела политического значения.

Принимают меня хорошо, и видно, что хотят укрепить отношения с СССР».

Сталин и Молотов все еще исходили из того, что у них с Германией стратегическое партнерство, а Гитлер уже решил, что покорит Россию. После отъезда Молотова он подписал секретную директиву о подготовке нападения на Россию.

19 ноября советское полпредство сообщало в Москву:

«Поездка В.М. Молотова в Берлин была воспринята здесь как событие исключительной важности для Германии, как «крупный успех германской дипломатии» (выражение немецких газет) и одновременно как новое поражение Англии... Привлечение СССР на сторону Германии является основой внешнеполитического плана Германии, нацеленного на ближайшее победоносное окончание войны с Англией».

25 ноября уже в Москве Молотов пригласил к себе посла Шуленбурга и сказал, что Советский Союз готов принять проект пакта четырех держав, но выдвигает свои условия:

немецкие войска должны покинуть Финляндию, которая по советско-германскому соглашению 1939 года является сферой влияния СССР. Экономические интересы Германии в Финляндии (поставки леса и никеля) будут обеспечены;

в районе Босфора и Дарданелл должна быть организована советская военная и военно-морская база, а Болгария подписывает с СССР пакт о взаимопомощи;

Япония отказывается от своих концессионных прав на добычу угля и нефти на Северном Сахалине;

сферой советских интересов будет признан район к югу от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

Уже знакомая формула означала намерение присоединить этот регион к СССР.

Все это Сталин и Молотов предлагали зафиксировать в пяти секретных протоколах. Шуленбург обещал немедленно довести советские предложения до сведения своего правительства. Но в Берлине геополитические игры с Советским Союзом уже никого не интересовали.

9 января 1941 года на секретном совещании в штабе оперативного руководства верхмахта Гитлер говорил:

— Сталин, властитель Европы, умная голова. Он не станет открыто выступать против Германии, но надо рассчитывать на то, что в трудных для Германии ситуациях он во все возрастающей степени будет создавать нам трудности. Он хочет вступить во владение наследством истощенной войной Европы. Он тоже жаждет успехов...

По странному совпадению на следующий день советские представители, не подозревавшие о далеко идущих планах Гитлера, подписали с немецкими партнерами дополнительное соглашение: Москва согласилась увеличить поставки Германии пшеницы, сырой нефти, металлолома, чугуна, платины, хлопка.

Советские представители обещали Германии пять миллионов тонн зерна. В марте сорок первого объем советских поставок заметно увеличился. Сталин и Молотов пытались умиротворить Гитлера. Поезда с советской нефтью и пшеницей шли в Германию до самого начала войны.

Гауптвахта и дисбаты

Семен Константинович Тимошенко взялся руководить вооруженными силами страны в соответствии со своими представлениями о том, что следует делать с Красной армией.

Тимошенко начал с наведения дисциплины в войсках. Финская кампания продемонстрировала невысокий боевой дух войск: было много случаев дезертирства и самострелов, красноармейцы не хотели идти в бой, бежали из частей.

Через месяц после вступления в должность, 11 июня 1940 года, Тимошенко подписал приказ «О ликвидации безобразий и установлении строгого режима на гауптвахтах».

Нарком обратился в ЦК с просьбой ужесточить наказание за воинские преступления. Такие просьбы исполнялись быстро. 6 июля в газетах появился указ президиума Верховного Совета СССР «Об уголовной ответственности за самовольные отлучки и дезертирство».

В Гражданскую войну были созданы штрафные части, в которые направлялись дезертиры. Потом они стали называться дисциплинарными частями. После Гражданской в них отправлялись военнослужащие, которые были осуждены на срок до одного года, на перевоспитание. В 1934-м дисциплинарные части упразднили, чтобы подчеркнуть политическую зрелость красноармейцев. Тимошенко приказал их восстановить.

15 июля Совнарком утвердил подготовленное по приказу Тимошенко «Положение о дисциплинарном батальоне Красной Армии». Самовольное оставление части каралось отправкой в дисциплинарные батальоны на срок до двух лет.

19 июля начальник особого отдела Главного управления госбезопасности НКВД майор госбезопасности Анатолий Михеев приказал всем начальникам особых отделов военных округов:

«Каждые десять дней высылать нам подробные спецсообщения о количестве дезертировавших из частей округа, количестве задержанных, преданных суду и осужденных...»

Дисбаты быстро переполнились. В них можно было угодить, например, за «самовольную отлучку в течение более чем двух часов». Попавшим в дисциплинарный батальон разрешалось писать родным — раз в неделю, свидание с родственниками — раз в два месяца. Батальоны были сформированы во всех военных округах, использовались на тяжелых работах.

Тимошенко лишил бойцов права обращаться с жалобами к вышестоящим командирам. Между прочим, такое право было предоставлено красноармейцам дисциплинарным уставом 1925 года.

Нарком вычеркнул это положение, и в уставе внутренней службы записали так:

«Категорически запретить обращаться к вышестоящим начальникам по служебным вопросам и жалобам без разрешения на то непосредственных начальников. Каждое обращение военнослужащего не по команде в какой бы то ни было форме рассматривать как нарушение советской воинской дисциплины».

По указанию Тимошенко 1 декабря был принят новый дисциплинарный устав Красной армии, в котором говорилось:

«Советская дисциплина Красной армии должна быть выше, крепче и отличаться более суровыми и жесткими требованиями, чем основанная на классовом подчинении дисциплина в других армиях... Интересы обороны социалистического государства требуют применения к нарушителям дисциплины самых суровых мер принуждения».

Устав позволял командирам добиваться исполнения приказов любыми мерами принуждения, вплоть до применения силы и оружия. Командир заранее освобождался от ответственности за последствия. Это привело к тому, что в Красной армии расцвело рукоприкладство, какого не было и в царской армии. Но дисциплина в вооруженных силах так и осталась слабым местом.

Почти год спустя после назначения Тимошенко на пост наркома, 22 февраля 1941 года, начальник Главного управления политической пропаганды армейский комиссар 1-го ранга Александр Иванович Запорожец подписал директиву «Об укреплении партийно-политической и воспитательной работы в частях Красной Армии и борьбе с чрезвычайными происшествиями».

Этот секретный документ свидетельствовал о неблагополучии в войсках, где процветали убийства, самоубийства, дезертирство, рукоприкладство, пьянство среди рядового и командного состава. Только за три недели января сорок первого Красная армия потеряла три роты убитыми и ранеными в результате различных происшествий.

Судя по письмам бойцов в «Красную звезду» и окружные военные газеты (см. «Отечественная история», № 4/2003), в предвоенные годы в армейском хозяйстве царил беспорядок. Бойцы не получали положенного продовольствия. Они жаловались не только на то, что пища невкусная и однообразная. Рацион был скудный, не хватало даже чая, бойцы уходили с обеда голодными, и к тому же кормили испорченными продуктами. Возникали массовые отравления, что списывали на диверсии иностранных разведок. В армейских столовых было грязно, зимой их не отапливали. Не хватало мисок и кружек. Продукты со складов уходили начальству. Командиры не брезговали кормиться за счет подчиненных.

В бедственном положении находились многие казармы, где было холодно и сыро, не хватало коек и умывальников — и бойцы утром не успевали умыться и почистить зубы.

Неэффективность и равнодушие к личному составу были характерны не только для экономического механизма вооруженных сил. То же самое касалось и боевой подготовки. Бойцы писали о том, что вместо боевой подготовки они месяцами занимаются хозяйственными работами, что на стрельбище им дают по одному патрону. В результате за год службы многие красноармейцы ни разу не стреляли, не получали элементарных воинских навыков. Все это скажется в сорок первом...

Разногласия с маршалом Шапошниковым

Став наркомом, Тимошенко решил изменить систему военной подготовки и учебы. Он пребывал в уверенности, что до него Красной армией руководили исключительно враги.

— К чему мы стремимся в этом году, особенно после приобретенного нами опыта в боях с белофиннами? — объяснял Тимошенко своим подчиненным. — Мы стремимся избавиться от того шаблона, который выражал, я бы сказал, преступную работу в течение продолжительного времени в Красной армии. Мы до того избаловались сверху донизу, что ложно воспитывали себя и ложно воспитывали и обучали бойцов, то есть ложно воспитывали и обучали нашу армию для борьбы с врагами.

16 мая 1940 года Тимошенко подписал приказ № 120 о боевой подготовке на летний период: «Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне».

В приказе признавалось, что подготовка командного состава не отвечает современным требованиям. Опыт финской войны показал: «Командиры терялись в общей массе бойцов. Авторитет комсостава в среднем и младшем звене был невысок. Наиболее слабым звеном оказались командиры рот, взводов, отделений. Старший и высший комсостав слабо организовал взаимодействие, неумело ставил задачи артиллерии, танкам и особенно авиации, плохо использовал штабы для решения этих задач...»

К сожалению, сам нарком сделал неверные выводы из собственного боевого опыта. Он уделял особое внимание подготовке пехоты и любимой кавалерии, пренебрегая танками и механизированными корпусами (см. Военно-исторический журнал. 2001. № 1).

Начальник Генштаба маршал Шапошников считал необходимым проводить масштабные учения, как это происходило в тридцать пятом — тридцать шестом годах, Тимошенко с Шапошниковым не согласился. Отработка взаимодействия различных родов войск наркому вообще казалась ненужной.

8 октября, выступая в Ленинградском военном округе, нарком Тимошенко свысока заметил:

— Очень многие почтенные и важные люди и в этом году отвлекали народного комиссара мыслью, что нам надо и теперь выходить в поле с большим количеством войск. Но мы правильно взяли упор на роту, батальон и полк.

Шапошников был освобожден от должности начальника Генштаба.

15 августа Тимошенко подписал соответствующий приказ:

«Начальник Генерального штаба Красной Армии Маршал Советского Союза Шапошников Борис Михайлович, согласно его просьбе, ввиду слабого здоровья освобождается от занимаемой должности и назначается заместителем Народного комиссара обороны Союза ССР.

Заместитель Народного комиссара обороны Союза ССР генерал армии Мерецков Кирилл Афанасьевич назначается начальником Генерального штаба Красной Армии с оставлением в должности заместителя Народного комиссара обороны Союза ССР».

Сталин не хотел обижать Шапошникова, сказал ему вполне доброжелательно:

— Всем понятно, что нарком и начальник Генштаба трудятся сообща и вместе руководят вооруженными силами. Нам приходится считаться, в частности, с международным общественным мнением. Нас не поймут, если мы при перемещениях ограничимся одним народным комиссаром. Мир должен знать, что уроки конфликта с Финляндией полностью учтены. Это важно для того, чтобы произвести на наших врагов должное впечатление...

Смена начальника Генштаба была большой ошибкой Сталина. В тот момент высокообразованный и опытный Шапошников остался единственным, кто мог занимать эту должность. Другие военачальники, способные руководить Генштабом, были уничтожены. Единственным недостатком Шапошникова была его деликатность, в силу которой он органически не мог навязывать свою точку зрения и пасовал, когда Сталин предлагал заведомо неправильные решения.

Новым начальником Генштаба стал генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков, хорошо показавший себя в Финскую кампанию. Именно Мерецков на совещании в ЦК в апреле 1940 года первым начал расхваливать полководческие таланты Сталина. Он несколько раз повторил:

— Нам удался прорыв потому, что, в соответствии с указаниями товарища Сталина, атаковали одновременно весь фронт финнов... Развитие прорыва требует большого искусства, и это удалось нам потому, что мы применили указания товарища Сталина.

Мерецкову предстояло руководить работой Генштаба каких-нибудь полгода — до февраля 1941 года. Это явно недостаточный срок для того, чтобы освоиться в этой роли. Тем более, что опытные заместители начальника Генштаба комкор Левичев и комкор Меженинов были расстреляны. Расстреляли подряд пять руководителей разведывательного управления. За два года, с сорокового по сорок второй, десять раз менялись начальники важнейшего — оперативного — управления Генштаба. Некоторые из них работали всего месяц-полтора.

В военном ведомстве царила чехарда. Работники Генштаба не успевали войти в круг своих обязанностей, как их уже меняли другие офицеры, а тех — третьи. О каком управлении войсками можно было говорить в такой ситуации?

После расстрела лучших военачальников, по словам Хрущева, Наркомат обороны превратился «в дом сумасшедших, не то в собачник какой-то, если иметь в виду его руководителей»...

Полтора месяца Тимошенко сам ездил по округам и занимался разбором учений, внушал, что важнее всего — подготовка отдельных подразделений.

В Ленинградском округе Тимошенко понравилась 70-я дивизия, удостоенная Красного знамени. Дивизия участвовала в финской войне и была награждена орденом Ленина, а ее командир Михаил Петрович Кирпонос получил звание генерал-лейтенанта и сразу вступил в должность командующего войсками Ленинградского округа.

В конце августа Тимошенко и новый начальник Генштаба Мерецков находились в районе Бреста и Белостока, где проводили учения с находившимися там частями.

31 августа Тимошенко выступал перед командным составом округа:

— Правительство, Центральный комитет партии потребовали от нас по-настоящему перестроить нашу Красную армию, всю ее работу по боевой подготовке, на основе опыта последних войн. От нас потребовали, и совершенно справедливо, чтобы мы в этом году занимались не вообще, а на деле учили людей и учились сами.

Тимошенко проводил учения в 42-й стрелковой дивизии и остался доволен. Забегая вперед, заметим, что дивизия, которая так понравилась наркому, к реальным боевым действиям оказалась не готова и понесла тяжелейшие потери 22 июня 1941 года.

В начале сентября Тимошенко и Мерецков участвовали в учениях 6-й стрелковой дивизии. Выявилось неумение рассредоточиваться на марше и укрываться от авиации.

Нарком специально высказался на эту тему:

— А умолчать об этом я не могу. На финской войне мне, как командующему фронтом, человеку, что называется, с железным сердцем, приходилось переживать тяжелое состояние, когда масса бойцов и командиров зря проливали кровь и только потому, что не умели правильно действовать в боевых условиях...

В 41-й стрелковой дивизии наркому пожаловались, что весь год личный состав дивизии постоянно отвлекали от боевой учебы, отправляя на строительство оборонительных сооружений вдоль новой границы. Наркома это нисколько не огорчило.

— Эта задача также почетна. Причем некоторые места, где вы работали, я видел и убедился, что работа проведена неплохо. В дальнейшем мы эту работу должны продолжать.

Нарком и начальник Генштаба побывали в 99-й дивизии, которая дислоцировалась северо-восточнее Перемышля. Дивизией командовал Андрей Андреевич Власов, тот самый, который в годы Великой Отечественной станет печально знаменитым. А тогда комдив Власов продемонстрировал хорошую боевую выучку всей дивизии. Учения проходили с боевой стрельбой, пехота уверенно шла вслед за огневым валом.

Дивизия Власова произвела на наркома самое благоприятное впечатление. 27 сентября нарком удовлетворенно говорил:

— Я убеждаюсь, что люди уже не на словах, а по-настоящему на деле поняли, как нужно выполнять мой приказ. То, что было объявлено в печати, вами своевременно воспринято и показано на практической работе, которую мы наблюдали в течение этих последних трех дней.

Перед представителями 99-й дивизии, красноармейцами и младшими командирами, выступал и командующий Киевским особым военным округом генерал армии Жуков. Он постоянно подчеркивал заслуги нового наркома обороны:

— Проведенное учение отличается тем, что каждому из вас приходилось всем своим существом чувствовать полную реальность современного боя, всю сложность и трудность его проведения. Вам также показано всесокрушающее могущество нашей Красной Армии, ее сила в наступательном бою и особая сопротивляемость в оборонительном бою. В чем секрет ваших успехов?.. Успех в том, что вы быстрее других перестроили занятия так, как этому учит народный комиссар, энергично ликвидировали недостатки и много потрудились над тем, чтобы не на словах, а на деле, со всей большевистской настойчивостью полностью выполнить указания наркома.

99-я дивизия Власова получила переходящее Красное знамя. И еще отдельно переходящим Красным знаменем была отмечена артиллерия дивизии. Андрей Андреевич Власов стал одним из самых заметных военачальников.

Генерал Петр Григоренко замечает в своей книге воспоминаний: «Буквально дня не было, чтобы «Красная звезда» не писала о 99-й дивизии, которой командовал Власов. У него была образцово поставлена стрелковая подготовка. К нему ездили за опытом мастера стрелкового дела. Я разговаривал с этими людьми, и они рассказывали чудеса».

Осенью 1940 года Главное управление политической пропаганды выпустило льстивую книгу под названием «Школа боевой учебы. Народный комиссар обороны СССР Герой и Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко на тактических занятиях».

К сожалению, обучение войск не соответствовало реальным задачам. Красноармейцев и командиров не готовили к тому, с чем им предстояло столкнуться летом сорок первого. Не учили обороняться, вести встречные сражения, отступать и вести бой в окружении.

Кадры решают всё

Сталин, Тимошенко, Жуков и предположить не могли, что приграничные сражения закончатся для Красной армии полным разгромом. Дело не только в том, что они много лет убеждали друг друга в непобедимости советских вооруженных сил, но и в том, что конце концов они сами в это поверили.

Красная армия по всем количественным параметрам действительно превосходила вермахт — она имела больше дивизий, больше танков, самолетов, артиллерии. Тимошенко и другие руководители Наркомата обороны были уверены в превосходстве советской военной машины и, уж конечно, не сомневались в собственных полководческих талантах.

Вооруженные силы располагали необходимыми людскими ресурсами и боевой техникой, чтобы успешно противостоять вермахту. Но армия осталась без подготовленного командного состава и сильно отстала в стратегии и тактике боевых действий. Именно на это делал ставку Гитлер, когда говорил, что «Сталин истребил высший состав советских военных кадров» и «хороших полководцев у русских нет».

В апреле 1940 года на совещании с военными Сталин вполне разумно рассуждал:

— Как у нас расценивают комсостав: а ты участвовал в Гражданской войне? Нет, не участвовал. Пошел вон. А тот участвовал? Участвовал. Давай его сюда, у него большой опыт. У всех в голове царили традиции Гражданской войны: мы обходились без мин, без автоматов, что ваша артиллерия. Наши люди замечательные, герои, мы напрем и понесем...

А в мае он же назначил новое руководство Наркомата обороны исключительно из людей, которые жили только опытом Гражданской войны, ничего иного не знали и знать не хотели!

Первым заместителем наркома обороны стал Семен Михайлович Буденный. Заместителем наркома — еще один царицынский герой маршал Григорий Иванович Кулик, который отвечал за артиллерийское и стрелковое вооружение (он занял эту должность в январе 1939 года вместо арестованного Ивана Ивановича Федько).

Кадрами в Наркомате обороны занимался Ефим Афанасьевич Щаденко, тоже конармеец.

«Направляясь на прием к Ефиму Афанасьевичу, — вспоминал генерал-лейтенант Константин Телегин, — следовало заранее запастись терпением и быть готовым выслушать пространные нравоучения, пересыпанные примерами из практики работы в годы Гражданской войны».

В Гражданскую он был военным комиссаром штаба Северо-Кавказского военного округа, участвовал в обороне Царицына, на Украине служил заместителем наркома по военным делам, членом реввоенсовета Первой конной армии. Этим объяснялась успешная карьера Щаденко. После Гражданской Щаденко был у Буденного помощником в инспекции кавалерии.

Все предшественники Щаденко, главные армейские кадровики, были уничтожены.

Комкор Николай Александрович Ефимов был начальником отдела по командному составу управления 2-го помощника начальника Штаба РККА с 1924 года, потом продолжал службу в Штабе, получил два ордена Красного Знамени, в декабре 1937 года он был уволен из армии, арестован и расстрелян.

Комкор Николай Владимирович Куйбышев с декабря 1926 года был начальником Командного управления Главного управления РККА, впоследствии командовал округами. Получил три ордена Красного Знамени, в 1938-м его арестовали и расстреляли.

Комкор Илья Иванович Гарькавый был назначен начальником командного управления Главного управления РККА 1 января 1928 года. Впоследствии командовал округами, получил орден Красного Знамени. Арестован и расстрелян в 1937 году.

Комкор Михаил Васильевич Калмыков был начальником командного управления Главного управления РККА с 1 мая 1930 года. Награжден орденами Ленина и Красного Знамени. Арестован и расстрелян в 1937 году.

Комдив Сергей Михайлович Савицкий возглавил командное управление 25 ноября 1930 года. Награжден орденом Красного Знамени. Арестован и расстрелян в 1937 году.

Комкор Борис Миронович Фельдман с декабря 1934 года руководил управлением по начальствующему составу РККА Наркомата обороны. Награжден орденом Красного Знамени. В мае 1937 года уволен из армии, арестован и расстрелян вместе с Тухачевским.

Армейский комиссар 2-го ранга Антон Степанович Булин был начальником управления по начальствующему составу РККА Наркомата обороны с апреля по август 1937 года. Награжден орденом Красного Знамени. Арестован осенью 1937 года и расстрелян...

Вот на место Булина, в ноябре 1937 года, в Москву и перевели армейского комиссара 1-го ранга Ефима Щаденко, члена военного совета Киевского военного округа. Его утвердили начальником управления по командному и начальствующему составу РККА Наркомата обороны. Затем он стал еще и заместителем наркома.

В вопросах мобилизации Щаденко должен был сотрудничать с начальником Генерального штаба Шапошниковым. Но они друг друга не выносили с тех пор, как мягкий и интеллигентный Шапошников был начальником Военной академии имени М.В. Фрунзе, а малограмотный и грубый Щаденко — комиссаром академии.

Щаденко внес свой вклад в уничтожение армейских кадров — не только не защищал своих сослуживцев, но и сам выискивал в армейских рядах «врагов народа».

«Пребывание на высоких постах в армии и дружеские отношения со Сталиным и Ворошиловым породили в нем чванство, заносчивость и привычку считать себя умнее всех своих подчиненных, которых он постоянно называл на «ты» и позволял себе по отношению к ним матерную ругань», — вспоминал заместитель главного военного прокурора Николай Порфирьевич Афанасьев.

Хрущев в воспоминаниях, не сдержавшись, называет Щаденко «совершеннейшим кретином».

Недобрым словом вспоминал Щаденко генерал армии и Герой Советского Союза Александр Васильевич Горбатов. До войны он командовал дивизией в Киевском военном округе. После ареста Якира Горбатова освободили от командования дивизией и исключили из партии «за связь с врагами народа».

Горбатов поехал в Москву. Сумел убедить начальство в своей невиновности. В начале марта 1938 года партийная комиссия ГлавПУРа восстановила его в партии. В мае его послали заместителем к Георгию Константиновичу Жукову, командовавшему 6-м кавалерийским корпусом.

Казалось, обошлось. Но осенью Горбатова уволили из армии. Он опять поехал в Москву. Нарком обороны не принял. Его привели к заместителю наркома по кадрам Щаденко. Ефим Афанасьевич мрачно выслушал Горбатова и сказал:

— Будем выяснять ваше положение.

Когда Горбатов уходил, Щаденко поинтересовался, где тот остановился. Ночью в номер гостиницы Центрального дома Красной армии позвонили.

— Кто? — спросил Горбатов.

Женский голос ответил:

— Вам телеграмма.

Открыл. Вошли трое военных:

— Вы арестованы.

С гимнастерки срезали знаки отличия, сняли ордена, отобрали документы. Горбатов возмутился — его ударили так, что он чуть не потерял сознание. На допросах Горбатова избивали. Александр Васильевич ни в чем не признался и получил пятнадцать лет заключения и пять лет поражения в правах. Отправили его в Колымский край добывать золото.

Поразительным образом его дело попало в список пересмотренных решением Верховного суда весной 1940 года. Горбатова вернули в армию. Он хорошо и храбро воевал. Осенью 1941 года после ранения оказался в Москве, зашел в наркомат. Щаденко, увидев его, мрачно заметил:

— По-видимому, его мало поучили на Колыме.

Ефим Афанасьевич Щаденко не одобрял освобождения репрессированных. Раз осудили, значит, виноват...

В сентябре 1938 года по обвинению в принадлежности к военно-фашистскому заговору чекисты арестовали Максима Петровича Магера, корпусного комиссара, члена военного совета Ленинградского округа.

Следствие затянулось, волна массовых репрессий сменилась более методичной чисткой военных кадров. Чекистов, арестовавших Магера в Ленинграде, уже самих посадили. Военная коллегия Верховного суда пришла к выводу, что обвинение не подкреплено доказательствами, и вернула дело Магера на доследование. Главная военная прокуратура вообще решила, что Магер арестован необоснованно. В феврале 1940 года главный военный прокурор РККА Павел Филиппович Гаврилов распорядился Магера освободить.

Заместитель главного военного прокурора Николай Афанасьев поехал в наркомат к Щаденко.

Услышав, что прокуратура освободила Магера, Щаденко стал кричать:

— Ты что, с ума сошел? Это же враг народа, а ты пришел с ходатайством о нем. Не выйдет. А то, что ты его освободил и прекратил дело, это мы еще посмотрим. Проверим, как и почему прокуратура защищает врагов народа. Все. Больше я об этой сволочи и слышать не хочу, а с тобой поговорят кому надо в ЦК или в другом месте.

Главному военному прокурору Гаврилову позвонил сам Сталин, поинтересовался:

— Почему освободили арестованного Магера?

Гаврилов доложил:

— Дело фальсифицировано.

Сталин многозначительно заметил:

— А при царе политически подозрительных лиц ссылали в Сибирь. Гаврилов ответил:

— Нет оснований для ссылки Магера, товарищ Сталин. Разрешите лично доложить обстоятельства дела.

Вождь сказал, что докладывать не надо, а освобождение Магера из-под стражи следовало согласовать с ЦК.

В марте сорок первого Магера вновь арестовали. Постановление подготовило 3-е управление (военная контрразведка) Наркомата обороны. Утвердил арест нарком Тимошенко. Чекисты добились своего. 20 июня, за день до начала войны, Магера признали виновным и расстреляли, хотя материалы в его деле были те же самые, которые годом раньше сами судьи признали недостаточными...

В 1940 году при очередном переформировании руководящего состава Наркомата обороны Щаденко перестал быть заместителем наркома. Но после нападения немцев Сталин вернул его на прежнее место.

Мобилизацией, призывом и укомплектованием войск до войны занимался Генеральный штаб. 29 июня 1941 года было создано Главное управление формирования и укомплектования войск Красной армии. Оно ведало созданием новых частей и обучением новобранцев. 8 августа начальником управления и заместителем наркома стал армейский комиссар 1-го ранга Щаденко.

«Я все больше склонялся к тому, что одной из основных причин наших неудач на фронте, — писал генерал Горбатов, — является недостаток квалифицированных кадров командного состава: сколько опытнейших командиров дивизий сидит на Колыме, в то время как на фронте приходится доверять командование частями и соединениями людям хотя и честным, и преданным, и способным умереть за нашу Родину, но не умеющим воевать.

Все это усугубляется неумелым подбором кадров... Да и может ли быть иначе, если формированием войск руководит Ефим Афанасьевич Щаденко, который сам мало смыслит в военном деле?»

Только в 1943 году Сталин убрал Щаденко из центрального аппарата Наркомата обороны, отправил членом военного совета Южного, а затем и 4-го Украинского фронта. Щаденко получил высокое звание генерал-полковника, четыре ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, полководческий орден Суворова II степени, он оставался членом ЦК и депутатом Верховного Совета СССР.

«К концу жизни он стал совершенно ненормальным, — вспоминал генерал-лейтенант юстиции Николай Афанасьев, который после Великой Отечественной стал главным военным прокурором. — К чванству и кичливости прибавились какая-то патологическая жадность и скопидомство. Щаденко остался один — жена умерла, детей не было. На собственной даче в Баковке он торговал овощами и фруктами и копил деньги.

Заболев, он повез в Кремлевскую больницу свои подушки, одеяла и матрацы. Когда он умер, в матраце оказались деньги — свыше ста шестидесяти тысяч рублей. На них он и умер. Знаю об этом потому, что о происшествии пришлось составлять акт и посылать для этого в больницу военного прокурора...»

В июле сорокового Главное политическое управление Красной армии переименовали в Главное управление политической пропаганды.

12 августа появился указ президиума Верховного Совета СССР «Об укреплении единоначалия в Красной армии и Военно-Морском флоте». Опять отменили комиссаров, ввели должности заместителей командиров по политической части.

Армейский комиссар 1-го ранга Лев Захарович Мехлис в сентябре 1940 года снял военную форму. Сталин сделал своего бывшего помощника заместителем главы правительства и поручил ему новое дело.

Еще в конце апреля 1940 года Сталин заговорил о том, что следует создать Комитет государственного контроля, который будет следить за порядком во всех наркоматах, в том числе и в армии. Поэтому наркому госконтроля нужно дать большие права. Наркомом Сталин сделал Мехлиса.

Вместо него начальником управления политической пропаганды стал Александр Иванович Запорожец. До этого он был членом военного совета Московского военного округа, членом бюро горкома партии и считался человеком вошедшего в силу хозяина столицы Александра Сергеевича Щербакова.

Запорожец обратил на себя внимание Сталина на совещании в ЦК в апреле 1940 года, когда обсуждались итоги Финской кампании. Получив слово, профессиональный политработник Запорожец стал обличать командиров, которые пытались что-то скрыть от высшего руководства:

— Я должен доложить, что на фронте творились дикие вещи. Если бы здесь было время, я бы обо всем этом доложил. Иногда было сплошное вранье.

Сталин его мягко поправил:

— Может быть, не так надо сказать, не вранье.

— А как надо сказать? — преданно поинтересовался Запорожец.

— Преувеличение, — предложил Сталин.

— Преувеличение, — согласился Запорожец. — Никто из командиров, товарищ Сталин, не докладывал без преувеличения. И напротив, иногда командиры докладывали в преуменьшенном виде, что отошли не на семьсот метров, а на пятьсот.

Запорожец критическим отношением к командным кадрам понравился Сталину (такой будет обо всем сообщать, ничего от вождя не скроет). В марте сорок первого Александр Иванович стал еще и заместителем наркома обороны, и кандидатом в члены ЦК партии.

На посту главного армейского политработника Запорожцу предстояло в корне изменить систему политического воспитания войск. Ее основные недостатки перечислил Мехлис, уходя из армии в правительство:

«1) Низкая военная культура армейских кадров и вытекающее отсюда искаженное представление о характере современной войны и неправильное понимание советской военной доктрины.

2) Ложные установки в деле воспитания и пропаганды в Красной Армии (лозунги: непобедимость Красной Армии; армия героев; страна героев и страна патриотов; теория абсолютного технического превосходства Красной Армии; неправильное освещение интернациональных задач и т. д.).

3) Слабость военно-научной работы в армии и стране, забвение уроков прошлого и, в частности, — опыта русской армии, пренебрежение к изучению военной теории и культ опыта гражданской войны...

Война — это уравнение со многими неизвестными. Нашу армию необходимо воспитывать на ее героических традициях и на героическом прошлом русского народа. Армии надо прививать уверенность в свои силы, в свою технику, не скатываясь на путь бахвальства. Между тем во всей системе пропаганды и агитации хвастовство о непобедимости Красной Армии нашло самое широкое отражение...

Глубоко укоренился вредный предрассудок, что якобы население стран, вступающих в войну с СССР, неизбежно и чуть ли не поголовно восстанет и будет переходить на сторону Красной Армии, что рабочие и крестьяне будут нас встречать с цветами. Это ложное убеждение вырастает из незнания действительной обстановки в сопредельных странах».

Записка Мехлиса свидетельствует о том, что еще до войны Сталин решил отказаться от прежних идей «освободительной миссии Красной армии», «исполнения пролетарского долга» и т. д. Красная армия должна была служить только интересам собственного государства.

Впрочем, хвастовство и бахвальство так и остались отличительной чертой примитивной пропаганды предвоенных лет. И надежды на немецкий пролетариат, который поднимется против Гитлера, окончательно развеялись только летом сорок первого.

8 мая 1941 года ЦК и правительство установили распределение обязанностей в Наркомате обороны.

Наркому обороны Тимошенко напрямую подчинялись Главное автобронетанковое управление, финансовое управление, управление кадров и бюро изобретений.

Первый заместитель наркома Буденный руководил работой Главного интендантского управления, санитарного и ветеринарного управления, отдела материальных фондов.

Заместитель наркома Жуков возглавлял Генштаб и руководил работой управления связи, управления снабжения горючим, Главного управления противовоздушной обороны и Академии Генерального штаба.

Замнаркома и начальник Главного управления политической пропаганды Запорожец руководил издательскими и культурно-просветительскими учреждениями, Военно-политической академией имени В.И. Ленина, Военно-юридической академией и всеми военно-политическими училищами.

Замнаркома по артиллерии Кулик возглавлял Главное артиллерийское управление и руководил управлением химической защиты и Артиллерийской академией.

Замнаркома генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов одновременно возглавлял Главное управление военно-воздушных сил Красной армии.

Замнаркома маршал Шапошников руководил Главным военно-инженерным управлением и управлением строительства укрепленных районов.

Замнаркома по боевой подготовке генерал армии Мерецков возглавлял инспекцию всех родов войск и управление военно-учебных заведений и боевой подготовки Красной армии.

Начальник Генштаба Жуков и первый заместитель наркома Буденный получили право непосредственно обращаться в правительство, не спрашивая разрешения Тимошенко.

«Что ни дурак, то выпускник академии»

Победители в Гражданской войне были на редкость амбициозны, но не думали о том, что они не получили полноценного военного образования. Стратегии как науке они никогда не учились. Да ее и не преподавали!

В 1935 году на военно-историческом факультете Военной академии имени М.В. Фрунзе запланировали курс лекций по теории стратегии. Заместитель начальника академии Ефим Афанасьевич Щаденко, будущий заместитель наркома по кадрам, возмущенно сказал начальнику факультета:

— Это что еще за курс стратегии? Стратегией занимается лично товарищ Сталин, и это не наше дело.

Начальник Генерального штаба маршал Егоров, когда представители академии просили разрешить им читать теорию стратегии, раздраженно заметил:

— Ну чем вы будете заниматься по стратегии? Планом войны? Стратегическим развертыванием? Или ведением войны? Никто вам этого не позволял, потому что это дело Генштаба.

В апреле 1936 года в академии была образована кафедра армейских операций. Ее возглавил комбриг Иссерсон. В академии он написал книги «Эволюция оперативного искусства» и «Основы глубокой операции», на которых учились будущие командиры, и в 1940 году успел подготовить труд «Новые формы борьбы», анализировавший действия вермахта в войне против Польши.

Кафедру Иссерсона переименовали в кафедру оперативного искусства. Его лекции производили сильнейшее впечатление на слушателей. Один из них вспоминал:

«То, что он говорил, захватывало. Изложение было столь логичное, что боязно было пропустить хотя бы одно звено единой логичной цепи. Когда кончался учебный час, возникало чувство, что ты возвратился из другого мира. Во время лекции ты целиком был у нее в плену».

Иссерсон одним из первых обратил внимание на то, как меняется характер начального этапа войны:

«Война ныне начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого... От угрозы войны до вступления в войну остается один шаг».

Предположения Иссерсона вызвали резкие возражения. На совещании высшего командного состава Красной армии в декабре 1940 года начальник штаба Прибалтийского особого военного округа генерал-лейтенант Петр Семенович Кленов обрушился на книгу Иссерсона:

— Там делаются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто — вторжением готовых сил, как это было проделано немцами в Польше, развернувшими полтора миллиона людей. Я считаю подобный вывод преждевременным.

Генерал Кленов назвал немецкий блицкриг в Польше частным случаем. Сильное государство сокрушило слабое. «Уважающее себя государство», говорил Кленов, не позволит захватить себя врасплох, и эта немецкая стратегия против Советского Союза будет бессильна. В сорок первом генерала Кленова обвинили в разгроме Северо-Западного фронта, застигнутого войной врасплох, и расстреляли...

Выяснилось, что Иссерсон был прав. Командование Красной армии полагало, что немцам понадобится две недели, чтобы сосредоточить войска, а они сразу нанесли удар. Комбриг Иссерсон к тому времени уже сидел. Выпустили его только после смерти Сталина, в 1954 году.

В 1937 году попытались создать кафедру стратегии, но арест почти всех крупных военных теоретиков не позволил даже сформировать преподавательский состав. В конце года начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников исключил из академической программы стратегию как учебную дисциплину. Это прискорбно сказалось на уровне подготовки командиров Красной армии...

Но уже в конце тридцать седьмого его арестовали и расстреляли.

Беда состояла не только в том, что основное военное руководство было плохо образованно. Руководители наркомата еще и бравировали своей необразованностью.

Георгий Константинович Жуков не получил законченного академического образования и помнил об этом. Будущий генерал армии Николай Григорьевич Лященко вспоминал после войны свой разговор с Жуковым:

— Вы, наверное, академию кончали?

— Да.

— Так и знал. Что ни дурак, то выпускник академии.

Опыт Польской и Финской кампаний сыграл роковую роль. Эти небольшие войны ввели в заблуждение руководителей Наркомата обороны и генералитет. Участвуя в уничтожении уже обескровленной немцами польской армии, советские генералы уверились в собственном превосходстве.

Они с 1920 года привыкли считать, что Польша обладает могучими вооруженными силами, и, подавив слабое сопротивление поляков, верили, что одержали крупную победу.

На совещании по итогам финской войны комбриг Степан Ильич Оборин, начальник артиллерии 19-го корпуса, точно заметил:

— У нас не было серьезного противника и со стороны авиации, и со стороны артиллерии.

Сталин согласился:

— Нас поляки избаловали, а потом финны.

Но выводов командиры Красной армии не сделали. Сказалась привычка смотреть свысока на других, уверенность в собственном превосходстве.

Тот же Оборин гордо говорил на совещании:

— Артиллерия у нас мощная, в России еще не было такой мощной артиллерии.

Сталин заинтересовался:

— А если сравнить с артиллерией Германии или Франции?

— Вот если взять технические стрельбы, то немцы стреляли хуже, чем мы сейчас. Мы стреляем лучше, нежели стреляли немцы в старую войну. Сейчас посмотрим, как они на Западе будут стрелять.

В зале засмеялись. Советские военные равно пренебрежительно относились и к немцам, и к французам.

Перед войной Оборин получил звание генерала и стал командовать 14-м механизированным корпусом. Командующий 4-й армией в первый день войны бросил корпус Оборина в контратаку. И генерал потерял свою боевую технику — выяснилось, что немецкая артиллерия стреляет лучше, чем он предполагал. Генерал-майора Оборина расстреляли в сорок первом одновременно с бывшим командующим Западным фронтом генералом армии Дмитрием Григорьевичем Павловым. Сталин обвинил своих генералов в неудачах на фронте...

Жуков и Василевский исходили из того, что Германия сначала объявит войну, потом начнет развертывание — и вот тут надо опередить вермахт в развертывании и нанести удар первыми. Финская кампания утвердила их в убеждении, что и будущая война будет носить позиционный характер. Будущие маршалы и представить себе не могли, что вермахту не понадобится ни единого дня на развертывание, что мощный удар первыми нанесут немцы...

Жуков пишет в своих мемуарах:

«Нарком обороны и генеральный штаб считали, что война между такими крупными державами, как Германия и Советский Союз, должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений. Фашистская Германия в отношении сроков сосредоточения и развертывания ставилась в одинаковые условия с нами».

В Генштабе полагали, что немцы смогут развернуть свою группировку только через десять—пятнадцать дней после начала сосредоточения сил.

Советские военные находились во власти представлений времен Первой мировой — сдержать удар противника армиями прикрытия, а потом нанести удар. Но армии прикрытия были слишком слабыми, чтобы выдержать мощный удар немецких танковых колонн. Стремительное продвижение вермахта просто не оставляло времени для этого развертывания.

Армиям, расквартированным в приграничных округах, на развертывание требовалось двое суток. Дивизиям, чтобы занять приграничные укрепления, требовалось минимум десять часов: два-три часа на сборы и пять-шесть часов на марш и организацию обороны.

Опыт немецкой армии, которая за несколько недель оккупировала чуть ли не всю Западную Европу, высокомерно игнорировался. Это отразилось и в отчетной записке Мехлиса, уходившего из политуправления Красной армии в правительство.

Ссылаясь на выступление Сталина во время расширенного заседания Главного военного совета в апреле 1940 года, Мехлис докладывал:

«Вплоть до последних лет многие командиры представляли будущую войну как сумму чисто маневренных операций, характеризующихся действиями преимущественно на флангах и в тылу противника, организацией оперативного охвата, обхода и окружения.

На сегодняшний день мы болеем увлечением примата маневренной войны и недопониманием борьбы за прорыв современных оборонительных сооружений типа линии Мажино, Зигфрида и им подобных.

Теория и практика современных укрепленных районов, а также боевых действий в позиционных условиях, в войсках и в военных академиях почти не отрабатывались».

Командование Красной армии не увидело, что вермахт совершил революцию в военном деле, отказавшись от идей приграничных сражений, медленного фронтального наступления. Немецкие генералы в тридцать девятом—сороковом годах показали, что война начинается стремительным ударом с широким применением танков и самолетов — не для того, чтобы захватить территорию, а для того, чтобы сокрушить армию противника. А территория потом сама по себе попадет в руки победителя.

Нарком Тимошенко и его окружение видели, как действовал вермахт в Польше в сентябре тридцать девятого и во Франции в мае сорокового, но не сделали правильных выводов.

Маршал Тимошенко в декабре сорокового на совещании высшего командного состава, оценивая действия немцев во Второй мировой войне, пренебрежительно говорил:

— В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового.

Через полгода Тимошенко и его подчиненные увидят, как немец-. кие танки и штурмовая авиация пробивают брешь в позициях Красной армии и врезаются в эту пробоину, разрывая оборону на всю глубину. Стремительное продвижение немцев летом сорок первого просто не оставляло времени для развертывания. Темп наступления немцев ошеломлял, и целые советские соединения попадали в окружение. К такой стратегии ни Красная армия в целом, ни ее командный состав не были готовы.

Численность наступавших немецких войск составляла два миллиона человек. В первый год войны они взяли в плен вдвое больше — почти четыре миллиона красноармейцев...

Не только Тимошенко, не обремененный военным образованием, но и маршал Шапошников, которого считали высшим авторитетом в Красной армии, столь же невысоко оценивал действия вермахта.

— Вот немцы наделали ошибок, когда шли на Париж, — говорил Борис Михайлович. — К Парижу они дошли только благодаря тому, что их выручили командиры корпусов и дивизий, которые хорошо руководили войсками. Само главное командование расползалось по швам. Но войска были хорошие...

«Внезапный переход в наступление всеми имеющимися силами, притом заранее развернутыми на всех стратегических направлениях, не был предусмотрен, — вспоминал маршал Жуков. — Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Шапошников, Мерецков, ни руководящий состав генштаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день компактными группировками на всех стратегических направлениях.

Этого не учитывали и не были к этому готовы наши командующие и войска приграничных округов».

Только наступление!

Характерная особенность советской военной стратегии — ставка на активные наступательные действия. В Полевом уставе РККА (1939 год) говорилось: «Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой наступающей из всех когда-либо наступающих армий... Войну мы будем вести наступательно, перенося ее на территорию противника».

Валентин Андреевич Трифонов, бывший член Всероссийской коллегии по организации и управлению Красной армии, бывший помощник военного атташе в Китае, к лету 1936 года закончил книгу «Контуры грядущей войны». Ознакомившиеся с рукописью военные специалисты оценили работу так же высоко, как и книгу начальника оперативного управления Штаба РККА Владимира Триандофилова «Характер операций современных армий». Но трифоновская работа свет так и не увидела.

Валентин Трифонов призывал анализировать опыт западных армий, писал о роли новой техники, но главное — о важнейшей роли обороны. Отстаивая свои взгляды, он в декабре 1936 года обратился с письмом в ЦК, обеспокоенный тем, что армию воспитывают только на идее наступательной войны:

«Обороне и защите границ придается второстепенное значение. Эта концепция не учитывает, что в грядущей войне наш наиболее вероятный и самый могущественный противник на западе — Германия, которая будет иметь перед нами крупное преимущество внезапного нападения. Это преимущество можно компенсировать только одним путем: созданием мощной обороны вдоль границ... Оборона является наиболее результативным способом действий и более полезна, чем наступление, для государства, располагающего обширной территорией».

Слова Валентина Трифонова оказались пророческими. Но в те годы к нему не прислушались. Он был включен в очередной список «врагов народа». 22 июня 1937 года Трифонова арестовали. Его долго избивали, прежде чем он подписал все, что от него требовали. 15 марта 1938-го его приговорили к смерти и расстреляли. Его сын, известный писатель Юрий Валентинович Трифонов, в своих книгах постоянно возвращался к трагической судьбе отца и всего этого поколения...

В конце 1938 года, выступая на заседании Военного совета при наркоме обороны, маршал Шапошников говорил:

— Вся система нашей подготовки в будущем году в основном должна быть насыщена не оборонительными тенденциями, а идеей наступательной операции. Обороне должно быть уделено внимание постольку-поскольку.

В проекте полевого устава РККА 1939 года говорилось:

«Войну мы будем вести наступательно, перенеся ее на территорию противника. Боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение с целью полного разгрома противника малой кровью».

Но летом сорок первого наступать не получалось, а обороняться — и уж тем более организованно отступать — не умели, потому что отступление считалось позором. В результате отход часто превращался в беспорядочное бегство.

Современный военный теоретик генерал-майор Иван Николаевич Воробьев (в серии статей, опубликованных журналом «Военная мысль», издаваемым Генштабом. 2002. № 6) отмечает недостатки в подготовке командиров и штабистов, которые оказались гибельными в сорок первом:

«В довоенное время командиры и штабы учились управлять войсками преимущественно в наступлении, в благоприятной обстановке при наличии превосходства над противником в силах и средствах и сохранении за собой инициативы».

Реорганизация армии накануне войны ухудшила управляемость армии. Были расформированы корпусные управления (из шестидесяти двух осталось шесть), и командующие армиями не справлялись с руководством войсками, которые действовали на различных направлениях.

Излишняя централизация управления, когда высшие командиры без нужды вмешивались в действия подчиненных, лишала офицеров инициативы и привычки принимать самостоятельные решения. Только в 1943 году Ставка приняла директиву, запрещающую старшим командирам без надобности вторгаться в действия подчиненных, управлять войсками «через их голову».

Немцы высоко оценивали качества русского солдата, но считали, что командование Красной армии склонно действовать по шаблону и беспомощно в неясной обстановке.

Страшным злом была шаблонность в планировании боевых действий. Этот недостаток советской тактики отметил немецкий генерал Курт фон Типпельскирх, который был начальником оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск:

«Разведка боем являлась верным признаком того, что на другой день последует ожидаемое наступление противника. Одновременно это служило сигналом для нашей артиллерии и расчетов тяжелого пехотного оружия — занимать подготовленные позиции, для пехоты — покидать первую траншею и отходить на вторую, чтобы снизить эффективность артиллерийской подготовки противника».

Предвоенные уставы требовали строить оборону в один эшелон, выделяя очень небольшие резервы, пишет доктор военных наук, профессор Михаил Чернышев. А с началом войны командующим армиями запрещалось держать в резерве даже один батальон. Это было самоубийством в ситуации, когда противник быстро переносил направление удара, находил слабое место и вводил в прорыв танки, разрезая фронт на большую глубину.

При построении армий, дивизий и полков в одну линию командиры Красной армии не могли маневрировать своими частями, чтобы остановить прорвавшегося противника. Прорыв на одном участке приводил к прорыву всего фронта, целые части оказывались в окружении и вынуждены были пробиваться назад с боями. Вот цена неразработанной стратегии и привычки действовать по шаблону!

Только при обороне Москвы стали создаваться резервы, а стрелковым дивизиям придавали танки.

По-настоящему противостоять вермахту Красная армия научилась к 1943 году, когда появились свои танковые и воздушные армии, когда была освоена стратегия оборонительного боя. Поэтому на Курской дуге смогли выдержать невероятный напор вермахта, а потом начать наступление.

Особисты переходят в подчинение армии

25 мая 1940 года новому наркому Тимошенко докладывал председатель военной коллегии Верховного суда армвоенюрист Василий Васильевич Ульрих. Он сообщил, что за истекший год значительно возросло число дел военнослужащих, совершивших «опасные государственные преступления — измена Родине, шпионаж, диверсии, террор». По этим статьям военные трибуналы за год отправили за решетку десять тысяч человек. Иначе говоря, чистка армии продолжалась.

Но кое-кого из уже посаженных выпустили, свалив вину за «перегибы» на бывших и уже расстрелянных руководителей НКВД во главе с Ежовым. В армию вернулись больше двенадцати тысяч военнослужащих, чьи дела пересмотрели. Освободили двести пятьдесят арестованных командиров, среди них будущего генерала армии Горбатова. В марте сорок первого его принял Тимошенко. Сказал сочувственно:

— Отдыхайте, поправляйтесь. Я дал указание о восстановлении вас в кадрах армии и о выплате содержания по занимаемой должности за все тридцать месяцев.

Горбатов с женой получили путевки в санаторий «Архангельское», потом поехали в Кисловодск.

Вернувшись в Москву, опять пришел к наркому. Семен Константинович любезно поинтересовался:

— Нужен ли еще отдых?

— Нет.

Горбатов не хотел отдыхать. Он мечтал вернуться на военную службу. Тимошенко предложил ему должность заместителя командира стрелкового корпуса на Украине. Горбатов поспел к месту нового назначения как раз накануне войны. Первая мысль, которая у него возникла: «Как же мы будем воевать, лишившись стольких опытных командиров еще до войны? Это, несомненно, была по меньшей мере одна из главных причин наших неудач, хотя о ней не говорили или представляли дело так, будто тридцать седьмой — тридцать восьмой годы, очистив армию от «изменников», увеличили ее мощь».

В сорок втором, во время Сталинградской битвы, на фронт прилетел Маленков. Георгий Максимилианович пригласил к себе Горбатова для откровенного разговора. Главный партийный кадровик производил впечатление растерянного человека. Расспрашивал, в чем причины неудач на фронте, что нужно сделать.

«Сказать по совести, я удивился, — вспоминал Горбатов. — Так с нами раньше такие люди не разговаривали. Я сказал: прежде всего надо вернуть из лагерей арестованных командиров и направить на фронт».

Маленков попросил составить список людей, за которых Горбатов мог поручиться. Генерал всю ночь составлял список, стараясь никого не забыть. Маленков взял список и сказал, что этих людей обязательно освободят.

Но большинство уже расстреляли. Выпустили немногих. Освободили, в частности, Михаила Фомича Букштыновича, который до ареста был заместителем начальника штаба Ленинградского военного округа. Войну он окончил начальником штаба 3-й ударной армии, бравшей Берлин, стал генерал-лейтенантом.

Освободили будущего маршала Рокоссовского, будущего маршала авиации (тогда комдива) Григория Алексеевича Ворожейкина.

До ареста Ворожейкин был помощником начальника ВВС Особой армии по авиации. Его призвали в царскую армию в 1915 году, он окончил псковскую школу прапорщиков и так быстро продвигался по службе, что к концу Первой мировой войны командовал ротой в чине штабс-капитана. В Гражданскую командовал полком, получил орден Красного Знамени. Потом из пехоты перешел в авиацию, окончил Военно-воздушную академию...

Когда Ворожейкина выпустили, то поставили руководить Ленинградскими авиатехническими курсами усовершенствования ВВС Красной армии. Когда началась война и понадобились умелые летчики и командиры, Ворожейкин стал первым заместителем командующего ВВС Красной армии и маршалом авиации. Но чекисты не смирились с его освобождением. В 1948 году маршала арестовали и приговорили к восьми годам тюремного заключения. Выпустили после смерти Сталина...

Выпустили посаженного в 1939 году полковника Александра Ильича Лизюкова. В августе сорок первого ему за стойкость и мужество присвоили звание Героя Советского Союза. Во время обороны Москвы он командовал 1-й Московской стрелковой дивизией, которую преобразовали в гвардейскую.

В июле 1942 года командующий 5-й танковой армией генерал Лизюков был убит под Воронежем. Он погиб в танке, причем машину немецким снарядом разворотило, и тело командующего не сразу опознали. А Сталину поспешили доложить, что командующий 5-й армией исчез. Вождь злобно спросил:

— Лизюков у немцев? Перебежал?

В эту минуту он, вероятно, подумал, что напрасно отпустил даже тех немногих, кого вернули из ГУЛАГа перед войной.

«Красной звезде» запретили печатать некролог Лизюкова. Только через год, когда Сталину доложили, что командарм погиб в бою, имя Александра Ильича Лизюкова присвоили Саратовскому танковому училищу.

8 февраля 1941 года появилось совместное постановление ЦК партии и Совнаркома «О передаче особого отдела из НКВД СССР в ведение Наркомата обороны и Наркомата Военно-Морского Флота СССР».

Особый отдел ГУГБ НКВД был ликвидирован (остался только небольшой третий отдел, который контролировал пограничные и внутренние войска). При Наркомате обороны и Наркомате военно-морского флота создавались третьи управления, которые подчинялись непосредственно наркомам.

За особистами сохранялось право использовать «для проведения необходимых оперативных мероприятий (наружное наблюдение, оперативная техника) соответствующие средства наркомата госбезопасности».

Потом спохватились: выделение особых отделов из системы госбезопасности привело к тому, что нарком внутренних дел Берия и нарком госбезопасности Меркулов вовсе потеряли власть над вооруженными силами. Они даже не знали, чем занимаются их недавние подчиненные из военной контрразведки.

Руководители обоих наркоматов доложили в ЦК, что «не учтена необходимость взаимной информации органов госбезопасности и третьих управлений НКО и НКВМФ и целесообразность единства действий этих органов против антисоветских элементов, подвизающихся одновременно как внутри системы Армии и Военно-Морского Флота, так и вне ее».

19 апреля 1941 года Сталин подписал еще одно постановление, в соответствии с которым во всей системе особых отделов сверху донизу вводилась должность заместителя начальника, на которую назначались не военные контрразведчики, а сотрудники Наркомата госбезопасности. Они должны были информировать Лубянку о всех делах военной контрразведки. Особистам было предписано «о всех произведенных ими арестах, а также результатах допросов арестованных немедленно сообщать органам госбезопасности».

Более того, органам госбезопасности предоставлялось «право брать в свое производство любое следственное или агентурное дело, ведущееся в органах третьих управлений НКО и НКВМФ, с перечислением за собой арестованных и агентуры».

Этот пункт, конечно, сильно ограничивал возможности военной контрразведки.

29 мая при Наркомате госбезопасности был создан центральный совет по координированию оперативной и следственной работы Наркомата госбезопасности, третьего отдела НКВД и третьих управлений Наркомата обороны и Наркомата военно-морского флота. Это опять-таки ставило военную контрразведку в подчиненное положение.

Тем не менее, передача особых отделов в военное ведомство преподносилась как знак доверия к военным. Арестовать военнослужащего могли только с санкции Тимошенко или его первого заместителя Буденного.

Конечно, аресты крупных военачальников санкционировал сам Сталин. Судьба остальных зависела от их собственного начальства и, конечно, от чекистов. В ситуации, когда особисты подчинялись Наркомату обороны, можно было при желании снизить накал репрессий. Чекисты всегда тонко чувствовали настроения начальства. Но Тимошенко с Буденным не воспользовались возможностью спасти многих боевых товарищей. Оба маршала не обижали отказом особистов, которые изобретали один мнимый военный заговор за другим.

У себя на флоте адмирал Николай Герасимович Кузнецов действовал иначе. Пользуясь тем, что ему, как наркому военно-морского флота, подчинили морскую контрразведку, он пытался спасти известных ему людей. Тех, кто уцелел, он вытащил из тюрьмы и вернул на флот.

«Положение о третьем управлении НКО СССР и его периферийных органах», утвержденное 12 апреля 1941 года, перечисляло, чем занимаются особисты:

«а) выявляют, разрабатывают и пресекают деятельность подозрительных по шпионажу лиц в штабах, научно-исследовательских учреждениях, в частях и подразделениях Красной армии и среди гражданского окружения, изучают и вскрывают методы и формы враждебной деятельности иностранных разведок;

б) выявляют и пресекают все попытки диверсии в Красной армии, особенно на уязвимых в этом отношении объектах, как то: огнесклады, полигоны, ангары, пищеблоки и т. п.; выявляют и разрабатывают подозрительных по диверсии лиц как из числа военнослужащих, так и гражданского окружения;

в) вскрывают вредительство в учебно-боевой подготовке, в снабжении, вооружении частей Красной армии, организационной, мобилизационной, научно-исследовательской и испытательной деятельности штабов, учреждений и заведений Красной армии и принимают меры к его ликвидации;

г) вскрывают и ликвидируют всякого рода антисоветские проявления в Красной армии (контрреволюционная агитация, распространение антисоветских листовок, провокационных слухов и т. п.);

д) ведут профилактическую работу в целях предупреждения контрреволюционных проявлений по всем линиям, упомянутым в пунктах «а», «б», «в», «г», а также террора, измены Родине, дезертирства, возможного проникновения враждебных элементов в Красную армию, систематически очищают ряды армии от проникших социально опасных лиц;

е) выявляют недочеты в боевой и политической подготовке, несении охраны и служб, обучении командно-начальствующего состава, снабжении, вооружении, сохранении военной тайны, хранении мобилизационных, совершенно секретных, секретных документов и т. п. и устраняют их через командование соединений, частей и учреждений Красной армии».

Это положение показывает, что армия оставалась в полной власти особых отделов. Шпионов и диверсантов в мирное время было немного, никакого вредительства не существовало вообще, и чекисты просто придумывали различные заговоры, шпионские организации и вредительские группы. Любые недочеты или крамольные разговоры вполне можно было приравнять к враждебной деятельности. Это и происходило.

Аресты накануне войны

Генерал-майор Сила Моисеевич Мищенко, преподаватель Военной академии имени М.В. Фрунзе, был арестован 21 апреля 1941 года за «антисоветские разговоры». Начало войны ничего не изменило в его судьбе. Сталин считал, что лучше расстрелять опытного генерала, чем послать его на фронт. 17 сентября Мищенко приговорили к высшей мере наказания. 16 октября, когда судьба Москвы висела на волоске и в столице ждали прихода немцев, приговор привели в исполнение...

Волна арестов среди крупных военных за несколько дней до начала войны кажется абсурдом, нелепостью. Как можно подрывать оборону страны в решающий момент? Исследователи пытаются понять скрытую логику этих арестов.

«Аресты весны и лета сорок первого года, происшедшие после обострения ситуации, после нападения Германии на Югославию и после выявившейся уже совершенно четко опасности войны, видимо, носили тот самый превентивный характер, который носили и другие акции такого рода, — писал Константин Симонов. — Арестованы были Штерн, Смушкевич, Рычагов, ряд командующих авиационными округами, некоторые другие генералы. А ряд людей был подготовлен к аресту...

Видимо, цель этой акции — в предвидении войны ликвидировать еще каких-то недостаточно надежных, с точки зрения Сталина или не его прямо, а соответствующих органов и анкет, людей.

Вместо того чтобы в преддверии войны собрать армию в кулак и думать о действительной опасности, об опасности, надвигавшейся на границах, о приведении войск к предельной боевой готовности, думали о том, кто еще может оказаться изменником, кто еще может оказаться на подозрении, кого еще надо изъять до того, как немцы нападут на нас...»

Возможно, Симонов напрасно искал логику в действиях особистов. Сталин не верил, что война вот-вот начнется. И военная контрразведка продолжала рутинную работу. Причем нападение Германии нисколько чекистам не помешало.

Заместитель наркома обороны Герой Советского Союза генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков 22 июня 1941 года по приказанию Сталина прибыл в Ленинград. На следующий день его срочно вызвали в Москву. 23 июня он был назначен постоянным советником при Ставке Главного командования. Ему предстояло ехать в Прибалтику, чтобы помочь командованию Северо-Западного фронта. На следующий день, 24 июня, генерал армии Мерецков был арестован.

Ему предъявили стандартное обвинение в участии в военном заговоре. Держали в Сухановской особой тюрьме для опасных политических заключенных. Следствие шло два месяца. Генерала армии нещадно избивали. Это признали в 1953 году арестованные Берия и его заместитель Меркулов.

Меркулов говорил на следствии:

«Мерецкова и Ванникова (Борис Львович Ванников был наркомом вооружения. — Авт.) били — рукой по лицу и резиновой палкой по спине и мягким частям тела... Я лично тоже бил Мерецкова, Ванникова и некоторых других арестованных, но пыток к ним не применял».

Один из бериевских следователей рассказал:

«Жестокие непрерывные истязания применяли к Мерецкову. Его били резиновыми палками. На Мерецкова до ареста имелись показания свыше сорока свидетелей о том, что он являлся участником военного заговора. В частности, были показания, что он сговаривался с Корком и Уборевичем дать бой Сталину».

Следователя спросили:

— Вы отдавали себе отчет в том, что избиваете крупнейшего военачальника, заслуженного человека?

— Я имел такое высокое указание, которое не обсуждается, — ответил бывший следователь.

Но в список расстрелянных Мерецков не попал. Говорят, что о нем вспомнил Лев Захарович Мехлис, когда обсуждали кадровые дела. Понадобился боевой генерал, возник вопрос, кого назначать, и Мехлис сказал:

— Мерецкова!

В сентябре Кирилла Афанасьевича прямо из тюрьмы привезли в Кремль. Сталин как ни в чем не бывало любезно приветствовал генерала:

— Здравствуйте, товарищ Мерецков! Как вы себя чувствуете?

Фарисейству вождя не было предела.

Иван Александрович Бенедиктов двадцать лет (1938—1958 годы) был министром сельского хозяйства. Когда в наркомат вернулись несколько выпущенных из тюрьмы сотрудников, он в разговоре со Сталиным выразил удовлетворение.

— А куда вы смотрели раньше? — сердито сказал Сталин. — Наверняка ведь знали этих людей, понимали, в каком положении они оказались. Почему не заступились за них, не пришли ко мне, в конце концов? Неприятностей боитесь? Так если вы спокойной жизни ищете, с наркомовского поста уходить надо.

Сталин никогда не брал на себя ответственность за чей-то арест. Наоборот, с упреком говорил:

— Вы верите в его невиновность? Почему не ставили вопрос на политбюро?

Получалось, сам виноват, что не защитил достойного человека. А что Сталин лично подписал расстрельный список, мало кто знал...

Освобожденного из тюрьмы Мерецкова назначили командовать 7-й армией. Войну он провел на Волховском фронте. В 1944 году его перевели на Карельский фронт, которым командовал Валериан Александрович Фролов. Генерал-полковника Фролова сделали заместителем Мерецкова...

Особенность арестов весной и летом сорок первого состояла в том, что в число врагов народа были зачислены люди, которых совсем недавно вождь лично вознес на высшие должности. Более того: их имена он приводил в пример, показывая, что большая чистка открыла дорогу настоящим военным талантам, которые приведут Красную армию к новым победам. И ведь многие верили сталинским словам. Теперь чекисты брали недавних сталинских любимцев одного за другим.

21 июня 1937 года постановлением ЦИК СССР звания Героев Советского Союза присвоили: комкору Якову Владимировичу Смушкевичу, комкору Дмитрию Григорьевичу Павлову, комкору Михаилу Петровичу Петрову, полковнику Ивану Ивановичу Копцу, майору Ивану Иосифовичу Проскурову. Смушкевича, Павлова и Проскурова расстреляли. Командующий 50-й армией Петров погиб в окружении. Генерал-майор Копец застрелился...

2 июня 1937 года Сталин выступал на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны:

— Говорят, как же такая масса командного состава выбывает из строя. Я вижу кое у кого смущение, как их заменить.

В зале раздались голоса:

— Чепуха! Чудесные люди есть.

— В нашей армии непочатый край талантов, — продолжал вождь. — В нашей стране, в нашей партии, в нашей армии непочатый край талантов. Не надо бояться выдвигать людей, смелее выдвигайте снизу...

Мы послали в Испанию людей малозаметных, они же там чудеса творят. Кто такой был Павлов? Разве он был известен? Никто не думал, и я не слышал о способностях командующего у Берзина. А посмотрите, как он дело наладил. Замечательно вел дело.

Штерна вы знаете? Всего-навсего был секретарем у товарища Ворошилова. Я знаю, что Штерн не намного хуже, чем Берзин, может быть, не только не хуже, а лучше. Вот где наша сила — люди без имен... Вот из этих людей смелее выдвигайте, все перекроят, камня на камне не оставят. Выдвигайте людей смелее снизу...

Сталин внушал собравшимся военачальникам, что большая чистка, которая полным ходом шла в армии, не беда, вместо арестованных появятся другие. Вскоре вождь уничтожит и тех троих, которых недавно ставил в пример всей армии. Берзина и Штерна — за «шпионаж» и участие в «антисоветском заговоре», генерала Павлова — за «трусость, бездействие и развал управления войсками»...

Армейский комиссар 2-го ранга Ян Карлович Берзин (настоящее имя — Петерис Кюзис) погиб первым.

До революции он был приговорен царским военно-полевым судом к смертной казни, которую заменили каторгой. После неудачной попытки установить советскую власть в Латвии служил в Красной армии. В августе 1919 года он был назначен начальником особого отдела 15-й армии. Через год Берзина отправили в Москву в особый отдел ВЧК, но практически сразу перевели в военную разведку — регистрационное управление полевого Штаба РККА. В апреле 1924 года он стал начальником разведуправления Штаба РККА.

Успехи военных разведчиков связывают прежде всего с именем Берзина, который создал сильный коллектив в центре и мощные резидентуры за рубежом.

В апреле 1935 года Сталин внезапно убрал его из разведуправления и отправил к Блюхеру вторым (!) заместителем командующего Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армией по политической части. Это было очевидной ссылкой. В 1936-м Берзин уехал в Испанию главным военным советником республиканской армии. Летом 1937-го его вернули в Москву. »

Через неделю после сталинской похвалы, 9 июня, Берзина вновь поставили во главе военной разведки. Казалось, справедливость восторжествовала, но уже через два с половиной месяца его сняли с должности. В октябре арестовали. 29 июля 1938 года военная коллегия Верховного суда вынесла ему смертный приговор, который в тот же день был приведен в исполнение.

Генерал-полковник Григорий Михайлович Штерн служил в Красной армии с 1918 года. Он окончил Академию имени М.В. Фрунзе. В начале тридцатых годов состоял «для особых поручений» при наркоме обороны Ворошилове, иначе говоря, был помощником Климента Ефремовича.

С марта 1936 года Штерн командовал 7-й Самарской кавалерийской дивизией (он сменил будущего маршала Рокоссовского, в этой же дивизии служил и Жуков). С января 1937-го по апрель 1938 года Штерн был главным военным советником при республиканском правительстве Испании. Он сменил на этом посту Яна Берзина.

После возвращения из Мадрида Григория Штерна отправили на Дальний Восток начальником штаба к Блюхеру. В августе 1938 года, поскольку Блюхер уже фактически был отстранен, Штерн руководил действиями в районе озера Хасан.

Когда бои закончились, в Малом Кремлевском зале Сталин устроил совещание. Разбиралась операция на Хасане. Докладывал Григорий Штерн.

Сидя с потухшей трубкой в руке, Сталин, по словам присутствовавшего на совещании заместителя ответственного редактора «Красной звезды» Давида Ортенберга, слушал невнимательно, отвлекался, разговаривал с Ворошиловым.

Когда Штерн закончил, Сталин спросил: «Вопросы будут?» — и, не ожидая ответа, сам стал спрашивать:

— Как вы допустили, что японцы не только перешли границу, но и захватили высоты Безымянную и Заозерную? Где вы были тогда?

Это был, конечно, не вопрос, а прямое обвинение. Штерн стал что-то объяснять. Но ответить Сталин не давал:

— Нет, вы объясните, почему вы отдали японцам наши высоты Заозерную и Безымянную?

Всякое объяснение Сталин отвергал:

— Вы не виляйте! Почему отдали сопки? Вы готовы были и весь Дальний Восток им отдать?..

Сталинское недовольство адресовалось маршалу Блюхеру, которого вскоре арестовали. Лично к Штерну претензий не было. Напротив, в приказе наркома обороны № 0040 от 4 сентября 1938 года говорилось: «Японцы были разбиты и выброшены за пределы нашей границы... благодаря умелому руководству операциями против японцев т. Штерном и правильному руководству т. Рычагова действиями нашей авиации».

После боев на озере Хасан и отставки Блюхера Дальневосточный фронт разделили на две армии. 1-ю Отдельную Краснознаменную возглавил комкор Штерн.

Штерн, по словам генерала Петра Григоренко, возродил штаб, фактически уничтоженный вместе с Блюхером. С приездом Штерна аресты прекратились, а кого-то даже выпустили, и офицеры-дальневосточники об этом знали.

«Штерн был симпатичен и сам по себе, — писал Григоренко. — Высокий, красивый по-мужски, брюнет, ходил немного клонясь вперед, как это делают спортсмены-тяжеловесы или борцы. Говорил слегка глуховатым голосом, напирая на «о».

За год совместной службы я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос на кого-нибудь, чтобы он кого-то прервал или отнесся к сказанному как к глупости...»

При этом Григорий Михайлович Штерн был умелым царедворцем и знал, чего от него ждут. Выступая в марте 1939 года на XVIII съезде партии, командарм патетически говорил:

— Красная армия свято выполняет и выполнит до конца все указания великого и любимого вождя, великого патриота нашей Родины, своего родного Сталина. Красная армия знает, что Сталин ведет только к победе. Мы знаем, что, если уж нужно будет отдать свою жизнь, мы сделаем это так, чтобы раньше получить десять жизней врага.

— Десять мало, — прервал его нарком Ворошилов, — надо двадцать.

— Поправку принимаю, — откликнулся Штерн, — прошу внести в стенограмму.

Штерна по указанию Сталина избрали членом ЦК, сделали депутатом Верховного Совета.

В 1939 году был вновь образован единый Дальневосточный фронт. Командующим наметили Штерна. Прежде чем принять окончательное решение, Сталин спросил командарма 2-го ранга Ивана Степановича Конева, командующего 2-й Отдельной Краснознаменной армией, который тоже мог претендовать на эту должность или стать замом у Штерна, какие у них взаимоотношения.

— Личные отношения нормальные, а по службе — плохие, — ответил Конев. — Так как товарищ Штерн хотел бы командовать всем Дальним Востоком, а я считаю, что его претензии необоснованные.

Сталин не согласился с Коневым и поставил Штерна командовать Дальневосточным фронтом. А Конева в июне 1940 года перевел командующим войсками менее значительного Забайкальского военного округа, штаб которого находился в Чите.

С легкой руки Жукова Штерна принято считать неумелым командиром. Вспоминая о боях на Халхин-Голе, Георгий Константинович невысоко оценивал Штерна:

«Его роль заключалась в том, чтобы в качестве командующего фронтом обеспечивать наш тыл, обеспечивать группу войск, которой я командовал, всем необходимым.

В том случае, если бы военные действия перебросились и на другие участки, перерастая в войну, предусматривалось, что наша армейская группа войдет в прямое подчинение фронту. Но только в этом случае. А пока что мы действовали самостоятельно и были непосредственно подчинены Москве.

Штерн приехал ко мне и стал говорить, что он рекомендует не зарываться, а остановиться, нарастить за два-три дня силы для последующих ударов и только после этого продолжать окружение японцев. Он объяснил свой совет тем, что операция замедлилась и мы несем, особенно на севере, крупные потери.

Я сказал ему в ответ на это, что война есть война и на ней не может не быть потерь и что эти потери могут быть и крупными, особенно когда мы имеем дело с таким серьезным и ожесточенным врагом, как японцы. Но, приняв его рекомендации, мы либо не выполним плана, либо удесятерим свои потери.

Затем я спросил его, приказывает ли он мне или советует. Если приказывает, пусть напишет письменный приказ. Но я предупреждаю его, что опротестую этот письменный приказ в Москве, потому что не согласен с ним».

В реальности Жуков в 1939 году на Халхин-Голе подчинялся Штерну напрямую. Штерну было предписано руководить оперативной деятельностью войск, то есть руководить и Жуковым, который позднее утверждал, что Штерн ему только мешал.

Приказом Наркомата обороны № 0037 от 4 сентября 1937 года из войск, находившихся на территории Монголии, был сформирован 57-й особый корпус. Им командовал Иван Конев, затем Николай Владимирович Фекленко. Жуков возглавил корпус 12 июня 1939 года. Через месяц, 19 июля, он принял под командование армейскую группу.

5 июля была сформирована фронтовая группа Штерна. Ему подчинили 1-ю и 2-ю Отдельные Краснознаменные армии, войска Забайкальского военного округа и 57-й особый корпус Жукова.

Халхин-Гол стал для Жукова как военачальника первым настоящим боевым опытом. В Гражданскую он командовал всего лишь взводом и эскадроном. По мнению историков, Григорий Штерн был прав, когда предупреждал Жукова, что поспешность и неподготовленность обернутся большими потерями (см. Военно-исторический архив. 1998. № 3 и 2000. № 10).

Через три недели после вступления Жукова в командование, 2 июля, японцы перешли в наступление. Он не был готов и бросил в бой с ходу танковую бригаду, которая больше чем наполовину была уничтожена. Жуков нисколько не сожалел по этому поводу.

«Жуков начинал на Холхин-Голе, — горько замечал писатель-фронтовик Виктор Петрович Астафьев, — где не готовились к наступлению, а он погнал войска, и масса людей погибла. С этого начинал, этим и кончил...»

Примерно то же самое говорилось в приказе наркома обороны от 12 июля 1939 года, где оценивались действия Жукова:

«Действия корпуса за последние дни были неправильными. Противник 5 июля отступил. Надо было привести себя в порядок. Об отдыхе людей вы не заботитесь. 9 июля вы перешли в наступление, невзирая на мое предупреждение этого не делать...

Стремлением «перейти в атаку и уничтожить противника», как вы об этом часто пишете, дело не решается. Считаю недопустимо легкомысленным бросать наши танки ротами на противника, что вы делали неоднократно.

Мы несем огромные потери в людях, материальной части не столько от противника, сколько оттого, что вы, командиры, полагаете достаточным только желание и порыв. Необходима организованность, продуманность действий. Взаимодействие родов войск почти отсутствует, особенно слабо увязана работа авиации с наземными войсками».

После операции на Халхин-Голе офицеры Генерального штаба составили сборник статей с анализом боев, считая военный опыт крайне поучительным. Став начальником Генштаба, Жуков потребовал показать ему этот сборник. Просмотрев, запретил его печатать...

Жуков был скор на наказания и легко выносил расстрельные приговоры. Причем будущий маршал требовал лишить осужденных даже права подать кассационную жалобу.

Сохранились подписанные Жуковым документы того времени:

«Обращение командования 57-го корпуса к Президиуму Верховного Совета СССР, народному комиссару обороны СССР и начальнику генерального штаба РККА

г. Тамсак, 27 июня 1939 года

В 23 часа на полевом аэродроме Военный трибунал корпуса приговорил к расстрелу:

1. Капитан Агафонов Марк Прохорович, 35 лет, исключен из партии, в РККА с 1926 года.

2. Командир взвода лейтенант Дронов Сергей Никифорович, 23 лет, исключен из партии и из комсомола, в РККА с 1936 года.

3. Красноармеец Лагуткин Дмитрий Яковлевич, 24 лет, член ВЛКСМ, в РККА с 1937 года».

За что же им был вынесен столь суровый приговор?

Ночью 19 июня капитан Агафонов, который командовал небольшой автоколонной, состоявшей из бронемашины, машины с противотанковым орудием и машиной со снарядами, попал в засаду. Причем бронемашина заехала в окоп и застряла, то есть стала небоеспособной. Бойцы отступили перед превосходящими силами противника. А должны были героически погибнуть.

Троих Жуков приговорил к расстрелу, еще троих к различным срокам заключения. Командующий корпусом с возмущением писал, что водитель машины Лагуткин бежал, бросив противогаз, каску, шинель и патронташ...

Жуков просил:

«В связи с боевой обстановкой и особой опасностью этого преступления в порядке статьи 408 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР ходатайствуем о непропуске кассационных жалоб Агафонова, Дронова, Лагуткина и немедленном приведении приговора в исполнение...»

Штерн добился, чтобы президиум Верховного Совета СССР предоставил военному совету фронтовой группы право помилования. Смертные приговоры были пересмотрены. Люди вернулись в строй и честно воевали.

После Халхин-Гола Жуков и Штерн получили по Звезде Героя одновременно — «за героизм и мужество, проявленные в боях с японскими захватчиками».

Генерал армии Павел Иванович Батов называл Штерна «талантливым, с высокой общей и военной культурой человеком».

Во время финской войны Штерна отозвали с Дальнего Востока и назначили командовать 8-й армией, потрепанной в боях с финнами.

— Прибыл в 8-ю армию товарищ Штерн, — говорил на совещании после финской войны комбриг Иван Копец, командующий военно-воздушными силами Северо-Западного фронта. — С этого момента почувствовалось, что мы начали собирать силы. Он сказал, что надо организованно наступать, прочесать каждый куст, лес, а сейчас надо закрепиться и мелкими уколами продолжать беспокоить противника, чтобы он чувствовал, что мы здесь, а за это время привести себя в порядок. Потом начали бить противника по-настоящему, как еще не били до сих пор.

Когда слово получил сам Штерн, он не упустил случая вознести хвалу вождю:

— Быстрой, в труднейших условиях, исторической победой над финнами мы обязаны в первую очередь тому, что товарищ Сталин сам непосредственно взялся за дело руководства войной, поставил все в стране на службу победе. И «штатский человек», как часто называет себя товарищ Сталин, стал нас учить и порядку, прежде всего, и ведению операций, и использованию пехоты, артиллерии, и работе тыла, и организации войск...

Сталин не остановил оратора, но иронически заметил:

— Прямо чудесный, счастливый человек! Как это мог бы сделать один я? И авиация, и артиллерия...

Штерн не смутился, видя, что вождю нравятся его слова:

— Товарищ Сталин, только вы, при вашем авторитете в стране, могли так,необыкновенно быстро поставить все на службу победе, и поставили, и нас подтянули, и послали лучшие силы, чтобы скорее одержать эту победу. Это же факт, что мы использовали артиллерию, как вы нам говорили...

Вождь не возражал. Не думал, видимо, о том, что, если штатскому человеку приходится объяснять генералам, как использовать артиллерию, значит, армия находится в бедственном положении. Сталин одних полководцев уничтожил, других запугал и в результате оказался корифеем военных наук.

Командуя Дальневосточным фронтом, Штерн сделал очень важное дело: добился приведения подчиненных войск в состояние высокой боевой готовности.

Еще 13 июля 1939 года Штерн обратился к наркому:

«Я по-прежнему считаю необходимым:

1. Тихо, распорядительным порядком влить в войска 1-й и 2-й Отдельных Краснознаменных армий все положенные мобилизационным планом местные ресурсы, хотя это и будет порядочным ущербом.

2. Отмобилизовать распорядительным порядком положенные сметой оргразвертывания для Востока части внутренних округов, учить и учить их».

Штерн приехал в Москву доказывать свою правоту. Сталин и Ворошилов были против. Но Штерн добился своего. К концу сорокового года войска были отмобилизованы, а к осени сорок первого обучены. Это те самые части, которые после начала войны были переброшены под Москву и спасли столицу. Так благодаря Штерну были заложены основы победы под Москвой. Но сам он об этом не узнал.

В последних числах декабря сорокового года в Москве заседал Главный военный совет, на котором выступали все самые заметные военачальники. Задача совещания — обобщить боевой опыт Красной армии в двух военных кампаниях, а также изучить ход уже начавшейся Второй мировой войны.

Главные доклады о характере наступательных операций в современной войне делали командующий Киевским округом Жуков и командующий Дальневосточным фронтом Штерн, содоклад был поручен генералу Михаилу Григорьевичу Ефремову, который блестяще покажет себя в Отечественную войну и погибнет в апреле сорок второго...

«Особый интерес вызвал доклад Штерна, — писал Матвей Васильевич Захаров, будущий маршал и начальник Генштаба. — Этот труд основывался на глубоком анализе опыта последних войн, в нем поднимались новые вопросы, связанные с управлением и вводом механизированного корпуса в прорыв...»

19 марта 1941 года генерал-полковник Герой Советского Союза Григорий Штерн возглавил противовоздушную оборону страны. Это была его последняя должность в вооруженных силах. Его арестовали 7 июня, за две недели до начала войны, с санкции первого заместителя наркома обороны маршала Буденного — маршал расписался на постановлении об аресте. Штерна расстреляли без суда 28 октября. Его жену тоже арестовали. Ее выпустили после смерти Сталина.

Штерна пытали, и 27 июня 1941 года следователь записал, что арестованный признался в работе на немецкую разведку. Малограмотному следователю и в голову не пришло, что глупо называть еврея Штерна агентом разведки нацистской Германии.

Когда арестованному дали подписать протокол допроса, Григорий Михайлович написал: «Все это не соответствует действительности и мною надумано, так как никогда в действительности врагом, шпионом и заговорщиком я не был».

Его слова не имели никакого значения для чекистов. Штерн был обречен, потому что весной сорок первого чекисты устроили большую чистку командного состава военной авиации и системы противовоздушной обороны.

Полеты на «гробах»

Военно-воздушные силы Красной армии перед войной в результате аварий теряли ежегодно от шестисот до девятисот самолетов (см. Независимое военное обозрение. 2003. № 6). В сорок первом началось освоение новых машин — с большими скоростями и более маневренных. Количество аварий резко увеличилось. В таких случаях Сталин легко находил виновных.

Командующие ВВС менялись с фантастической быстротой: генерал-лейтенант Яков Владимирович Смушкевич (ноябрь 1939-го — август 1940-го), командовал авиацией меньше года;

генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов (август 1940-го — апрель 1941-го), девять месяцев;

генерал-полковник Павел Васильевич Жигарев (апрель 1941 года — апрель 1942-го), ровно год.

10 мая 1941 года политбюро распорядилось снять с должности командующего военно-воздушными силами Орловского округа генерал-майора Павла Александровича Котова и командующего авиацией Московского округа Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Петра Ивановича Пумпура.

В постановлении говорилось:

«Отметить, что боевая подготовка частей военно-воздушных сил Московского военного округа проводится неудовлетворительно.

Налет на одного летчика за январь—март 1941 г. составляет в среднем только 12 часов. Ночным и высотным полетам летный состав не обучен. Сорвано обучение летчиков стрельбе, воздушному бою и бомбометанию.

Командующий ВВС округа т. Пумпур П.И., прикрываясь объективными причинами, проявил полную бездеятельность в организации подготовки аэродромов зимой 1940—1941 гг. для полетов на колесах.

В связи с этим СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:

1. Принять предложение Главного военного совета о снятии т. Пумпур П.И. с поста командующего военно-воздушными силами Московского военного округа, как не справившегося со своими обязанностями и не обеспечившего руководство боевой подготовкой частей ВВС округа, оставив его в распоряжении НКО».

Генералу Котову еще несказанно повезло. Его послали преподавать. А генералу Пумпуру предстояло пройти по всем кругам ада.

27 мая политбюро приняло новое постановление:

«Тов. Пумпур неоднократно настаивал на назначении в качестве заместителя командующего ВВС МВО генерал-майора авиации Шахта, который, как выяснилось при проверке, не может пользоваться доверием и является подозрительным человеком».

Генерал Эрнст Генрихович Шахт родился в Швейцарии. Как коммунист он приехал в. Советский Союз строить социализм, стал военным летчиком, воевал в Испании и получил Золотую Звезду Героя Советского Союза. Но и геройская Звезда не перевесила уверенности чекистов в том, что уроженец Швейцарии не может не быть вражеским агентом.

Решить судьбу генерала Шахта политбюро поручило начальнику военной контрразведки дивизионному комиссару Михееву. Особисты быстро соорудили обвинительное заключение, записали Шахта как немецкого шпиона.

Разгром военно-воздушных сил только начинался. Аресты среди авиационных генералов приобрели массовый характер.

31 мая арестовали Петра Пумпура.

В Гражданскую войну он был мотористом в 4-м истребительном авиационном отряде Красной армии. После войны учился в Егорьевской и Борисоглебской авиашколах, в Высшей школе стрельбы и бомбометания в Серпухове, командовал истребительной авиабригадой. В октябре 1936-го — мае 1937-го в Испании. За воздушную оборону Мадрида получил Золотую Звезду Героя. Командовал авиацией на Дальнем Востоке, потом возглавил Управление боевой подготовки ВВС РККА. И перед войной стал командовать авиацией столичного округа. 13 февраля 1942-го особым совещанием при НКВД Пумпур был приговорен к высшей мере. Расстрелян 23 марта...

4 июня был лишен генеральского звания начальник Управления кадров ВВС Красной армии генерал-майор авиации Василий Павлович Белов — «за нарушение порядка в подборе кадров и протаскивание на руководящие посты непроверенных и политически сомнительных людей».

Генерал-лейтенанта авиации Павла Александровича Алексеева сняли с должности начальника Главного управления авиационного снабжения Красной армии за то, что он «принимал от промышленности неполноценные и некомплектные самолеты, задерживал перевооружение авиачастей».

Сталин распорядился арестовать одного из самых известных в стране летчиков — заместителя наркома обороны и начальника Главного управления военно-воздушных сил Рабоче-Крестьянской Красной армии Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Павла Васильевича Рычагова.

Молодой летчик Рычагов отправился в Испанию старшим лейтенантом, отличился в боях и вернулся полковником. В 1937—1938 годах он командовал советскими летчиками, воевавшими в Китае, после возвращения стал командующим авиацией Московского военного округа.

Павел Рычагов был влюбленным в авиацию человеком. На совещании в ЦК в апреле сорокового он публично обратился к Сталину с неожиданной просьбой:

— Я хотел бы, чтобы наше правительство издало такой закон, чтобы летному составу, окончившему школу и получившему звание командира, запрещалось совершенно официально жениться в течение двух-трех лет.

Зал покатился со смеху.

Сталин поинтересовался:

— А сами когда женились?

— На шестом году летной работы, — гордо ответил Рычагов. — Летчик у нас формируется в течение первых двух-трех лет. Ежели приезжает летчик — слезы на него смотреть — лейтенант двадцати трех лет, а у него шесть человек семья. Разве он освоит высокий класс? Не освоит, потому что у него сердце и душа будут дома. Надо закон такой издать.

Рычагов возглавил военную авиацию в августе сорокового. 8 марта 1941-го его назначили заместителем наркома обороны, а буквально через месяц, 9 апреля, вышло разносное постановление ЦК и Совнаркома «Об авариях и катастрофах в авиации Красной армии».

В постановлении говорилось, что «из-за расхлябанности ежедневно гибнет у нас при авариях и катастрофах два-три самолета, что составляет за год шестьсот—девятьсот самолетов».

Рычагова обвинили в том, что он скрывает от правительства аварии и катастрофы, и сняли со всех постов «как недисциплинированного и не справляющегося с обязанностями руководителя ВВС».

Он погубил себя неосторожными словами. На заседании политбюро Рычагов, возмущенный качеством самолетов, которые идут в войска, обратился к Сталину:

— Зачем нас на «гробах» в бой посылают?

Генсека охватил гнев. Генерал Рычагов сказал то, чего вождь не желал слышать. Сталин считал, что самолеты хорошие, а летчики плохо ими управляют. Он ходил по кабинету и повторял с более сильным, чем обычно, акцентом:

— Вы не должны были этого говорить...

Через день после начала войны, 24 июня, арестовали жену Рычагова — военную летчицу майора Марию Нестерову. Она была заместителем командира авиационного полка особого назначения. «Будучи любимой женой Рычагова, не могла не знать об изменнической деятельности своего мужа», — говорилось в следственном деле... Расстреляют их в один день в октябре сорок первого.

Арестовали генерал-инспектора ВВС Красной армии дважды Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Якова Владимировича Смушкевича.

Смушкевич служил в авиации с 1922 года. В Испании он был старшим советником по авиации, воевал под псевдонимом «генерал Дуглас». За бои в небе Испании получил Золотую Звезду Героя Советского Союза и звание комкора. На Халхин-Голе он командовал действиями авиации, за что удостоился второй Золотой Звезды и возглавил всю военную авиацию. В начале 1940 года Смушкевич занял только что созданную должность помощника начальника Генштаба по авиации. С января 1941-го — генерал-инспектор ВВС.

«Среди многих авиационных командиров высоких рангов, с которыми сводила судьба, — писал Алексей Иванович Шахурин, который с довоенных пор руководил авиационной промышленностью, — я не встречал человека такой отваги, такой смелости суждений, такого обаяния, какими обладал Смушкевич. Видел я его и во время встреч со Сталиным. Свое мнение Яков Владимирович всегда отстаивал смело и настойчиво».

Смушкевич попал в авиакатастрофу, выжил, но подолгу лежал на больничной койке.

«Выглядел Смушкевич богатырем: крепко сбитый, с отличной выправкой, неизменно веселый. Мало кто догадывался, что он был практически инвалидом — во время аварийной посадки ему перебило ноги», — вспоминал известный военный журналист Давид Ортенберг.

Накануне войны врачи вновь его госпитализировали. Лечащим врачом была жена Ортенберга хирург Елена Георгиевна Бурменко. Однажды вечером она рассказала мужу:

— Сегодня утром, когда я была в палате Смушкевича, явились три работника госбезопасности, стянули его с постели и увели. А он еще еле ходит...

Во время обыска в доме Смушкевича чекисты забрали у семьи все вещи и деньги. Жена и дочь Роза спали на полу.

Уже в наши дни Роза Смушкевич рассказывала в интервью «Московским новостям», как она по совету адмирала Кузнецова написала письмо Сталину. Потом из квартиры Кузнецова по вертушке позвонила помощнику вождя Поскребышеву. Тот ответил:

Роза, товарищ Сталин занят важным государственным делом и не может с тобой встретиться. Но с тобой обязательно поговорят.

Дочь Смушкевича действительно привезли на Лубянку прямо к наркому внутренних дел Берии, который успокаивающе сказал:

— Мы все проверим, и все будет хорошо.

Смушкевича расстреляли в октябре сорок первого. Правда, Берия распорядился вернуть семье вещи и деньги. А во время войны, когда дочери Смушкевича исполнилось восемнадцать лет, ее тоже посадили...

Арестовали заместителя наркома обороны и командующего войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковника Александра Дмитриевича Локтионова.

До революции Локтионов окончил Ораниенбаумскую школу прапорщиков и служил в лейб-гвардии Финляндском полку. Поручик Локтионов вступил в Красную армию, в Гражданскую командовал полком и бригадой. После войны — дивизией и корпусом. В 1933 году его назначили помощником командующего Белорусским округом по авиации, потом перевели в Харьковский округ. В 1937 году он стал командующим ВВС Красной армии.

В сороковом генерал Локтионов принял Прибалтийский особый военный округ. В марте сорок первого приехал в Москву лечиться. 19 июня, за три дня до войны, его арестовали как бывшего командующего военной авиацией.

После смерти Сталина один из бывших следователей госбезопасности рассказывал:

«Во время допроса Локтионов не признал себя виновным. Тогда Влодзимирский и Родос приказали Локтионову лечь животом на пол и принялись поочередно избивать его резиновой палкой. Локтионов от ударов катался от боли по полу и кричал, что он не виновен. Во время избиения Локтионов лишался сознания, и его окачивали водой...»

Локтионова расстреляли 28 октября сорок первого.

Влодзимирский и Родос руководили следственной частью НКВД-МГБ по особо важным делам. Обоих расстреляли.

Посадили заместителя командующего ВВС Ленинградского военного округа генерал-майор Александра Алексеевича Левина — «как немецкого шпиона». Чекисты записали в деле, что в 1924 году, когда Левин был в командировке в Берлине, его задержала полиция. Тогда, дескать, и завербовали... В реальности причина ареста была иной.

Генерал Левин, как начальник Сталинградской школы военных летчиков, когда-то учил летать Якова Ивановича Алксниса, уже расстрелянного командующего ВВС. Дружба с «врагами народа» Левину дорого обошлась.

Уничтожили генерал-майора Александра Ивановича Филина, начальника Научно-исследовательского института ВВС РККА, главного летно-испытательного центра военной авиации.

Александр Филин был знаменитым летчиком-испытателем, совершал дальние перелеты, поражавшие воображение современников. В 1934 году на самолете «АНТ-25» установил мировой рекорд дальности полета по замкнутой кривой — пролетел больше двенадцати тысяч километров. Получил два ордена Ленина.

Филин стал одним из первых в стране летчиков-инженеров, что тогда было большой редкостью. Он занимался приемкой авиационной техники и сам летал на каждом новом самолете.

Нарком авиационной промышленности Алексей Шахурин вспоминал, как Филин, вызванный к Сталину, настолько интересно рассказывал об авиационных делах, что вождь оставил его обедать. Стройный, с красивым лицом и голубыми глазами, Александр Иванович не мог не вызывать симпатию.

За обедом Сталин продолжил разговор об авиации. Вождь угощал домашним вином из бутылки без фабричной наклейки, спрашивал, нравится ли. У Филина был больной желудок. Он старался не пить. Но ответил:

— Да, очень хорошее вино — слабое и приятное.

— Вам это можно пить? — поинтересовался Сталин и распорядился отнести Филину в машину несколько бутылок вина и фрукты.

Понимая меру своей ответственности, начальник института был крайне требователен. Например, настаивал на том, чтобы машины оснащались двусторонней радиосвязью, приборами для полетов в ночное время и в сложных метеоусловиях.

Авиаконструкторы же просили принять на вооружение самолеты, не укомплектованные необходимым оборудованием, обещая исправить недоделки в серийном производстве. Но либо не исполняли обещания, либо поставленное ими оборудование утяжеляло самолет.

Генерал Филин не шел на сделки с авиаконструкторами. Они постоянно жаловались Сталину, что придирчивый генерал мешает снабдить Красную армию новой техникой. Наконец, два влиятельных конструктора Артем Иванович Микоян, брат члена политбюро Анастаса Микояна, и Александр Сергеевич Яковлев, заместитель наркома авиапромышленности, решили избавиться от Филина.

Артем Микоян организовал перелет нового истребителя «МиГ-3» по маршруту Москва—Ленинград, оснастив машину прибором, который позволял летчику выбирать оптимальный режим работы двитателя (см. Щербаков А. Летчики. Самолеты. Испытания). В строевых частях таких приборов не было и быть не могло, так что это был прямой обман боевых летчиков.

Но Сталину доложили, что реальная дальность полета превысила ту, что зафиксировали государственные испытания. Получилось, что Филин сознательно занижает данные испытываемых самолетов. А это уже было политическое обвинение.

В решении политбюро записали: «Филин должен быть привлечен к судебной ответственности за то, что он своими действиями как руководитель НИИ тормозил и срывал дело вооружения ВВС и тем самым нанес ущерб делу обороны страны».

23 мая его арестовали, 13 февраля 1942 года приговорили к расстрелу, 23 февраля привели приговор в исполнение.

Жертвами особистов в авиации стали: начальник Военной академии командного и штурманского состава ВВС генерал-лейтенант авиации Федор Константинович Арженухин, начальник штаба ВВС Красной армии генерал-майор Павел Семенович Володин (он занимал пост начштаба с 11 марта по 27 июня 1941 года) и его заместитель генерал-майор Павел Павлович Юсупов, начальник Управления вооружения ВВС Иван Филимонович Сакриер, заместитель командующего ВВС Приволжского военного округа генерал-лейтенант Павел Александрович Алексеев... Параллельно брали руководителей авиационной промышленности.

Аресты военных летчиков продолжались и после нападения немцев. Война войной, а у особистов своя работа. Сначала они сажали военных летчиков как участников мнимого военного заговора. Потом поступила новая разнарядка — арестовать военных летчиков, на которых Сталин свалил вину за потерянную в первые дни войны авиацию...

К югу или к северу от Припяти?

Одна из главных причин трагедии лета сорок первого года — непоправимая ошибка руководства Наркомата обороны и Генерального штаба, которые неправильно оценили направление главного удара вермахта.

Пространство между Балтийским морем и Карпатами ровно посредине разделяется Полесьем, Полесской низменностью. Это непроходимая лесисто-болотистая местность. Действия механизированных войск здесь практически невозможны. Поэтому наступать немцы могли или севернее, или южнее Полесья.

Еще летом 1940 года немецкие генералы пришли к выводу, что надо сконцентрировать силы на северном направлении и наступать через Прибалтику и Белоруссию на Москву, чтобы заставить находящиеся на юге силы Красной армии вести бои с перевернутым фронтом.

От идеи нанести удар южнее Припятских болот штабисты вермахта отказались: железные и шоссейные дороги в Венгрии и Румынии не позволяли быстро сосредоточить и развернуть мощные силы и, кроме того, это слишком далеко от Москвы. Немецкие генштабисты учитывали плохое состояние дорог южнее реки Припять и необходимость форсировать Днепр.

Наступление севернее Припяти позволяло использовать высокую пропускную способность немецких и польских железных дорог и приличные дороги на советской территории, ведущие к Москве и Ленинграду. Словом, для проведения крупных операций территория севернее Припяти более благоприятна.

5 декабря 1940 года начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта доложил Гитлеру план операции: главные силы (группы армий «Центр» и «Север») наступают севернее Припятских болот, а более слабая группа армий «Юг» вторгается на Украину.

Вероятный немецкий выбор можно было угадать. Начальник Генштаба маршал Шапошников 24 марта 1938 года подписал докладную записку наркому Ворошилову, в которой довольно точно оценил направление главного удара вермахта.

Шапошников тоже отметил, что для развертывания севернее Полесья немцам потребуется меньше времени. Поэтому, по его мнению, основную группировку советских войск следует вовремя перенацелить на направление главного удара немцев.

Докладная записка Шапошникова была одобрена 13 ноября 1938 года на Главном военном совете.

В первоначальных «Соображениях об основах стратегического развертывания на 1940 и на 1941 год», написанных рукой Василевского и существовавших в одном экземпляре (документ был снабжен высшим грифом секретности: «Особой важности. Сов. секретно. Только лично» и предназначался для доклада Сталину), так говорилось относительно вероятного района развертывания главных сил немецкой армии:

«Основным, наиболее политически выгодным, а следовательно, и наиболее вероятным является 1-й вариант ее действий, то есть с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья реки Сан.

Примерный срок развертывания германской армии на наших западных границах — десятый—пятнадцатый день от начала сосредоточения».

Поэтому маршал Шапошников и предлагал «главные силы Красной армии иметь развернутыми к северу от Полесья».

Тимошенко, став наркомом, этот план не одобрил. Семен Константинович еще недавно командовал войсками Киевского особого военного округа и считал Южное направление главным.

Он приказал переделать план стратегического развертывания. Этой работой занимался новый начальник Генштаба Мерецков и начальник оперативного управления Генштаба Ватутин.

18 сентября 1940 года Тимошенко и Мерецков представили на объединенном заседании ЦК и Совнаркома свои «Соображения об основах по стратегическому развертыванию Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке на 1940—1941 годы».

Новые руководители Наркомата обороны исходили из возможности ведения войны на два фронта — одновременно против Германии и Японии. На Западе предлагалось развернуть сто семьдесят шесть дивизий, на Востоке тридцать четыре.

Тимошенко и Мерецков основным направлением развертывания главных сил Красной армии назвали район южнее Брест-Литовска. По их мнению, это более предпочтительный вариант с точки зрения последующего перехода в наступление. Концентрация войск там позволит не только отсечь Балканские страны от Германии и лишить ее важнейших экономических баз, но и «нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии».

Концентрацию главных сил севернее Брест-Литовска Тимошенко, Мерецков и Ватутин отвергли по следующим соображениям. Там сложные природные условия; «крайне затрудняющие ведение наступательных операций». Они опасались, что отчаянное сопротивление немцев приведет к затяжным боям и стремительное наступление Красной армии станет невозможным.

5 октября 1940 года они доложили Сталину и Молотову свой вариант подготовки к будущей войне. Сталин тоже считал, что немцы основной удар нанесут по Украине. Причем уверенность вождя не основывалась на каких-то новых донесениях разведки. Это было его личное умозаключение.

Он, вернув документ на доработку, потребовал еще большее внимание уделить Юго-Западному стратегическому направлению с тем, чтобы «действия Красной армии носили активный характер». Если воевать, то сразу наступать и громить немцев — иного себе никто и не представлял.

Основываясь на решении вождя, 14 октября 1940 года Наркомат обороны и Генштаб представили обновленный вариант плана стратегического развертывания, который предполагал сосредоточение в западных округах уже двухсот сорока дивизий.

Записка Тимошенко и Мерецкова начиналась так:

«Докладываю на Ваше утверждение основные выводы из Ваших указаний, данных 5 октября 1940 г. при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 год».

Нанесение главного удара предполагалось на Юго-Западном фронте. Поэтому запланировали увеличить существующую там группировку сил. Возможность оборонительных действий даже не упоминалась. Намечались только наступательные бои.

Но главный удар в июне сорок первого немцы нанесли в полосе Западного особого военного округа, а не Киевского, как рассчитывали в Москве. Причем удары наносились в самое уязвимое место — в стык советских группировок. Мощные танковые группы проломили тонкую линию обороны севернее и южнее главной группировки Западного округа. Укрепленные районы были готовы на одну пятую и оказались слабой опорой обороняющимся войскам. Войска, которые Тимошенко намеревался подтянуть к границе, чтобы с ходу перейти в наступление, находились еще на марше...

Естественно, что после войны никто из разработчиков документа не желал вспоминать о своем авторстве. Василевский, ссылаясь на Мерецкова, писал, что это не Генштаб, а Сталин предпочел сосредоточить главную группировку наших войск на Юго-Западном направлении.

Сталин руководствовался политическими расчетами, а немецкие генштабисты (как и Шапошников) — чисто военными. Сталин полагал, что Гитлер прежде всего попытается захватить ресурсы Украины и Северного Кавказа, без которых длительная война невозможна. Но Гитлер и не собирался воевать долго...

Итак, новый план ведения боевых действий Красной армии исходил из того, что основным будет Юго-Западный фронт.

В январе сорок первого в Москве были проведены две оперативно-стратегических игры на картах. 2—6 января — на Северо-Западном направлении, 8—11 — на Юго-Западном.

Руководили играми нарком Тимошенко и начальник Генштаба Мерецков. Участвовал чуть не весь генералитет. Разыгрывалась вероятная война с Германией (см. Отечественная история. 1995. № 5).

Маршал Жуков, уже будучи в отставке, рассказывал:

«Я был командующим немецкими армиями. Я нанес три удара. Точно как потом по плану «Барбаросса»... Эта игра явилась генеральной репетицией начала Великой Отечественной войны. К сожалению, из ее уроков не сделали должных выводов ни Павлов, ни мы с Тимошенко, ни Сталин».

В данном случае память подвела маршала. В той игре, о которой он рассказывал, ничего подобного не происходило.

Да, сначала Жуков, командующий войсками Киевского округа, играл за «западных» (под ними понимались Германия и ее союзники) против генерала Дмитрия Григорьевича Павлова, командующего Западным (Белорусским) округом. Потом они поменялись ролями, и Жуков выступал за «восточных» (под ними понималась Красная армия).

Но начальный период войны в обоих вариантах просто был пропущен! Участники командно-штабных игр приступали к делу, когда войска «западных» уже были остановлены и отброшены к государственной границе. Как отразить агрессию — этот, главный вопрос даже не ставился! В том, что удар был успешно отражен, сомнений ни у кого в высшем эшелоне Красной армии не было.

Тот вариант войны, который был избран вермахтом для нападения на Советский Союз, даже не рассматривался.

Высший командный состав учился исключительно проведению наступательных операций на Северо-Западном и Юго-Западном направлениях. Задача Павлова, а потом Жукова состояла в том, чтобы разгромить «западных» на чужой, польской, территории. Причем имея полное превосходство в силах. И, кстати говоря, действовал генерал танковых войск Павлов совсем неплохо, разгромить его Жукову не удалось.

Так что опыт, приобретенный во время этих игр в январе сорок первого, ничем не помог советским генералам, когда полгода спустя началась настоящая война.

Январские игры проходили после большого совещания высшего командного и политического состава армии (23—31 декабря 1940 года). В работе совещания участвовали Жданов и Маленков. Сталин отсутствовал. После совещания вдруг всех вызвали в Кремль.

Вождь пребывал в дурном настроении и устроил прилюдную выволочку наркому обороны. Сталин раздраженно сказал, что он не спал всю ночь, читал проект заключительного выступления Тимошенко, собираясь дать свои поправки. Но нарком обороны поторопился произнести речь и закрыть совещание прежде, чем ознакомился со сталинскими замечаниями.

— Товарищ Сталин, — робко оправдывался Тимошенко, — я же послал вам план совещания и проект своего выступления и полагал, что вы знали, о чем я буду говорить при подведении итогов.

— Я не обязан читать все, что мне посылают, — вспылил Сталин.

Нарком осекся и замолчал.

— Ну, как мы будем поправлять Тимошенко? — обращаясь к членам политбюро, спросил Сталин.

— Надо обязать Тимошенко серьезнее разобраться с вашими замечаниями по тезисам и, учтя их, через несколько дней представить в политбюро проект директивы войскам, — предложил Молотов.

Кстати говоря, поправки в текст выступления Тимошенко вождь внес минимальные. Он дописал свои любимые сентенции:

«К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление... Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель».

Ход военной игры членам политбюро докладывал начальник Генерального штаба Кирилл Афанасьевич Мерецков. Он и без того заметно волновался, а после двух-трех резких реплик Сталина сбился и начал повторяться.

Когда Мерецков, приводя данные о соотношении сил сторон, отметил преимущество «синих» (то есть вермахта) в начале игры, особенно в танках и авиации, Сталин оборвал начальника Генштаба:

— Откуда вы берете такое соотношение? Не забывайте, что на войне важно не только арифметическое большинство, но и искусство командиров и войск.

Мерецков ответил, что ему это известно, но количественное и качественное соотношение сил и средств на войне играет тоже не последнюю роль, тем более в современной войне, к которой Германия давно готовится и имеет уже значительный боевой опыт...

Эти слова вождю совсем не понравились. Сталин, обратившись к членам политбюро, с угрозой в голосе произнес:

— Беда в том, что мы не имеем настоящего начальника Генерального штаба. Надо заменить Мерецкова, — и, подняв руку, добавил: — Военные могут быть свободны.

Генералы вышли в приемную. Молчали. Мерецкова обидели незаслуженно. Кирилл Афанасьевич служил в Белорусском особом военном округе начальником штаба еще при Уборевиче. Иероним Петрович своего начштаба ценил.

14 января было принято постановление политбюро:

«Для улучшения подготовки войск округов и армий утвердить назначения:

1. Начальником Генерального штаба и заместителем наркома обороны — генерала армии Жукова Георгия Константиновича;

2. Заместителем наркома обороны по боевой подготовке — генерала армии Мерецкова Кирилла Афанасьевича...»

1 февраля Георгий Константинович принял дела у Мерецкова. Отстранение Кирилла Афанасьевича стало сигналом для особистов, что они могут соорудить на него дело.

Вместо Жукова Киевским особым округом стал командовать генерал-полковник Михаил Петрович Кирпонос. Это было роковое назначение. Кирпонос, имея опыт всего лишь дивизионного командира, после Финской кампании получил под командование сразу целый округ, Ленинградский. Не успел освоиться в новой роли — его перевели в Киев. Кирпонос погибнет на этом посту, а вместе с ним многие тысячи его бойцов и офицеров...

Да и Жуков стал начальником Генерального штаба, не имея достаточного опыта и знаний. Он, как и его предшественник, руководил Генштабом всего полгода. Но в эти месяцы военное руководство страны совершило грубые и непростительные ошибки. Биографы Георгия Константиновича утверждают, что он сделал все, чтобы исправить сталинскую ошибку при определении направления главного удара противника. В реальности Жуков, как и Тимошенко, тоже пришел из Киевского округа и разделял мнение наркома о том, что главным направлением должно быть Юго-Западное.

Все руководители наркомата и Генштаба были выходцами из Киевского военного округа: нарком обороны Тимошенко, начальник Генштаба Жуков, первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин, новый начальник оперативного управления генерал-лейтенант Герман Капитонович Маландин.

Результаты январских командно-штабных игр нашли отражение в «Уточненном плане стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке». Этот документ разрабатывался уже под руководством Жукова и был утвержден 11 марта 1941 года.

В «Уточненном плане» без тени сомнений говорилось:

«Наиболее выгодным является развертывание наших главных сил к югу от реки Припять с тем, чтобы мощными ударами на Люблин, Радом и на Краков поставить себе первую стратегическую цель: разбить главные силы немцев и в первый же этап войны отрезать Германию от Балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз...»

Разумные соображения маршала Шапошникова были отвергнуты. Развертывание немецких войск на Северном направлении представлялось Жукову сомнительным, потому что «борьба на этом фронте может привести к затяжным боям».

«Уточненный план» подкрепил уверенность командиров Красной армии, что в случае нападения Германии они легко отбросят вторгшегося противника и задача будет состоять в том, чтобы организовать разгром немецких войск на чужой территории, вдали от своих баз.

Константин Константинович Рокоссовский и во время войны, и работая над мемуарами, задавался вопросом: понятно, что немцы, нанеся первый удар, могли потеснить Красную армию, но тем временем следовало развернуть главные силы и нанести контрудар. Почему же этого не произошло?

Рокоссовский пишет, что когда-то генералитет царской армии обвиняли в бездарности. Но Рокоссовский убедился в обратном: накануне Первой мировой войны план развертывания был составлен с учетом возможностей Германии отмобилизоваться и сосредоточить главные силы. Генеральный штаб русской армии определил рубеж развертывания и его удаление от границы. В соответствии с этим определялись силы прикрытия границы.

Но был ли такой план у Генерального штаба Красной армии, задавался вопросом Рокоссовский.

Командование Красной армии, по его мнению, не учитывало оснащение вермахта новой техникой, которая обусловила иной характер войны. Неуместной была идея разрушить старые укрепленные районы на старой границе прежде, чем будет укреплена новая граница. Генштаб был обязан противостоять этой порочной идее...

«Мы останемся друзьями»

Историки находят много общего в методах Сталина и Гитлера. Но это были совершенно разные натуры. Сталин полагал, что фюрер так же холоден и расчетлив, как и он сам, и не станет рисковать, поставив на кон все достигнутое во имя нереальной цели — покорения России.

Но особая сила Гитлера состояла в умении бесстрашно строить воздушные замки. Сколько бы насмешек ни вызывал его вид, очевидная театральность выступлений, люди слушали фюрера открыв рот. Десять, лет его считали фантазером и безумцем. Его планы завоевания власти и мирового господства вызывали смех. Но наступил момент, когда все, что он хотел, стало реальностью. Гитлер сам поверил, что его воля способна преодолеть любые препятствия.

Он исходил из того, что Сталин боится войны, поскольку истребил командный состав собственной армии. В одном из разговоров фюрер пренебрежительно заметил, что советский генерал, которого прислали в командировку в Германию, в немецкой армии мог бы командовать только батареей.

А Сталин до последней минуты был уверен, что Гитлер на войну не решится, что он блефует и просто пытается заставить Россию пойти на территориальные и экономические уступки.

13 апреля 1941 года, в воскресенье, Сталин совершил невиданный жест. Он приехал на вокзал проводить польщенного таким вниманием министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоку. На самом деле Сталин хотел, чтобы весь дипломатический корпус увидел, как он обнял за плечи немецкого посла Шуленбурга и попросил его позаботиться о том, чтобы Германия и Советский Союз и дальше оставались друзьями.

Затем Сталин повернулся к немецкому полковнику Гансу Кребсу, исполнявшему обязанности военного атташе, и пожал ему руку со словами:

— Мы останемся друзьями, что бы ни случилось.

Весь мир обсуждал этот демонстративный жест Сталина. Только на немцев это не произвело никакого впечатления.

Йозеф Геббельс записал в дневнике: «Как хорошо обладать силой! Сталин явно не хочет знакомиться с германскими танками... Я провел весь день в лихорадочном ощущении счастья. Какое воскресение из долгой зимней ночи!»

Сталин и Молотов понимали, что рано или поздно интересы двух держав неминуемо столкнутся и кому-то придется отступить. Но это произойдет через три-четыре года. Сейчас Гитлер, считали они, войну на два фронта не осилит. Германия могла воевать с Францией и Англией потому, что получала советское сырье, советскую нефть и советскую пшеницу.

Жданов говорил наркому военно-морского флота Кузнецову, что договор с немцами будет действовать еще долго. Не потому, что в него кто-то чрезмерно верит, а потому, что война на Западе затягивается, Германия и Англия связаны борьбой, а нам представляется возможность заниматься своим мирным трудом и готовиться к войне.

В принципе Сталин и Молотов рассуждали правильно. Да только Гитлер и не планировал затяжную войну! Он хотел нанести молниеносный удар, разгромить Советский Союз за несколько месяцев и решить все проблемы.

Боялся ли Сталин войны с немцами?

«Сталин перед войной стал как бы мрачнее, — вспоминал Никита Сергеевич Хрущев. — На его лице было больше задумчивости, он больше стал пить и спаивать других. Буквально спаивать! Мы между собой перебрасывались словами, как бы поскорее кончить этот обед или ужин... Обеды у него продолжались иногда до рассвета... Водки и коньяка пили мало. Кто желал, мог пить в неограниченном количестве. Однако сам Сталин выпивал рюмку коньяка или водки в начале обеда, а потом вино. Но если пить одно вино пять-шесть часов, хотя и маленькими бокалами, так черт его знает, что получится!..

Берия говорил:

— Надо скорее напиться. Когда напьемся, скорее разойдемся. Все равно так он не отпустит.

Я понимал, что такая атмосфера создалась в результате какого-то вроде бы упаднического настроения. Сталин видел надвигавшуюся неумолимую лавину, от которой нельзя уйти, и уже была подорвана его вера в возможность справиться с этой лавиной... Его голову, видимо, все время сверлил вопрос о неизбежности войны, и он не мог побороть страх перед нею. Он тогда начинал пить и спаивать других...»

Тимошенко и Жуков, в отличие от Сталина с Молотовым, понимали, что концентрация немецких войск на границе может означать только одно. Но вождь не расположен был выслушивать мнение военных по крупным стратегическим вопросам.

Нарком обороны предупредил Жукова, что он должен докладывать Сталину не дольше десяти минут. Тот удивился: как он успеет за это время сказать все необходимое?

«Сталин очень мало интересовался деятельностью генштаба, — вспоминал Жуков. — Ни мои предшественники, ни я не имели случая с исчерпывающей полнотой доложить ему о состоянии обороны страны, о первоочередных военных вопросах и о возможностях нашего потенциального врага. Сталин лишь изредка и кратко выслушивал наркома или начальника генерального штаба.

Не скрою, нам тогда казалось, что в вопросах войны, обороны Сталин знает не меньше, а больше нас, разбирается глубже и видит дальше. Когда же пришлось столкнуться с трудностями войны, мы поняли, что наше мнение по поводу чрезвычайной осведомленности и полководческих качеств Сталина было ошибочным».

1 мая, выступая перед участниками военного парада на Красной площади, нарком Тимошенко говорил:

— Вторая империалистическая война, затеянная капиталистами в целях нового передела мира, покорения и эксплуатации народов малых стран и колоний, втянула в свою орбиту уже более полутора миллиарда человек... Только трудящиеся Советского Союза радостно отмечают великий пролетарский праздник. На глазах у всех, под мудрым руководством партии Ленина—Сталина, растет и процветает наша Родина — Советский Союз, пользуясь благами мира!

В начале мая начальник 2-го отдела разведывательного управления Генштаба полковник Кузнецов принес заместителю начальника управления генерал-майору танковых войск Алексею Павловичу Панфилову очередные донесения заграничных резидентур. Выслушав доклад, Панфилов объяснил подчиненному:

— Нас дезинформируют. Буквально несколько минут назад я разговаривал с товарищем Сталиным. Он сказал, что немцы хотят нас запугать. В настоящее время они против нас не выступят. Они сами боятся Советского Союза...

В конце мая, докладывая Сталину, Тимошенко сказал:

— Последнее время немцы слишком часто нарушают наше воздушное пространство и производят глубокие облеты нашей территории. Мы с Жуковым считаем, что надо сбивать немецкие самолеты.

Вождь отмахнулся от предупреждений:

— Германский посол заверил нас от имени Гитлера, что у них сейчас в авиации очень много молодежи, которая профессионально слабо подготовлена. Молодые летчики плохо ориентируются в воздухе. Поэтому посол просил не обращать особого внимания на их блуждающие самолеты.

Тимошенко и Жуков осторожно пытались втолковать вождю, что ему морочат голову: немецкие военные самолеты умышленно летают над важнейшими объектами и спускаются до непозволительной высоты, чтобы лучше их рассмотреть.

— Ну что же, — вдруг сказал Сталин, — в таком случае надо срочно подготовить ноту по этому вопросу и потребовать от Гитлера, чтобы он прекратил самоуправство военных. Я не уверен, что Гитлер знает про эти полеты.

В июне разведывательная деятельность немецкой авиации усилилась. Доложили Сталину. Он переадресовал военных в Наркомат иностранных дел:

— О всех нарушениях наших воздушных границ передайте сообщение Вышинскому, который по этим вопросам будет иметь дело с Шуленбургом.

Когда упрямый Жуков вновь обратил внимание вождя на то, что немцы усилили свою воздушную агентурную и наземную разведку, Сталин заметил:

— Они боятся нас. По секрету скажу вам, что наш посол имел серьезный разговор лично с Гитлером, и тот ему конфиденциально сообщил: «Не волнуйтесь, пожалуйста, когда будете получать сведения о концентрации наших войск в Польше. Наши войска будут проходить большую переподготовку для особо важных задач на Западе»...

Получается, что Сталин поверил обещаниям Гитлера никогда не нарушать свои обязательства по отношению к Советскому Союзу. А Жуков и другие, в свою очередь, безоговорочно верили Сталину. Но почему Сталин проявил столь несвойственную ему доверчивость? Он же видел, что Гитлер легко нарушал свои обязательства перед другими странами. И сам Сталин никогда не считал себя связанным собственными словами и обещаниями.

Обмануть можно только того, кто рад обманываться.

По словам Жукова, Сталин «полагал, что, если мы будем вести крайне осторожную политику и не давать повода немцам к развязыванию войны, будем выполнять взятые на себя торговые и иные обязательства, войны можно избежать или, в крайнем случае, оттянуть ее».

Сталин был уверен, что Гитлеру так нужна советская нефть, что он не нападет на Советский Союз. Да и в любом случае немцы сначала должны разделаться с Англией.

Конечно, Георгий Константинович не решался противоречить вождю. Но, как военный профессионал, он обязан был действовать более решительно. Не только доказывать Сталину правоту предложений Генштаба, что было, конечно, крайне сложно и опасно, но и своей волей принять определенные меры — отменить командному составу отпуска, предупредить приграничные округа, что они должны быть готовы к чему-то серьезному, позаботиться о маскировке аэродромов...

Руководители наркомата и Генштаба не приняли элементарных мер предосторожности. Они вели себя так, словно угроза войны существует лишь в чьем-то болезненном воображении.

Нарком военно-морского флота Кузнецов особенно негодовал по этому поводу и говорил, что напрасно Жуков утверждал, будто нельзя было подготовить войска к войне за несколько дней. По словам Кузнецова, достаточно было командующим округами и флотами сказать буквально одно слово, и они знали бы, что делать, и потери были бы неизмеримо меньшими.

Жуков жаловался на то, что начальник разведывательного управления Генерального штаба генерал-лейтенант Филипп Голиков ему не подчинялся. Голиков всю важнейшую информацию докладывал непосредственно Сталину, иногда наркому Тимошенко. Тот делился с Жуковым донесениями разведки.

Генерал Голиков был профессиональным военным, прежде не имевшим к разведке никакого отношения.

Осенью 1939 года комкор Голиков принял 6-ю армию, которая участвовала в войне с Польшей и вступила на территорию Западной Украины. Командующий округом писал в характеристике: «Крепкий большевик. В быту скромен. Связан с массами и заботится о них. Обладает большой силой воли и энергией...»

В июле 1940 года генерал-лейтенант Голиков возглавил 5-е (разведывательное) управление РККА и был утвержден заместителем начальника Генштаба, то есть стал подчиненным Жукова. На практике Голиков подчинялся только Сталину. Властного Жукова это злило.

У него появилась возможность сквитаться с непослушным генералом во время войны. С ноября 1941 года генерал-лейтенант Голиков командовал 10-й армией на Западном фронте. В середине января 1942 года немцы ее изрядно потрепали, и армия отступила. Жуков приказал Рокоссовскому и его штабу принять под командование войска Голикова и восстановить потерянное.

«Как начальник генерального штаба, принявший этот пост 1 февраля 1941 года, — вспоминал Жуков, — я ни разу не был информирован Сталиным о тех разведывательных данных, которые он получал лично.

По долгу службы я пытался выяснить, почему военному руководству не дается та информация, которая направляется Сталину и другим членам политбюро. Мне ответили: ,

— Таково указание товарища Сталина.

Мы как-то с Тимошенко рискнули серьезно поговорить со Сталиным. С присущим ему лаконизмом он ответил:

— То, что вам следует знать, вам будет сообщено».

Пусть даже Жуков не читал всех шифровок, которые приносили Сталину. Но информация о планах немецкого командования и сроках нападения у Жукова была. Другое дело, как он к ней отнесся и что сделал, вернее, чего не сделал.

Георгий Константинович пишет, что не имел разведданных о скором начале войны, и вслед за этим рассказывает, как они с Тимошенко просили Сталина дать им возможность приготовиться к военным действиям. Значит, понимали, что они вот-вот начнутся?

Сообщения разведки о концентрации немецких войск на советских границах не оставляли сомнений в смысле происходящего. Тимошенко не выдержал, позвонил Сталину и просил разрешения дать приграничным округам указание привести войска в боевую готовность и развернуть первые эшелоны в соответствии с планом прикрытия.

Сталин ответил:

— Сейчас этого делать не следует, мы готовим сообщение ТАСС и завтра опубликуем его.

И вождь, по обыкновению не прощаясь, повесил трубку.

— Ну что? — спросил наркома Жуков, присутствовавший при разговоре.

— Велел завтра газеты читать, — раздраженно ответил Тимошенко и, поднявшись из-за стола, добавил: — Пойдем обедать.

Сталин и Молотов до последней минуты были уверены, что Гитлер блефует и просто пытается заставить их пойти на территориальные и экономические уступки. Поэтому и подготовили заявление ТАСС, опубликованное 13 июня, в котором говорилось, что слухи о якобы готовящейся войне между Германией и Россией — это маневры враждебных сил. У Германии нет претензий к Советскому Союзу, обе страны неукоснительно соблюдают свои обязательства...

Сталин и Молотов рассчитывали на ответную реакцию Гитлера, надеялись, что и он подтвердит, что у него нет претензий к Советскому Союзу, и это снимет напряжение.

Берлин промолчал.

Геббельс записал в дневнике: «Вчера ТАСС опроверг в самой резкой форме то, что Россия концентрирует войска на западной границе. Итак, у Сталина — неприкрытый страх».

Считается, что заявление ТАСС было зондажом. Сталин хотел, дескать, проверить, какой будет реакция немцев, и все понял... Нет оснований так считать. Он продолжал верить, что войны не будет.

— Германия по уши увязла в войне на Западе, и я верю, что Гитлер не рискнет создать для себя второй фронт, цапав на Советский Союз, — втолковывал Сталин Тимошенко и Жукову. — Гитлер не такой дурак, чтобы не понять, что Советский Союз — это не Польша, это не Франция и что это даже не Англия и все они, вместе взятые.

Нарком обороны попробовал осторожно возразить:

— Ну а если это все-таки произойдет? В случае нападения мы не имеем на границах достаточных сил даже для прикрытия. Мы не можем организованно встретить и отразить удар немецких армий. Переброска войск к нашим западным границам при существующем положении на железных дорогах до крайности затруднена.

Сталин вспылил и отказался проводить мобилизацию и передислоцировать войска к западной границе: это равносильно объявлению войны.

В приграничных округах дивизионная, корпусная и зенитная артиллерия не прошла боевых стрельб, поэтому часть артиллерии накануне войны отправили на полигоны. Дивизии и корпуса остались в первые дни войны без артиллерии.

Последняя телеграмма в Берлин

17 июня нарком госбезопасности Меркулов отправил Сталину очередное спецсообщение, подписанное начальником 1-го управления (внешняя разведка) НКГБ старшим майором госбезопасности Павлом Михайловичем Фитиным:

«Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает, что все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любую минуту.

В кругах штаба авиации сообщение ТАСС воспринято весьма иронически. Подчеркивают, что это заявление никакого значения иметь не может...

В.министерстве хозяйства рассказывают, что на собраниях хозяйственников, предназначенных для «оккупированных территорий СССР», выступал также Розенберг, который заявил, что понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты...»

Прочитав спецсообщение, Сталин раздраженно написал:

«Т-щу Меркулову

Можете послать ваш «источник» из штаба герм, авиации к еб-ной матери. Это не «источник», а дезинформатор».

Генеральный секретарь исполкома Коминтерна Георгий Димитров получил по своим каналам очередное предупреждение о готовящемся нападении немцев. На сей раз от компартии Китая: «Чан Кайши упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и даже называет дату — 21 июня!»

Утром 21 июня Димитров позвонил Молотову:

— Я прошу вас переговорить с Иосифом Виссарионовичем. Необходимо дать какие-то указания компартиям.

Молотов, несколько раздраженный звонком, ответил:

— Положение неясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас. Я переговорю с Иосифом Виссарионовичем. Если будет что-то особое, позвоню!

За несколько часов до начала войны Сталин и Молотов все еще думали, будто Гитлер с ними играет!

21 июня ближе к вечеру на заседании политбюро решили: «ПЕРВОЕ.

1. Организовать Южный фронт в составе двух армий с местопребыванием Военного совета в Виннице.

2. Командующим Южного фронта назначить т. Тюленева с оставлением за ним должности командующего Московским военным округом.

3. Членом Военного совета Южфронта назначить т. Запорожца.

ВТОРОЕ.

Ввиду откомандирования тов. Запорожца членом Военного совета Южного фронта назначить т. Мехлиса начальником Главного управления политической пропаганды Красной армии с сохранением за ним должности наркома госконтроля.

ТРЕТЬЕ.

1. Назначить командующим армиями второй линии т. Буденного.

2. Членом Военного совета армий второй линии назначить секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова.

3. Поручить наркому обороны т. Тимошенко и командующему армиями второй линии т. Буденному организовать штаб с местопребыванием в Брянске.

ЧЕТВЕРТОЕ.

Поручить нач. Генштаба т. Жукову общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами с выездом на место.

ПЯТОЕ.

Поручить т. Мерецкову общее руководство Северным фронтом с выездом на место.

ШЕСТОЕ.

Назначить членом Военного совета Северного фронта секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) т. Кузнецова».

Поздно вечером Молотов пригласил немецкого посла Шуленбурга и вручил ему вербальную (то есть неподписанную) ноту с протестом против систематического нарушения границы германскими летчиками:

«Систематический характер этих налетов и тот факт, что в нескольких случаях германские самолеты вторгались в СССР на сто-сто пятьдесят и более километров, исключают возможность того, что эти нарушения были случайными».

Молотов дружески добавил:

— Любой другой стране мы бы уже давно объявили ультиматум. Но мы уверены, что немецкое командование положит конец этим полетам.

Покончив с официальной частью, нарком доверительно и даже несколько искательно обратился к Шуленбургу:

— Создается впечатление, будто немецкое правительство чем-то недовольно. Но чем? Нельзя ли объясниться? Советское правительство удивлено слухами о том, что Германия готовит войну против Советского Союза. И к тому же у нас имеются сведения, что жены и дети персонала немецкого посольства покинули Москву. С чем это связано?

18 июня нарком госбезопасности Всеволод Меркулов представил Сталину, Молотову и Берии записку, из которой следовало, что за последнюю неделю в Германию уехали тридцать четыре человека и еще несколько жен сотрудников посольства уедут в ближайшие дни.

Агентура внутри посольства записала несколько характерных разговоров среди посольских служащих:

— Эти дела подлежат уничтожению?

— В них говорится только о погоде. Они могут спокойно оставаться здесь. Шеф сказал, что эти дела известны русским. Мы их оставили в этой папке.

— А вообще-то вы сожгли все бумаги?

— Конечно.

— Значит, у вас больше ничего нет?

— Да...

Посол Шуленбург пытался объяснить отъезд дипломатов и их жен наступлением жаркого лета и обещал доложить о разговоре в Берлин, что и сделал незамедлительно.

Что еще он мог ответить Молотову? Шуленбург еще в апреле обратился к Гитлеру с личным посланием, в котором пытался в дипломатичной форме предупредить об опасности нападения на Советский Союз. Гитлер фактически уклонился от разговора. Шуленбурга не посвящали в тайны высшего руководства Германии, поскольку он был искренним сторонником дружбы с Россией. Но

он все понял. Вернувшись в Москву, Шуленбург обреченно сказал своему советнику Хильгеру:

— Война — дело решенное.

5 мая, в тот самый день, когда Сталин произнес свою таинственную речь перед выпускниками военных академий, Шуленбург и Хильгер пригласили к себе находившегося в тот момент в Москве советского посла в Германии Владимира Деканозова. Они попытались предупредить его, что Гитлер готовит нападение на Россию.

Но смертельно опасный для немцев разговор не получился. Деканозов не понял, что дипломаты ведут эту беседу на свой страх и риск, счел их слова попыткой спровоцировать советское правительство на какой-то опасный шаг.

Тогда Шуленбург в качестве последней попытки предотвратить войну предложил Деканозову организовать между Гитлером и Сталиным обмен письмами, чтобы решить накопившиеся проблемы. Деканозов доложил Сталину. Тому идея понравилась.

12 мая Деканозов завтракал с Шуленбургом и сообщил:

— Я говорил со Сталиным и Молотовым и рассказал им о предложении, сделанном вами об обмене письмами в связи с необходимостью ликвидировать слухи об ухудшении отношений между Советским Союзом и Германией. И Сталин, и Молотов в принципе не возражают против такого обмена письмами. Поскольку срок моего пребывания в Москве истек и я должен уезжать в Берлин, то, видимо, вам с Молотовым следует договориться о тексте писем.

Шуленбург бесстрастно выслушал Деканозова и ответил, что он, собственно, вел этот разговор в частном порядке и сделал предложение, не имея на то никаких полномочий. Поэтому посол не может продолжить переговоры с Молотовым, поскольку не имеет соответствующего поручения от своего правительства. Другое дело, если бы Сталин от себя обратился с письмом к Гитлеру...

И дальше разговор перешел на менее важные темы. Шуленбург поведал, что он распорядился поедать свою визитную карточку и карточки своих заместителей (Типпельскирха и Хильгера) Сталину в знак поздравления с назначением председателем правительства. Однако ответную визитную карточку получил только Типпельскирх, и теперь он ходит задрав нос...

Деканозов, составляя отчет о беседе, не мог объяснить причину внезапной утраты Шуленбургом интереса к идее обмена письмами. А дело в том, что немецкий посол уже понял: никакие письма войну не остановят.

15 мая сотрудник германского МИД Карл Шнурре, занимавшийся торговыми делами, составил докладную записку, в которой отметил, что «мы могли бы предъявить Москве экономические требования, даже выходящие за рамки договора от 10 января 1941 года, требования, могущие обеспечить германские потребности в продуктах и сырье в пределах больших, чем обусловлено договором».

Но Шнурре констатировал, что Германия не выполняет свои обязательства, особенно в сфере поставок оружия. Имперское министерство авиации не поставило обещанные самолеты. Многие немецкие фирмы отказываются посылать в Москву персонал, необходимый для выполнения контрактов, потому что все говорят о скорой войне.

Шнурре не получил ответа на свою записку. Зачем обсуждать вопрос о поставках оружия в страну, которая скоро перестанет существовать?

В эти же дни посол Шуленбург телеграфировал в Берлин:

«Я и старшие сотрудники моего посольства постоянно боремся со слухами о неминуемом немецко-русском военном конфликте, так как ясно, что эти слухи создают препятствия для продолжающегося мирного развития германо-советских отношений. Пожалуйста, имейте в виду, что попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, останутся безуспешными, потому что эти слухи беспрестанно поступают сюда из Германии и каждый прибывающий в Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылками на факты».

Отсутствие ответа на его телеграмму было ясным сигналом: война начнется вот-вот.

А в Кремле Сталин с Молотовым все еще обсуждали идею обмена письмами между Гитлером и Сталиным, личной встречи двух вождей или новой поездки Молотова в Германию...

Историкам предстоит внести ясность еще в один загадочный сюжет тех месяцев.

С осени 1940 года в оперативном управлении Генштаба Красной армии занимались изучением Ближневосточного театра.

Именно в эти месяцы вермахт предпринимал усилия для проникновения в нефтеносные районы Ближнего Востока. Возникла надежда, что Гитлер устремится в этот регион. Однажды Сталин подвел Жукова к карте и показал на Ближний Восток:

— Вот куда немцы пойдут.

Возникает предположение: уж не готовились ли в Генштабе к совместным с вермахтом действиям на Ближнем, Востоке?

С марта сорок первого началась подготовка командно-штабных учений на Закавказском и Среднеазиатском театрах военных действий. Учениями должен был руководить начальник Генерального штаба Жуков.

В апреле сорок первого с помощью немецкой разведки к власти в Багдаде пришел генерал Рашид Али аль-Гайлани, вождь иракских националистов. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, распорядился выделить Ираку тяжелое оружие. В Багдад перебросили немецких летчиков. Но Турция отказалась пропустить оружие через свою территорию, а Иран — поставлять авиационный керосин для немецких самолетов. И британские войска быстро подавили иракских друзей Гитлера...

И в мае выяснилось, что Жуков из Москвы не уедет, на учениях его заменят командующие округами.

Учения закончились накануне войны. 21 июня офицеры оперативного управления Генштаба прибыли в Москву...

Вернувшись в посольство после беседы с Молотовым, Шуленбург отправил шифротелеграмму в Берлин:

«Молотов вызвал меня к себе этим вечером в 9.30.

После того как он упомянул о якобы повторяющихся нарушениях границы германскими самолетами и отметил, что Деканозов получил по этому поводу указание посетить имперского министра иностранных дел, Молотов заявил следующее.

Есть ряд указаний на то, что германское правительство недовольно советским правительством. Даже циркулируют слухи, что близится война между Германией и Советским Союзом. Они основаны на том факте, что до сих пор со стороны Германии еще не было реакции на сообщение ТАСС от 13 июня; что оно даже не было опубликовано в Германии.

Советское правительство не в состоянии понять причин недовольства Германии. Если причиной недовольства послужил югославский вопрос, то он — Молотов — уверен, что своими предыдущими заявлениями он уже прояснил его, к тому же он не слишком актуален.

Он (Молотов) был бы признателен, если бы я смог объяснить ему, что привело к настоящему положению, дел в германо-советских отношениях.

Я ответил, что не могу дать ответа на этот вопрос, поскольку я не располагаю относящейся к делу информацией; я, однако, передам его сообщение в Берлин».

Директива № 1

В десять минут четвертого утра 22 июня управление Наркомата госбезопасности по Львовской области доложило по телефону в республиканский наркомат в Киеве, что границу перешел ефрейтор 221-го саперного полка вермахта Альфред Лисков.

Ефрейтор сообщил львовским чекистам, что он коммунист и бывший член Союза красных фронтовиков:

«Перед вечером его командир роты лейтенант Шульц отдал приказ и заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки их часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах. Как сторонник Советской власти, узнав об этом, он решил бежать к нам и сообщить».

Украинский Наркомат госбезопасности доложил о перебежчике в штаб Киевского особого военного округа.

Начальник штаба округа генерал Пуркаев связался с Генеральным штабом. Он встревоженно сообщил: Буг переплыл перебежчик и предупредил советских пограничников, что утром немцы начнут наступление.

Максим Алексеевич Пуркаев считался опытным штабистом. В курсантские годы он был веселым и находчивым человеком. Штабная работа приучила его к сухости и сдержанности. В 1939 году его отправили военным атташе в Германию, но немцы потребовали его отозвать. Когда война началась, в ноябре 1941 года, он получил под командование 60-ю армию, в августе 1942-го стал командовать Калининским фронтом, получил звание генерал-полковника и орден Суворова I степени, но в апреле 1943-го передал фронт более удачливому Андрею Ивановичу Еременко, а сам возглавил Дальневосточный фронт...

Жуков сообщил о звонке из Киева наркому. Сообщение Пуркаева они восприняли всерьез.

Без десяти девять вечера руководители Наркомата обороны, Тимошенко, Буденный и Жуков, вошли в кремлевский кабинет Сталина, где уже находились Молотов, Ворошилов, Берия, Маленков. Чуть позже вызвали Мехлиса, назначенного начальником Главного управления политической пропаганды Красной армии.

Сталин, увидев побагровевшее от волнения лицо Жукова и красную папку под мышкой, в которой начальник Генштаба носил проекты важнейших документов, нахмурившись, спросил:

— Ну что, за разрешением на подпись пришли, что ли?

Прочитав проект директивы войскам, Сталин велел его переделать. Он не хотел приводить в действие план прикрытия границы и соглашался только привести пять приграничных округов в частичную боевую готовность.

Жуков вышел в приемную и вызвал себе в помощь генерал-лейтенанта Ватутина. Дорога из наркомата в Кремль по вечерней Москве заняла несколько минут. Вдвоем они переписали бумагу и вновь доложили Сталину. Поставить свою подпись вождь отказался. Если выяснится, что тревога ложная, как он по-прежнему надеялся, зачем быть к этому причастным?

Сталин велел дать указание командирам наших передовых частей в случае начала боевых действий договариваться с немецкими офицерами об урегулировании конфликта. Он по-прежнему считал, что перестрелку способны начать какие-нибудь провокаторы, а Гитлер войны не желает...

В окончательном виде директива была составлена в половине двенадцатого ночи. От имени наркома обороны в ней говорилось:

«1. В течение 22—23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

ПРИКАЗЫВАЮ:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рас-средоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Сталин распорядился, чтобы, помимо Тимошенко и Жукова, документ подписал член Главного военного совета Маленков.

Эта директива ничего не объясняла и, скорее, вводила в заблуждение. Приказ «не поддаваться на провокации», прежде неизвестный военной науке, только мешал командирам. Если нарком обороны и начальник Генерального штаба не знали, начинается война или нет, то как должны были себя вести их подчиненные? Но в любом случае директива опоздала минимум на сутки.

Жукова после войны спросили:

— Если бы директива о подготовке к войне была санкционирована Сталиным раньше, как это повлияло бы на ход войны?

— Дальше Днепра немцы бы не прошли, — ответил маршал.

Директиву сначала надо было зашифровать, потом отправить в штабы военных округов, где ее предстояло расшифровать и доложить командирам. На это ушло около пяти часов.

Начальник штаба Киевского округа генерал Пуркаев докладывал, что приказ о приведении войск в боевую готовность пришел с опозданием и «войска прикрытия по плану обороны начали выходить на государственную границу в 4—6 часов утра 22 июня 1941 года, то есть тогда, когда война уже началась».

Многие соединения вообще не успели получить никаких указаний — до того, как немцы начали их бомбить. Командующие округами просто не знали, что им следует делать, и не могли отдать конкретных указаний своим подчиненным. Каждый действовал в меру собственного разумения. При этом страх сделать что-то, чего не одобрит Москва, был сильнее страха перед немцами. Поэтому войска и не были приведены в боевую готовность.

По мнению военных историков, войска должны были получить простой сигнал: «Приступить к выполнению плана прикрытия государственной границы». На это ушло бы около получаса, и все командиры точно знали бы, как им действовать.

Когда военные уехали в наркомат, к Сталину вновь пришел отлучавшийся к себе на Лубянку нарком внутренних дел Берия. Он принес последние разведданные. В частности, сообщил, что в немецком посольстве в Леонтьевском переулке жгут бумаги. Смысл этого сообщения был совершенно очевиден. Тем не менее около часа ночи Сталин уехал на дачу и лег спать.

Тем временем шифровальщик немецкого посольства сообщил Шуленбургу, что из Берлина получена особо секретная телеграмма министра Риббентропа, адресованная лично послу. Но это не был ответ, которого ожидал Шуленбург.

В срочном послании Риббентропа говорилось:

«1. По получении этой телеграммы все зашифрованные материалы должны быть уничтожены. Радио должно быть выведено из строя.

2. Прошу Вас немедленно информировать господина Молотова, что у Вас есть для него срочное сообщение и что Вы поэтому хотели бы немедленно посетить его.

Затем, пожалуйста, сделайте господину Молотову следующее заявление:

«Советский полпред в Берлине получает в этот час от имперского министра иностранных дел меморандум с подробным перечислением фактов, кратко суммированных ниже...»

Далее на нескольких страницах Советский Союз обвинялся в подрывной деятельности против германского рейха, в концентрации войск на германской границе и в переговорах с Англией о военном сотрудничестве против Германии. Документ был состряпан на скорую руку, но никто в ведомстве Риббентропа и не озаботился тем, чтобы придать ему минимальную достоверность: чего зря стараться, если Россия уже обречена?

Ранним утром Шуленбург вновь приехал в Кремль. Ему пришлось подождать, пока Молотов его примет. Вячеслав Михайлович не спал. Он ушел к Сталину.

В ночь на 22 июня в служебном кабинете Тимошенко находились Жуков и его первый заместитель Ватутин.

Наркому звонили встревоженные Кирпонос и Павлов, командующие войсками Киевского и Западного особых округов. Они просили разъяснений: что им следует предпринять?

Тимошенко стереотипно отвечал:

— Сохраняйте спокойствие и не паникуйте.

Слова наркома окончательно запутали генералов. Директива № 1 вроде бы требовала готовиться к военным действиям, а Тимошенко говорит: сохраняйте спокойствие...

У себя в Наркомате военно-морского флота сидел Николай Герасимович Кузнецов. Он превысил свои полномочия и привел военный флот в боевую готовность. Адмирал сделал этот шаг на свой страх и риск.

Военный летчик и писатель Герой Советского Союза Марк Лазаревич Галлай справедливо задавался вопросом: «Представьте себе на минуту, что Гитлер по каким-то причинам отложил нападение на нас еще, скажем, на неделю, и ответьте самому себе, как в подобном случае обернулась бы для командования Военно-морским флотом его инициатива?»

Первым в Москву в начале четвертого утра позвонил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский и доложил о приближении со стороны моря неизвестных самолетов.

Морские офицеры в штабе Черноморского флота решили, что это Наркомат военно-морского флота проверяет готовность противовоздушной обороны города. Когда самолеты стали бомбить город, офицеры удивленно переговаривались:

— Значит, война? Но с кем?

Бомбардировка военно-морской базы в Севастополе началась в четверть четвертого ночи. Адмирал Кузнецов доложил Тимошенко и секретарю ЦК Маленкову о налете немецкой авиации. Маленков выслушал Кузнецова недоверчиво и тут же приказал соединить его с командованием Черноморского флота, чтобы перепроверить слова наркома военно-морского флота.

В половине четвертого немцы начали артиллерийскую подготовку по всей линии границы. С Тимошенко связался начальник штаба Западного округа генерал-майор Владимир Ефимович Климовских и доложил, что бомбят крупные приграничные города. Через несколько минут о том же сообщил Пуркаев. И наконец, без двадцати четыре об авианалетах доложил командующий Прибалтийским округом генерал Федор Исидорович Кузнецов.

Тимошенко попросил Жукова позвонить Сталину.

На ближней даче трубку телефона спецсвязи долго не брали. Потом раздался сонный голос, хорошо известный Жукову. К телефону подошел еще не окончательно проснувшийся и весьма недовольный комиссар госбезопасности 3-го ранга Николай Сидорович Власик, начальник 1-го отдела (охрана руководителей партии и государства) Наркомата госбезопасности.

— Кто говорит? — грубо спросил он.

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас? Товарищ Сталин спит.

— Буди немедленно! Немцы бомбят наши города. Началась война.

Власик некоторое время осмыслял услышанное и уже другим голосом сказал:

— Подождите.

Через несколько минут Сталин взял трубку.

Жуков коротко доложил о начале бомбардировок и попросил разрешения отдать приказ об ответных боевых действиях.

Сталин молчал. Сильная мембрана аппарата правительственной связи доносила только его тяжелое дыхание.

Начальник Генштаба повторил:

— Будут ли указания, товарищ Сталин?

Придя в себя, вождь спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызывал всех членов политбюро.

Никакого приказа Сталин не отдал. Немецкая авиация уже бомбила советские города, наземные части вермахта переходили границу. Но Сталин не хотел верить, что это война. В войсках царила неразбериха.

Совещание в Кремле началось без пятнадцати шесть утра. Первыми приехали Молотов и Берия. Вслед за ними в кабинет вождя зашли Тимошенко, Жуков и Мехлис. Примерно через два часа появились Маленков, Микоян, Каганович, Ворошилов, первый заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский, председатель исполкома Коминтерна Георгий Димитров...

По словам Жукова, Сталин был очень бледен и держал в руках не набитую табаком трубку.

Первое, что он спросил у военных:

— Не провокация ли это немецких генералов?

Даже Тимошенко не выдержал:

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация?

Сталин не мог поверить в очевидное. Он продолжал стоять на своем:

— Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы будут бомбить и свои города. Гитлер наверняка не знает об этом. Прикажите огня не открывать, чтобы не развязать более широких военных действий. — Он обратился к Молотову: — Позвоните в германское посольство.

В посольстве сказали, что посол сам просит его принять.

«Мы этого не заслужили»

Когда посол Шуленбург попросил о встрече, у Сталина, похоже, шевельнулась надежда: все сейчас выяснится, это — все, что угодно, только не война. Может, Гитлер решил пошуметь на границе, чтобы придать весомости своим требованиям?

Молотов ушел в свой кабинет.

Тем временем Жукову в сталинскую приемную позвонил Ватутин, доложил, что немецкие войска перешли границу и наступают. Жуков и Тимошенко попросили Сталина разрешить отдать войскам приказ нанести контрудар.

— Подождем возвращения Молотова, — ответил Сталин.

Немецкие дипломаты заметили, что Вячеслав Михайлович очень устал. Шуленбург едва ли выглядел лучше. Помощник наркома иностранных дел Семен Павлович Козырев рассказывал потом, что у немецкого посла дрожали руки и губы. Он трагически переживал то, что ему предстояло объявить.

Шуленбург зачитал меморандум имперского министра Риббентропа, который заканчивался такими словами:

«Советское правительство нарушило договоры с Германией и намерено с тыла атаковать Германию в то время, как она борется за свое существование. Поэтому фюрер приказал германским вооруженным силам противостоять этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Молотов спросил:

— Что означает эта нота?

Шуленбург ответил:

— По моему мнению, это начало войны.

Риббентроп приказал послу «не вступать ни в какие обсуждения этого сообщения».

Вячеслав Михайлович был возмущен:

— Германия напала на страну, с которой подписала договор о дружбе. Такого в истории еще не было! Пребывание советских войск в пограничных районах обусловлено только летними маневрами. Если немецкое правительство было этим недовольно, достаточно было сообщить об этом советскому правительству, и были бы приняты соответствующие меры...

Молотов закончил свою речь словами:

— Мы этого не заслужили!

Он задал Шуленбургу риторический вопрос:

— Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда она так легко его порвала?

Шуленбург ответил, что ему нечего добавить к уже сказанному, и горько заключил:

— Я шесть лет добивался дружественных отношений между Советским Союзом и Германией, но судьбе противостоять невозможно.

Молотов и посол пожали друг другу руки и разошлись.

Граф Фридрих Вернер фон Шуленбург после возвращения из Москвы работал в министерстве иностранных дел. Но партийное руководство и спецслужбы относились к нему с недоверием.

Бригадефюрер СС Вальтер Хевель, постоянный представитель министерства иностранных дел при ставке фюрера, пренебрежительно говорил:

«Из примерно пятидесяти наших дипломатов только пять-шесть светлых голов, а остальные — это где-то уровень почтальона. Пример тому — наш посол в Москве фон Шуленбург и наш военный атташе там генерал Кёстринг, которые были введены в заблуждение русскими. Они так и не поняли, зачем те сосредоточивали свои войска на нашей восточной границе» (см. книгу Генри Пикера «Застольные разговоры Гитлера»).

Участники офицерского заговора против фюрера, попытавшиеся убить его 20 июля 1944 года, чтобы закончить войну, прочили Шуленбурга на один из важных постов в новом правительстве. Он, видимо, стал бы министром иностранных дел.

Поэтому после 20 июля гестапо его тоже арестовало. 10 ноября бывшего посла повесили во дворе берлинской тюрьмы Плетцензее. Его подругу Аллу фон Дуберг гестапо отправило в психиатрическую лечебницу. Там ее умертвили...

После встречи с германским послом Вячеслав Михайлович Молотов вернулся в кабинет Сталина. Вождь был уверен, что Шуленбург передаст Молотову список политических, экономических и территориальных требований Гитлера и можно будет как-то договориться.

Но Молотов вернулся со словами:

— Германское правительство объявило нам войну.

Сталин тяжело опустился на стул.

Жуков и Тимошенко попросили разрешить, наконец, войскам приступить к активным действиям и нанести удар по немецким войскам.

— Дайте директиву, — согласился Сталин. — Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу.

«Трудно было понять Сталина, — писал Жуков. — Видимо, он еще надеялся как-то избежать войны. Но она уже стала фактом...»

Сталин не понимал, что Красная армия сможет перейти границу только через несколько лет. Да и Тимошенко с Жуковым еще пребывали в плену иллюзий и думали, что Красная армия легко отразит немецкий удар и перейдет в контрнаступление.

В начале восьмого утра Тимошенко, Маленков и Жуков подписали директиву № 2:

«22 июня 1941 г. в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в тех районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100—150 километров.

Разбомбить Кёнигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать».

В войска директива № 2 попала через несколько часов. Но она, пожалуй, только внесла дополнительную сумятицу. Исполнить ее было невозможно.

Красная армия не могла не только уничтожить вторгшиеся на территорию страны части противника, но и остановить их. Советская авиация фактически перестала существовать, теперь немцы столь же методично жгли советские танки и артиллерию, бомбили склады боеприпасов и штабы.

Кто же командует войсками?

22 июня был подписан указ о мобилизации. Прибалтийский, Западный и Киевский округа были преобразованы в Северо-Западный, Западный и Юго-Западный фронты.

Сталин велел немедленно отправить маршалов Шапошникова и Кулика на Западный фронт, Жукова — на Юго-Западный фронт, чтобы помочь генерал-полковнику Кирпоносу.

— Наши командующие фронтами, — сказал Сталин, — не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями и, видимо, несколько растерялись.

Георгий Константинович изумился неожиданному приказу — начальник Генштаба должен быть на месте. Спросил у Сталина:

— А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?

— Не теряйте времени, — услышал он от Сталина. — Мы тут как-нибудь обойдемся. Оставьте за себя Ватутина.

Генерал-лейтенант Ватутин занимал теперь пост первого заместителя начальника Генштаба, но в этой должности он тоже был новичком. Сталин все еще мыслил категориями Гражданской войны, когда командиру важнее всего было находиться на поле боя и своими глазами видеть, что происходит.

Жуков вылетел в Киев, оттуда на машине добрался до штаба Кирпоноса в Тернополе. Тем самым начальник Генерального штаба был выключен из процесса принятия решений. А в системе управления царил хаос.

«Штабы фронтов и командующие, — вспоминал Жуков, — не могли получить от штабов армий и корпусов конкретных данных о противнике. Они просто не знали, где и какими силами наступают немецкие части, где противник наносит главные, а где второстепенные удары, где действуют его бронетанковые и механизированные соединения».

Первый удар немцев, по словам Жукова, привел к оцепенению командного состава.

«Неудачи первого периода войны Сталин объяснял тем, что фашистская Германия напала на Советский Союз внезапно, — писал Георгий Константинович. — Это исторически неверно. Никакой внезапности нападения гитлеровских войск не было. О готовящемся нападении было известно, а внезапность была придумана Сталиным, чтобы оправдать свои просчеты...

Из всех причин наших неудач на первое место я ставлю не внезапность, в смысле того, что наши войска оказались застигнуты врасплох, и даже не незавершенность технического переоснащения и реорганизации их, а вооружение противника, мощь его удара. Для нас это явилось большей неожиданностью, нежели внезапный переход границы».

Правдивой информации не поступало, никто ничего не знал. Связь с фронтами прервалась. Командование фронтов и не подозревало, что их части бросили позиции и отступают в беспорядке. Генералы отдавали приказы наступать частям, которые уже не могли вести боевые действия.

Предполагалось, что в случае войны армия воспользуется обычными средствами связи, причем приказы и распоряжения будут отдаваться по телеграфу. Военачальники по опыту Гражданской войны доверяли только телеграфу.

Но хозяйство Наркомата связи и ведомственные линии НКВД не годились для условий военного времени. Проводная связь нарушилась. В авиации и бронетанковых войсках проводная связь вообще неприменима. Не существовало подземной кабельной связи для больших штабов. Командиры и штабисты не умели пользоваться радиосвязью, да и не хватало радиосредств. Западный и Киевский округа имели только треть необходимого им количества радиостанций.

12 июля уполномоченные Наркомата обороны докладывали в Генштаб о состоянии войск Юго-Западного фронта:

«До сих пор не уточнен боевой и численный состав фронта. Связь с армиями и отдельно действующими соединениями осуществляется только, как правило, делегатами на автомобилях и по железной дороге. Осуществлять связь другими средствами до сих пор не представлялось возможным.

Сведения по обеспечению армий и отдельно действующих соединений доставляются фронту отрывочные и сугубо ориентировочные. Причины: отсутствие связи от армий и ниже и несистематическая связь в звене фронт — армия...»

8 августа особисты арестовали генерал-майора Николая Ивановича Галича, который с августа прошлого года служил начальником управления связи Красной армии. Его обвинили в том, что он «преступно руководил работой в управлении, не снабдил армию нужным количеством средств связи, и управление не обеспечило нужд фронта и оказалось неспособным наладить бесперебойную связь с фронтом».

Заодно изобретательные чекисты обвинили генерала Гапича в том, что в 1918 году, когда он под Хабаровском работал телеграфистом на железнодорожной станции Ерофей Павлович, то «установил шпионскую связь с японской военной разведкой и передавал ей сведения о партизанском движении и о частях Красной армии».

Генерал чудом избежал расстрела в сорок первом и просидел всю войну в ожидании суда...

Его арест не изменил бедственной ситуации со связью.

С 1939 года началось включение штабов армейского уровня в систему междугородной правительственной связи, в котором использовался принцип ВЧ-телефонирования, то есть переноса разговорного частотного спектра в область более высоких частот (см. Правительственная электросвязь в истории России. Часть 1. 1917-1945).

Сигнал, идущий через ВЧ-связь, человеческим ухом не воспринимается. Разговор по ВЧ считался гарантией секретности. Но выяснилось, что несложные приборы позволяют перехватывать и разговоры по ВЧ, поэтому с тридцатых годов пытались разработать шифраторы. Секретной телефонией занимался НКВД, в чьем подчинении находилась и междугородная правительственная связь. Членам политбюро устанавливались специальные шифрующие установки. Тем не менее секретные данные в разговоре по ВЧ называть было запрещено.

Командующим фронтами предоставлялась передвижная ВЧ-станция с шифратором, которая размещалась в поезде командующего. Но разговаривать можно было только во время стоянок. В армиях аппараты ВЧ-связи устанавливались командующему, члену военного совета, начальнику штаба и начальнику особого отдела.

Аппаратура ВЧ-телефонирования была крайне громоздкой, и только в ходе войны появились более компактные модели. Штабы оснащались и мобильными радиостанциями, снабженными шифраторами. Они гарантировали радиопереговоры от прослушивания, но разговаривать было крайне трудно — шифраторы делали речь неразборчивой...

В первые дни и недели войны немцы отмечали отсутствие единого командования в Красной армии. Каждая часть дралась сама по себе. Не имея связи, командиры не знали, что происходит у соседей и в тылу. Командиры ринулись в войска, чтобы понять, что происходит, но это только ухудшило ситуацию.

В конце дня 22 июня Ватутин доложил Жукову, что командующие фронтами Павлов и Кузнецов выехали в войска, никто не знает, где они, и связаться с ними невозможно.

После долгого разговора с Тимошенко, Ватутиным и Кузнецовым Сталин разрешил отправить в войска директиву № 3, столь же далекую от реальности, как и две предыдущие.

Войскам приказано было 24 июня «мощными ударами» уничтожить основные соединения противника. Теперь уже Сталин разрешил переходить границу. Директива стала поступать в войска вечером. Получив ее в Тернополе, Жуков был поражен. Войска не могли наладить оборону, а им приказывали наступать. Он сказал своему заместителю Ватутину по телефону:

— Но мы еще не знаем, где и какими силами противник наносит удары. Не лучше ли до утра разобраться в том, что происходит на фронте, и тогда уже принять готовое решение?

Ватутин ответил, что директиву одобрил Сталин.

Поговорить со Сталиным было невозможно. В шесть вечера он уехал на дачу отдыхать. И до трех часов ночи советское командование было парализовано. Вермахт продолжал перемалывать лучшие, кадровые части Красной армии. Немецкие генералы и не ожидали, что все это будет так легко...

Командующие фронтами выполнили приказ. Они вновь и вновь без подготовки бросали в бой свои механизированные корпуса, пока те просто не перестали существовать.

Ни командование фронтов, ни Ставка не представляли себе реального положения дел.

В оперативной сводке Генерального штаба вечером 22 июня говорилось, что «с подходом передовых частей полевых войск Красной армии атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника». А немецкие танки уже на несколько десятков километров вклинились в глубь советской обороны. Неверная информация приводила к неверным действиям. Приказы Тимошенко «концентрическими сосредоточенными ударами, окружить и уничтожить группировку противника» были абсолютно невыполнимы.

Когда Сталин вновь приехал в Кремль в три часа ночи, уже наступило 23 июня. К нему пригласили Молотова, Ворошилова, Тимошенко, Ватутина и Кузнецова. Потом вызвали Берию и генерал-лейтенанта Павла Жигарева, начальника управления военно-воздушных сил Наркомата обороны.

Стало ясно, что немцы наступают на всем фронте. Быстрее всего они продвигаются на минском направлении. В половине седьмого утра Сталин со всеми распрощался и уехал.

Он вновь появился в Кремле только в шесть вечера. В течение всего дня Наркомат обороны и Генштаб были бессильны.* Без разрешения вождя Тимошенко не мог отдать ни одного серьезного распоряжения. Когда Сталин приехал, к нему вызвали Жигарева, Молотова и Тимошенко. Выяснив, что происходит, всю ночь Сталин занимался проблемами эвакуации. Около двух ночи он уехал. И приступил к работе на следующий день в четыре дня. В шесть утра уехал, а вернулся в семь вечера.

Такой график не позволял руководству вооруженных сил нормально работать и вовремя принимать необходимые решения. Днем генералы ожидали появления Сталина, а ночью, когда он принимался за дело, падали с ног от усталости.

23 июня Наркомат обороны предложил сформировать Ставку Главного командования во главе с главнокомандующим Сталиным.

Но он не спешил возглавить войска, поэтому председателем Ставки был назначен нарком Тимошенко. В состав Ставки вошли помимо Сталина начальник Генерального штаба генерал армии Жуков, нарком иностранных дел Молотов, председатель Комитета обороны при Совнаркоме маршал Ворошилов, первый заместитель наркома обороны маршал Буденный и нарком военно-морского флота Кузнецов.

При Ставке образовали институт постоянных советников в составе маршала Кулика, маршала Шапошникова, Мерецкова, начальника военно-воздушных сил Жигарева, Ватутина, начальника управления противовоздушной обороны Воронова, Микояна, Кагановича, Берии, Вознесенского, Жданова, Маленкова, Мехлиса.

Тимошенко стал главнокомандующим лишь формально. Он все равно не мог принять ни одного решения без Сталина и должен был ждать аудиенции у вождя. Так что просто удлинилась цепочка принятия решений. Тратилось драгоценное время.

Жуков потом жаловался:

«Сталин ежечасно вмешивался в ход событий, в работу главкома, по нескольку раз в день вызывал главкома Тимошенко и меня в Кремль, страшно нервничал, бранился и всем этим только дезорганизовывал и без того недостаточно организованную работу главного командования...»

Вождь не хотел оставаться один, и у него в кабинете постоянно сидели Ворошилов и Молотов, которые своими замечаниями только подогревали недовольство Сталина военными. Новости с фронта становились все менее утешительными. Хотя реальность была еще хуже.

Привычка сообщать начальству только хорошие новости продолжала действовать и после начала войны. Люди думали, что это только в официальных сообщениях стараются все приукрасить — из политических и пропагандистских соображений. В реальности врали и Сталину, и самих себя обманывали.

«В Ставку поступало много донесений с фронтов с явно завышенными данными о потерях противника, — вспоминал главный маршал артиллерии Воронов. — Может быть, это и вводило Сталина в заблуждение: он постоянно высказывал предположение о поражении противника в самом скором времени».

Верховное командование никак не могло установить управление войсками. В первые дни войны Хрущев из Киева позвонил в Москву Маленкову, попросил данные на генерала Власова, которого хотели назначить командующим новой 37-й армией.

Маленков ответил:

— Ты просто не представляешь, что здесь делается. Нет никого и ничего. Ни от кого и ничего нельзя узнать. Поэтому бери на себя полную ответственность и делай, как сам считаешь нужным.

5 июля Хрущев уже сообщил Сталину шифротелеграммой, что на Украине сформировано шестьсот пятьдесят истребительных батальонов и можно организовать народное ополчение, но оружия для ополченцев нет.

— Нам нужно оружие, — обратился Хрущев еще и к Маленкову.

— Оружия нет, — отвечал Маленков, — а те запасы, которые были, направляются на вооружение рабочих в Москве и Ленинграде.

— Что же нам делать? — спросил Хрущев. — У нас же нет своих оружейных заводов.

— А вы куйте ножи, пики и вооружайте ими рабочих, — посоветовал Маленков...

В эти дни хватались за соломинку. Не знали, как бороться с танками, когда не осталось ни авиации, ни танков, не хватало артиллерии.

Через несколько дней после начала войны начальник Киевского танкового училища генерал-майор технических войск Михаил Львович Гориккер предложил свое изобретение — три рельса, сваренные в форме звездочки, ее название — «звездочка Гориккера». Если танк пытался преодолеть препятствие, то «еж» крутился и пропарывал ему днище (см. Комсомольская правда. 2001. 11 декабря).

Генерал Гориккер в Первую мировую войну был награжден двумя Георгиевскими крестами, в Гражданскую руководил артиллерийскими курсами. Он исходил из того, что это должна быть максимально простая конструкция, которую можно сварить на месте. Так появились знаменитые противотанковые «ежи» из сваренных рельс. 3 июля 1941 года после государственных испытаний «ежа» приняли на вооружение.

7 июля 1941 года ГКО принял постановление, которое обязывало Наркомат пищевой промышленности организовать с 10 июля заправку литровых бутылок вязкой горючей смесью, разработанной 6-м научно-исследовательским институтом Наркомата боеприпасов. В день следовало заправлять сто двадцать тысяч бутылок. «Противотанковые зажигательные гранаты (бутылки), — говорилось в постановлении, — применять пехотным частям путем метания зажженной гранаты в танк».

За что расстреляли генерала Павлова?

26 июня Сталин услышал от Ватутина, что Западный фронт практически перестал существовать. Часть войск попала в кольцо, часть отступает. Немецкие танки вышли к Минску. Сталин просто не поверил первому заместителю начальника Генштаба. Еще недавно он получал успокоительные сообщения об успешных контрударах. Но вскоре убедился в том, что ситуация еще опаснее, чем он предполагал.

Сталин приказал соединить его со штабом Кирпоноса в Тернополе, где находился Жуков. Вождь сказал ему:

— На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Кулик неизвестно где. Шапошников заболел. Можете ли вы немедленно вылететь в Москву?

Поздно вечером Жуков уже был в кремлевском кабинете Сталина. Перед Сталиным стояли навытяжку Тимошенко и Ватутин. Оба бледные, осунувшиеся, с покрасневшими от бессонницы глазами. Сталин был не в лучшем состоянии. Он даже не предложил им сесть.

Он сказал Жукову:

— Не могу понять путаных предложений. Подумайте все вместе и скажите, что можно сделать в сложившейся обстановке.

Западный особый округ, переименованный в Западный фронт, подвергся настоящему разгрому.

Командующий фронтом генерал Дмитрий Павлов вечером 21 июня наслаждался искусством Московского Художественного театра, приехавшего в Минск на гастроли. Его вызвали в штаб, где уже расшифровали полученную из Москвы директиву № 1.

В половине третьего ночи штаб округа начал передавать полученную из Москвы директиву в армии.

Позвонил нарком Тимошенко.

— Ну как у вас, спокойно?

Павлов доложил о передвижениях немецких войск по ту сторону границы.

— Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, — заметил нарком. — Штаб же соберите на всякий случай сегодня утром. Может, что-нибудь случится неприятное. Но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните.

Нарком повесил трубку.

Павлов по ВЧ обзвонил командующих армиями и велел им всем находиться в штабах. Командующий авиацией генерал Копец и его заместитель генерал Таюрский доложили, что авиация приведена в боевую готовность и рассредоточена на аэродромах в соответствии с приказом наркома обороны.

В половине четвертого утра Тимошенко позвонил снова:

— Что нового?

Павлов доложил, что все необходимые указания командующим армиями отданы.

Под утро в кабинете Павлова собрались его первый заместитель Иван Васильевич Болдин, член военного совета корпусной комиссар Александр Яковлевич Фоминых, начальник штаба генерал-майор Климовских.

От их недавнего спокойствия не осталось и следа.

Павлову звонили командующие армиями и докладывали, что немцы бомбят города и армейские штабы, проводная связь с частями нарушена, перешли на радио. Но две радиостанции уже прекратили работы — может, уничтожены. Командармы спрашивали, какие будут приказания? Некоторые командиры решили, что идут учения, и жаловались на «растяп», которые стреляют по своим (см. Новая и новейшая история. 1992. № 5).

— Какая-то чертовщина, — повторял ничего не понимавший Павлов. — Что происходит?

Он связался с наркомом обороны. Выслушав доклад, Тимошенко дал Павлову ценное указание:

— Действуйте так, как подсказывает обстановка.

Нарком не сказал Павлову, а тот сам еще не понял, что началась большая война. Больше всего командующий округом, который стал фронтом, был встревожен потерей связи с 10-й армией. Павлов сказал своему заместителю Болдину:

— Сейчас полечу в Белосток, а ты оставайся здесь.

— Командующему нельзя бросать управление войсками, — возразил Болдин. — Лучше в Белосток полечу я.

— Вы, товарищ Болдин, — перейдя на официальный тон, распорядился Павлов, — первый заместитель командующего. Предлагаю остаться вместо меня в штабе.

В разгар спора позвонил Тимошенко и обоим запретил покидать Минск. Павлов вышел из кабинета. Опять позвонил нарком. Трубку аппарата ВЧ снял генерал Болдин.

— Товарищ Болдин, — сказал Тимошенко, — учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать огонь по немцам.

— Как же так? — не выдержал генерал. — Горят города, гибнут люди! Наши войска отступают.

— Разведку самолетами вести не дальше шестидесяти километров, — методично говорил нарком.

Болдин докладывал: потеряна авиация на аэродромах первой линии. Немецкие войска уже пересекли границу. Нужно пустить в ход все имеющиеся силы.

Но Тимошенко повторил прежний приказ:

— Никаких мер не принимать.

Когда в штабе Западного фронта, наконец, расшифровали директиву № 1, на нескольких участках вермахт уже глубоко вклинился на советскую территорию. В штабах армий расшифровали директиву, уже ведя ожесточенные бои.

Только в половине шестого утра командующий фронтом Павлов приказал своим армиям:

«Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому».

Но командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов доложил Павлову, что от 56-й стрелковой дивизии остался только номер, ситуация с другими дивизиями столь же катастрофическая:

— Я чувствую, что нам придется оставить Гродно. В случае чего как быть со складами и семьями начсостава? Многие из них уже оказались у противника.

— При оставлении каких-нибудь пунктов, — ответил Павлов, — склады и все добро, которое нельзя вывезти, уничтожить полностью.

Кузнецов передал трубку армейскому комиссару 2-го ранга Бирюкову, члену военного совета 3-й армии. Тот повторил вопрос командующего армией:

— Как быть с семьями?

— Раз застал бой, — жестко ответил генерал Павлов, — сейчас дело командиров не о семьях заботиться, а о том, как ведется бой.

Павлов потребовал от Наркомата обороны самолетом перебросить в Минск радиостанции для связи с армиями. Москва сначала не ответила на запрос, когда командующий фронтом проявил настойчивость, пришло сообщение, что отправлены восемнадцать радиостанций. Но до своего ареста Павлов их так и не увидел.

25 июня штаб фронта окончательно потерял связь с 3-й и 10-й армиями. Отправка офицеров связи на самолетах окончилась плохо — немцы сбили самолеты. В районе предполагаемого расположения частей сбрасывали парашютистов с задачей вручить зашифрованную телеграмму или передать на словах направление отхода.

22 июня в столице Белоруссии стоял прекрасный летний день, вспоминала Ася Ефимовна Адам (ее воспоминания — «Три дня июня 1941. Минск» опубликовал «Новый мир». 2002. № 12):

«Событием этого дня был дневной спектакль МХАТа «Школа злословия» с участием выдающихся актеров — Андровской, Яншина, Кторова, Массальского. К Дому Красной Армии, где в недавно построенном здании был один из лучших в городе театральных залов, направлялись минские театралы. Мало кто из горожан обращал внимание на отдаленные звуки взрывов — все уже привыкли к военным учениям и учебным тревогам. Время от времени по радио раздавались призывы:

— Граждане! Воздушная тревога! К городу приближаются вражеские бомбардировщики!

Но и призывы не воспринимались всерьез; некоторые от них даже отмахивались: мол, тоже нашли время для учений. Да и радио было не во всех квартирах».

После первого акта на сцену поднялся военный и сообщил, что на страну напали фашисты. «Он объявил, что военнообязанные должны направиться в свои военкоматы, а остальные могут оставаться в зале, так как спектакль будет продолжаться. И спектакль продолжился и закончился как положено!»

На второй день над городом летали только самолеты-разведчики, а на третий, 24 июня, начались настоящие бомбардировки. Город был беззащитен, противовоздушной обороны словно не существовало. Началась паника.

«В какой-то мере растерянность городских властей объяснялась тем, что в их составе было много новых людей, недавно направленных из центра взамен репрессированных. Они еще не успели освоиться с управлением городским хозяйством. И в этот же, третий, день войны многие руководящие работники, используя вверенный им транспорт, вывозили свои семьи вместе с домашним скарбом...

Спасались, как могли. Бросая жилища и имущество, часто прямо с мест работы горожане бежали куда глаза глядят... Никем не управляемая, толпа бросилась в ближайший лес и далее на Могилевское шоссе, которое вело на восток. Встречным потоком на защиту города уже шли войска Красной армии. Молодые солдатики кричали в толпу:

— Возвращайтесь домой, мы защитим вас!..

Однако минчане, неорганизованной толпой уходившие из города 24 июня 1941 года, в большей своей части спасли себе жизнь. Шли пешком почти триста километров, прячась, как могли, от бомбежек и налетов, по пути приобретая какую-то еду и питье, — и, добравшись до организованной посадки в товарные вагоны, были направлены на восток, в пункты эвакуации: в Куйбышев, Казань, Саратов, Среднюю Азию».

Главный удар немцы наносили не на юге, как ожидали в Москве. На участке группы армий «Юг» Красная армия имела более чем двухкратное превосходство в силах, поэтому немцы первоначально ставили перед собой весьма скромные задачи. Но севернее Припяти командование вермахта добилось превосходства в танках и сделало на них ставку. Немецкие генералы старались рассечь линию фронта танковыми клиньями на максимальную глубину и зайти советским войскам в тыл.

Ни командующий Западным фронтом Павлов, сам танкист, ни Тимошенко с Жуковым не могли даже предположить, что немцы сосредоточат такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросят их в бой в первый же день.

Оперативная конфигурация войск Западного округа была крайне неудачной. После присоединения части польской территории войска расположили выступом в сторону противника, что помогло немцам нанести удар по флангам и окружить войска генерала Павлова.

23 июня Сталин дважды требовал соединить его с Павловым. Дежурный в штабе фронта отвечал:

— Командующий находится в войсках.

Генерал Павлов ринулся в войска, считая, что все проблемы — в нераспорядительности его подчиненных. Но его появление не меняло ситуации.

Немцы стремительно наступали на Минск. Управление войсками было утеряно в первый день войны. Штаб фронта не знал, где находятся части. Для передачи приказа в армии были отправлены: самолеты «У-2» — они могли сесть возле командного пункта и передать приказ, самолеты «СБ» — с задачей сбросить около командного пункта парашютиста с тем же приказом и, наконец, бронемашины с офицерами связи. Результат: все «У-2» немцы сбили, бронемашины сожгли, только пилотам «СБ» удалось сбросить парашютистов...

Павлов отдавал заведомо невыполнимые приказы. Его заместитель Болдин все-таки улетел в расположение 10-й армии. Когда наладили связь с Минском, его вызвал Павлов, распорядился ночью организовать контрудар.

— Как армия выполнит ваше приказание, — возразил Болдин, — когда соединения понесли потери и с трудом сдерживают натиск врага?

Павлов на долю минуты замолчал, потом сказал:

— У меня все. Приступайте к выполнению задачи.

Когда выяснилось, что Болдин не в силах исполнить приказ, из штаба фронта поступил запрос:

«Почему мехкорпус не наступал? Кто виноват? Немедля активизируйте действия! Не паникуйте, а управляйте! Надо бить врага организованно, а не бежать без управления. Каждую дивизию вы знать должны, где она, когда и что делает, какие результаты. Подвозите снаряды и горючее. Лучшее продовольствие берите на месте. Запомните, если вы не будете действовать активно, военный совет больше терпеть не будет».

Павлов и начальник штаба фронта генерал Климовских растерялись. Какие бы приказы они ни отдавали, логику боевых действий навязывали немецкие войска, и остановить их не удавалось. Павлов и Климовских не понимали, почему у них ничего не получается, и находились в подавленном состоянии.

В Минск вечером 22 июня приехали Кулик и Шапошников, но оба маршала ничем не помогли Павлову.

«Из сообщений Николая Федоровича Ватутина, — писал Жуков, — мне стало ясно, что на Западном и Северо-Западном фронтах сложилась почти катастрофическая обстановка. Николай Федорович говорил, что Сталин нервничает и склонен винить во всем командование Западного фронта, его штаб».

25 июня Шапошников попросил у Ставки разрешения немедленно отвести войска. Разрешение было дано. Но армии давно отходили и без всякого приказа. Западный фронт, потерявший авиацию и танки, был рассечен немецкими клиньями. Одиннадцать дивизий оказались в окружении. Прорваться на восток они не смогли, лишившись управления, были деморализованы и через несколько дней прекратили сопротивление.

26 июня штаб фронта переместился сначала в Бобруйск, затем в Могилев. Весь этот день штаб не работал, войска действовали по собственному разумению.

Обреченный Минск был предоставлен сам себе. Очевидцы рассказывали, что люди тащили добро со складов и магазинов. В первую очередь охотились за вином. На улицах появилось множество пьяных.

28 июня ударная сила вермахта, 2-я и 3-я танковые группы, соединились в районе Минска. Вечером советские войска оставили город.

На следующий день об этом стало известно в Москве. Появление немцев в столице Белоруссии было шоком для Сталина. Сталин позвонил Тимошенко:

— Что происходит под Минском?

Нарком, видимо, не решился сказать, что Минск потерян. Может быть, надеялся отбить город. Может, просто не нашел в себе силы признать совершившееся. Ответил уклончиво:

— Я не готов к докладу, товарищ Сталин. Нет связи с Западным фронтом.

Связи действительно не было. Офицеры оперативного управления Генштаба обзванивали сельсоветы, спрашивали, нет ли в деревне немцев.

Тогда Сталин взял с собой Молотова, Маленкова и Берию и приехал в здание Наркомата обороны на улице Фрунзе. Они поднялись в кабинет наркома на втором этаже. У Тимошенко собрались Жуков, Ватутин, офицеры Генштаба.

Сталин находился во взвинченном состоянии.

Нарком, побледнев, доложил:

— Товарищ Сталин, руководства наркомата и Генштаба изучают обстановку, сложившуюся на фронтах.

Сталин остановился у карты Западного фронта. Офицеры вышли. Остались Тимошенко, Жуков и Ватутин.

Сталин повернулся к ним:

— Мы ждем. Докладывайте обстановку.

Тимошенко так и не сумел собраться. Он заговорил, сильно волнуясь:

— Товарищ Сталин, мы не успели проанализировать все полученные от фронтов материалы. Многое для нас пока что неясно. Я не готов к докладу.

И вот после этих слов наркома, по словам очевидцев, Сталин сорвался:

— Да вы просто боитесь доложить нам правду! Потеряли Белоруссию и хотите поставить нас перед совершившимся фактом? — Он повернулся к Жукову: — Вы управляете фронтами? Или Генеральный штаб только регистрирует поступающую информацию?

— Нет связи с войсками, — вслед за наркомом повторил Георгий Константинович.

Сталин взорвался:

— Что это за Генеральный штаб? Что это за начальник штаба, который в первый день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?

Гневные сталинские слова звучали так страшно, что Жуков буквально разрыдался и выбежал в соседнюю комнату. Воцарилось молчание. Молотов пошел вслед за ним. Минут через пять—десять Вячеслав Михайлович привел внешне спокойного Жукова. Но глаза у него были мокрые. Так, во всяком случае, рассказывал Анастас Микоян...

Сталин не пожелал продолжать разговор. Бросил соратникам:

— Пойдемте. Мы, кажется, действительно приехали не вовремя.

Утром 30 июня, без пятнадцати семь, Жуков связался с Павловым по «бодо» — это буквопечатающий пятиклавишный телеграфный аппарат, изобретенный французом Бодо. Впоследствии был заменен телетайпом.

— Мы не можем принять никакого решения по Западному фронту, не зная, что происходит в районах Минска, Бобруйска, Слуцка, — выговаривал ему Жуков. — Немцы передают по радио, что ими восточнее Белостока окружены две армии. Видимо, какая-то доля правды в этом есть. Почему ваш штаб не организует высылку делегатов связи, чтобы найти войска? Где Кулик, Болдин, Кузнецов? Где кавкорпус? Не может быть, чтобы авиация не видела конницу...

Жуков требовал от имени Ставки, чтобы Павлов собрал войска фронта и привел их в боеспособное положение.

Но в тот же день вечером на первом заседании только что созданного Государственного комитета обороны Дмитрий Григорьевич Павлов был отстранен от командования Западным фронтом, от которого остались одни воспоминания.

Тимошенко предложил на его место генерал-лейтенанта Андрея Ивановича Еременко.

Еременко в Первую мировую был солдатом, получил звание ефрейтора,,но, как сказано в документах, «в 1915 году был разжалован до рядового за дезертирство».

В Гражданскую командовал взводом, был начальником разведки кавалерийской бригады. Двадцать лет прослужил в кавалерии и в 1938 году получил под командование кавалерийский корпус. Прошел не только через Кавалерийские курсы усовершенствования командного состава РККА и политкурсы при Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева, но и окончил Академию имени М.В. Фрунзе.

Составляя в 1939 году характеристику комкора Еременко, заместитель командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии Георгий Константинович Жуков назвал Андрея Ивановича «волевым и энергичным командиром», но добавил: «Единственной отрицательной стороной т. Еременко является отсутствие у него скромности, выражающееся в том, что он слишком хвастливо популяризирует свою работу и состояние корпуса, тогда как оно значительно отстает от требований приказов Народного комиссара обороны».

Жуков и Еременко невзлюбили друг друга, что отразилось не только в их мемуарах, написанных на склоне жизни, но и в практике взаимоотношений двух крупных военачальников.

В 1940 году Еременко пол года командовал механизированным корпусом, потом два месяца (!) войсками Северо-Кавказского военного округа, а в январе 1941 года принял 1-ю Краснознаменную армию на Дальнем Востоке.

Еще до начала войны Еременко вызвали в Москву. 22 июня, когда он паковал вещи, позвонил начальник штаба Дальневосточного фронта генерал-лейтенант Смородинов:

— Только что сообщили из Генштаба: немцы перешли границу и бомбят наши города. Война!

Еременко удивленно спросил:

— Почему же штаб фронта держал в секрете от командиров армий сообщения из Генштаба о том, что надвигается война?

— Потому что их не было, — коротко ответил Смородинов.

Пятеро суток Еременко поездом добирался до Новосибирска, там пересел на самолет. В Москве его принял Тимошенко, сказал:

— Генерал армии Павлов и начальник штаба фронта отстранены от занимаемых должностей. Вы назначены командующим фронтом. Начальником штаба — генерал-лейтенант Маландин. Немедленно оба выезжайте на фронт.

Герман Капитонович Маландин был до этого начальником оперативного управления Генштаба.

Они выехали под Могилев. До штаба фронта, находившегося в лесу, добрались под утро. Павлов завтракал в своей палатке. Увидев Еременко, обрадовался:

— Какими судьбами к нам?

Еременко, вместо ответа, протянул ему приказ. Павлов недоуменно спросил:

— А меня куда же?

— Нарком приказал ехать в Москву.

Жуков вспоминал, что едва узнал бывшего командующего Западным фронтом — так Павлов изменился за восемь дней войны. Фронт был разгромлен, и о положении войск генерал Павлов сказать почти ничего не мог.

Целый день Дмитрий Григорьевич сидел в Генштабе, ждал вызова к Сталину. Но вождь не захотел его видеть. Павлову передали, чтобы он отправлялся назад. 2 июля Павлова принял Молотов. Генерал объяснял, почему войска отступили.

От Молотова Павлов вернулся несколько успокоенный. Сказал жене, что его отправляют к Тимошенко командовать танковыми войсками, а причины неудач Западного фронта позднее рассмотрят на заседании политбюро.

3 июля утром Павлов уехал в сторону Смоленска, чтобы получить у Тимошенко новое назначение. Прощаясь, бодро сказал жене:

— Поеду бить Гудериана, он мне знаком по Испании.

— Положить тебе парадную форму? — спросила жена.

— Победим, приедешь в Берлин и привезешь!

Членом военного совета Западного фронта был назначен Мехлис, остававшийся заместителем наркома обороны. Он с присущим ему рвением занялся поиском виновных в потере Минска.

4 июля в городе Довске генерала Павлова арестовали. Особисты его обыскали, забрали Золотую Звезду Героя Советского Союза, три ордена Ленина, два ордена Красного Знамени и депутатский значок.

В постановлении на арест, составленном следственной частью 3-го управления (военная контрразведка) НКВД, Павлову предъявлялось традиционное обвинение как участнику «военного заговора». Постановление об аресте утвердил Тимошенко.

Павлову сказали, что он арестован по распоряжению ЦК.

6 июля Мехлис телеграфировал Сталину:

«Военный совет установил преступную деятельность ряда должностных лиц, в результате чего Западный фронт потерпел тяжелое поражение. Военный совет решил:

1. Арестовать бывшего начальника штаба фронта Климовских, бывшего заместителя командующего ВВС фронта Таюрского и начальника артиллерии фронта Клича.

2. Предать суду военного трибунала командующего 4-й армией Коробкова, командира 9-й авиадивизии Черных, командира 42-й стрелковой дивизии Лазаренко, командира танкового корпуса Оборина.

Просим утвердить арест и предание суду перечисленных лиц».

Сталин ответил незамедлительно:

«Тимошенко, Мехлису, Пономаренко

Государственный комитет обороны одобряет ваши мероприятия по аресту Климовских, Оборина, Таюрского и других и приветствует эти мероприятия как один из верных способов оздоровления фронта».

Мягче всех отнеслись к члену военного совета фронта Александру Фоминых. 3 июля его освободили от должности и назначили с понижением комиссаром 124-й стрелковой дивизии, но уже в конце года утвердили членом военного совета 39-й армии. А в сорок третьем он стал членом военного совета Северо-Кавказского фронта, когда его сослуживцев по Западному фронту уже расстреляли...

На первом же допросе, 7 июля, следователь потребовал от Павлова:

— Приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности.

— Я не предатель, — возмутился Павлов. — Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

Следователь задал вопрос:

— В чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

Павлов ответил:

— Я предпринял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным в создавшемся на фронте положении себя не считаю. Основной причиной всех бед считаю огромное превосходство танков противника, его новой материальной части. Кроме того, на левый фланг Кузнецова (Прибалтийский военный округ) были поставлены литовские части, которые воевать не хотели. После первого нажима немцев на левое крыло прибалтов литовские части перестреляли своих командиров и разбежались. Это дало возможность немецким танковым частям нанести мне удар со стороны Вильно.

Особистов такое объяснение не устраивало.

— Нас не интересует, как потерпели поражение руководимые вами войска, — объяснил Павлову следователь. — Следствию важно знать другое. Как получилось, что именно на вашем, а не на другом участке фронта немецкие части так глубоко вклинились в советскую территорию? Не является ли это результатом изменнических действий с вашей стороны?

Павлов категорически отвергал это предположение:

— Измены и предательства я не совершал. Прорыв на моем фронте произошел потому, что у меня не было новой материальной части, какую имел, например, Киевский округ.

Следователь гнул свое:

— Напрасно вы пытаетесь свести поражение к не зависящим от вас причинам. Нами точно установлено, что вы еще в 1935 году стали участником заговора и тогда уже имели намерение в будущей войне изменить Родине. Создавшееся на фронте положение только подтверждает следственные данные.

Можно представить себе состояние Павлова, который вдруг понял, что его обвиняют не в плохом командовании фронтом, а в предательстве.

— Никогда ни в каких заговорах я не участвовал, ни с какими заговорщиками не общался, — говорил генерал. — Если на меня имеются какие-нибудь показания, то это сплошная и явная ложь.

На первом допросе Павлов еще не знал, каким способом чекисты добывают нужные показания. Ему дали высказаться, чтобы потом заставить признать: я пытался скрыть свое преступное прошлое, теперь признаю...

7 июля Павлов еще отвергал обвинения в заговорщической деятельности, а уже через день подписал все, что от него требовалось. Теперь уже не узнать, как именно действовали следователи. Возможно, генерала избивали. Но так или иначе Павлова заставили подписать показания о том, что он был участником военного заговора с 1937 года и специально открыл фронт немцам.

9 июля в протокол допроса Павлова записали, что в заговор его вовлекли тогдашний командующий Белорусским округом Уборевич и начальник штаба округа Мерецков (см. Новая и новейшая история. 1992. № 5). Уборевича расстреляли в тридцать седьмом, а Мерецков сидел в тюрьме. Павлова заставили дать показания на Мерецкова, а Кирилла Афанасьевича — на Павлова.

«По вражеской работе со мной были связаны: командующий Западным военным округом генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич, — записывал следователь в протокол допроса генерала Мерецкова. — О принадлежности Павлова к антисоветской организации я узнал в начале 1937 года, хотя и раньше имел основания предполагать о его связи с заговорщиками... Павлов неоднократно в беседах со мной высказывал резкое недовольство карательной политикой советской власти, говорил о происходящем якобы в Красной армии «избиении» командных кадров...»

Показаниями Мерецкова военная контрразведка не сумела воспользоваться. Сталин передумал и вернул Кирилла Афанасьевича из тюрьмы прямо на фронт. Особисты, видимо, сильно переживали: сколько страниц они исписали, придумывая «дело Мерецкова», и пропал их труд...

А генерал Павлов был обречен.

«Уборевич и Мерецков всему командному составу прививали германофильские настроения, — записывал следователь от имени Павлова, — говорили, что нам надо быть в союзе с Германией, так как германскую армию они очень высоко ценят, и всегда ставили в пример немецких офицеров. Будучи приверженцем Уборевича, я выполнял все его указания... Мерецков всегда внушал мне, что Германия в ближайшее время воевать с Советским Союзом не будет, что она глубоко завязла в своих военных делах на западном фронте и в Африке».

Иначе говоря, на Павлова возлагалась вина за всю сталинскую внешнюю и военную политику. Это, оказывается, не Сталин со своим окружением стремился к союзу с Германией, а Павлов и другие генералы. Не Сталин объяснял, Тимошенко, Жукову и другим военачальникам, что в ближайшее время войны с Германией не будет, а генералы-предатели...

Следствие точно знало, какие «признания» им нужны. Военная контрразведка не расследовала причины поражения Западного фронта в приграничном сражении, а сооружала алиби для Сталина.

«Я проявил преступное бездействие, — продолжал записывать следователь от имени Павлова, — вместо того чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая вывести все свои части на исходное положение и тем самым дать возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив генштаба, упустил время и в результате затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину моих сил на марше. Я допустил преступную ошибку, что разместил авиацию близко к границе на аэродромах, предназначенных на случай нападения, а не обороны. В результате в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух...»

Павлова обвиняли в том, что он неукоснительно исполнял приказы. Нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков, следуя сталинской воле, категорически запрещали любые военные приготовления не только в мае, но и в июне сорок первого. Что касается аэродромов, построенных ближе к границе, чтобы поддержать наступающую Красную армию, то такова была военная доктрина государства.

На всякий случай Павлова заставили подписать и показания против маршала Кулика. Особисты были запасливыми: вдруг понадобятся. И записали в протокол допроса:

«Кулик клеветнически отзывался о политике советского правительства, которое якобы попустительствует арестам командного состава армии. Он заявлял, что существующие порядки необходимо изменить. Оскорбительно отзывался о Ворошилове».

10 июля Сталину принесли уже заготовленный приговор:

«Военная коллегия Верховного суда приговорила:

1. Павлова Дмитрия Григорьевича

2. Климовских Владимира Ефимовича

3. Григорьева Андрея Терентьевича

4. Коробкова Александра Андреевича — лишить воинских званий; Павлова — «генерал армии», а остальных троих воинского звания «генерал-майор» — и подвергнуть всех четверых высшей мере наказания — расстрелу, с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества... Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Сталин сказал Поскребышеву:

— Приговор утверждаю, а всякую чепуху вроде заговора Ульрих чтобы выбросил. Пусть не тянут. Никакого обжалования. А затем приказом сообщить фронтам, пусть знают, что пораженцев карать будем беспощадно.

Сталин не хотел лишний раз пугать отступающие войска рассказами об «антисоветском заговоре» внутри Красной армии.

Обвинительное заключение переделали в соответствии с указаниями вождя.

16 июля Сталин подписал постановление ГКО о предании суду военного трибунала Павлова и других генералов «за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление позиций».

21 июля военная коллегия Верховного суда под председательством Василия Васильевича Ульриха приняла решение:

«С обвинительным заключением согласиться, дело принять к своему производству. Дело назначить к слушанию в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты, без вызова свидетелей».

Заседание началось в начале первого ночи. Уже наступило 22 июля. Ульриха особенно интересовали показания Павлова о Мерецкове. Не знал, что Мерецкова освободят...

Павлов отрекся от всех показаний, данных на предварительном следствии:

— Этим показаниям прошу не верить. Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском заговоре я дал, будучи в невменяемом состоянии. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных причинах поражения нашей армии. Я прошу доложить нашему правительству, что на Западном фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступление в период военных действий, а потому что недостаточно готовились к войне в мирное время...

Но слушать Павлова не захотели. Суд продолжался три часа. В начале четвертого утра Ульрих огласил приговор, утвержденный Сталиным задолго до суда.

В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Вождь, как обычно, искал и успешно находил «стрелочников», перекладывая на них ответственность за собственные неудачи. Ему нужно было срочно назвать виновных в беспорядочном отступлении. Поэтому казнь Павлова и еще нескольких генералов — не только с Западного, но и с других фронтов — была показательной.

Во всех ротах, батареях, эскадронах и эскадрильях Красной армии было зачитано постановление ГКО № 169сс от 16 июля 1941 года:

«Государственный Комитет Обороны устанавливает, что части Красной Армии в боях с германскими захватчиками в большинстве случаев высоко держат великое знамя Советской власти и ведут себя удовлетворительно, а иногда прямо геройски, отстаивая родную землю от фашистских грабителей.

Однако, наряду с этим, Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость; бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником.

Воздавая честь и славу отважным бойцам и командирам, Государственный Комитет Обороны считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты строжайшие меры против трусов, паникеров, дезертиров.

Паникер, трус, дезертир хуже врага, ибо он не только подрывает наше дело, но и порочит честь Красной Армии. Поэтому расправа с паникерами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом, если мы хотим сохранить незапятнанным великое звание воина Красной Армии.

Исходя из этого, Государственный Комитет Обороны, по представлению главнокомандующих и командующих фронтами и армиями, арестовал и предал суду военного трибунала за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций:

1) бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова;

2) бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских;

3) бывшего начальника связи Западного фронта генерал-майора Григорьева;

4) бывшего командующего 4-й армией Западного фронта генерал-майора Коробкова;

5) бывшего командира 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майора Кособуцкого;

6) бывшего командира 60-й горнострелковой дивизии Южного фронта генерал-майора Салихова;

7) бывшего заместителя командира 60-й горнострелковой дивизии Южного фронта полкового комиссара Курочкина;

8) бывшего командира 30-й стрелковой дивизии Южного фронта генерал-майора Галактионова;

9) бывшего заместителя командира 30-й горнострелковой дивизии Южного фронта полкового комиссара Елисеева.

Воздавая должное славным и отважным бойцам и командирам, покрывшим себя славой в боях с фашистскими захватчиками, Государственный Комитет Обороны предупреждает вместе с тем, что он будет и впредь железной рукой пресекать всякое проявление трусости и неорганизованности в рядах Красной Армии, памятуя, что железная дисциплина в Красной Армии является важнейшим условием победы над врагом.

Государственный Комитет Обороны требует от командиров и политработников всех степеней, чтобы они систематически укрепляли в рядах Красной Армии дух дисциплины и организованности, чтобы они личным примером храбрости и отваги вдохновляли бойцов на великие подвиги, чтобы они не давали паникерам, трусам и дезорганизаторам порочить великое знамя Красной Армии и расправлялись с ними, как с нарушителями присяги и изменниками Родины».

Бывшего начальника артиллерии фронта генерал-лейтенанта артиллерии Николая Александровича Клича приговорили к расстрелу, но помиловали — сослали на Колыму. В 1957 году его реабилитировали.

Полковой комиссар Илья Константинович Елисеев тоже не был расстрелян и смог довоевать. Судьба полкового комиссара Ивана Григорьевича Курочкина из 60-й горнострелковой дивизии неизвестна.

История генерал-майора Маркиса Бикмуловича Салихова, командира 60-й горнострелковой дивизии 18-й армии Южного фронта, выглядит очень запутанной.

Окончив медресе, он служил еще в царской армии. С 1919 года в Красной армии. После Гражданской войны служил, постепенно поднимаясь по должностной лестнице, в апреле 1940 года принял 60-ю дивизию в Киевском военном округе. В приграничном сражении дивизия не выдержала напора вермахта и покатилась назад. 29 июля «за провал боевой операции» генерал Салихов был приговорен к десяти годам тюремного заключения с отбытием наказания после войны. Его понизили в звании до полковника. По сведениям Главного управления кадров Наркомата обороны он числился без вести пропавшим. По другим сведениям, в августе попал в окружение и в плен.

В сорок втором году один из арестованных агентов немецкой разведки рассказал, что в варшавской разведшколе, где немцы готовили свою агентуру из числа бывших военнопленных, преподает сдавшийся в плен генерал Салихов. 20 июля 1943 года военная коллегия Верховного суда заочно приговорила Салихова к расстрелу. В мае 1945 года американские войска передали генерала представителям Красной армии. 1 августа 1946 года Салихова повесили...

Генеральским семьям тоже досталось. Жену генерала Климовских отправили в саратовскую тюрьму, двоих детей-подростков — в исправительно-трудовой лагерь. Всю семью Павлова — родителей, жену, тещу и сына — по приговору военного трибунала выслали в Красноярский край на пять лет.

О степени виновности генерала Павлова историки спорят и по сей день. В «Красной звезде» (24 июля 2001 г.) кандидат исторических наук Михаил Мягков ставит закономерный вопрос — где заканчивается ответственность Сталина и его окружения и начинается ответственность фронтового командования?

Тремя военными округами, на которые пришелся немецкий удар, — Прибалтийским, Западным и Киевским — командовали неопытные генералы, которые даже не успели освоиться на своих должностях.

Генерал-полковник танковых войск Дмитрий Григорьевич Павлов возглавил Западный особый военный округ в 1940 году.

Он начал военную службу еще в Первую мировую. После революции вступил в Красную армию, воевал в Средней Азии с басмачами, с китайцами во время боев на КВЖД. В 1928 году окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе, в 1930-м Павлов командовал полком в 7-й кавалерийской дивизии Рокоссовского. Окончил академические курсы технического усовершенствования начальствующего состава при Военно-транспортной академии в Ленинграде. Потом получил механизированную бригаду. В 1936 году его отправили в Испанию, где за храбрость он получил Золотую Звезду Героя Советского Союза.

В июле 1937 года Сталин назначил героя испанской войны из командиров бригады сразу заместителем начальника Главного автобронетанкового управления Красной армии, а уже в ноябре сделал начальником управления. Павлов участвовал в боях на Халхин-Голе и в финской войне. А за год до начала войны танкист Павлов, не имевший опыта командования крупными общевойсковыми соединениями, получил под командование второй по значению округ в стране. В подчинении у него оказалось сорок четыре дивизии.

Мог ли он за такой короткий срок овладеть полководческим искусством?..

Прошедшие через Испанию командиры стали главным кадровым резервом; их назначали с большим повышением — на высокие должности, освободившиеся в результате репрессий.

Николай Николаевич Воронов, который в конце войны стал главным маршалом артиллерии, вспоминал, как после возвращения из Испании группу командиров вызвал к себе нарком Ворошилов и велел подготовить предложения, вытекающие из опыта боев. Вечером их доставили в Кремль — в штатских костюмах и с записными книжками в руках.

Смушкевич рассказал о действиях авиации, Павлов — о танках, Воронов — об артиллерии. Потом Ворошилов предложил поблагодарить всех и закрыть заседание, а все остальное решить на следующий день.

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? — подал голос Сталин, который любил красивые жесты. — У нас ведь все уже предрешено. Нужно это сейчас же объявить.

Вернувшиеся из Испании получили новые воинские звания, но не очередные, а через одну ступень.

Комбриг Воронов, отправленный в Испанию с поста начальника 1-й Ленинградской артиллерийской школы, получил ромбы комкора и сразу стал начальником артиллерии Красной армии. Яков Смушкевич, как и Павлов, до Испании тоже был комбригом, а стал командовать всей военной авиацией. Начальником Академии Генерального штаба (!) стал полковник Иван Тимофеевич Шлемин, до этого всего лишь командир стрелкового полка. Павел Иванович Батов (будущий генерал армии) — до Испании командир полка, а после Испании — командир корпуса. Михаил Петрович Петров уехал в Испанию с должности командира учебного батальона 1-й механизированной бригады. Получил Золотую Звезду Героя и в сорок первом командовал уже корпусом, а затем генерал-майор Петров получил армию. Иван Терентьевич Пересыпкин в 1937 году был старшим лейтенантом. В мае 1939 года он стал наркомом связи, в июле 1941-го одновременно заместителем наркома обороны, в 1944-м — маршалом войск связи.

На совещании в Москве в апреле 1940 года, когда обсуждались уроки Финской кампании, выступал и командир 245-го полка Иван Павлович Рослый. На финский фронт майора Рослого прислали из Академии имени М.В. Фрунзе, где он учился. Полк хорошо себя проявил, Рослый сразу стал полковником и Героем Советского Союза.

На совещании новоиспеченный полковник сказал:

— Мы давали такой замечательный артиллерийский огонь в течение двух часов и двадцати минут, что этот огонь можно было и в музыке воспевать, если бы был композитор.

Сталин одобрительно заметил:

— У артиллерии есть своя музыка. Правильно, есть.

После совещания Рослого вызвал заместитель наркома обороны и начальник Управления по командному и начальствующему составу РККА Щаденко:

— Вы, товарищ Рослый, назначены командиром 4-й стрелковой дивизии.

А Иван Павлович и полком командовал всего три месяца. Фактически из командиров батальона он сразу был произведен в комдивы. Так делались карьеры в эпоху массовых репрессий.

Расстрелянных и посаженных заменяли досрочными выпусками слушателей военных академий. Закончить образование им не давали (Военно-исторический архив. 2000. № 14). Их сразу назначали на высокие командные и штабные должности.

Одни, одаренные от бога, наделав ошибок, набираясь опыта и знаний, соответствовали своим высоким званиям. Другие становились жертвами новых репрессий в армии. Третьи так и не смогли справиться с новыми должностями. Иногда такие назначения оканчивались катастрофой для целых фронтов...

Не стоит думать, что генерал Павлов не пытался приготовиться к войне. Получая предупреждения разведки о подготовке немцами войны, он обратился в Москву за разрешением выдвинуть войска вперед и занять полевые укрепления вдоль границы. 20 июня он получил шифротелеграмму за подписью заместителя начальника оперативного управления Генерального штаба Василевского: просьба доложена наркому. Тимошенко ответил отказом: предложенная мера может вызвать провокацию со стороны немцев.

В живой силе, по количеству танков и самолетов Западный округ имел очевидное превосходство над противником — группой армий «Центр». Но наступающие немецкие части были готовы к боевым действиям технически и тактически. А им противостояли войска, не готовые к войне и не собиравшиеся воевать.

«К началу войны войска округа находились в стадии оргмероприятий. Формировались пять танковых корпусов, воздушно-десантный корпус, — вспоминал бывший заместитель начальника оперативного отдела штаба округа генерал-майор Б.А. Фомин. — Поступление материальной части шло медленно... Авиация округа находилась в стадии обучения летного состава на поступающей новой материальной части, но переобученных экипажей было мало».

Командование округа не имело плана обороны. Оборонительные действия рассматривались как короткая прелюдия перед началом наступления. И это не вина командования фронтом. Такова была стратегия Красной армии. Разговоры об обороне воспринимались как преступное «пораженчество».

Но Павлов и его подчиненные тоже совершили свою порцию ошибок. За несколько дней до войны всю артиллерию отправили на стрельбы за несколько сот километров от будущей линии фронта. Медленно строились оперативные аэродромы, поэтому потери авиации на Западном фронте были больше, чем у соседей. Почти вся авиация была уничтожена на земле — ее некуда было рассредоточить.

На вероятном направлении продвижения противника не оказалось минных полей. Не подготовили к взрыву мосты через пограничные реки, и немецкие танки спокойно перешли по мостам через Буг. Не охранялись линии связи, немцы легко их уничтожали.

Неумение воевать выявилось в первый же день.

Вечером 22 июня командующий фронтом Павлов, член военного совета Фоминых и начштаба округа Климовских отправили в войска шифротелеграмму:

«Опыт первого дня войны показывает неорганизованность и беспечность многих командиров, в том числе больших начальников. Думать об обеспечении горючим, снарядами, патронами начинают только в то время, когда патроны уже на исходе, тогда как огромная масса машин занята эвакуацией семей начальствующего состава, которых к тому же сопровождают красноармейцы, то есть люди боевого расчета.

Раненых с поля боя не эвакуируют, отдых бойцам и командирам не организуют, при отходе скот, продовольствие оставляют врагу...»

Что было главной причиной этих непростительных ошибок, удивительной беспечности и, скажем прямо, нежелания или неумения исполнять свои обязанности?

Командование и войска — веря Сталину — пребывали в уверенности, что войны не будет. Потому и не были морально готовы к тяжелому ратному труду, не могли организовать оборону, сопротивляться, как положено солдатам.

Сказались годы репрессий, которые не только лишили вооруженные силы профессионалов, но породили страх перед нарушением приказа. Генералов так долго учили не проявлять инициативы, что они терялись в горячке боя.

Вот факт, на который часто ссылаются. Осенняя проверка 1940 года показала: из двухсот двадцати пяти командиров полков в западных военных округах только двадцать пять окончили нормальные военные училища.

Общие данные об образовательном уровне командного состава армии (см. сборник «Скрытая правда войны: 1941 год. Неизвестные документы») на 1 января 1941 года таковы:

Таблица показывает, что абсолютное большинство командиров в звене полк—корпус имели всего лишь среднее образование. С такой подготовкой можно командовать батальоном — не выше. А четверть командиров полков не имели и среднего военного образования, без чего в армии не доверяют командовать и взводом. Заметим: речь идет не о военном времени, когда выбирать не приходится, а о мирном.

За три предвоенных года командный и начальствующий состав армии сменился на восемьдесят—девяносто процентов. Треть среднего командного состава была призвана из запаса.

Накануне войны некомплект командиров составлял тридцать шесть тысяч человек.

Девяносто три процента генералов воевали в Гражданскую, а многие еще и в Первую мировую. Но тогда они были рядовыми солдатами или командовали взводом или эскадроном. Люди с более серьезным боевым опытом были уничтожены. Лишь половина генералов окончила военные академии, остальные прошли через краткосрочные академические курсы.

По подсчетам полковника Маркса Феликсовича Ваккауса, старшего преподавателя кафедры оперативного искусства Академии Генерального штаба, итоги первой оборонительной операции Западного фронта с 22 июня по 10 июля таковы.

Потери немецкой группы армий «Центр» — двадцать две тысячи человек (убитыми и пропавшими без вести — шесть тысяч).

Потери Западного фронта — четыреста с лишним тысяч человек, семьдесят процентов личного состава фронта (безвозвратные потери — триста сорок тысяч). Западнее Минска в плен попали практически все соединения фронта. В качестве трофеев немцы получили три тысячи танков и около двух тысяч орудий...

Сталинские соколы в небе и на земле

К началу войны немецкое командование не смогло добиться количественного превосходства над Красной армией. Нельзя говорить и о качественном превосходстве германской военной техники. Однако уровень подготовки личного состава и умение использовать боевую технику в вермахте были несравненно более высокими.

Никто не ожидал, что советская авиация практически перестанет существовать в первые дни войны. Страна гордилась своей авиацией. Казалось, для этого есть все основания: отечественные самолеты ничем не уступали иностранным, советские летчики ставили один рекорд за другим.

Генералы-летчики были очень молодыми. Троим генерал-лейтенантам авиации было не больше тридцати, двоим — тридцать три. Еще пятерым — меньше сорока.

Все они сделали стремительную карьеру, в основном — в Испании. Павел Васильевич Рычагов и Иван Иосифович Проскуров в 1940 году стали генерал-лейтенантами. А в 1936-м они оба были всего лишь старшими лейтенантами и сбивали первые вражеские самолеты в небе Испании.

Успехи советских летчиков в Испании породили уверенность в абсолютном превосходстве отечественной авиации. Самодовольство усилилось и после боев на Халхин-Голе, хотя никто не принял во внимание, что японское авиастроение было отсталым и победа над японскими летчиками далась легко. А немцы извлекли уроки из боев в Испании, радикально улучшили свои самолеты и изменили тактику использования истребительной авиации.

Главный маршал авиации Александр Новиков, анализируя события лета сорок первого, вспоминал, что еще недавно, в Испании, советские летчики били немецких, особенно на виражах, то есть в схватках, происходивших в горизонтальной плоскости. Советские истребители использовали очевидное преимущество в маневренности.

«Но уже тогда не составляло особого секрета, — писал Новиков, — что воздушный бой вскоре ввиду нарастания скорости у истребителей переместится в вертикальную плоскость, что повлечет за собой и существенные изменения в тактике истребительной авиации. Всех этих явлений и тенденций мы тогда не учли».

Лишь немногие летчики осмеливались говорить о том, что советским истребителям не хватает скорости, что отсутствует радиосвязь и боевые машины слабо вооружены, что следует отказаться от принятого в Красной армии деления истребителей на маневренные и скоростные (в реальности важно сочетание этих характеристик).

5 ноября 1940 года постановлением Совнаркома в составе Главного управления ВВС было образовано управление дальнебомбардировочной авиации. Авиаполки, на вооружении которых находились самолеты «ТБ-3», «ТБ-7» и «ДБ-3», были объединены в авиационные дивизии дальнего действия. Заместителем начальника Главного управления ВВС Красной армии по дальнебомбардировочной авиации назначили Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Ивана Иосифовича Проскурова.

21 апреля 1941 года генерал Проскуров отправил Сталину и Жданову письмо:

«Авиация продолжает отставать. Как оказалось, она является самым запущенным родом войск в нашей армии, и могу смело утверждать, что и теперь по своей подготовке наша авиация не отвечает требованиям борьбы с сильным противником.

Главным недостатком в подготовке авиации считаю неумение, в массе своей, надежно действовать в сложных метеоусловиях и ночью, низкий уровень огневой и разведывательной подготовки (большинство экипажей не умеют отыскивать цели, даже в крупных пунктах)...

Ведь летают же немцы на приличные расстояния десятками, сотнями самолетов и в плохих метеоусловиях. Ведь летают же англичане сотнями самолетов на сильно защищенные объекты в плохих метеоусловиях и ночью, и плохо ли, хорошо, а задания выполняют...

Что я принял на 1 декабря 1940 года?

В частях дальнебомбардировочной авиации насчитывается около 2000 экипажей, из них летали ночью 231 экипаж, летали в сложных метеоусловиях 139 экипажей (около 6 процентов), обучались полетам вслепую 485 экипажей (около 24 процентов)...

К середине апреля с. г. приведенные выше цифры изменились. Теперь летают ночью 612 экипажей (30 процентов), летают в сложных метеоусловиях 420 экипажей (20 процентов), обучаются полетам в сложных метеоусловиях 963 экипажа (50 процентов)...

Этот перелом в качественной подготовке дальнебомбардировочной авиации сопровождается большим количеством летных происшествий — 18 катастроф в 1941 году. Из них: не установлены причины — 4, не справились со сложными метеоусловиями — 5, отказ моторов в воздухе — 4, недисциплинированность летного состава — 5...»

Иван Проскуров окончил 7-ю школу военных летчиков, а затем еще и школу военно-морских летчиков. Он командовал эскадрильей тяжелых бомбардировщиков, воевал в Испании — начал простым летчиком, а стал командиром группы скоростных бомбардировщиков. После возвращения на родину майор Проскуров получил под командование авиабригаду, на следующий год принял воздушную армию.

Обласканный Сталиным, он в 1939 году неожиданно стал заместителем наркома обороны и начальником военной разведки, хотя по своему опыту и складу характера едва ли подходил для этой специфической работы.

Кроме того, в те годы аппарат военной разведки был практически уничтожен массовыми арестами.

25 мая 1940 года в качестве начальника разведуправления Проскуров докладывал наркому Тимошенко:

«Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органами НКВД арестовано свыше двухсот человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям триста шестьдесят пять человек. Принято триста двадцать шесть человек, абсолютное большинство которых без разведывательной подготовки».

Понятно, что стоит за этими цифрами: опытных работников посадили или уволили, набрали новичков, не представляющих себе, что такое разведка. И это накануне войны!

После Финской кампании Проскурова убрали из разведки, возложив и на него ответственность за потери и неудачи. В сентябре 1940 года его вернули в авиацию. Сначала отправили командующим военно-воздушными силами Дальневосточного фронта. Но уже в октябре поставили руководить дальнебомбардировочной авиацией.

Ни успехи Проскурова в обучении летчиков, ни его предупреждения о бедственном состоянии бомбардировочной авиации не интересовали Сталина и его окружение.

За месяц до войны Проскурова сняли («за аварийность в частях дальней бомбардировочной авиации») и назначили на откровенно низкую должность — начальником авиационного отдела 7-й армии. Так всегда делали перед арестом. 27 июня генерал-лейтенант Иван Проскуров был отправлен на Лубянку. Уже шла война. Фронту отчаянно не хватало опытных летчиков...

«Материалами дела Проскуров обвиняется в том, что являлся участником военной заговорщической организации, по заданиям которой проводил вражескую работу, направленную на поражение Республиканской Испании, снижение боевой подготовки ВВС Красной армии и увеличение аварийности в Военно-Воздушных Силах», — это обвинительное заключение подписал начальник следственной части по особо важным делам Наркомата внутренних дел майор госбезопасности Лев Емельянович Влодзимирский (в 1953 году его расстреляют вместе с Берией)...

Ни Сталин, санкционировавший аресты летчиков, ни особисты не считались с тем, что их акция окончательно деморализует военную авиацию и систему противовоздушной обороны.

1 июня арестовали помощника генерал-инспектора военно-воздушных сил Красной армии комдива Николая Николаевича Васильченко как «германского и французского шпиона».

17 июня арестовали командующего ВВС Дальневосточного фронта генерал-лейтенанта Константина Михайловича Гусева.

24 июня, на третий день войны, чекисты взяли генерал-лейтенанта Героя Советского Союза Евгения Саввича Птухина. Талантливый летчик-истребитель, он три года под псевдонимом «генерал Хосе» был советником по авиации в Испании. В 1938 году, после возвращения, был назначен сразу командующим ВВС Ленинградского военного округа. Некоторое время был заместителем командующего авиацией Красной армии, затем его вернули в Ленинградский округ. В августе 1940 года Птухина перевели на ту же должность в Киевский особый военный округ.

14 февраля 1941 года его назначили начальником Главного управления ПВО РККА. В марте он попросил вернуть его в Киевский округ. Но Птухин уже попал в черные списки.

Накануне войны его решили заменить Новиковым, будущим главным маршалом авиации. 23 июня утром Александр Александрович Новиков должен был приехать к Тимошенко за назначением. Он уже взял билет. Но ему не удалось уехать в Москву, потому что началась война. Бог спас Новикова от должности командующего ВВС Киевского военного округа, иначе ему пришлось бы ответить за полное уничтожение авиации округа...

Героя Советского Союза Птухина приговорили к высшей мере наказания как «участника антисоветского заговора с 1935 года». 23 февраля 1942 года расстреляли.

26 июня взяли командующего ВВС Северо-Западного фронта генерал-майора Алексея Павловича Ионова. Затем арестовали командира 9-й смешанной авиационной дивизии генерал-майора Героя Советского Союза Сергея Александровича Черных.

12 июля арестовали начальника штаба военно-воздушных сил Юго-Западного фронта генерал-майора авиации Николая Алексеевича Ласкина как «участника контрреволюционного заговора 1936—1937 годов»...

Иван Иванович Копец за бои в Испании получил Золотую Звезду Героя Советского Союза. В июне 1937 года из старшего лейтенанта он стал сразу полковником. В финскую войну командовал воздушной армией. Перед войной командовал авиацией Западного особого военного округа. На второй день войны, видя вокруг сожженные самолеты, командующий ВВС Западного фронта генерал-майор Копец покончил с собой.

Если бы он не застрелился, его бы казнили вместе с генералом Павловым...

Чьи самолеты лучше: наши или немецкие?

Сталин считал главной истребительную авиацию — в ущерб бомбардировочной и особенно штурмовой. Сухопутные силы остались без авиации, способной их поддержать. Красная армия вступила в войну, не имея штурмовой авиации, преимущества которой продемонстрировали наступающие немецкие войска.

Сергей Ильюшин уже создал свой замечательный самолет «Ил-2», но в него не верили и не хотели принимать на вооружение. Штурмовик поначалу выпускали одноместным — без места для стрелка-радиста и крупнокалиберного пулемета для обороны задней полусферы. Одноместные «Ил-2» становились легкой добычей немецких летчиков.

На истребителях старых моделей не было приемно-передающих радиостанций. Управление истребителями в бою осуществлялось по старинке — командир эскадрильи покачивал самолет с крыла на крыло или давал крен.

На новых машинах радиопередатчик ставили только командирам эскадрильи, остальным устанавливали приемник, то есть летчики могли слышать указания, но ничего сообщить не могли. Радиоаппаратура не была доведена до рабочего состояния — часто связь во время полета нарушалась, в наушниках невыносимо трещало, и летчики в разгар воздушного боя выключали радио. Бортовые радиостанции превращались в балласт.

Отсутствие современного радионавигационного оборудования в большом воздушном бою ставило советскую авиацию в худшее положение. Не хватало и наземных радиостанций, то есть командование не могло связаться со своими летчиками.

Не было и штурманского оборудования, позволявшего летать ночью и в сложных метеоусловиях. Впрочем, все равно летать по приборам умели лишь отдельные асы.

Слабым местом были устаревшие системы прицеливания. Бомбардировки могли быть более точными, а самолеты меньше страдать от зениток, если бы имели более совершенные прицелы. Советские бомбардировщики не могли осуществлять бомбометание с больших высот, как это делали американские самолеты.

Тимошенко нанес престижу летного состава чувствительный удар — после училища летчикам стали присваивать не офицерское, а сержантское звание, их переодели в общевойсковую форму и перевели на казарменное положение, пишет Герой Советского Союза летчик-испытатель Александр Александрович Щербаков. Изменился, конечно, не только внешний вид летчика. В военную авиацию пришли недоученные пилоты.

Дело в том, что два предвоенных года численность самолетного парка выросла почти в десять раз. Но военно-воздушные силы не смогли освоить такое количество новой боевой техники. На один экипаж приходилось два самолета (такая же ситуация была в бронетанковых войсках, на один танковый экипаж — полтора танка). Подготовка летчиков невероятно упростилась. Курсантам летных училищ не хватало времени, чтобы освоить новые самолеты, поэтому из программы обучения выбросили многие фигуры высшего пилотажа, необходимые в воздушном бою.

25 февраля 1941 года ЦК и Совнарком приняли постановление «О реорганизации авиационных сил Красной армии». Наркомат обороны должен был открыть еще шесть авиационных училищ. Предполагалось, что до конца года летчики освоят новые самолеты, которые должны поступить на вооружение. Не успели...

В 1940 году советская авиационная промышленность давала ежемесячно 685 самолетов. За год было произведено 8232 самолета (Независимое военное обозрение. 2003. № 15). В Германии — всего 6470 самолетов.

В первой половине 1941 года выпуск самолетов в СССР несколько сократился — до 660 машин в месяц, потому что промышленность осваивала новые модели. Но в июле, когда уже началась война, выпустили 1807 машин! В сентябре — 2329 машин!

В декабре выпуск самолетов снова упал до 600 машин — из-за эвакуации заводов. Но и этот низкий уровень был равен ежемесячному производству самолетов в Германии. Немецкие заводы выпускали всего 635 машин в месяц. Люфтваффе хватало этого количества самолетов для завоевания господства в воздухе.

Быстрая эвакуация военных заводов на восток, невиданное напряжение сил позволили уже в середине 1942 года выпускать больше вооружения, и в частности самолетов, чем Германия. В конце 1943-го военно-воздушные силы Красной армии имели преимущество над немцами в три с половиной раза, к концу 1944-го — почти в шесть раз...

22 июня 1941 года военно-воздушные силы Германии располагали 4628 боевыми самолетами. Из них 3067 были использованы для нападения на СССР. Союзники Германии выставили еще около тысячи самолетов, но они во всем уступали советской авиации.

Чем располагала Красная армия?

Западные округа имели в общей сложности 6592 боевых самолета. Кроме того, на территории округов находились девять дивизий дальнебомбардировочной авиации — это еще 1346 самолетов. Флотская авиация — 1423 самолета. Итого — 9361 самолет. Иначе говоря, накануне войны Красная армия располагала почти тройным превосходством в авиации. Правда, девятьсот машин находились в ремонте.

Может быть, немецкие самолеты были лучше советских?

В литературе можно часто встретить такое объяснение: у них были современные машины, у нас устаревшие.

Люфтваффе (военная авиация нацистской Германии) имела 1285 современных бомбардировщиков, ВВС Красной армии — 891. На вооружении люфтваффе состояли 1129 современных истребителей, ВВС Красной армии — 980. То есть советская авиация вполне могла противостоять немецкой.

Командование Красной армии лишилось своей авиации в первые же дни войны из-за общей неподготовленности и неумения организовать боевые действия в воздухе.

Командование не позаботилось о рассредоточении авиации, держало большую часть машин у самой границы, не прикрыло аэродромы средствами противовоздушной обороны. Да и летчиков никто не учил взаимодействовать с зенитчиками.

Советская авиация в первый день войны даже не получила боевого приказа. Бомбить аэродромы противника было запрещено... Самолеты, когда кончалось горючее, возвращались на свои же аэродромы, не имевшие зенитного прикрытия, и немцы уничтожали их на земле.

Пытались перегонять самолеты на восток, чтобы их спасти, но только на Северо-Западном фронте потеряли при этом триста самолетов. Неисправные машины бросали, потому что не хватало запасных частей и механиков, способных быстро устранить поломку.

Военно-воздушные силы Западного округа имели к началу войны 1825 машин. Немцы на этом направлении располагали 1570 самолетами. К 1 июля на Западном фронте осталось только 120 исправных самолетов.

22 июня утром ударам немецкой авиации подверглись шестьдесят шесть аэродромов, пишет генерал-полковник Евгений Калашников. В первый же день войны были уничтожены 1136 советских самолетов, из них 800 даже не успели взлететь. Фактически западные округа потеряли в первый день войны каждый пятый самолет. Всего за первую неделю боев, с 22 по 30 июня, фронты потеряли 2548 самолетов. К 10 июля на всех фронтах осталось 2516 машин...

В целом в первый год войны советская авиация потеряла в пять раз больше машин, чем немецкая. Затем ситуация улучшилась, но потери советской авиации оставались вдвое большими, чем немецкой. При том что люфтваффе приходилось вести еще и воздушную войну с английской и американской авиацией.

Выяснилась ошибочность в стратегии развития авиационной промышленности. На вооружении находилось двадцать семь различных типов машин. Одни и те же модели имели разные моторы и разное вооружение. В состоянии хаоса первых недель войны возникли непреодолимые трудности в эксплуатации, ремонте и снабжении запасными частями.

Разбирая причины катастрофы лета сорок первого, говорят: страна не успела произвести все необходимое для обороны. Это не совсем так: деньги и ресурсы военно-промышленному комплексу были выделены огромные. Но оборонная промышленность страдала теми же недостатками, что и вся советская экономика. Более разумная организация экономической жизни позволила бы произвести все необходимое без такого напряжения сил народа.

Мания секретности в оборонке мешала нормальному управлению предприятиями.

8 апреля 1941 года Госплан представил секретарю ЦК Георгию Маленкову докладную записку «Об организации планирования оборонной промышленности»:

«При существующем положении Госплан при Совнаркоме СССР, в том числе его Мобилизационный отдел (теперь отдел военного машиностроения) не имеет права получений необходимых ему материалов по натуральному разрезу планов производства, производственным мощностям и потребности армии в оборонной продукции.

Все это приводит к недостаточной проработанности плана, к неувязкам внутри плана, к двойному планированию, к частым изменениям плана, к несвоевременному спуску плана на предприятия, что в целом часто делает утвержденные планы нереальными, не устраняет имеющихся диспропорций, а иногда и усугубляет их, дезорганизующе действуя на работу предприятий».

Но даже Маленкову было не под силу изменить систему полного засекречивания всего и вся...

С первого дня войны немецкая авиация господствовала в воздухе. Она беспрепятственно бомбила советские танковые части, воинские колонны, штабы и склады боеприпасов. Немецкие авианалеты оказывали гнетущее воздействие на необстрелянных бойцов. Услышав гул моторов, они разбегались, и командиры не могли потом собрать своих подчиненных.

А ведь шестьдесят процентов советской авиации в приграничных округах составляли истребители, которые должны были успешно противостоять налетам немецкой штурмовой и бомбардировочной авиации. Но опытные командиры были уничтожены, их место заняли молодые летчики и призванные из запаса, то есть не готовые к боевым действиям. Нечего удивляться, что они просто растерялись.

Сразу проявились все недостатки в боевой подготовке летчиков, которых учили летать в облегченных условиях — только в хорошую погоду, по одним и тем же маршрутам. Они не имели опыта полетов на малых высотах, что позволяло выжить в скоротечном воздушном бою, не знали высшего пилотажа, необходимого в противоборстве с вражескими истребителями, не привыкли уклоняться от зенитного огня при бомбометании.

Уже потом выяснилось, что летчики Западного особого военного округа предвоенной зимой практически вообще не летали. Налет летчиков Прибалтийского особого округа составил всего пять часов, Киевского особого — двенадцать часов. Кто умел летать и тот разучился... А средний налет немецких летчиков составлял триста-триста пятьдесят часов.

Скажем, весной—осенью сорок второго у советских летчиков было ощущение полного господства в воздухе немецкой авиации. Хотя в реальности у немцев было значительно меньше самолетов. Они, правда, были более совершенными, но главное не в этом. Александр Булах, главный редактор журнала «История авиации», пишет о том, что немецкая авиация часто использовала тактику «свободной охоты». Это позволяло меньшими силами эффективно действовать против больших сил противника.

Немцы половину своих истребителей отправляли в «свободную охоту», и они связывали значительно большее число советских самолетов. Тактически немецкие летчики были более подготовлены. Наших летчиков меньше учили. Летную науку они постигали уже в бою. Кто выходил живым из первых десяти боевых вылетов, впоследствии мог рассчитывать уже и на победы.

Во время Финской кампании поделили авиацию на армейскую и фронтовую. Армейская подчинялась непосредственно командующим общевойсковыми армиями. Это раздробило авиацию и мешало маневрировать имеющимися самолетами, концентрировать их на главном направлении.

В немецкой авиации восемьдесят пять процентов машин было сосредоточено в составе воздушных флотов, которые подчинялись непосредственно главному командованию. Это позволяло концентрировать самолеты там, где они могли принести максимальную пользу.

В Красной армии, напротив, восемьдесят три процента самолетов приходились на долю армейской авиации. То есть воздушный флот был распылен между общевойсковыми армиями, это исключало возможность его массированного применения.

«Я за 922 дня на фронте совершил 288 вылетов, то есть один вылет за 3,2 дня, — вспоминал Александр Ефимов, маршал авиации, дважды Герой Советского Союза («Красная звезда», 18 июля 2002 г.). — Лучший штурмовик люфтваффе Ульрих Рудель за 1247 дней совершил 2530 вылетов, то есть практически два вылета в день».

Через неделю после начала войны, 29 июня, была учреждена должность командующего военно-воздушными силами Красной армии — заместителя наркома по авиации. Ее занял генерал-лейтенант Павел Васильевич Жигарев.

25 января 1942 года Жигарев подписал директиву:

«Командующие военно-воздушными силами фронтов вместо целеустремленного массированного использования авиации на главных направлениях против основных объектов и группировок противника распыляют усилия авиации на всех участках фронта. Подтверждением этому служит равномерное распределение авиации между армиями».

Получалась нелепица: одни авиаполки изнемогали в воздушных сражениях и несли потери, а другие отдыхали, потому что перед ними не было противника, чьи самолеты переброшены на главное направление.

15 марта генерал Жигарев доложил Сталину, что необходимо создавать крупные авиа-объединения.

В апреле он отправил Сталину доклад «О реорганизации ВВС Красной Армии»:

«Боевая практика показывает, что современная авиация способна оказать решающее влияние на ход наземных операций, но при условии массирования ее усилий на решающих направлениях. Если же авиация распылена по всему фронту, то эффективность ее действий резко снижается».

Жигарев предложил: создать пять авиационных армий, которые будут подчиняться командующему военно-воздушными силами, штаб военно-воздушных сил переименовать в главный штаб ВВС Красной Армии, а его начальника сделать заместителем начальника Генерального штаба.

Летчикам долго пришлось убеждать Сталина в своей правоте. Вождь легко приказывал копировать иностранную боевую технику — это его не обижало. Он же не был инженером. Но в вопросах организации, в тактике и стратегии считал себя высшим авторитетом.

11 апреля Жигарева сменил генерал-полковник авиации Новиков. Вот ему удалось убедить вождя. 5 мая было принято решение объединить всю авиацию фронта в воздушную армию.

Сталин, наконец, подписал этот приказ:

«В целях наращивания ударной силы авиации и успешного применения массированных авиационных ударов объединить авиацию Западного фронта в единую воздушную армию, присвоив ей наименование 1-й воздушной армии».

Но мы забежали вперед...

Большое танковое сражение

В чем искали причину отступления в первые месяцы войны? В том, что у немцев было тройное превосходство в технике — ведь они подчинили экономику всех стран оккупированной Европы. Но превосходства на самом деле не было.

Вермахт имел 5639 танков и штурмовых (самоходных) орудий. Красная армия — 23 140 танков, многократно больше.

За несколько лет до начала войны отечественное танкостроение развивалось ускоренными темпами. На вооружение поступали боевые машины новых моделей. С января 1939-го по 22 июня 1941 года Красная армия получила семь тысяч танков.

Соотношение сил было таким.

На Восточном фронте немцы выставили 3712 танков и штурмовых орудий (см. Военно-исторический журнал. 2003. № 5).

Западные округа располагали девятнадцатью механизированными корпусами — это 10 394 танка. Иначе говоря, имели почти тройное превосходство в тяжелой технике.

Качественное соотношение тоже сложилось не в пользу вермахта. Немецкие машины были легки в управлении и удобны в эксплуатации, но их ремонт в полевых условиях оказался невозможен. На советских танках стояли дизельные двигатели, что обеспечивало вдвое-втрое больший запас хода, чем у немецких машин. Моторы немецких танков не были рассчитаны на русские морозы и утром плохо запускались. Впрочем, немецкие танкисты узнают об этом через несколько месяцев после начала войны, уже подойдя к Москве.

Половину немецких танков составляли легкие машины («Т-1», «Т-11», чешские «T-35t» и «T-38t»), которые уступали советским в скорости и калибре вооружения. Причем двести пятьдесят командирских танков вообще не имели пушек. Правда, накануне нападения на Советский Союз всем танкам усилили лобовую броню и приборы наведения оснастили хорошей оптикой.

Средние танки («Т-III», «Т-IV») обладали лучшей бронезащитой, чем советские «Т-26», «Т-35», «Т-38», но значительно меньшей огневой мощью, чем советские «Т-26» и «БТ-7».

Западные округа успели получить полтысячи тяжелых танков «КВ-1» и «КВ-2» (у немцев тяжелых машин вовсе не было), больше тысячи замечательных «Т-34».

Создатель танка «Т-34» Михаил Ильич Кошкин воевал в Гражданскую, потом учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, был на партийной работе в Вятке. В 1929 году он поступил в Политехнический институт в Ленинграде, попал на военный завод и участвовал в проектировании танков «Т-29» и «Т-46-57». В 1937 году его отправили в Харьков руководить танковым конструкторским бюро. Опытные образцы «Т-34» были готовы в 1939-м, в сентябре 1940-го серийные машины стали поступать в войска. 26 сентября 1940 года Михаил Кошкин скончался от воспаления легких. Ему не было и сорока двух лет. Он не увидел триумфа своей машины. В 1942-м, посмертно, ему присудили Сталинскую премию, а через полвека после смерти, в 1990-м, присвоили звание Героя Социалистического Труда...

Накануне войны две трети советских танков не были готовы к боевому использованию — им требовался ремонт, однако отсутствовали запасные части. Как только «БТ-7» и «Т-26» сняли с производства, сразу прекратился выпуск запасных частей. Сломалась машина — починить невозможно.

Вот и получилось, что фактически в западных округах на ходу осталось тысячи две танков, в основном легких «Т-37», «Т-26» — со слабым вооружением и тонкой броней.

Большинство советских танковых экипажей до войны ни разу не стреляли из пушек. На год отпускалось шесть снарядов на машину, которые расходовали обычно перед итоговыми стрельбами.

Новые танки не были освоены, отсутствовала система их технического обслуживания. Но кто в этом виноват, кроме наркомов и генералов, не способных использовать то, что они имели?

И еще одно важное обстоятельство. Даже среди новеньких «Т-34» радиофицирована была только половина машин. Немецкие же танки все оснащались радиоприемниками. Командиры взводов и рот имели радиопередатчики для управления своими подчиненными. Командиры рот получали второй приемник, настроенный на волну батальона. Машины командиров батальонов и полков оснащались еще и средневолновыми радиостанциями для связи с командованием, соседними частями и ремонтными службами...

Так что нельзя говорить о превосходстве немецких танков. Разница состояла в другом. Вермахт мог похвастаться удачной организацией танковых и моторизованных частей, налаженным взаимодействием танков с пехотой и авиацией, боевой подготовкой экипажей и надежной техникой.

Летом 1940 года по инициативе Тимошенко началось формирование механизированных корпусов. Из корпусов и дивизий забрали все танки до единого. Пехота на поле боя осталась без поддержки. При этом механизированные корпуса оказались громоздкими, трудными в управлении. Командиры мехкорпусов не умели действовать в обороне и быстро теряли боевую технику.

Неудивительно, что в июньские дни советские танковые части были уничтожены в боях с численно меньшим противником. За первую неделю боев Красная армия потеряла тысячи танков. Помощник командующего Юго-Восточным фронтом докладывал в Москву: «На 1 августа фронт не имеет в своем составе механизированных соединений как боевых сколоченных единиц».

К 10 июля Красная армия потеряла 11 783 танка.

На 1 декабря в действующей, армии остался 1731 танк, большей частью это были легкие машины.

В первые недели советские танковые части беспорядочно перебрасывались из района в район, танкисты изматывались в бесконечных маршах, техника, пройдя несколько сот километров, выходила из строя, а ремонтировать ее было некогда. Танковые части не прикрывались с воздуха и не поддерживались артиллерией.

Боеприпасов и горючего войскам хватало только на три-четыре дня боевых действий. Полагалось иметь один боекомплект и одну заправку горючего. Добраться до стационарных складов большинству частей не удалось.

В июле корпуса упразднили, оставшуюся бронетехнику было решено сводить в танковые бригады, полки и отдельные батальоны. Командира 21-го мехкорпуса Лелюшенко отозвали с фронта. В Кремле его привели прямо в кабинет Сталина.

Не здороваясь, тот спросил:

— Когда вы сформируете танковые бригады?

— Какие? — удивился Лелюшенко. — Я не знаю, о каких бригадах идет речь.

— Разве? — насторожился Сталин.

— Я только вчера с фронта, — объяснил Лелюшенко.

Сталин повернулся к начальнику Генерального штаба:

— Товарищ Шапошников, объясните Лелюшенко цель нашего вызова.

— Вы назначены заместителем начальника Главного автобронетанкового управления и начальником управления формирования и укомплектования автобронетановых войск, — сказал Шапошников. — Вам поручается в сжатые сроки сформировать двадцать две танковые бригады. Материальная часть будет поступать с заводов и из ремонтных мастерских...

Теперь посмотрим, каково было соотношение сил в артиллерии.

Красная армия имела вдвое больше орудий и минометов, чем вермахт, зато боеприпасов было вдвое меньше.

За полгода до начала войны, 2 января 1941 года, начальник штаба Киевского особого военного округа генерал-лейтенант Пуркаев обратился в Генштаб:

«Мобзапас огнеприпасов в округе крайне незначительный. Он не обеспечивает войска округа даже на период первой операции. Значительные складские мощности пустуют... В округе совершенно нет мобзапаса материальной части артиллерии и ручного оружия. Нет никаких указаний по накоплению этих запасов для обеспечения первых месяцев войны.

Опыт войны говорит, что уже в первый месяц войны потребуется материальная часть артиллерии, винтовки и пулеметы для пополнения боевых потерь и новых формирований округа...»

Из Главного артиллерийского управления Пуркаев получил ответ, что в 1940 году Генштаб запланировал только частичное удовлетворение потребностей округа, да к тому же промышленность еще

и не выполнила план, и Генштаб распорядился в первую очередь обеспечить боеприпасами другие направления.

Боеприпасы округ так и не получил. Они были обещаны во второй половине 1941 года. 29 апреля Пуркаев приказал иметь на каждую 76-мм пушку стрелковых дивизий шесть бронебойных снарядов, мотострелковых дивизий — двенадцать снарядов... Что такое шесть снарядов, когда танки беспрерывно атакуют и пехота просит огня?

Наступавшие немецкие войска захватили склады с оружием, боеприпасами, горючим и продовольствием. Им досталось от восьми до десяти миллионов винтовок. В результате нечем было вооружать спешно формируемые ополченческие дивизии.

Часто пишут, что склады были размещены поближе к границе по настоянию Мехлиса. Но главный политработник армии к этому не имел отношения. Это командующие приграничными округами требовали приблизить к ним склады! Они же готовились к наступательной войне.

29 апреля 1941 года члены военного совета Киевского особого военного округа генерал-полковник Кирпонос, корпусной комиссар Вашугин и генерал-лейтенант Пуркаев жаловались начальнику Генштаба Жукову:

«По существующему плану мобилизационные фонды размещены почти полностью в восточных областях Украины.

В западных областях совершенно отсутствуют мобфонды основных продуктов... Такое размещение мобфондов вызовет в мобилизационный период и в первые же дни войны огромные железнодорожные перевозки продфуража, чрезмерную загрузку железнодорожного транспорта и ставит под угрозу нормальное и бесперебойное обеспечение войск».

На западном направлении

В первые же дни войны Сталин призвал на помощь своих любимцев из Первой конной армии. Маршалы Ворошилов, Тимошенко и Буденный возглавили Северо-Западное, Западное и Юго-Западное главные командования. Но они оказались лишним звеном в системе управления войсками.

Три маршала не умели воевать по-новому. Да они, собственно, даже и не знали, что им делать. В их распоряжении не было ни полноценных штабов, ни серьезных резервов. Эти сталинские назначения были, скорее, жестом отчаяния.

Через десять дней после начала войны Семен Тимошенко фактически перестал быть наркомом обороны.

2 июля в разговоре с Семеном Константиновичем Тимошенко Сталин уже себя самого назвал наркомом обороны, хотя официально это назначение состоялось только 19 июля. Тимошенко он послал на Западный фронт, хотя всего два дня назад поручил фронт генералу Еременко.

После катастрофы под Минском в советско-германском фронте образовалась трехсоткилометровая брешь, в которую устремились немецкие войска. Им должен был противостоять воссоздаваемый заново Западный фронт.

Утром 3 июля Еременко прибыл на командный пункт командира 1-й Московской мотострелковой дивизии полковника Якова Григорьевича Крейзера. Там находился и командующий 13-й армией генерал-лейтенант Петр Михайлович Филиппов.

Немецкие войска только что взяли город Борисов и двигались вдоль шоссе Минск—Москва. Еременко был раздражен потерей города. Полковник Крейзер вызвался контратаковать немцев. Еременко приказал действовать.

Дивизия располагала сотней танков, в том числе несколькими «Т-34» и тяжелыми «КВ». Командир дивизии незаметно для начальства исчез с командного пункта и пошел в атаку на головном «КВ». Дивизия выполнила приказ. В дни поражений и отступлений эта редкая удача была особенно ценна.

Увидев живого и невредимого Крейзера, Еременко, по свидетельству очевидца, неожиданно для всех и, может быть, для самого себя обнял полковника и сказал:

— Представлю к званию Героя Советского Союза и добьюсь, чтобы представлению дали ход. Запиши, Пархоменко, и передай кадровикам!

Порученцем у Еременко был сын начальника дивизии в Первой конной армии Александра Яковлевича Пархоменко, погибшего в бою (его сделали героем войны, сняли о нем фильм. В реальности за погромы и грабежи в Ростове в начале 1920 года Александра Пархоменко отдали под суд и приговорили к расстрелу. Но Сталин и Орджоникидзе его спасли).

Несколько дней дивизия Крейзера успешно оборонялась и даже контратаковала. Еременко сдержал свое обещание. За личное мужество командиру дивизии полковнику Якову Григорьевичу Крейзеру (будущему генералу армии) присвоили звание Героя Советского Союза. Через несколько дней Крейзер был ранен...

Фронтом Еременко командовал недолго.

4 июля Семен Константинович Тимошенко прибыл в штаб фронта, который располагался под Смоленском в бывшем санатории Белорусского военного округа. Еременко стал его заместителем.

Маршал Тимошенко спешил показать, что с его приездом ситуация на фронте изменилась. Он приказал организовать контрудар под Оршей.

В его распоряжении были четыре армии. Кроме того, он получил два свежих механизированных корпуса (5-й и 7-й) — тысячу шестьсот боевых машин. Правда, среди них оказалось много неисправных и устаревших танков. Тем не менее в бой пошли тысяча четыреста машин.

Ошибка Тимошенко состояла в том, что некому было организовать танковый бой. Маршал собирался поручить это генералу Павлову, назначил его своим заместителем по автобронетанковым войскам. Но Сталин приказал Павлова арестовать.

В результате по приказу Тимошенко танки бросили в атаку необдуманно, без прикрытия с воздуха и без взаимодействия с пехотой. Имея абсолютное превосходство в артиллерии и в танках (полторы тысячи против ста немецких), Тимошенко сумел только остановить и немного потеснить немцев.

В ходе операции мехкорпуса потеряли половину техники. Многие танки просто застряли в болотах. Западный фронт остался без боеспособных танковых соединений.

Затем силами 21-й армии Тимошенко приказал нанести контрудар под Жлобином, чтобы прикрыть направление на Могилев. 5 июля наступление началось. Войска не были поддержаны с воздуха, поэтому наступавшие части обнаружила немецкая авиаразведка и нацелила на них бомбардировочную авиацию.

Армия дралась ожесточенно, но понесла большие потери. Виновными были названы командующий 21-й армией генерал-лейтенант Василий Филиппович Герасименко, начальник штаба армии генерал-майор Гордов и командир 63-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант Леонид Григорьевич Петровский. В августе корпус был окружен. В бою погибли и сам Петровский, и его начальник штаба полковник А.Л. Фейгин, и начальник артиллерии корпуса генерал-майор Александр Филимонович Казаков.

6 июля, выполняя приказ Ставки, Тимошенко организовал контрнаступление силами 20-й армии. Но встречный удар немецких войск смял механизированные корпуса. Плохо спланированная операция привела к тому, что большая часть советских танков застряла в болотах, и их пришлось подорвать.

Постановлением ГКО 10 июля 1941 года был упразднен пост председателя Ставки главного командования. Тимошенко лишился должности, которую занимал номинально, но остался в составе вновь сформированной Ставки Верховного Главного командования. В нее вошли: Сталин, Молотов, Тимошенко, Буденный, Ворошилов, Шапошников, Жуков.

В состав Государственного комитета обороны наркома обороны Тимошенко Сталин уже не включил.

В тот же день, 10 июля, началось сражение за Смоленск.

Сталин, свято веря, что кадры решают все, вновь перетасовал колоду и отправил под Смоленск людей, которым в ту пору доверял.

Тимошенко был утвержден командующим Западным направлением. Членом военного совета стал один из сталинских приближенных — Николай Александрович Булганин, заместитель председателя Совнаркома и председатель правления Государственного банка. Начальником штаба войск направления приехал маршал Шапошников. Герман Маландин остался его первым заместителем.

Западный фронт 19 июля вновь возглавил Еременко. Начальником штаба у него стал еще один будущий маршал — Василий Данилович Соколовский, до этого первый заместитель начальника Генштаба. Членом военного совета фронта утвердили дивизионного комиссара Дмитрия Александровича Лестева. (В ноябре 1941 года он погибнет. Лестев приехал в одну из армий фронта. Стоял в штабном домике у окна. А немецкая авиация бомбила колонны войск, двигавшихся по Можайскому шоссе. Одна из бомб упала рядом с помещением штаба, осколок попал Лестеву в затылок. Стоявший рядом с ним начальник штаба Калининского фронта генерал Евгений Петрович Журавлев был ранен...)

Помимо одного маршала и нескольких генералов под начало Тимошенко перешли еще и армии Резервного фронта. В руках маршала оказались силы, достаточные для того, чтобы остановить наступающего противника. Но в штабе маршала никто не думал об обороне. Все поступающие на фронт части немедленно должны были контратаковать противника. Делалось это без подготовки, поэтому люди и техника гибли напрасно.

20 июля Сталин разговаривал с главкомом Западного направления Тимошенко. Вождь был недоволен распылением средств и требовал собрать их в кулак:

«Вы до сих пор обычно подкидывали на помощь фронту по две, по три дивизии. Из этого пока что ничего существенного не получалось. Не пора ли отказаться от подобной тактики и начать создавать кулаки в семь-восемь дивизий с кавалерией на флангах? Избрать направление и заставить противника перестроить свои ряды по воле нашего командования?.. Я думаю, что пришло время перейти нам от крохоборства к действиям большими группами».

На следующий день начальник Генштаба Жуков, сообщая Тимошенко план операции по разгрому противника в районе Смоленска, добавил:

«Действия вашей ударной группы максимально обеспечить авиацией: прикрывать авиацией и бомбардировочной и штурмовой. Бить противника на поле боя. Обеспечить эти части, входящие в состав вашей ударной группы, средствами связи, радиосредствами, самолетами связи, делегатами на бронемашинах и танках, конными связными, чтобы вы и мы знали постоянно обстановку и положение наших частей».

Тимошенко задал только один вопрос, который прежде задавали ему: откуда взять авиацию, бронетехнику, связь?

Ему обещали кое-что подбросить, но в основном рекомендовали обходиться собственными силами...

Генерал-майору Рокоссовскому приказали прикрыть направление на Вязьму, не допустить прорыва немцев.

Рокоссовский получил в Ставке две автомашины со счетверенными пулеметами, радиостанцию и группу офицеров и с этим хозяйством прибыл на командный пункт Западного фронта. Но выяснилось, что войск, которые должны выполнять поставленную Ставкой задачу, просто не существует.

Маршал Тимошенко, который вообще не знал, что происходит, обещал Константину Константиновичу:

— Придут резервы, обещанные Ставкой, дадим тебе две-три дивизии, а пока выявляй и подчиняй себе любые части, выходящие из окружения, организуй сопротивление...

Рокоссовский не растерялся. Сначала он подчинил себе 38-ю стрелковую дивизию, потом вышедшую из окружения 101-ю танковую. Прошел слух, что Рокоссовский сопротивляется, и к нему потянулись бойцы, которым надоело отступать, которые хотели сражаться. Спокойный и уверенный в себе генерал внушал доверие. Он совсем не был похож на растерявшихся маршалов, которые не знали, что делать.

Рокоссовский обратил внимание на то, что пехота в обороне не ведет огня по наступающему противнику, а испуганно ждет повода отойти.

Принятые перед войной уставы учили строить оборону с помощью одиночных ячеек. Считалось, что боец в ячейке имеет больше шансов выжить. Рокоссовский сделал то, что не приходило в голову другим генералам. Он полез на передовую и остался в ячейке один. Он сразу понял, что испытывает боец, который не знает, что происходит вокруг него, и гадает, не сбежали ли уже соседи и не остался ли он в одиночестве.

Константин Константинович вместе с своими офицерами пришел к выводу, что нужны траншеи, в которых бойцы видят Друг друга и способны организованно обороняться.

Понятно, что под командованием такого человека бойцы сражались иначе, упорно, держались до последнего. А ведь Рокоссовский сколачивал части из беспорядочно отступавших солдат. И быстро создал то, что в Генштабе стали именовать «группой генерала Рокоссовского». Умелый командир сумел организовать сопротивление немцам, заставил их остановиться.

В Генштабе ответственному редактору «Красной звезды» рассказали, что «группа генерала Рокоссовского» нанесла сильный удар по немцам. К нему срочно послали корреспондента с просьбой написать статью. Константин Константинович выглядел смертельно усталым, сказал, что обещать не может — слишком занят.

Корреспондент чистосердечно предложил обычный вариант:

— Вы, товарищ командующий, распорядитесь, чтобы в штабе меня познакомили с соответствующими материалами. Мы сами подготовим текст. Вам останется лишь подписать статью.

Рокоссовского всего передернуло, но он сдержался и вежливо объяснил:

— Непривычен я, знаете, присваивать чужой труд. Если уж так необходима моя статья, давайте встретимся денька через два-три. Может быть, за это время я и сумею написать ее. А не сумею — не обессудьте...

На третий день статья была готова.

Тимошенко не сумел остановить наступление немецких войск. 16 июля они вошли в Смоленск. Две советские армии попали в окружение.

Рокоссовский собрал в кулак все силы, которые были ему подвластны, и даже контратаковал немцев, помогая вырваться окруженным под Смоленском войскам. Но спасти фронт было уже нельзя. Образовалась пустота — немцы могли наступать дальше, на Москву. Противостоять им было некому.

Некоторые части потеряли боеспособность и покатились назад. В июле особые отделы фронта задержали больше ста тысяч бойцов и командиров, потерявших свои части и беспорядочно отступавших (см. Независимое военное обозрение. 2001. № 43). В директиве Ставки № 001919 говорилось:

«В наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме начинают кричать: «Нас окружили!» — и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть».

Смоленская оборонительная операция продолжалась с 10 по 30 июля 1941 года.

По подсчетам полковника Маркса Ваккауса, Западный фронт имел преимущество над противостоящими немецкими войсками, но потери понес большие.

Потери немцев: 50 тысяч человек, 220 танков, 1000 орудий, 150 самолетов.

Потери Западного фронта: более 500 тысяч человек, около 2 тысяч танков, более 14 тысяч орудий и минометов, примерно 2300 самолетов.

«Сталин был вне себя, — писал Жуков. — Мы, руководящие военные работники, испытали тогда всю тяжесть сталинского гнева... Сталин не разрешил Совинформбюро до особого его распоряжения оповестить страну о сдаче Смоленска и потребовал вернуть город любой ценой. Это требование Верховного в сложившейся обстановке не могло быть выполнено, так как войска, дравшиеся под Смоленском, были окружены и вели бои в неравных условиях».

В конце июля Жукову позвонил главный помощник вождя Поскребышев:

— Где находится Тимошенко?

— Маршал Тимошенко в Генеральном штабе, — доложил Жуков, — мы обсуждаем обстановку на фронте.

— Товарищ Сталин приказал вам и Тимошенко немедленно прибыть к нему на дачу, — сказал Поскребышев...

Когда они вошли в комнату, за столом сидели почти все члены политбюро. Сталин в старой куртке стоял посредине комнаты и держал в руках погасшую трубку — верный признак дурного настроения.

— Вот что, — сказал Сталин, — политбюро обсудило деятельность Тимошенко на посту командующего Западным направлением и считает, что он не справился с возложенной на него задачей в районе Смоленска. Мы решили освободить его от обязанностей. Есть предложение на эту должность назначить Жукова. Что думаете вы?

Тимошенко молчал. Вождь посмотрел на Жукова.

Начальник Генерального штаба вступился за Тимошенко, заметив, что частая смена командующих болезненно отражается на ходе операций. Они не успевают войти в курс дела.

— Маршал Тимошенко, — сказал Жуков, — командует войсками менее четырех недель. В ходе Смоленского сражения хорошо узнал войска, увидел, на что они способны. Он сделал все, что можно было сделать на его месте, и почти на месяц задержал противника в районе Смоленска. Думаю, что никто другой больше не сделал бы. Войска верят в Тимошенко, а это главное. Я считаю, что сейчас освобождать его от командования несправедливо и нецелесообразно...

Сталин не спеша раскурил трубку, посмотрел на других членов политбюро и вдруг сказал:

— Может быть, согласимся с Жуковым?..

Тимошенко остался при должности и получил указание немедленно выехать на фронт. Когда они с Жуковым возвращались в Генеральный штаб, Семен Константинович не выдержал:

— Ты зря отговорил Сталина. Я страшно устал от его дерганья...

К тому времени Семен Константинович перестал быть наркомом обороны и чувствовал себя обиженным. Тимошенко перевели в заместители наркома, но и эта должность сохранялась за ним только до сентября.

В постановлении политбюро от 19 июля говорилось:

«1. Назначить Народным Комиссаром Обороны СССР Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. Сталина Иосифа Виссарионовича.

2. Назначить Главнокомандующего Западного направления Маршала Советского Союза тов. Тимошенко Семена Константиновича заместителем Народного Комиссара Обороны СССР.

3. Назначить Начальником Штаба Главнокомандующего Западного направления Маршала Советского Союза тов. Шапошникова Бориса Михайловича.

4. Назначить Командующим Западного фронта генерал-лейтенанта тов. Еременко А.И.

5. Назначить начальником Штаба Западного фронта генерал-лейтенанта тов. Соколовского В.Д., а начальником оперативного Штаба Западного фронта тов. Маландина Г.К.

6. Назначить Членом Военного Совета Главнокомандующего Западного направления тов. Булганина Н.А.

7. Назначить членами Военного Совета Западного фронта тт. Пономаренко П.К. и Попова Д.М.»

Дмитрий Михайлович Попов — первый секретарь Смоленского обкома и горкома партии, впоследствии был начальником Западного штаба партизанского движения.

Несмотря на неуспехи, домой Тимошенко отправлял только бодрые письма. Несколько писем, сохраненных сыном маршала, опубликовал Владимир Семинихин.

19 августа Семен Константинович писал сыну:

«Дела мои идут хорошо — луплю «геносов» (так маршал именовал немцев. — Авт.) по всем правилам, нигде не даю им хода. Пленные, как правило, попадают с полными штанами не удержавшейся в желудке колхозной свинины. Видимо, достается им здорово, раз свинина не держится. Все они рассказывают, что хотят Гитлера зарезать, но охрана не пускает. Занимаются трепотней, боятся, чтобы их не расстреляли.

Напустил я на них казаков, которые им в тылу по ночам не дают покоя. Эти ребята наряжаются в деревенскую одежду, следят за немцами, пока они не лягут спать, потом окружают их в хатах, в садах и забрасывают гранатами, расстреливают из ручных пулеметов в упор...»

Надо полагать, что маршал хотел подбодрить сына такими историями. Трудно представить себе, что в августе сорок первого война рисовалась ему таким веселым приключением.

В сентябре Тимошенко перебросили на Юго-Западное направление — сменить Буденного. 11 сентября в три часа утра Семену Константиновичу позвонил Сталин. Маршал срочно выехал в Москву. Вечером его принял вождь. Ночью Тимошенко на поезде выехал в Полтаву.

Сталин надеялся, что Тимошенко сумеет удержать Киев и спасти Юго-Западный фронт. Но маршал успел спасти только собственный штаб. Боясь, что немцы окружат Полтаву, приказал спешно перебазироваться в Ахтырку.

Юго-Западный фронт был обречен на уничтожение. Впрочем, Тимошенко меньше других был в этом виновен...

Судьба генерала Кирпоноса

В одну из первых недель войны генерал-майор Рокоссовский прибыл с докладом к командующему Юго-Западным фронтом генералу армии Кирпоносу.

Константин Константинович приехал в Киев ночью 14 июля.

«Крещатик, обычно в это время кишевший народом, оглашавшийся громкими разговорами, шумом, смехом и сияющий огнями витрин, был пуст, молчалив и погружен в темноту, — вспоминал после войны Рокоссовский. — Ни одной живой души не видно на улицах. Остановив машину для того, чтобы узнать, где можно найти штаб фронта, я закурил папиросу. И тут же из мрака на меня обрушилось: «Гаси огонь!..», «Что, жизнь тебе надоела?..», «Немедленно гаси!..». Раздались и другие слова, уже покрепче. Это, должен признаться, меня сильно удивило. Уж очень истерические были голоса. Это походило уже не на разумную осторожность, а на признаки панического страха...»

На следующий день Рокоссовского принял командующий фронтом.

«Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. Заметив, видимо, мое удивление, он пытался напустить на себя спокойствие, но это ему не удалось.

Мою сжатую информацию об обстановке на участке 5-й армии и корпуса он то рассеянно слушал, то часто прерывал, подбегая к окну с возгласами:

— Что же делает ПВО? Самолеты летают, и никто их не сбивает... Безобразие!

Тут же приказывал дать распоряжение об усилении активности противовоздушной обороны и вызове к нему ее начальника. Да, это была растерянность, поскольку в сложившейся на то время обстановке другому командующему фронтом, на мой взгляд, было бы не до ПВО...

Приказывая бросать в бой то одну, то две дивизии, командующий даже не интересовался, могут ли названные соединения контратаковать, не объяснял конкретной задачи их использования. Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать.

В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным».

Рокоссовский был прав. Иона Эммануилович Якир, который в тридцатых годах командовал Киевским округом, будь он жив, никогда не позволил бы себе так растеряться. Под его командованием войска сражались бы иначе. Но Якир был расстрелян. Да и сам Константин Константинович лучше бы справился с этой должностью. Но Рокоссовский перед войной сидел в тюрьме, и другие люди быстрее поднимались по служебной лестнице.

В Гражданскую войну Михаил Петрович Кирпонос командовал полком, в 1927 году окончил Академию имени М.В. Фрунзе. С 1934-го по 1939 год он был начальником Казанского пехотного училища имени Верховного Совета Татарской АССР. Оттуда его забрали на финскую войну. За успешное командование 70-й стрелковой дивизией получил звание Героя Советского Союза и в июне 1940 года стал командовать Ленинградским округом.

А всего через несколько месяцев, когда в январе 1941 года Жуков стал начальником Генштаба, в Киеве его сменил генерал-лейтенант Кирпонос. На XVIII партийной конференции его избрали кандидатом в члены ЦК, а вскоре присвоили звание генерал-полковника.

По существу, Кирпонос имел только опыт командования дивизией, а в Киевском округе ему подчинялись полсотни крупных соединений. Конечно, он не успел освоить округ за то короткое время, что ему было отпущено до войны.

Рокоссовский с удивлением писал, что на Дальнем Востоке, где он долго служил, постоянно на учениях, на военных играх отрабатывались действия войск на случай войны. Командирам было известно, куда выводить войска и как действовать.

«Но только не в Киевском особом военном округе, — писал Константин Константинович. — Потому-то войска этого округа с первого же дня войны оказались совершенно неподготовленными к встрече врага. Их дислокация не соответствовала создавшемуся у нашей границы положению явной угрозы возможного нападения. Многие соединения не имели положенного комплекта боеприпасов и артиллерии, последнюю вывезли на полигоны, расположенные у самой границы, да там и оставили».

Руководство округа в пределах своих полномочий не проявило инициативы, не взяло на себя смелость и ответственность сделать то, что диктовалось обстановкой на границе. Ждали указаний сверху и получали только приказы ничего не предпринимать.

В начале июня Кирпонос просил наркома обороны и начальника Генерального штаба разрешить ему занять укрепленные районы и сосредоточить войска в соответствии с планом прикрытия границы. Кроме того, он хотел вернуть с полигонов артиллерию и саперов, занимавшихся летней учебой.

11 июня Кирпонос получил телеграмму от Жукова:

«Народный комиссар обороны приказал:

1) Полосу предполья без особого на то указания полевыми и уровскими (УР — укрепленный район. — Авт.) частями не занимать. Охрану сооружения организовать службой часовых и патрулированием.

2) Отданные Вами распоряжения о занятии предполья уровскими частями немедленно отменить.

Исполнение проверить и донести к 16 июня».

Кирпоносу объяснили, что война не предвидится.

19 июня Тимошенко приказал перебросить штаб округа во фронтовой полевой командный пункт. Часть штаба выехала из Киева вечером 20 июня, а основные отделы двинулись в путь на машинах 21 июня. Пока перебирались, началась война, и автоколонна штаба дважды попала под бомбежку. Никто не пострадал. Но в эти первые часы войны войска округа, переименованного в Юго-Западный фронт, оставались без управления...

22 июня в штаб фронта на помощь командующему Кирпоносу прибыл начальник Генерального штаба Жуков.

В конце дня Ватутин по телефону доложил Жукову, что сведения о противнике и о масштабах его продвижения противоречивые, сведения о наших потерях не поступили. Зато Сталин одобрил директиву № 3 о переходе к контрнаступлению, хотя руководство Красной армии не знало ни какими силами наступают немцы, ни какими силами само располагает.

Связи с соединениями фронта не было, дивизии и корпуса дрались самостоятельно, изолированные друг от друга, без взаимодействия с соседями, без поддержки авиацией и без руководства. Тем не менее, Жуков приказал Кирпоносу и начальнику штаба фронта Пуркаеву готовить контрнаступление. В тех условиях это было самоубийством.

Такие нелепые или бесполезные приказы Кирпонос продолжал получать и после того, как Жуков, пробыв в штабе округа четыре дня, 26 июня вылетел в Москву.

Попытки Кирпоноса и его штаба вывести войска из-под удара и организовать надежную оборону натыкались на приказы Ставки продолжать наносить контрудары. Фронт исполнял указания Ставки и всякий раз терпел неудачу. Поражение за поражением воспринималось в штабе фронта крайне болезненно.

30 июня после доклада о неудаче, постигшей 5-й механизированный корпус, который послали в контрнаступление, а он попал в окружение, член военного совета фронта корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин ушел в свой кабинет и застрелился.

Вашугин оказался впечатлительным и легкоранимым человеком, хотя служил в армии с 1919 года. Его взлет начался после 1937 года, когда появилось много вакансий. С поста командира полка его сделали сразу членом военного совета Ленинградского военного округа, потом перевели в Киев.

Сохранилась запись разговора Сталина с командованием Юго-Восточного фронта, Кирпоносом и Хрущевым:

«Сталин. Здравствуйте! Первое. Следовало бы при главкоме создать военный совет и включить в него товарища Хрущева. В военных советах обоих фронтов могли бы состоять в качестве членов Корниец, Бурмистенко и еще кто-либо из секретарей ЦК компартии Украины. Ваше мнение?

Хрущев, Кирпонос. С предложением согласны. Просим ваше мнение: на какой фронт кого из указанных вами товарищей включать членами военных советов?

Сталин. Об этом я вас хотел спросить.

Хрущев, Кирпонос. Наше мнение — товарища Бурмистенко назначить членом военного совета Юго-Западного фронта, а товарища Корниец — членом военного совета Южного фронта.

Сталин. Очень хорошо... Что касается того, чтобы я поддержал вас в деле пополнения и снабжения ваших частей, то я, конечно, приму все возможные и невозможные меры для того, чтобы помочь вам. Но я все же просил вас больше рассчитывать на себя. Было бы неразумно думать, что вам подадут все в готовом виде со стороны. Учитесь сами снабжать и пополнять себя. Создайте при армиях запасные части. Приспособьте некоторые заводы к производству винтовок, пулеметов, пошевеливайтесь как следует, и вы увидите, что можно многое создать для фронта на самой Украине. Так поступает в настоящее время Ленинград, используя свои машиностроительные базы...»

Сталин не только сам не знал, как действовать, но и другим мешал. Кирпонос после недели боев принял решение стрелковым корпусам занять линию обороны, а механизированные корпуса отвести, чтобы «за три-четыре дня подготовить мощный контрудар». Через несколько часов ему передали приказ Москвы: «Ставка запретила отход и требует продолжать контрудар. Ни дня не давать покоя агрессору».

Кирпонос был прав, а приказ Ставки ускорил разгром фронта. Армии ежедневно получали приказ переходить в наступление и... отступали на десятки километров в день, потому что приказы не позволяли им зацепиться и создать прочную оборону. Это была, как говорил позднее маршал Василий Данилович Соколовский, «игра в поддавки».

Кирпоноса подвела его исполнительность, убежденность в том, что все приказы Ставки подлежат неукоснительному исполнению. Он не решался спорить с Москвой и доказывать свою правоту.

Каким бы слабым командующим ни был Кирпонос, Юго-Западный фронт погиб не по его вине. Киев, конечно, все равно не удалось бы тогда удержать. Но если бы не сталинские приказы, части фронта отошли бы организованно и продолжали сражаться на новых рубежах.

По сути, это Сталин вместе с Наркоматом обороны и Генштабом погубили фронт. 11 июля Сталин отправил члену военного совета Юго-Западного фронта Хрущеву гневную телеграмму:

«Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра.

Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров».

Ситуация же на фронте ухудшалась с каждым днем.

29 июля Жуков доложил Сталину, что Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр.

— А как же Киев? — спросил Сталин.

— Киев придется оставить, — сказал Жуков.

— Что за чепуха? — взорвался Сталин. — Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Жуков писал в мемуарах, что предложение оставить Киев и отвести войска Юго-Западного фронта за Днепр и стало причиной его отставки с поста начальника Генерального штаба.

Присутствовавшие при разговоре Мехлис и то ли Маленков, то ли Берия (Жуков в разное время называл разные имена) подогрели недовольство Сталина. И Жуков отправился командовать войсками Резервного фронта.

Точнее было бы сказать, что Сталин убрал Жукова из Генштаба, ставя ему в вину катастрофу первых дней и не считая его способным наладить бесперебойную работу.

Возможно, Жуков вообще не был создан для штабной работы. Во всяком случае, в 1930 году командир 7-й Самарской кавалерийской дивизии Константин Константинович Рокоссовский, аттестуя своего подчиненного Георгия Жукова, командира 2-й бригады, писал: «На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может — органически ее ненавидит».

Жукову представилась возможность попробовать себя на фронте. Впрочем, это не было опалой, Георгий Константинович остался и заместителем наркома обороны, и членом Ставки Верховного главнокомандования. Штаб Резервного фронта располагался недалеко от столицы, и в августе Жуков несколько раз присутствовал на заседаниях Ставки.

Надо отдать должное Георгию Константиновичу. Отставка с поста начальника Генштаба не изменила его характер и не повлияла на взаимоотношения с вождем. Когда он считал себя правым, отстаивал свою точку зрения до последнего.

Рокоссовский в своих воспоминаниях описывает поразивший его разговор Жукова и Сталина.

Сталин поручил Жукову провести небольшую операцию, кажется в районе станции Мга, чтобы чем-то облегчить положение ленинградцев. Жуков доказывал, что необходима крупная операция, только тогда цель будет достигнута. Сталин ответил:

— Все это хорошо, товарищ Жуков, но у нас нет средств, с этим надо считаться.

Жуков объяснял верховному:

— Иначе ничего не выйдет. Одного желания мало.

Сталин не скрывал своего раздражения, но Жуков твердо стоял на своем. Наконец Сталин сказал:

— Пойдите, товарищ Жуков, подумайте, вы пока свободны.

Рокоссовскому нравилась прямота Георгия Константиновича. Но когда они вышли, он сказал, что не следовало бы так резко разговаривать с Верховным главнокомандующим.

Жуков ответил:

— У нас еще не такое бывает...

Начальником Генштаба опять стал маршал Шапошников. Он был образованнее Жукова, но уступал ему в решительности и готовности отстаивать собственную точку зрения.

Шапошников, став начальником Генштаба, на доклады в Кремль брал с собой заместителя — Александра Михайловича Василевского. Василевский вспоминал, что встречал их Сталин не слишком доброжелательно:

— Не успевали мы переступить порог его кабинета, как он разражался гневными и к тому же грубыми упреками в адрес Генштаба, который якобы работает хуже самой захудалой конторы. Конечно, после грубых нападок, упреков и подозрительных вопросов типа «На кого вы работаете?» никакого дельного доклада не получалось.

Однажды Василевский с Шапошниковым договорились, что не уйдут от верховного, пока не получат от него разрешение на отвод армий Южного фронта на восемьдесят—сто километров. Зашли они в кабинет, и к их удивлению вождь на сей раз не ругал Генштаб. На своей карте, разложенной на столе, Сталин указал красную линию, за которую надлежало отвести войска Южного фронта.

Новый рубеж был удален всего на восемь—десять километров от тех позиций, на которых находились войска. Руководителям Генштаба было ясно, что через час-два и новый рубеж будет захвачен противником. Василевский выразительно посмотрел на Шапошникова. Борис Михайлович закрыл портфель и собрался уходить. Василевский все же решился и доложил Сталину соображения Генштаба. Сталин выслушал и согласился.

Когда уехали из Кремля, вспоминал Василевский, чувствовалось, что Шапошников был недоволен невыдержанностью своего заместителя. И уже в машине он сказал:

— Ах, голубчик, как вы смелы. Главком уже принял решение, а вы навязываете ему наши предложения.

Шапошников возражать Сталину не решался.

Борис Михайлович был чуть ли не единственным человеком, к которому Сталин обращался по имени-отчеству. Никогда не повышал на него голос. Рядом с Шапошниковым он чувствовал себя комфортно. Ему нравилось иметь рядом с собой рафинированного военного интеллигента.

Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов присутствовал на одном из докладов начальника Генштаба. Рассказывая о положении на фронтах, Шапошников отметил, что с двух фронтов так и не поступили сведения.

— Вы наказали людей, которые не желают нас информировать о том, что творится у них на фронтах? — сердито спросил Сталин.

Шапошников ответил, что обоим начальникам штабов он объявил выговор. Сталин хмуро улыбнулся:

— У нас выговор объявляют в каждой ячейке. Для военного человека это не наказание.

Шапошников с достоинством напомнил вождю старую военную традицию:

— Если начальник Генерального штаба объявляет выговор начальнику штаба фронта, тот должен немедленно подать рапорт с просьбой освободить его от занимаемой должности.

Шапошников работал в Генштабе до мая сорок второго, когда по состоянию здоровья сам попросился в отставку. Его утвердили начальником военной академии, а в июне Генштаб возглавил Александр Михайлович Василевский.

Шапошников умер 26 марта 1945 года. Его похоронили у Кремлевской стены, Сталин распорядился произвести салют в двадцать четыре залпа из ста двадцати четырех орудий.

Борис Михайлович Шапошников не мог не понимать, что происходит с войсками Юго-Западного фронта, но не смел противоречить верховному.

В августе нежелание отвести 6-ю и 12-ю армии привело к тому, что они были окружены в районе Умани. Сталин упорно приказывал удерживать Киев, несмотря на явную угрозу окружения войск фронта, что привело в конце концов к катастрофе.

Василевский вспоминал, что Сталин упрекал всех — Шапошникова, самого Василевского, командующего направлением Буденного — за то, что «пошли по линии наименьшего сопротивления: вместо того чтобы бить врага, стремимся уйти от него... При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание.

Нам же, видимо, не хватало необходимой твердости, чтобы выдержать эти вспышки неудержимого гнева, и должного понимания всей степени нашей ответственности за неминуемую катастрофу на Юго-Западном направлении».

Первым опасность ситуации оценил начальник штаба фронта генерал-майор Василий Иванович Тупиков, который 28 июля сменил Пуркаева, отозванного в Москву.

Генерал Тупиков служил в армии с 1922 года, окончил Академию имени М.В. Фрунзе, был начальником штаба Харьковского военного округа, до начала войны работал военным атташе в Германии и одновременно возглавлял резидентуру военной разведки.

В конце августа Тупиков предложил военному совету фронта немедленно отвести войска, чтобы избежать окружения и разгрома. Зная, что Сталин против, военный совет отверг предложение начальника штаба.

— Киев ни в коем случае оставлять нельзя, — настаивал член военного совета Михаил Алексеевич Бурмистенко. — Испанцы, не имевшие армии, удерживали Мадрид больше года. У нас есть все возможности отстоять Киев. Если войска фронта попадут в окружение, будем оборонять Киев в окружении.

Бурмистенко был вторым секретарем ЦК компартии Украины, военного дела не знал, а потому не понимал, что в современной войне попавшие в окружение части быстро погибают. Длительная оборона осажденных крепостей осталась в далеком прошлом.

Немецкие танковые соединения обошли Юго-Западный фронт с флангов. 25 августа немецкие клинья соединились восточнее Киева. Юго-Западный фронт, в том числе штаб во главе с командующим войсками генералом Кирпоносом, оказался в гигантском котле.

Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Василий Степанович Петров (см. Военно-исторический архив. 2002. № 1) описал, что происходило с войсками, которые попали в окружение на днепровском рубеже:

«Система оперативного руководства войсками исчерпала свои возможности. Сопротивление пошло на убыль. Прекратилось снабжение. Не пополнялся расход боеприпасов, горючего. Моторы глохли, останавливались танки, автотранспорт, орудия.

Пришла в упадок организационно-штатная структура. Ни частей, ни соединений не существовало. Пылали бесчисленные колонны на дорогах, а мимо брели толпой тысячи, десятки тысяч людей. Никто не ставил им задач, не торопил, не назначал срок. Они предоставлены сами себе. Состояние необыкновенное, никаких оков. Хочешь — сиди, хочешь — оставайся в деревушке, во дворе, который приглянулся.

Кольцо окружения с каждым днем сжималось. Выли пикирующие бомбардировщики, рвались бомбы. Все пути на восток перехвачены, на буграх — танки, заслоны мотопехоты».

11 сентября Буденный, главком Юго-Западного направления, телеграфировал Сталину:

«Промедление с отходом Юго-Западного фронта может повлечь потерю войск и огромного количества матчасти».

В первые дни кольцо окружения еще не было прочным, можно было прорваться.

Военный совет фронта просил Ставку разрешить взять из Киева артиллерию и попытаться перекрыть направление главного удара немцев, чтобы не допустить полного окружения. Вместо ответа, прилетел Тимошенко с предписанием Буденному сдать командование Юго-Западным направлением. Прощаясь с Хрущевым, Буденный сказал:

— Вот каков результат нашей инициативы.

Семен Константинович прибыл с твердым указанием Сталина «покончить с пораженческими настроениями и удержать Киев». Тимошенко поначалу подозрительно присматривался к штабу направления. Тем более, что он сохранил присущее многим выходцам из Первой конной армии недоверие к штабистам.

Начальник штаба направления генерал Александр Петрович Покровский после войны рассказывал:

«Он имел с собой так называемую группу Тимошенко. Она находилась при соответствующих отделах штаба и докладывала ему свое мнение, свою точку зрения на события. Получались двойные донесения, двойная информация...»

Но, оказавшись на фронте, маршал Тимошенко своими глазами увидел, что положение окруженных войск ухудшается с каждым часом.

«Переменили главнокомандующего, но обстановка не изменилась, так как новый главнокомандующий приехал с голыми руками, — вспоминал Хрущев. — Следует отдать должное Тимошенко. Он отлично понимал обстановку, все видел и представлял, что для наших войск здесь разразится катастрофа. Но каких-либо средств, чтобы парализовать это, не было.

Несколько раз выезжали мы с Тимошенко в войска, как ездили раньше с Буденным. Выезжали, например, как помню, западнее Полтавы. Там у нас была механизированная группа, командовал ею генерал Фекленко. Когда Фекленко увидел нас, буквально глаза вытаращил от какого-то не то изумления, не то страха. Мы попросили, чтобы он доложил обстановку. Он кратко доложил и тут же попросил:

— Поскорее уезжайте отсюда!

Обстановка была такая тяжелая, что он не был уверен в нашей безопасности. Действительно, там, кроме остатков войск Фекленко, ничего не было. Над нами совершенно безнаказанно летал похожий на «У-2» итальянский самолет-разведчик. Враг пользовался безнаказанностью, и даже в дневное время спокойно летал такой тихоход».

Войну генерал-майор Фекленко встретил командиром формировавшегося 19-го механизированного корпуса, отличился, был награжден орденом Красного Знамени, в августе принял 38-ю армию.

14 сентября на рассвете, после бессонной ночи, начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Тупиков через голову Кирпоноса (он отказался подписывать телеграмму) и Тимошенко обратился напрямую в Генеральный штаб с просьбой разрешить войскам вырваться из кольца окружения. Это был последний шанс.

Телеграмма Тупикова заканчивалась словами:

«Начало понятной вам катастрофы — дело пары дней».

Борис Михайлович Шапошников доложил о телеграмме вождю и, услышав негативный ответ, перечить не стал.

Начальник Генштаба ответил командующему фронтом:

«Генерал-майор Тупиков представил в генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия и выдержки командиров всех степеней. Необходимо, не поддаваясь панике, принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемое положение и особенно прочно удерживать фланги. Надо заставить Кузнецова (21-я армия) и Потапова (5-я армия) прекратить отход.

Надо внушить всему составу фронта необходимость упорно драться, не оглядываясь назад, необходимо выполнять указания тов. Сталина, данные вам».

15 сентября основные силы Юго-Западного округа были полностью окружены.

Тимошенко понял, что положение фронта катастрофическое и надо отводить части на тыловые рубежи. Но подписать такой приказ он не решился.

16 сентября он вызвал к себе начальника оперативного управления фронта генерал-майора Ивана Христофоровича Баграмяна и приказал:

— Сегодня мы снова попытаемся переговорить с Москвой. Надеюсь, нам удастся убедить Ставку разрешить фронту отойти к реке Псел... А пока передайте командующему фронтом мое устное приказание: оставив Киевский укрепленный район, незамедлительно начать отвод главных сил на тыловой оборонительный рубеж. Пусть Кирпонос проявит максимум активности.

Из-за непогоды самолет смог вылететь только на следующий день. Еще сутки прошли...

17 сентября Баграмян передал приказ Кирпоносу.

— Вы привезли письменное распоряжение на отход? — с надеждой спросил Михаил Петрович.

— Нет, маршал приказал передать устно, ответил Баграмян.

Доставленный Баграмяном приказ противоречил всему, что слышал Кирпонос в последние дни. К тому же такое важное решение ему почему-то передают на словах... Едва ли Кирпонос заподозрил Баграмяна в предательстве. Но во всяком случае, командующий фронтом не решился действовать без письменного приказа, понимая, что отвечать перед Ставкой придется ему.

Тимошенко потом оправдывался, что не отдал письменного приказа, потому что самолет, которым приказ доставлялся войскам, мог быть сбит и секретный приказ попал бы в руки противника. Судя по всему, бывший нарком просто боялся подписывать приказ, понимая, что Сталин будет вне себя.

Кирпонос запросил Ставку: подтверждает ли она устный приказ, отданный ему от имени Тимошенко?

Это была еще одна ошибка генерала Кирпоноса.

Начальник Генерального штаба Шапошников ответил не сразу. Он должен был получить санкцию Сталина, а попасть к вождю можно было лишь в строго отведенные для этого часы. Драгоценное время — целые сутки! — было потеряно...

Историки задаются вопросом: кто больше виновен в трагедии Юго-Западного фронта — Шапошников или Сталин?

Многие военные склонны возлагать вину на маршала Шапошникова. Он — профессионал и, в отличие от дилетанта генсека, понимал, что ждет окруженную группировку.

Об этом писал маршал Кирилл Семенович Москаленко, который, будучи генерал-майором, начинал войну командиром 1-й противотанковой артиллерийской бригады на Юго-Западном фронте.

Летом 1966 года Константин Симонов возразил Москаленко:

«Документы, связанные с Шапошниковым, конечно, говорят об очень большой мере его ответственности за все случившееся под Киевом. Но для меня лично остается открытым вопрос — состоит ли его ответственность в том, что он сам был от начала и до конца яростным противником отвода войск из киевского мешка, или его ответственность состоит в том, что он целиком подчинил свою волю и свои взгляды на эту проблему воле и взглядам Верховного Главнокомандующего и как начальник генерального штаба не сумел убедить Верховного Главнокомандующего в неправильности принимаемых решений?..

Сталин поддался Шапошникову — маловероятно. Шапошников поддался Сталину и делал все, что ему было продиктовано, — это более психологически вероятно...

Имея абсолютно жесткую директиву Сталина, запрещавшую еще и тогда, 16 сентября, отход войскам Юго-Западного фронта, а в то же время понимая, что каждый час промедления гибелен, Тимошенко, не решившись дать письменную директиву, прямо противоположную директиве Ставки, дал устный приказ Кирпоносу делать то, что все равно придется делать, но не стал закреплять этот приказ в документе...

В этих условиях, когда командующий направлением, имея полную возможность отдать письменный приказ на отход, отдает вместо него устный, Кирпоносу, конечно, требовалось огромное гражданское мужество для того, чтобы выполнить этот устный приказ, учитывая все предыдущие запреты отхода, шедшие от Ставки...

На фоне всего того страшного нажима Ставки на Кирпоноса, который был до этого, запрос Кирпоноса в Ставку после получения устного приказа от Тимошенко кажется мне в общем-то естественным. Кирпонос всеми предыдущими приказами Ставки был буквально загнан в такое положение, когда ему пришлось запрашивать...»

Только в ночь на 18 сентября войскам, оборонявшим Киев, пришел по радио от имени Сталина приказ оставить город. Но было поздно. Выполнить приказ уже было невозможно. Штаб фронта лишился связи со Ставкой и главкомом Юго-Западного направления. Окруженное армии были рассечены и потеряли боеспособность. Кто мог, вырывался из окружения поодиночке или небольшими группами.

19 сентября немцы вошли в Киев. Немецкая оккупация продолжалась два года, до 6 ноября 1943-го.

Сталин запретил сообщать о падении столицы Украины. Газеты получили указание о Киеве ничего не писать.

Под Киевом в плен попали более шестисот тысяч бойцов и командиров, три с лишним тысячи орудий, более восьмисот танков. Командующий фронтом Кирпонос погиб. Погиб и начальник штаба генерал Тупиков.

7 октября 1941 года Хрущев переслал Сталину докладную записку красноармейца 91-го пограничного полка Качалина, адресованную начальнику войск НКВД и охраны тыла Юго-Западного фронта полковнику Рогаткину:

«21 сентября 1941 года, на второй день после боя в перелеске около села Авдеевка, я, оставшись один в окопе, в 12.00 пошел искать своих пограничников.

При поиске я нашел убитым генерала — высокого роста, полного сложения. Одет в темно-серую драповую шинель, знаки различия четыре звездочки, в голове с левой стороны в височной части у него была огнестрельная рана, с правой стороны голова была пробита, видимо, крупным осколком.

Осматривая труп убитого генерала, я увидел двух красноармейцев РККА во главе с лейтенантом, которому доложил об обнаружении трупа убитого генерала. Лейтенант поручил мне осмотреть убитого на наличие документов. В боковом кармане френча я обнаружил партбилет, прочитал фамилию убитого — Кирпонос. Партбилет я передал лейтенанту РККА, фамилию которого не знаю, только сказал он всей группе, что он из 21 армии. При передаче мною партбилета начали подходить немцы, с которыми у нас завязалась перестрелка.

Во время этого я был ранен в ногу.

Когда немцы бежали, лейтенант предложил посмотреть ордена у убитого. Так как я не мог идти, лейтенант пошел сам. По возвращению он не сказал, снимал ли он ордена, а предложил нам готовиться к выходу из этого места.

Всю ночь мы двигались вместе: я, лейтенант, один ст. политрук и два красноармейца, из какой они части, я не знаю.

Лейтенант вскоре заявил, что он сходит в ближайший хутор и принесет что-нибудь покушать. Из этого хутора он к нам не возвращался.

С наступлением ночи ст. политрук предложил двигаться на Киев, куда мы и отправились. Утром в селе все переоделись, ст. политрук направился в сторону Киева, а я один, встретившись с летчиком, возвратились обратно на восток.

По прибытии в Ахтырку 2 октября 1941 года я написал начальнику комплектования 21 армии рапорт с указанием об обнаружении убитого генерал-полковника Кирпоноса».

В январе 1944 года начальник Главного управления кадров Наркомата обороны генерал-полковник Филипп Иванович Голиков направил Сталину и секретарю ЦК Маленкову справку об обстоятельствах гибели Кирпоноса и других генералов в сентябре сорок первого на Полтавщине.

Аппарат штаба фронта, штабы двух армий, тыловые учреждения, не прикрытые с воздуха, стали легкой мишенью для немецкой авиации.

К рассвету 20 сентября остатки штаба Юго-Западного фронта и 5-й армии укрылись в роще Шумейково Сенчанского района Полтавской области. Всего там находилось около восьмисот человек, в основном штабных офицеров, с ними несколько бронемашин роты НКВД по охране штаба фронта, четыре противотанковых орудия и пять счетверенных пулеметов.

К утру разведка установила, что все дороги вокруг рощи заняты немцами. Надеялись переждать в роще до темноты. Но немцы их обнаружили. Около десяти утра немцы атаковали. Рощу обстреляли из минометов, затем двинулись танки, за ними пехота. Окруженные дрались отчаянно, несколько раз поднимались в контратаку. Командующий фронтом Кирпонос был ранен в левую ногу, нашел в себе силы пошутить:

— Эх, не везет мне на левую ногу.

Бой шел весь день. Около семи вечера мина разорвалась рядом с членами военного совета фронта. Осколки мины попали Кирпоносу в голову и в грудь. Раны оказались смертельными, через минуту он был мертв.

Член военного совета фронта Бурмистенко, секретарь ЦК компартии Украины, посмотрев на часы, сказал:

— Еще сорок—пятьдесят минут, наступит темнота, и мы будем спасены. Соберем группу командиров, в девять вечера выступим и прорвемся к своим...

Но с наступлением темноты немцы плотно окружили рощу и всю ночь ее обстреливали. На рассвете адъютант командующего майор Гненный и офицер для особых поручений при члене военного совета фронта старший политрук Жадовский подползли к трупу Кирпоноса, сняли с него Звезду Героя Советского Союза, срезали с кителя петлицы со знаками различия. Труп спрятали в кустах.

На следующий день к вечеру последние, кто еще был жив, попытались прорваться из окружения. Группу возглавил начальник штаба фронта генерал-майор Тупиков. Но прорваться удалось единицам. 21 сентября погиб и начальник особого отдела фронта комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев, бывший начальник всей военной контрразведки.

Погибли оба члена военного совета фронта — и Михаил Алексеевич Бурмистенко, и дивизионный комиссар Евгений Павлович Рыков, который сменил покончившего с собой Вашугина. Рыков был комсомольским работником. За несколько лет он вырос из инструктора по комсомолу 1-й червонноказачьей кавалерийской дивизии в члена военного совета фронта...

Конечно, рассказы тех немногих, кто вышел из окружения, разнятся. Одни видели уже мертвого Кирпоноса в шинели, другие уверяли, что сняли с его тела все, что помогло бы немцам опознать генерала. Но все это происходило с Кирпоносом после его смерти. А пока он был жив, сражался. И погиб героически — в этом сомнений нет.

После освобождения Полтавы с помощью местных жителей нашли тела генерал-полковника Кирпоноса и генерал-майора Тупикова. Место захоронения бывшего начальника штаба фронта отыскали с трудом, потому что оно находилось в поле, которое за эти годы дважды запахивалось и засевалось. Останки генералов специальным поездом были доставлены в Киев и в декабре 1943 года захоронены с воинскими почестями...

Из окружения под Киевом вышли немногие.

Будущий маршал Иван Христофорович Баграмян во время отхода командовал ротой НКВД, которая охраняла управление фронта. Он больше всего боялся попасть в плен. В октябре сорок первого Баграмян, вспоминая эти дни, писал жене Тамаре:

«Я не раз подставлял себя под пули, может быть, даже подсознательно искал законной смерти, но меня окаянная пуля, оказывается, не берет.

С именем нашей Маргуши на устах я выходил из большой беды. Ужасно я не хотел, вернее, не мог допустить в мыслях, чтобы моя дочь... могла бы перенести бремя позора в моем лице... Я вышел с честью».

Из окружения вышел еще один будущий маршал, а тогда командующий 15-м стрелковым корпусом генерал Москаленко.

«Он был очень злобно настроен в отношении своих же украинцев, ругал их, что все они предатели, что всех их надо выслать в Сибирь, — вспоминал Хрущев. — Мне, конечно, неприятно было слушать, как он говорит несуразные вещи о народе, о целой нации в результате пережитого им потрясения. Народ не может быть предателем. И я спросил его:

— А как же тогда поступить с вами? Вы, по-моему, тоже украинец? Ваша фамилия — Москаленко?

— Да, я украинец, из Гришино.

— Я-то знаю Гришино, это в Донбассе.

— Я совсем не такой.

— А какой же вы? Вы же Москаленко, тоже украинец. Вы неправильно думаете и неправильно говорите.

Тогда я первый раз в жизни увидел разъяренного Тимошенко. Они, видимо, хорошо знали друг друга. Тимошенко обрушился на Москаленко и довольно грубо обошелся с ним:

— Что же ты ругаешь украинцев? Что они, предатели? Что они, против Красной армии? Что они, плохо с тобой поступили?

Москаленко, ругая их, приводил такой довод: он спрятался в коровнике. Пришла крестьянка-колхозница, заметила его и выгнала из сарая, не дала укрыться.

Тимошенко реагировал очень остро:

— Да, она правильно сделала. Ведь если бы ты залез в коровник в генеральских штанах и в генеральском мундире... А ты туда каким-то оборванцем залез. Она разве думала, что в ее коровнике прячется генерал Красной армии? Она думала, что залез какой-то воришка».

Уже через две недели после взятия Киева немецкая группа армий «Центр» перешла в наступление, нацелившись на Москву. И — новые котлы: в районе Вязьмы и южнее Брянска, и огромное количество пленных. После уничтожения Юго-Западного фронта сопротивляться наступающим немецким частям было некому.

В подписанной Гитлером директиве № 21 о плане войны против Советского Союза (план «Барбаросса») говорилось:

«Основные силы русских сухопутных войск, находящиеся в западной части России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено».

Не разрешая войскам, которым грозило окружение, отходить, Сталин помогал немцам выполнить эту задачу...

Командующий 3-й танковой армией (приданной группе армий «Центр») генерал-полковник Герман Гот писал после войны:

«Упорное сопротивление, которое оказывали русские, удерживая свои позиции даже в тех случаях, когда им грозила опасность с обоих флангов, позволяло проводить операции на окружение. Оказывая упорное сопротивление, противник не только нес значительные потери в технике и оставлял пленных, но терял много людей во время отчаянных попыток вырваться из окружения, предпринимаемых слишком поздно».

Вместо того чтобы маневрировать, концентрировать силы на опасных направлениях, наносить ответные удары, командиры Красной армии пытались прикрыть всю полосу обороны, затыкали дыры и позволяли немцам бить себя по частям.

Вечером 28 сентября 1941 года заместителя военного прокурора диввоенюриста Николая Порфильевича Афанасьева отправили в сторону Киева — формировать военные прокуратуры.

Напутствовал его главный военный прокурор Владимир Иванович Носов. Он только что вернулся из Главного политуправления в мрачном настроении:

— Я пытался выяснить обстановку. Но Мехлиса на месте нет, а остальные не знают, где что творится. Одно ясно. Киев немцы обошли с юга и с севера и сейчас сжимают клещи где-то под Харьковом. Все, кто попал в этот котел, едва ли выберутся. Решен вопрос о новых формированиях взамен погибших. Где какие части будут — знает на месте командование в лице Тимошенко. Тебе надо в Харьков.

Утром 30 сентября Афанасьев выехал. К вечеру добрались до Орла. Фронт находился в ста с лишним километрах от города, за Брянском. 2 октября добрались до Курска. Афанасьев пошел в обком. Вдруг туда позвонили:

— В Орле немцы, идет бой.

Афанасьев был поражен — несколько часов назад в, городе было тихо. Связались с дежурным ближайшей от Орла железнодорожной станции. Он подтвердил:

— Связи с Орлом нет, Орел горит, оттуда слышна стрельба. При- . бывший из города паровоз еле проскочил, так как в городе немецкие танки. Из города все бегут.

Потом стало известно, что произошло. Немцы ночью прорвали фронт между Орлом и Курском. Два десятка немецких танков с десантом на бортах преспокойно прошли через боевые порядки советских войск и вышли на шоссе Курск—Орел. Когда они двигались через город Тростянец, местные жители были уверены, что это наши танки, и местные руководители приветствовали их с балкона райисполкома.

Немцы ворвались в спавший Орел, и внезапная атака удалась. В городе стояла запасная бригада, было танковое училище, части НКВД. Но никто не готовился к бою — даже патроны войскам не раздали. Город охватила паника, и все побежали. Командующий Орловским военным округом генерал-лейтенант Александр Алексеевич Тюрин, вырвавшийся из города, был приговорен к расстрелу. Расстрел заменили отправкой на фронт. Он командовал 20-й армией, 81-м стрелковым корпусом, звание ему восстановили.

3 октября Афанасьев добрался до Харькова — в городе была суета, никто ничего не знал. Начальник штаба округа, давно не спавший человек, сказал:

— Немцы где-то недалеко, западнее Харькова, замкнули котел со всеми нашими войсками. Все звонят, требуют, приказывают, а нам нечем командовать, да и округа, по существу, нет. Если вам что нужно, обращайтесь лично к маршалу Тимошенко. Он здесь под Харьковом.

30 сентября, после гибели Кирпоноса, Тимошенко возглавил войска Юго-Западного фронта, вернее, то, что от них осталось. Фактически фронт приходилось формировать заново. Штаб Тимошенко разместился в большом деревянном доме.

Сам маршал вместе с Хрущевым расположились на втором этаже. Посредине стоял большой стол, покрытый скатертью, у стены — другой стол, с картами.

— А, прокуратура уже здесь, — сказал Семен Константинович. — Садись, ужинать будем. Что, судить нас приехал за то, что вместо Берлина мы здесь, как в берлоге медведи, сидим?

Он налил прокурору водки. Афанасьев отказался, сославшись на язву желудка.

Тимошенко не поверил:

— Как хочешь. Знаю я этих юристов. Пьете не меньше других, но втихую.

Тимошенко сказал, что ситуация тяжелая:

— Некоторые части выходят из окружения. Подходят подкрепления. Так что немцев в Харьков не пустим.

Немцы взяли Харьков. Через полгода маршал Тимошенко попытался освободить город.

Трагедия на юге

В декабре сорок первого Тимошенко из командующих фронтом стал главнокомандующим Юго-Западным направлением; в него входили три фронта — вновь созданный Брянский (командующий — генерал-полковник Яков Тимофеевич Черевиченко), Южный (генерал-лейтенант Родион Яковлевич Малиновский, будущий маршал и министр обороны) и Юго-Западный (генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко).

Генерал Черевиченко, выходец из Первой конной армии, как соратник Ворошилова, Буденного и Тимошенко, сделал изрядную карьеру. В 1937 году принял у Жукова 3-й кавалерийский корпус, а перед войной уже командовал округом. Но «военные таланты» Черевиченко были известны. Как только началась война, Сталин перевел его командовать 9-й армией.

Правда, в самые трудные месяцы войны у него появился шанс показать себя в роли полководца. Черевиченко все-таки недолго командовал Южным фронтом, в декабре 1941 года ему доверили Брянский фронт. Но уже в апреле 1942-го в Ставке пришли к выводу, что Черевиченко не справляется с управлением фронтом. Он был вновь понижен в должности. Яков Тимофеевич закончил войну командиром стрелкового корпуса (см. Военно-исторический журнал. 2001. № 6).

Генерал Федор Костенко в Первую мировую дослужился до унтер-офицера, после Гражданской командовал кавалерийскими частями. В начале войны командовал 26-й армией и сопротивлялся врагу упорно, за что и был повышен в должности.

После успешного контрнаступления под Москвой Сталин желал новых побед. У него наступило очередное головокружение от успехов. Вождь решил, что в сорок втором можно будет разгромить врага и закончить войну... Как обычно, прямо возразить ему никто не решался, но Шапошников и Жуков высказались за стратегическую оборону в первые полгода. Сталин же требовал наступать немедля.

5 января 1942 года Сталин провел совещание, на котором обсуждалась стратегия на новый год.

Контрнаступление под Москвой уже остановилось, потому что немцы надежно закрепились на новых позициях.

Оперативно-стратегическую обстановку доложил начальник Генштаба Шапошников. Он выглядел больным, и у него действительно побаливало сердце и мучила астма. Выступая, он часто делал паузы, чтобы передохнуть. Все понимали, как трудно ему работать со Сталиным, вспоминал Жуков, и искренне ему сочувствовали.

Сталин не дал Шапошникову договорить, сказал:

— Мы не должны ждать, пока немцы нанесут удар первыми. Надо самим нанести ряд ударов на широком фронте, измотать, обескровить противника и сорвать его наступательные планы. Жуков предлагает развернуть наступательную операцию в районе Вязьма—Ржев—Ярцево, а на остальных фронтах обороняться. Я думаю, что это полумера.

Взял слово Тимошенко:

— Я и военный совет Юго-Западного направления считаем, что мы сейчас в состоянии и должны нанести немцам на юге упреждающий удар, захватить инициативу в свои руки. Если мы не нанесем упреждающего удара, то наверняка повторится печальный опыт начала войны. Надо наступать и быстрее перемалывать немцев, чтобы они не смогли наступать весной.

Молотов и Ворошилов поддержали Тимошенко.

Засомневался только заместитель главы правительства Николай Вознесенский. Он задал Тимошенко резонный вопрос:

— В состоянии ли войска Юго-Западного направления осуществить наступление на Харьков в том случае, если Ставка не сможет сосредоточить столько сил и средств, сколько вам нужно?

Тимошенко уверенно ответил, что с поставленной задачей его войска справятся. Но Жуков тоже не верил, что Тимошенко по силам такая операция. Георгий Константинович предложил, обращаясь к вождю:

— Если вы, товарищ Сталин, считаете безусловно необходимым провести упреждающую наступательную операцию на юге, тогда я предлагаю перебросить на юг не менее десяти—двенадцати дивизий и пятьсот—шестьсот танков с других фронтов. Зато на остальных фронтах временно воздержаться от наступательных действий.

Сталин возразил:

— С московского направления ничего снимать не будем. Немцы наверняка повторят свое наступление на Москву летом.

Вождь на совещании уверенно сказал, что немцы в растерянности и надо переходить в наступление по всей линии фронта, не давать врагу передышки, заставить его израсходовать все резервы и «обеспечить таким образом полный разгром гитлеровских войск в 1942 году». Возразить никто не посмел.

Когда вышли из кабинета в приемную, Шапошников вполголоса заметил Жукову:

— Вы напрасно, батенька мой, спорили. Вопросы упреждающего удара наших войск на юге, по существу, были верховным уже решены с Тимошенко и Хрущевым.

Сталинские слова были воспроизведены в директивном письме, разосланном командованию всех фронтов.

«Ставка Верховного главнокомандования, — вспоминал генерал армии Александр Горбатов, — своим письмом от 10 января 1942 года требовала не давать немцам передышки, сосредоточенными силами, с превосходством над противником в три-четыре раза, взламывать их оборону на большую глубину, обеспечивая наступление артиллерией...»

Войска получили приказ постоянными наступательными действиями изматывать врага. Но изматывали сами себя, после чего истощенные войска могли только пытаться вытолкнуть врага с одного или другого участка. При этом они сами несли ненужные потери. Стратегического замысла не было. Изматывают при отступлении, изматывать наступлениями — нелепо.

Уже в январе началось наступление сразу на девяти фронтах. Получалось, что более слабый.наступал, а более сильный оборонялся. Но для наступления не было ни сил, ни средств, не хватало боевой техники, боеприпасов, автоматического оружия. Пехота раз за разом поднималась в атаку и гибла. Командующие доносили в Ставку о больших потерях. Сталин хладнокровно отвечал:

— Нечего хныкать, на то и война.

«Невольно возникал у меня, у многих других вопрос: почему же наше Верховное Главнокомандование, Генеральный штаб, да и командование фронта продолжают бесцельные наступательные операции? — писал Рокоссовский. — Ведь было совершенно ясно, что противник, хотя и отброшен от Москвы на сто с лишним километров, еще не потерял своей боеспособности, что у него достаточно возможностей для организации прочной обороны и, чтобы решиться на «разгромный» штурм, необходимо накопить силы, оснащенные в достаточном количестве вооружением и техникой.

Всего этого у нас в январе 1942 года не было. Почему же в таком случае мы не используем отвоеванное у врага время для подготовки вооруженных сил к предстоящим на лето операциям, а продолжаем изматывать не столько врага, сколько себя в бесперспективном наступлении?..

Наши силы были уже исчерпаны до предела. Командование фронта не могло не знать этого, а раз так, то оно не имело права требовать от войск того, что те выполнить не могли. Получалось, что Ставка и генеральный штаб не хотели видеть истинного положения дел, а командование фронтов, хорошо зная состояние войск, не делало попыток доказывать несостоятельность наступательных мероприятий».

Ни один из фронтов не смог выполнить поставленные Ставкой задачи. Силы были растрачены впустую. За первые четыре месяца сорок второго года Красная армия потеряла почти два миллиона человек (Вопросы истории. 2002. № 1).

25 января маршал Тимошенко писал сыну:

«У меня новости хорошие. Мы лупим «геносов» так, как им не снилось и во сне. Пока этого не объявляют по радио, но, видимо, скоро всем сообщат. Бегут подлецы, бросают все и на морозе замерзают. Только за вчерашний день нами захвачено сто шесть орудий и пятьдесят тысяч снарядов, мин и много другого добра. Я живу и командую из одной крестьянской хатки. Пока до свидания. Передавай привет всем — маме, Оле, Кате, Наде».

Откликаясь на призыв верховного, Тимошенко предложил организовать наступление из Барвенковского выступа, чтобы для начала освободить Харьков, затем Донбасс.

Шапошников возражал: нельзя наступать, подставляя левый фланг под удар противника. Не слушая голоса скептиков, Сталин охотно подхватил идею наступления, план утвердил и даже запретил Генштабу вмешиваться в эту операцию, чтобы не мешать Тимошенко.

Сталин исходил из того, что Гитлер попытается вновь взять Москву, поэтому считал Центральное направление главным. А Гитлер главный удар наносил на юге. Сталин и Генштаб этого не поняли. Сосредоточение немецких войск на Южном направлении воспринималось в Ставке как отвлекающий маневр.

В результате главные резервы сосредоточили вокруг Москвы. Сталин не позволил снимать войска со столичного направления. Поэтому на юге у Ставки не оказалось стратегических резервов. Это был крупнейший просчет.

Причем профессиональные разведчики видели, что летом сорок второго немцы предпримут наступление именно на юге. Именно туда, а не под Москву поступали свежие части, новая техника и боеприпасы.

Генерал-лейтенант Иван Баграмян, начальник оперативной группы Юго-Западного направления, в марте сорок второго прилетел в Москву и пришел в разведывательное управление Генштаба, где в информационном управлении служил его однокашник по академии генерал-майор Александр Георгиевич Самохин. Он и сказал Баграмяну, что, по его мнению, вермахт нанесет удар на южном фланге. Цель — овладеть нефтяными районами Кавказа и перерезать Волгу, главную водную артерию страны, в районе Сталинграда.

Баграмян пересказал слова генерала из разведуправления своему начальству — Тимошенко и Хрущеву. Семен Константинович остался при своем мнении:

— Если бы Гитлер действительно имел в виду летом наступать на юге, то в его группировке на московском направлении произошли бы существенные изменения, которые не скрылись бы от нашей разведки.

Член военного совета фронта Никита Сергеевич Хрущев, который оставался первым секретарем ЦК компартии оккупированной немцами Украины, конечно же всей душой стремился к освобождению значительной части республики и поддерживал замысел Тимошенко.

— Но надо признать, — рассказывал генералу Иванову уже после войны маршал Баграмян, — что Никита Сергеевич прислушивался к аргументам против столь масштабной операции. По-иному вел себя Тимошенко. После того как он добился успеха в войне с Финляндией и сменил Ворошилова на посту наркома, у него сложилось преувеличенное представление о собственных способностях, которое не уменьшилось и после многочисленных неудач в начальном периоде войны. Он питал надежды стяжать лавры победителя в планируемом сражении и вернуться в Москву на должность если не наркома обороны, то хотя бы первого заместителя верховного, потому что при всей своей преданности Сталину считал его «штафиркой», то есть сугубо штатским деятелем.

В ходе подготовки Харьковской операции, 8 апреля 1942 года, Костенко сделали заместителем командующего фронтом, а командующим утвердили Тимошенко. Семен Константинович желал лично взять Харьков и доложить о победе верховному главнокомандующему.

12 мая началось наступление Юго-Западного фронта. Южный фронт имел задачу прикрывать соседей. Поначалу войска успешно продвигались к Харькову. Сталин даже упрекнул Генштаб за недооценку идеи Тимошенко и поздравил маршала. Семен Константинович был на седьмом небе от счастья.

В реальности немцы отошли, заманивая советские войска в ловушку. Ни в Москве, ни в штабе Тимошенко не заметили, что в районе Краматорска скрытно сосредоточилась группа армий генерала Эвальда фон Клейста с большим количеством танков.

Через два дня, 15 мая, Клейст, опытный танкист, нанес мощный удар по 9-й армии (командующий генерал-майор Харитонов) Южного фронта, который не располагал оперативными резервами. Причем темп и напор немецкого наступления с каждым днем нарастали. Создалась угроза и для 57-й армии, в тылу которой могли появиться немецкие танки, и для всей ударной группировки Юго-Западного фронта, наступавшей на юг. Но в штабе Тимошенко особой тревоги не наблюдалось. Маршал утверждал, что угроза преувеличена и надо продолжать успешное наступление на Харьков.

В Москве первый заместитель начальника Генштаба Василевский, видя грозящую войскам опасность, забеспокоился. Он предложил немедленно прекратить наступление и использовать имеющиеся силы для того, чтобы попытаться остановить немцев. Для этого нужно было повернуть против них все силы Южного и Юго-Западного фронтов.

Сталину жаль было останавливать наступление, и он не прислушался к Василевскому. Тем более, что Тимошенко поддерживал в Сталине оптимистическое настроение и по-прежнему сулил победу. Семен Константинович доказывал, что удар по Харькову остановит немцев. На самом деле маршал и его штаб вводили Ставку в заблуждение. Собственных резервов, необходимых для успешной контригры, у Тимошенко не было.

Сталин подчинил Тимошенко четыре танковых корпуса и раздраженно выговаривал маршалу, что танков у него больше, чем у противника, но они либо стоят, либо отправляются в бой разрозненно.

18 мая ситуация ухудшилась. Немецкий танковый клин вонзался в тыл 6-й, 57-й армии и армейской группы генерала Бобкина. Леонид Васильевич Бобкин служил в аппарате инспектора кавалерии Красной армии. В начале войны был назначен заместителем командующего Юго-Западным фронтом по кавалерии.

Теперь уже забеспокоилось командование фронта и Юго-Западного направления. Решили прекратить наступление и приготовиться к обороне. Уговорили Тимошенко поставить свою подпись под документом.

Вечером Хрущев вернулся к себе, собираясь лечь спать. Вдруг вошел Баграмян:

— Я к вам, товарищ Хрущев, наш приказ отменен Москвой.

— А кто отменил?

— Не знаю, потому что с Москвой разговаривал по телефону Семен Константинович. Он отдал мне распоряжение отменить наш приказ, а сам пошел спать. Я совершенно убежден, что отмена нашего приказа и распоряжение о продолжении операции приведут в ближайшие дни к катастрофе. Я очень прошу вас лично поговорить со Сталиным. Это единственная возможность спастись.

В таком состоянии Хрущев еще Баграмяна не видел.

«Я знал Сталина и представлял себе, какие трудности ждут меня в разговоре с ним, — вспоминал Хрущев. — Повернуть его понимание событий надо так, чтобы Сталин поверил нам. А он уже нам не поверил, раз отменил приказ. Следовательно, теперь следует доказать, что он не прав, заставить его усомниться и отменить свой приказ. Я знал самолюбие Сталина в этих вопросах. Тем более при разговорах по телефону...»

Никита Сергеевич решил позвонить сначала в Генеральный штаб. Ответил Василевский.

— Александр Михайлович, отменили наш приказ и предложили выполнять задачу, которая утверждена в этой ситуации.

— Да, я знаю. Товарищ Сталин отдал распоряжение.

Хрущев стал просить:

— Александр Михайлович, вы знаете по штабным картам и расположение наших войск, и концентрацию войск другой стороны, более конкретно представляете себе, какая сложилась у нас обстановка. Возьмите карту, Александр Михайлович, поезжайте к Сталину.

— Товарищ Сталин сейчас на ближней даче.

— Вы поезжайте туда, он вас всегда примет, война же идет. Вы с картой поезжайте — с такой картой, где видно расположение войск, а не с такой картой, на которой пальцем можно закрыть целый фронт. Сталин поймет, что мы поступили совершенно разумно, отдав приказ о приостановлении наступления и перегруппировке наших главных сил, особенно бронетанковых, на левый фланг.

— Нет, товарищ Хрущев, товарищ Сталин уже отдал приказ!

Люди, которые с Василевским встречались, знают, как он говорил — таким ровным, монотонно гудящим голосом.

«Я положил трубку и опять стал думать, что же делать? — рассказывал Хрущев. — Звонить Сталину? Она меня обжигала, эта трубка. Обжигала не потому, что я боялся Сталина. Нет, я боялся того, что это может оказаться для наших войск роковым звонком. Если я ему позвоню, а Сталин откажет, то не останется никакого другого выхода, как продолжать операцию. А я был абсолютно убежден, что тут начало катастрофы наших войск...»

Он еще раз позвонил Василевскому:

— Александр Михайлович, вы же отлично понимаете, в каком положении находятся наши войска. Вы же знаете, чем это может кончиться. Единственное, что нужно сейчас сделать, это разрешить нам перегруппировку. Иначе войска погибнут. Я вас прошу, Александр Михайлович, поезжайте к товарищу Сталину...

Но Василевский тем же ровным голосом ответил:

— Никита Сергеевич, товарищ Сталин дал распоряжение.

Пришлось Хрущеву самому звонить Сталину.

«Я знал, что Сталин находится на ближней даче, хорошо знал ее расположение. Знал, что и где стоит и даже кто и где стоит. Знал, где стоит столик с телефонами, сколько шагов надо пройти Сталину, чтобы подойти к телефону. Сколько раз я наблюдал, как он это делает, когда раздавался звонок».

Трубку снял Маленков. Поздоровались.

— Прошу товарища Сталина.

Тот громко сказал, что звонит Хрущев и просит к телефону. Слов Сталина не было слышно, Маленков сообщил:

— Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему.

Никита Сергеевич повторил:

— Товарищ Маленков, я прошу товарища Сталина. Я хочу доложить товарищу Сталину об обстановке, которая сейчас складывается у нас.

Маленков повторил:

— Товарищ Сталин говорит, чтобы ты сказал мне, а я передам ему.

«Чем был занят Сталин? Сидел, пил и ел. Ему нужно было затратить полминуты или минуту, чтобы подняться из-за обеденного стола и подойти к столику, где стоял телефон. Но не захотел меня выслушать. Вероятно, ему доложил генеральный штаб, что командованием фронта решение принято неправильное: операция проходит успешно, наши войска, не встречая сопротивления, движутся на запад, а приказ о перегруппировке вызван излишней осторожностью командующего фронтом и члена военного совета.

Когда я просил, чтобы Сталин взял трубку, он проворчал:

— Хрущев сует свой нос в военные вопросы. Он не военный человек, а наши военные разобрались во всем, и решение менять не будем.

Об этом мне рассказал Анастас Иванович Микоян, который присутствовал при этом».

Хрущев сказал Маленкову, что наши войска, продвигаясь на запад, сокращают себе путь в немецкий плен:

— Мы растягиваем фронт, ослабляем его и создаем условия для нанесения нам удара с левого фланга. Этот удар неизбежен, а нам нечем парировать.

Маленков передал все Сталину. Ответ:

— Товарищ Сталин сказал, что надо наступать, а не останавливать наступление.

— Перед нами нет противника. Это-то нас и тревожит. Мы видим, что наше наступление совпадает с желанием противника. Мы, принимая решение, все взвесили.

— Товарищ Сталин говорит, что это ты навязал его командующему.

— Вы знаете характер Тимошенко. Если он не согласен, то навязать ему решение невозможно, да я никогда такой цели и не преследовал.

Маленков опять повторил:

— Надо наступать.

Разговор окончился...

Только к концу дня 19 мая Тимошенко остановил наступление на Харьков и приказал повернуть войска навстречу танкам Клейста. Но было поздно.

За пять дней Клейст фактически разгромил противостоявшие ему войска. 22 мая его части форсировали Северный Донец, соединились с 6-й немецкой армией генерал-полковника Фридриха фон Паулюса и перерезали пути отхода советским войскам.

9-я армия понесла тяжелое поражение. 6-я и 57-я армии и группа генерала Бобкина оказались в окружении. Тимошенко приказал своему заместителю Федору Яковлевичу Костенко объединить в своих руках командование окруженными войсками, надеясь, что опытный генерал сумеет организовать прорыв. Но пробились — в ночь на 29 мая — немногие. Остальные погибли или попали в плен.

30 мая на военном совете Юго-Западного направления Тимошенко подвел печальные итоги операции.

Общие потери — двести тридцать тысяч красноармейцев, полтысячи танков, три с половиной тысячи орудий и минометов. Погибли заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта генерал Костенко, командующие 57-й армией генерал-лейтенант Кузьма Петрович Подлас и 6-й армией — генерал-лейтенант Авксентий Михайлович Городнянский (прославившийся при обороне Смоленска), командующий оперативной группой генерал Бобкин, начальник штаба 57-й армии генерал-майор Андрей Федорович Анисов, командир 21-го танкового корпуса генерал-майор танковых войск Григорий Иванович Кузьмин, командир 220-й стрелковой дивизии Заки Юсупович Кутлин, недавно награжденный орденом Ленина и произведенный в генерал-майоры...

Возник вопрос, кому отвечать за поражение?

Тимошенко свалил вину на командующего 9-й армией генерал-майора Харитонова. Он подписал приказ, который мог стать для Харитонова смертным приговором:

«Командующий 9-й армией генерал-майор Харитонов бросил войска на произвол судьбы и трусливо сбежал... Генерал-лейтенант Малиновский и его штаб не проявили достаточной энергии и решительности для быстрого восстановления утерянного управления, и до сего времени руководство боевыми действиями доверяется обанкротившемуся в бою генерал-майору Харитонову.

ПРИКАЗЫВАЮ:

за потерю управления войсками и трусливое поведение в бою отстранить генерал-майора Харитонова от командования армией и предать его суду военного трибунала».

Федор Михайлович Харитонов в Гражданскую два раза был ранен. Его комиссовали с заключением: «К строевой службе не годен». Он рвался в армию и через два года добился своего, но несколько лет вынужден был прослужить в военкоматах. В 1930 году его взяли на курсы усовершенствования командного состава РККА «Выстрел» и потом дали полк. Шесть лет он командовал полком. Только перед войной начался его служебный рост: начальник штаба дивизии, потом корпуса.

В сорок первом Харитонов окончил курсы высшего начальствующего состава Академии Генштаба и сразу принял воздушно-десантный корпус, в июле его перевели заместителем начальника штаба Южного фронта, в сентябре дали армию.

Казалось, послужной список свидетельствовал против Харитонова: слишком быстро, не имея необходимого опыта, получил под командование крупное соединение. Но, командуя армией, Федор Харитонов показал себя стойким и умным командиром.

За несправедливо снятого генерала вступился Василевский, который знал, кто на самом деле виновен в провале операции. 26 июня 1942 года генерал-полковник Василевский был утвержден начальником Генштаба. Харитонов получил под командование только что сформированную 6-ю армию, воевал, стал генерал-лейтенантом, но через год, 28 мая 1943 года, умер в госпитале от тяжелой болезни.

За провал операции Сталин распорядился наказать Баграмяна, который во время операции стал начальником штаба Юго-Западного фронта.

В распоряжении Ставки говорилось:

«Баграмян оказался неспособным извлечь уроки из той катастрофы, которая разразилась на Юго-Западном фронте. В течение трех недель Юго-Западный фронт благодаря своему легкомыслию не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику восемнадцать—двадцать дивизий».

Баграмяна хотели отдать под трибунал. За этим последовал бы расстрел. Жуков вступился за Баграмяна, который, помня добро, потом, после 1957 года, сохранял доброе отношение к опальному маршалу (см. Красная звезда. 2001. 1 декабря). 26 июня 1942 года Ставка освободила Баграмяна от должности начальника штаба фронта. Иван Христофорович попросил Сталина назначить его на командную должность. И получил ответ по телеграфу: «Ставка назначила генерал-лейтенанта Баграмяна заместителем командующего 61-й армии».

В сталинском приказе командующий фронтом маршал Тимошенко, который в первую очередь нес ответственность за поражение, лишь упоминался:

«Понятно, что дело здесь не только в тов. Баграмяне. Речь идет также об ошибках всех членов Военного совета, и прежде всего тов. Тимошенко и тов. Хрущева.

Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе _ с потерей восемнадцати—двадцати дивизий, которую пережил ваш фронт и продолжает еще переживать, то боюсь, что с вами поступили бы очень круто. Поэтому вы должны учесть допущенные вами ошибки и принять все меры к тому, чтобы впредь они не имели места».

Летом 1942 года начальником оперативного управления Генштаба стал генерал-майор Петр Георгиевич Тихомиров. В конце июля Сталин поручил ему подготовить проект документа, анализирующего причины неудачи под Харьковом.

Подготовленный Тихомировым проект документа Сталин счел вредным: в сентябре генерала перевели на Ленинградский фронт заместителем командующего 42-й армией.

Сталин не изменил своего отношения к Тимошенко.

Маршал отделался легким испугом, хотя провал операции под Харьковом стал началом трагедии, постигшей Красную армию летом сорок второго, когда войска откатились до самого Сталинграда. В конце июня немцы расширили масштабы наступления.

Воспользовавшись неудачей советских войск под Харьковом, немецкие войска 28 июня начали наступление на воронежском направлении, ударили в стык между Брянским и Юго-Западным фронтами и прорвали оборону. Зимние бои заставили истратить все резервы, и бросить в бой было нечего.

Они захватили стратегическую инициативу, стремительно продвигаясь к Волге и к Кавказу. И вновь, как летом сорок первого, возникло ощущение полного поражения.

«В результате крупных просчетов, допущенных генеральным штабом и Ставкой, инициатива опять перешла полностью в руки противника, — вспоминал Рокоссовский. — Покоя не давало сознание того, что совершенно иначе развернулись бы события летом 1942 года, если бы армия воспользовалась завоеванной в Московской битве передышкой».

По его мнению, ситуация была предельно проста — сражение проиграно, нужно определить рубеж, на котором надо сосредоточить силы, способные нанести контрудар.

Вместо этого навстречу наступавшим немецким войскам бросали части, которые не успевали развернуться и подготовиться к бою. Немцы их перемалывали и продвигались вперед.

«Желание Ставки не соответствовало возможностям войск, — писал Рокоссовский. — К сожалению, это явление глубоко укоренилось начиная с первых дней войны во всех звеньях руководящего командного состава. Все инстанции считали необходимым повторять то, что шло от Ставки, хотя обстановка, складывающаяся на фронте, к моменту получения директивы менялась и не соответствовала полученному распоряжению».

Бои, которые шли с июля по ноябрь 1942 года на юге страны, оказались крайне неудачными для Красной армии. Потери составили в общей сложности шестьсот двадцать пять тысяч бойцов и командиров, причем чуть ли не половина числилась пропавшими без вести.

Красная армия потеряла обширные территории, передовые части вермахта вышли к Волге и Главному Кавказскому хребту.

Значительная часть вины за это лежит на маршале Тимошенко, пишет профессор генерал-полковник Михаил Никитович Терещенко (см. Красная звезда. 2002. 15 июля). Во время войны Терещенко сам воевал на Юго-Западном направлении.

Вину с ним разделяет Сталин.

«Ход летней кампании сорок второго, — считает генерал армии Семен Иванов, — и, не исключено, всей войны пошел бы по иному руслу, если бы Сталин учел данные нашей разведки, а также информацию западных держав и в соответствии с этим сосредоточил основные резервы на южном крыле советско-германского фронта, снабдив их в возможно большем количестве авиацией и зенитными средствами. Но потребовалось еще немало времени и жертв, прежде чем Сталин постиг требования военной стратегии и научился прислушиваться к мнению компетентных военных деятелей».

Вместо Баграмяна начальником штаба фронта прислали генерал-лейтенанта Павла Ивановича Бодина. Но Тимошенко плохо его принял. 6 июля 1942 года, когда шли напряженные бои, Тимошенко уехал на вспомогательный пункт управления. Начальник штаба лишился связи с командующим фронтом. Сутки фронт не докладывал в Генштаб об обстановке. Это было чрезвычайное происшествие.

9 июля генерал Бодин сообщил в Генштаб:

«Всю сложность обстановки, какая назрела у нас, передать маршалу шифром по радио или с офицером связи не удается и невозможно. Доложил свои соображения тов. Хрущеву. Мы пришли к выводу о необходимости приезда маршала на основной командный пункт. Ответа не получили, но через лиц, прибывших от маршала, узнали, что с приездом на основной командный пункт он не торопится. Его отсутствие не позволяет проводить все неотложные мероприятия по проведению решения в жизнь с должной быстротой и решительностью...

Все мероприятия проводятся, но без доклада маршалу. У меня есть определенные опасения, что это дело добром не кончится».

«Товарищ Бодин! — ответил Василевский. — Если это необходимо, можете передать командующему фронтом, что Ставка считает — в целях удобства управления командующему фронтом лучше быть на основном командном пункте».

Только после этого Тимошенко вернулся в штаб фронта. Но фронт утратил связь со своими армиями и не мог ими управлять (см. воспоминания генерала армии Семена Матвеевича Штеменко «Генеральный штаб в годы войны»). Войска отступали в беспорядке, не имея ни боеприпасов, ни горючего. Армейские и фронтовые склады, все имущество досталось немцам.

Рассказывают, что в те дни у Тимошенко просто опустились руки. Маршал, по словам Хрущева, стал изрядно выпивать. Семен Константинович был подавлен, окружающим казалось, что он ищет смерти.

В какой-то момент Тимошенко вдруг объявил: они с членом военного совета фронта, дивизионным комиссаром Кузьмой Акимовичем Гуровым остаются, чтобы организовать войска, которые сумеют переправиться через Дон.

«Это было, на мой взгляд, очень странное решение командующего, — вспоминал Хрущев. — Несколько дней мы не имели с ним связи. Он не имел связи и со штабом. Мы его просто не могли найти. Когда Сталин обращался к нам, то мы не могли ответить, где находится командующий. Получается, что вроде бы мы его где-то бросили. Это в сталинские-то времена, когда любому мерещилось на каждом шагу — измена, предательство!

В тяжелейший период для нашей армии и уже дважды подряд на направлении, где командует Тимошенко и где я являюсь членом военного совета, подвергаются такому жесткому разгрому наши войска. А командующего вообще нет. Значит, он сбежал? Нет вместе с ним и члена военного совета дивизионного комиссара Гурова. Ей-богу, появилась у меня тогда такая мысль. Хотел ее отогнать, но она как бы сама нанизывалась...

Получаем новый приказ — переместить штаб в Сталинград. Поехали туда и в дороге встретили Тимошенко!

Позднее Гуров рассказывал мне, что они отсиделись в стоге сена. Разостлали под собой бурки и командовали теми, кто был вокруг. Никакой связи не имели.

— У Тимошенко, — говорит Гуров, — было такое настроение: что же поеду я сейчас и буду сидеть в штабе? Что я могу сказать Сталину? Войск нет, управлять некем. Мне будут указывать, как отражать натиск противника, а отражать-то нечем.

Одним словом, все сразу: и уязвленное солдатское самолюбие, и огорчение».

Может, маршал и в самом деле искал смерти, а скорее, боялся разговора со Сталиным. Что он, погубив столько людей и дивизий, мог сказать Верховному главнокомандующему?

Немцы били в стык Юго-Западного и Южного фронтов, точно зная, что стыки — самое слабое место у советского командования. Командующий Южным фронтом генерал-лейтенант Родион Малиновский должен был оборонять огромную линию фронта от Ростова до Дона в районе станицы Вешенской.

Прилетел начальник Генштаба Василевский. Он увидел, что немцы прорывают оборону на разных направлениях. Остановить немецкое наступление никак не удавалось.

Немцы разгромили Юго-Западный фронт, смяли Южный фронт. Вокруг Ростова была солидная оборона. Но немцы обошли город и вышли на Дон восточнее Ростова. Стали форсировать Дон. Красноармейцы бросили город, и противник 24 июля занял Ростов без боя.

Южный фронт, понесший потери, расформировали. За потерю Ростова и Новочеркасска генерал Малиновский попал в опалу. И только Хрущев спас Родиона Яковлевича от наказания. Он отделался понижением в должности.

В результате грубых просчетов Сталина и неумелого командования Тимошенко немецкие войска прорвали оборону в полосе около трехсот километров и прорвались к Сталинграду.

В июле штаб Юго-Западного фронта передали новому фронту — Сталинградскому. Остатки разгромленного фронта усилили несколькими резервными армиями.

Хрущева вызвали в Москву. Сталин спросил:

— Кого назначим командующим?

Стали перебирать возможные кандидатуры. Фамилия Тимошенко даже не упоминалась. Надо, кстати, заметить, что Никита Сергеевич не преминул сообщить Сталину о странностях в поведении Семена Константиновича.

К тому времени вождь уже успел разочароваться в большинстве своих любимцев. В сорок первом он перепробовал двадцать восемь генералов на роль командующих фронтами. Каждый третий был выходцем из Первой конной армии. Через месяц-другой Сталин снимал их с должности. Все они оказались непригодными для высоких должностей.

23 июля Сталинградский фронт возглавил генерал Василий Николаевич Гордов, членом военного совета остался Хрущев, начальником штаба — генерал Павел Иванович Бодин. Вскоре Бодина перевели на Закавказский фронт. 2 ноября 1942 года генерал Бодин погиб во время проведения Нальчикско-Орджоникидзевской операции — попал под бомбежку...

31 августа Жукову, командовавшему Западным фронтом, позвонил Сталин:

— Оставьте за себя начальника штаба фронта, а сами немедля выезжайте в Ставку.

Вечером Жуков был в Кремле.

Сталин не тратил время на приветствия. Сразу сказал:

— Плохо получилось у нас на юге. Может случиться то, что немцы захватят Сталинград. Не лучше обстоят дела и на Северном Кавказе. Очень плохо показал себя Тимошенко. Мне рассказывал Хрущев, что в самые тяжелые моменты Тимошенко бросал штаб фронта и уезжал с адъютантом на Дон купаться. Мы его сняли. Вместо него поставили Еременко. И решили назначить вас заместителем Верховного главнокомандующего и послать в район Сталинграда для руководства войсками на месте. Сейчас там Василевский и Маленков. Маленков пусть останется с вами, а Василевский сейчас же возвращается в Москву... Когда вы можете вылететь?

— Готов вылететь немедленно, — ответил решительный Жуков, зная, что иной ответ не предполагается.

— Ну вот и хорошо, — заключил Сталин и, довольный, спросил: — А вы не голодны?

— Неплохо было бы подкрепиться, — честно сказал Жуков.

Сталин нажал кнопку звонка. Появился неизменный Поскребышев.

— Скажите, чтобы дали чай и бутерброды.

Маршал и драматург

Тимошенко отозвали в Москву. Три месяца, до октября 1942 года, Семен Константинович сидел без дела. У него появилось время для знакомства с литературными новинками, до которых на фронте руки не доходили.

В четырех номерах «Правды» (24—27 августа) печаталась новая пьеса популярного тогда драматурга Александра Евдокимовича Корнейчука «Фронт». Это были те самые дни, когда немецкие войска подошли к Сталинграду.

В вечернем сообщении Совинформбюро 25 августа впервые говорилось о том, что бои ведутся северо-западнее Сталинграда. В газетах это сообщение появилось 26 августа. А на следующий день, 27 августа, «Правда» вышла с передовой, на которую все обратили внимание, — «Бить немцев везде!».

В ней говорилось:

«Если мы сейчас не остановим врага, то он продвинется дальше, и положение нашей страны станет еще острее. С болью в сердце воспринимает советский народ каждое сообщение об отходе той или иной нашей части.

Да, враг платит кровавой ценой за каждый шаг своего наступления. Степные просторы Дона и Кубани усеяны трупами фашистов и ломом немецкой техники. Но натиск немцев на Юге еще не сломлен, и их продвижение еще не остановлено. Вот почему вся наша Родина с тревогой требует от воинов Красной Армии:

— Остановить врага! Не пускать его дальше ни на шаг!»

Именно в этот момент в главной газете страны появилась пьеса Корнейчука. Содержанием пьесы был конфликт между старым и недалеким командующим фронтом генерал-лейтенантом Горловым и молодым генералом Огневым.

Горлов — герой Гражданской войны, но он ничему не научился и учиться не желает, поэтому безнадежно отстал от современной военной науки. Огнев, напротив, получил хорошее военное образование и сражается по-современному. Он видит, что командующий фронтом отдает глупые приказы, поэтому сам разрабатывает план операции, получает санкцию Ставки, успешно проводит операцию и становится командующим фронтом...

На следующий день после окончания публикации, 28 августа, маршал Тимошенко, вероятно, узнав себя в образе генерала Горлова, отправил вождю возмущенную телеграмму:

Сталин ответил Семену Константиновичу в тот же день:

Сталин даже переслал автору пьесы и телеграмму Тимошенко, и свой ответ маршалу. Драматург был счастлив:

Тимошенко, конечно, не знал, что Сталин читал пьесу до публикации и сам правил текст. Вот что вождь вставил в уста одному из героев Корнейчука:

— Много еще у нас некультурных командиров, не понимающих современной войны, и в этом наша беда. Войну нельзя выиграть одной лишь храбростью. Чтобы выиграть войну, кроме храбрости нужно еще умение воевать, умение воевать по-современному. Опыт Гражданской войны для этого недостаточен.

Сообщая молодому генералу Огневу, что он поставлен командовать фронтом, член военного совета фронта произносит монолог, почти полностью написанный Сталиным:

— Сталин говорит, что нужно смелее выдвигать на руководящие должности молодых, талантливых полководцев... Надо бить самовлюбленных невежд, бить в кровь, вдребезги и поскорее заменить их другими, новыми, молодыми, талантливыми людьми, иначе можно загубить наше великое дело...

По распоряжению Сталина за постановку пьесы взялись сразу несколько театров. Начались и съемки кинофильма «Фронт». Новый начальник Главного политического управления Красной армии Александр Сергеевич Щербаков отправил Сталину проект рецензии на пьесу Корнейчука с припиской:

«Рецензию прошу разрешить напечатать без подписи в газетах «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и во фронтовых газетах».

Публикация пьесы имела для вождя большое значение. Разговаривая с военачальниками, Сталин интересовался их мнением относительно «Фронта».

Генерал-полковник Иван Степанович Конев, не зная, что Сталина можно по праву назвать соавтором Корнейчука, искренне ответил:

— Очень плохое. Когда командующего фронтом шельмуют, высмеивают в «Правде», это имеет не частное значение. Речь идет о ком-то одном, но это бросает тень на всех.

Сталин сделал ему выговор:

— Ничего вы не понимаете. Это политическая необходимость. В этой пьесе идет борьба с отжившим, устарелым, теми, кто тянет нас назад. Это хорошая пьеса. В ней правильно поставлен вопрос.

Конев продолжал настаивать, что в пьесе много неправды:

— Я не защищаю Горлова, я скорей из людей, которых подразумевают под Огневым, но в пьесе мне все это не нравится.

Тут уже терпение Сталина кончилось, он врезал генералу:

— Вы Огнев? Вы не Огнев. Вы уже тоже зазнались. Вы зарвались, зазнались. Вы, военные, вы все понимаете, вы все знаете, а мы, гражданские, не понимаем. Мы лучше вас понимаем, что надо и что не надо. — Сталин повернулся к Жукову: — А вы какого мнения о пьесе Корнейчука?

Жуков ответил, что еще не читал.

Сталин распорядился, чтобы члены военных советов фронтов опросили всех высших генералов. Командующий артиллерией Западного фронта генерал-майор Иван Павлович Камера сгоряча сказал Булганину:

— Я не знаю, что бы сделал с этим писателем. Я бы с ним разделался за такую пьесу.

Его слова включили в донесение, и только заступничество Ивана Степановича Конева спасло генерала артиллерии от больших неприятностей.

Не только Тимошенко с Коневым, но и многие другие генералы обиделись на то, что их изобразили отсталыми и неумелыми. Они считали, что драматург порочит высшее командование и подрывает боевой дух армии.

Они не понимали, что на карту поставлено нечто большее, чем репутация военачальников, — авторитет самого Сталина. Ему требовалось алиби, полное оправдание, и он нашел его — обвинил во всем старых и неумелых генералов, поэтому поддержал драматурга Корнейчука, поэтому расстрелял генерала Павлова и многих других.

Но остался без ответа главный вопрос — кто же назначил на высшие посты маршалов и генералов, которые не умеют воевать и которых пришлось срочно менять? Кто же им доверил армию? Кто, как не Сталин?

Двадцать с лишним лет спустя, в начале 1966 года, Александр Трифонович Твардовский работал над поэмой «По праву памяти». И у него родились такие строки о Сталине:

Сталинский расчет оказался правильным. В стране приняли пьесу, читатели и зрители согласились со сталинско-корнейчуковской трактовкой причин неудач и поражений.

Нарком танковой промышленности Вячеслав Александрович Малышев в июле сорок первого потерял должность из-за невыполнения плана выпуска танков «Т-34». Сталин послал его в Сталинград наладить работу военной промышленности города.

«В эти дни прочитал пьесу Конейчука «Фронт», — вспоминал Малышев. — Хотя художественно недоработано, но правды много, очень много. Прямо перед глазами были эти Удивительные, Хрипуны и им подобные...

Штабные работники малокультурны, многие не могут связать десятки событий или увидеть за этими, на первый взгляд, разрозненными событиями план противника (а он, безусловно, есть, и задача штаба — возможно быстрей разгадать этот план).

Вместо этого гоняются за мелочами, ломают голову над мелкими делами, а в это время младшие работники штаба, которые должны заниматься более мелкими делами и обрабатывать материалы для старших начальников, бездельничают, спят, разговаривают...» Александр Корнейчук настолько угодил Сталину, что вождь распорядился провести драматурга в академики, в 1943 году назначил его заместителем наркома иностранных дел СССР, а на следующий год — наркомом иностранных дел Украины.

Его жену писательницу Ванду Василевскую (дочь министра в довоенном польском правительстве) уже после войны вождь намеревался сделать министром иностранных дел народной Польши, но в последний момент удержался.

Сваты

Пока в пламени войны не закалились новые командиры, Сталин перебрасывал Тимошенко с фронта на фронт. Но у маршала ничего не получалось. 3 февраля 1943 года Тимошенко, который четыре месяца командовал Северо-Западным фронтом, был отозван в Москву.

Сталин перевел Тимошенко на роль представителя Ставки, лишив его возможности непосредственно командовать войсками.

В марте—июне 1943 года Семен Константинович в роли представителя Ставки координировал действия Ленинградского и Волховского фронтов.

В июле—ноябре 1943-го координировал действия Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота.

В феврале—июне 1944-го координировал действия 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов.

В августе 1944-го — мае 1945-го координировал действия 2-го, 3-го и 4-го Украинских фронтов.

Сталинский гнев, который после войны обрушился на многих видных военачальников, обошел стороной Семена Константиновича. 4 июня 1945 года он стал кавалером полководческого ордена Победы, хотя историку не просто привести примеры выигранных им сражений.

После войны в вооруженных силах начались сокращения. Многие военачальники остались без дела. Тимошенко в июле 1945 года получил назначение командующим войсками Барановичского военного округа. На следующий год на короткое время возглавил Белорусский округ и тут же был переведен в Южно-Уральский. В 1949 году вновь возглавил Белорусский округ.

Тимошенко оставался у вождя в чести. Более того, они оказались сватами. После войны Василий Иосифович Сталин женился на дочери Тимошенко Екатерине. Они стали жить вместе в 1946 году, брак был гражданским, потому что официально Василий так и не развелся с первой женой Галиной Бурдонской.

Екатерина Тимошенко оказалась весьма практичной особой. Василий после войны командовал авиакорпусом в оккупированной Германии, оттуда Екатерина вернулась с богатыми трофеями. И в Москве жила на широкую ногу.

Жили они в знаменитом Доме на набережной и получили дачу, которую только-только построил главный маршал авиации Новиков в Усове на берегу Москвы-реки.

Новикова в апреле 1946 года посадили. Считается, что именно Василий Сталин сыграл роковую роль в судьбе Новикова. Так что маршальская дача была своего рода трофеем. Это было принято в те времена. Прокурор Вышинский получил дачу бывшего секретаря ЦК Леонида Петровича Серебрякова, арестованного по подписанному тем же Вышинским ордеру. Причем до ареста Андрей Януарьевич часто гостил у Серебрякова и нахваливал дачу...

Екатерина Тимошенко была красивой женщиной. Но совместная жизнь с Василием оказалась непростым делом. Он сразу повышал голос, если ему что-то не нравилось. Отношения у супругов быстро разладились. Говорят, что Екатерина Тимошенко плохо относилась к детям Василия от первой жены, чуть ли не морила их голодом.

По словам невзлюбившей ее Светланы Аллилуевой, Екатерина Тимошенко походила на гоголевских колдуний. О ее матери, первой жене маршала Тимошенко, ходили разные слухи романтического толка.

Весной 1923 года в Минске Семен Тимошенко влюбился в красавицу турчанку по имени Нургаиль, которая в декабре родила ему дочь Катю, а через десять дней бесследно исчезла. Ходили слухи, что она бежала в Польшу.

Через три года Тимошенко женился вновь на учительнице Анастасии Михайловне Жуковской, она родила ему дочь Ольгу и сына Константина.

В 1949 году Екатерина Тимошенко и Сталин-младший расстались. У Екатерины и Василия Сталина было двое детей — сын Василий и дочь Светлана. Жизнь у внуков маршала и вождя не сложилась. Василий Сталин-младший рано пристрастился к наркотикам и умер молодым. Светлана Сталина-младшая родилась нездоровой и умерла в сорок лет.

Сын Тимошенко от второго брака, Константин, окончив военную академию, работал в оборонной промышленности. Он женился на дочери маршала Василия Ивановича Чуйкова. Зять Тимошенко (муж младшей дочери Ольги) служил военным атташе во Франции...

В апреле 1960 года Тимошенко серьезно заболел. Его перевели в группу генеральных инспекторов Министерства обороны. Это была синекура для военачальников, которым была ненавистна мысль о пенсии. В 1962 году он возглавил Советский комитет ветеранов войны. До конца жизни Тимошенко оставался кандидатом в члены ЦК КПСС.

Через двадцать лет после войны, 18 февраля 1965 года, уже при Брежневе, он получил вторую Золотую Звезду Героя Советского Союза. Леонид Ильич не упускал случая сделать приятное маршалам и генералам. В 1968 году Брежнев сделал пометку в своих рабочих записях:

«О наградах. Дать Гречко орден Ленина, Ворошилову и Буденному — героев. Епишеву — Ленина, Тимошенко, Еременко, Баграмяну и Москаленко — ордена Октябрьской революции. Всем маршалам дать по служебной «чайке».

Такое слово у Брежнева с делом не расходилось. По случаю пятидесятилетия советских вооруженных сил Тимошенко получил орден Октябрьский революции и Почетное революционное оружие с золотым изображением государственного герба.

Семен Константинович Тимошенко скончался 31 марта 1970-го. Урну с его прахом захоронили в Кремлевской стене.