Ипотека страданий

Ипотека страданий

Наталья Зайцева

No Kidding Press

Информация

от издательства

Зайцева, Н.

Ипотека страданий / Наталья Зайцева. — М. : No Kidding Press, 2022.

ISBN 978-5-6047288-0-2

Дебютная прозаическая книга драматурга Натальи Зайцевой — хроники одного года прекарной жизни творческого человека: перемещения между городами, долги, с которыми не помогают расплатиться достижения на театральном поприще, наскучившие подработки, влюбленности и свидания без иллюзий. Где-то между — воспоминания о детстве за полярным кругом, переживание заброшенности в мир и надежда на то, что страдания — это ипотечный вклад в счастье, которое вот-вот начнется.

© Наталья Зайцева, текст, 2022

© No Kidding Press, издание, оформление. 2022

Зима

1.

У метро продают елки. Маленькая — тысячу четыреста, «Ночная красавица» — от тысячи семисот. И «красавица» тоже небольшая. Примерно такую я пошла рубить домашним топориком, который нашла на своей первой съемной квартире. Мне было семнадцать, я училась на первом курсе и жила с бывшей одноклассницей. Кажется, ей не нравилось со мной жить. После Нового года ее родители дали знать моим, что Таня не будет со мной больше жить. После зимних каникул я устроилась в общежитие. Но накануне я срубила для нас елку. Через дорогу от дома был лес. В нем такие большие сугробы. Я выбрала небольшую елочку и стала рубить. Это оказалось непросто: то ли топор был тупой, то ли моих навыков было недостаточно. Но я вышла из леса с елкой и с топором. На мне было длинное черное пальто — его передала двоюродная сестра из Питера. Приталенное, с пуговицами в два ряда, оно делало меня высокой и похожей на народоволку. Заканчивался 2000-й год. Мне было весело. Единственное воспоминание о ссоре с Таней: я сижу на балконе, за которым начинается лес, и горько плачу. Кажется, из-за того, что Таня считает меня плохой.

2.

Почти любая жизненная подробность рифмуется в моей голове с воспоминаниями, вызывающими тоску или острое страдание. Не могла уснуть, зажгла аромалампу — стала думать, как засыпала при свете, когда мама читала. Просила ее выключить, а она отвечала: отвернись и спи. Что она читала? Библию? Книги о том, как лечиться чаем?

3.

Один парень из бывших петрозаводских знакомых оставил комментарий под моим постом о том, что я еду в Берлин делать спектакль. «Зайцева! Это вообще невероятно! Какой-то истфак в бэкграунде, унылые вечера в кафе ПТЗ, провинция, безысходность, тлен… И вдруг! Я мировоззренчески с тобой не совпадаю, но чертовски рад за твой успех! Успех, к тому же, сделанный своими руками. Нет слов, нет, блять, слов просто». Интересное видение моего всего. Я сдержаннее в оценках. И вечера были не такие уж унылые. И в провинции я не чувствовала безысходности, только надежду. И не успех, а долги. Четыре месяца арендной платы.

4.

Я живу в клинике эрготерапии в Берлине. Эрготерапия — это лечение трудом или что-то типа арт-терапии, но Настя говорит, что это не арт-терапия. Настя — 47-летняя актриса, которая много лет живет в Германии и владеет сетью этих клиник. Сегодня канун Рождества — 24 декабря. Сегодня я пойду к ним на праздничный ужин. Сейчас 10:30 и я хочу выйти погулять немного, когда высохнет голова.

5.

Что за испуганность настигает в Европе, где тепло и сытно. Или я переживаю, что не смогу обеспечить себе такой уровень жизни всегда? Подзаборный страх включается, как будто сигнализирует you don’t belong here. Как будто зашла в отель Ритц Хилтон в грязных ботинках и встала на красный ковер в ожидании когда сгонят.

6.

Возможно, я всю жизнь живу в депрессии и поэтому не замечаю, что нахожусь в ней.

7.

Ночью на Александрплац в меня попала петарда.

Фейерверки были дикие. Они с войны, им ничего не страшно, кричала я. Фейерверки у них взрывались иногда прямо из рук. Пахнет порохом, дым. Мне огонь попал под пальто и вылетел куда-то. На джинсах остались подпалины.

8.

Ксюша завтра приезжает за деньгами и просила отдать в рублях, а у меня евро — и все банки закрыты в праздники, а у обменников такой курс, что это просто кража. Я боюсь потерять эту квартиру. Никто не будет сдавать мне целую квартиру в хорошем районе по цене комнаты и еще не спрашивать плату в срок.

9.

Отдала все деньги и осталась должна за декабрь.

10.

Читаю книжку для подростков: о том, как мальчику, потерявшему маму, помогают соседи и знакомые.

11.

Дочитывала ту книжку, шла из вагона-ресторана и, попадая в заснеженное и шаткое пространство между вагонами, думала: как же грустно. Приехала в Петрозаводск — герпес.

12.

Может быть, все всё делают из страха.

13.

Мне снится, что предъявляю претензии своему папе, но через других людей.

14.

Серая русская машина довезет тебя за сто руб­лей от вокзала, написала мне Са, вызвав такси в первый день. Сегодня в очереди Сбербанка сняла себя зачем-то на фронтальную камеру без очков. Я выгляжу как серая русская машина зимой в девять утра в предрассветных сумерках.

Моя полная тезка (всё, включая дату рождения) где-то в Самаре взяла кредит, теперь на мой номер приходят оповещения о задолженности. Полдня прошли в разбирательствах, вечером поезд, завтра в Москву.

15.

В последнее время, где бы я ни находилась, я всегда хочу в Москву.

16.

Сегодня я не хочу ничего писать.

17.

На случай, если я и сегодня не захочу ничего написать, пишу.

18.

Сегодня снова ничего не буду писать, потому что жить слишком тяжело.

19.

Я дочитала книгу, в которой автор описывает, как две недели живет в резиденции, встает под вечер, читает Уитмена и пишет поэму, а потом издает дурацкую короткую детскую книжку за свой счет, тратя на нее аванс за книгу, которую ему заказали благодаря публикации рассказа в New Yorker. И я подумала, что тоже живу писательской жизнью, когда трачу день на то, чтобы встретиться с редактором подкастов одного популярного издания, расспросить его о том, как делаются подкасты, получить от него в дар редкую пластинку Father John Misty (когда он жил в Лондоне, он увидел ее в магазине и вспомнил обо мне), вечером — пойти на дискуссию про растительный поворот в гуманитаристике «Выращивая растения в себе», где одним из участников был чайный гриб в баночке.

Но тот писатель заведует поэтической кафедрой и живет в Нью-Йорке.

20.

Жгу мятное масло, в комнате пахнет жвачкой и профилакторием «Уют». Помню, как читала «Джен Эйр» на кровати в номере. Профилакторий располагался в горах и напоминал сериал «Твин Пикс»: деревянные интерьеры, избыток природы вокруг. По соседству — теплицы Полярного ботанического сада, самого северного в мире. В профилактории были процедуры. Мне, десяти лет, были назначены: ингаляции в специальной комнате (люди сидят кружком и вдыхают мятный хвойный пар), кислородные коктейли (пенка в стаканчике), травяные коктейли (холодный настой перед ужином) и ванны с пузырьками (советское джакузи). От ванн я заболела циститом, мама капала на ложку с сахаром анисовые капли. Если бы ничего хуже со мной в детстве не случилось, я бы ненавидела запах аниса. Но я его люблю. В профилактории было пустынно. Полярное лето: вечность и пустота.

Зашла на сайт профилактория сейчас: бассейн с видом на горы, камины. В Википедии о ботсаде и его православном руководителе:

«Также Полярно-альпийский ботанический сад-институт КНЦ РАН, директором которого является Жиров, поразил научную общественность методиками лечения лиц, страдающих нервными и психическими расстройствами. Создают и апробируют их не специалисты-психиатры, а сотрудники ботанического сада. По мнению М. М. Диева, один из лучших ботанических садов России на глазах превращается в рефугиум для людей, не нашедших себя в настоящей науке».

Трогательно, что ученые используют для своих метафор научные термины. Рефугиум для не нашедших себя. Почитала статью академика, она вполне в духе растительного поворота предвещает растущую власть нечеловеческих видов, однако призывает вернуть антропоцентризм: «Лишь христианская логика, четко разграничивающая человека, созданные им организмы и создания Творца, способна расставить всё по своим местам в преддверии наступающего хаоса».

21.

Моя жизнь три года назад и моя жизнь, когда мне было десять, одинаково важны. Я — это биологическое микросообщество бесконечных себя и себя. Чем дольше я живу, тем меньше будет желающих меня утешать. Самой себе стать семьей и сообществом — в этом состоит спасительность писательства. Возможно, сейчас неблагоприятный период и мне необходим рефугиум.

22.

Когда у тебя умирает близкий, то волна, которая его уносит, смывает и всю жизнь, связанную с ним.

23.

Не могу поверить: американец, когда-то выразивший желание перевести и поставить мою пьесу, прислал сегодня перевод.

24.

Я была на дне рождения у племянника, ему семь. Когда я потянулась его поцеловать, он сказал «здравствуйте» и отвернулся. А телом остался стоять на месте. Послушным семилетним телом. Он меня не узнал. Для меня шесть месяцев — пустяк. По его времени мы не виделись три года. Каким чужим приехал папа на мой день рождения, когда мне исполнилось тринадцать. Кажется, я задумалась, прежде чем назвать его на ты.

25.

У N жена покончила с собой. Их дочке тринадцать лет. Ощущение кошмара и непоправимости. Больше никогда не будет хорошо.

26.

Помню шов на его голове, и тогда я смогла заплакать.

27.

Я хочу быть ближе, но не знаю как. Не знаю, что уместно. Важно набираться сил, чтобы в момент, когда рядом окажется заблудшая душа, суметь помочь, сказала Са. Сегодня я гуляла с Аней. У пруда стоял старик, у него в ногах на снегу билась рыба. Удивительно, что он поймал ее в этом пруду, сказала Аня, это щука. Мы прошли еще немного, и Аня сказала: мне ее жаль. Мы обернулись, и я увидела красную руку мужчины, и как он медленно наклоняется к рыбе. Он швырнул ее в пруд. С ней всё будет в порядке? — спросила я. Аня ответила: да. Потом мы пошли в магазин, и Аня купила мне еды.

28.

Первая жена моего отца тоже покончила с собой.

29.

Быть счастливой — это работа. «Если вам слишком легко, положите груз на поясницу»

(приложение «Подтянутость за 30 дней»).

30.

Я хочу быть ясной. Мне важно говорить прямо. Культивация сказанного впроброс забирает важность у сказанного впрямую. Если тебя долго убеждать, что вся твоя речь — это «пустая речь», как говорила та женщина в интервью о лакановском психоанализе, ты просто перестанешь говорить и стремиться быть понятой.

Неприкосновенность частной жизни. Невоз­можность рассказать о себе. Тайная жизнь людей.

31.

Каким теплым бывает собственное тело, когда с него снимаешь одежду.

Я выхожу из дома, чтобы с кем-то встретиться.

Я не могу избавиться от фигур умолчания: во-первых, я оберегаю чужую частную жизнь, во-вторых, умолчания вмещают больше, чем слова.

32.

Те, кому рассказываю, никогда потом не поднимают этой темы. Рассказ превращается в единичное событие, как булыжник в воде. Эту метафору с тонущим камнем я хотела применить к травме утраты как таковой: когда кто-то умирает, сначала кажется, что боль не пройдет никогда и отсутствие человека всегда будет заметно; но проходит два месяца — и ты смеешься, год — влюбляешься.

Однажды двоюродная сестра меня спросила: как ты можешь так убиваться из-за парня после всего, что с тобой было? Может, когда я убиваюсь из-за парня, я убиваюсь сразу из-за всего.

Однажды Е. спросила: как это случилось? Я ответила и потом забыла сумку с ноутбуком в том кафе.

Однажды N спросил: а кто у тебя покончил с собой? Я ответила: иди нахер. Тон, вот проблема. Всё кажется не просто враньем, а оскорбительным враньем.

33.

А недавно Андрей говорит: везет сиротам, — и замолчал. Почему? «Им квартиры дают».

Почему-то все говорят «сироты» и подразумевают детский дом. То же с бездомными. Я сирота и бездомная.

Вот так бы я ему сказала, а потом пришлось бы рассказывать.

34.

Сегодня весь день провела в загородной реабилитационной клинике, чтобы написать в их корпоративный журнал про юмор врачей. Если повезет, то еще за день я напишу текст, за который обещают шесть тысяч рублей. Ем картошку с тушенкой, которую отдала Т., потому что это тушенка ее мамы, а мама только что умерла.

35.

Если бы это был роман про жизнь, то я бы написала: У меня есть друг, который сейчас работает в Администрации Президента и напивается каждые выходные. И когда-то я написала ему письмо с признанием в любви, вот оно:

«Дорогой П.! В последние два дня я занимаюсь тем, что пишу письма и не отправляю их. Вчера написала длинное письмо родственникам, но не отправила, а теперь решила написать тебе и, может быть, отправлю. Я думаю о тебе. Я очень хотела отнестись к этому двойному Киеву легкомысленно, но у меня не получилось. Хотя в конечном счете, конечно, всё забудется и я переключусь на другое, как это бывает всегда. Но тогда тем более надо об этом сказать сейчас, пока актуально.

Ну, то есть понятно уже, что это признание. Неловко такие письма читать, я знаю.

Зато картина мира вокруг тебя станет более полной.

Иногда мне кажется, что это всё полная ерунда, иллюзия и накрут, а иногда я вдруг начинаю вести с тобой внутренние диалоги, например, когда еду на велосипеде, и понимаю, что мне все-таки это важно, а если мне важно, значит, и вообще важно и черт с ним, что накрут. Правда, внутренние диалоги длятся недолго, так как ты в них ничего не отвечаешь толком, разве что говоришь что-нибудь скучное про свою холостяцкую жизнь или про то, что в слово „люблю“ все вкладывают разные смыслы, или про количественные суффиксы в японском языке и зайцев (это в лучшем случае), или про то, что мы „просто общаемся“, и ты мог бы так общаться хоть с ***, хоть с *****, и я сразу думаю: ладно, стоп.

Еще я думаю, вот ты пьешь, например. И чувства твои от этого скачут и заволакиваются всё время, и ты не ты, и вся эта бесконечная охота за ощущениями тоже напоминает опьянение. Но ведь это не самый худший способ жить, наверное.

Но возвращаясь к тому, что мне важно сказать. Когда ты уезжал в Киев, тогда еще, год назад, я прочитала рассказ Чехова „О любви“, и меня вдруг накрыло. Я подумала, что я — как герой рассказа, а ты — как девушка в этом рассказе. И что на самом деле, когда любишь, надо говорить, что любишь. А всё остальное — „роковые вопросы“, которые к делу не относятся вообще. Я подумала, что надо тебе сказать о том, что я тебя люблю. И волновала себя этой мыслью несколько дней. Но потом я познакомилась с твоей женой и поняла, что не надо это говорить, что это глупо и непорядочно. Красота жеста (сомнительная, на самом деле) не стоит рисков. Да и никогда не знаешь точно, правда или показалось. Потом я как-то переключилась на другое. А вот сейчас я что-то не хочу ждать, когда переключусь на другое. Делать вид, что ты мне так же безразличен, как я тебе, нет никакого смысла. Разве что ради игры — но я ничего не выиграю в этой игре, а проигрывать и так нечего. Играть в пинг-понг и спать спьяну мы сможем и после этого письма, если захотим.

Так что вот, несмотря на то, что всё это глупо, безнадежно и безответно, и очень неловко, я тебе говорю, что я тебя люблю. Пусть значение этого слова непонятно. Но если я попытаюсь объяснить, будет еще хуже. Всегда есть как пример письмо Татьяны Онегину — там всё подробно расписано. И, значит, ждет меня суровость и холодность.

Вообще, это всё ужасно стыдно. Но человек переживает любой стыд и позор. Мне один мой друг рассказывал, как ехал в поезде, когда ему было 14 лет, и забыл закрыться в туалете, взобрался на унитаз, напрягся, и тут открыли дверь. Почему-то я запомнила этот случай: может быть, позу и шаткий вагон хорошо себе представила».

36.

Мишель Фуко писал: «Человек на Западе стал признающимся животным». Истина, по мнению западного человека, конструируется из признаний.