Исцеление вечности

Эпилог

Я стояла на обочине пустынной дороги, обратив взгляд на Внешнюю стену Нью-Ковингтона, и снег осыпал мою одежду и волосы. Отсюда далекие вампирские башни еле виднелись сквозь тьму и вьюгу. Они слабо поблескивали — маленькие, жалкие в сравнении с бескрайними просторами вокруг. Дорога, петляя, уходила в старые пригороды, где в ожидании неосторожной жертвы рыскали бешеные. Она пропадала за углом, едва заметная под снегом. Неважно. Я знала, куда мы отправимся.

Ветер усилился — он трепал полы моего плаща, швырял в лицо крохотные льдинки. Я их не чувствовала. Мое тело онемело снаружи и изнутри. Как будто кто-то проник в меня и потушил тот крохотный огонек надежды, которым я отчаянно пыталась согреться. Мы вышли из больницы и двигались по пустым туннелям, пока не выбрались на поверхность и не миновали зону поражения, наконец покинув Нью-Ковингтон, и с того вечера я больше не плакала. Слезы, чувства, воспоминания, надежды — все поглотила тьма.

Раздался шорох шагов, и рядом со мной безмолвной неподвижной тенью встал Кэнин. После больницы мы так и не говорили. Когда запись закончилась, я, стискивая в руке крестик Зика, упала на колени, я кричала и колотила кулаками по полу, пока не почувствовала, как ломаются пальцы. Двое вампиров молча вышли из комнаты, предоставив меня самой себе. Тут мной овладело безумие, я выхватила из ножен катану и разнесла помещение — бешено вопя, я била, рвала, крушила все вокруг. Когда приступ миновал, я застыла посреди обломков. Меня трясло от ярости, мне необходимо было кого-то убить. И тогда пробудился мой внутренний монстр, поглотил мою боль, превратил ее в жажду мести. «Такова наша природа, — шептал он, облегчая грозившее сокрушить меня отчаяние. — Мы не люди, нам не нужны людские чувства, мы не привязываемся к людям. Ты знала это с самого начала».

Знала. Периферийка Элли знала это еще до того, как ее обратили. Она пыталась предупредить меня, убеждала держать дистанцию, не раскрывать никому душу.

Урок усвоен. Я чудовище. Больше я этого не забуду.

— В общем, ты был прав, — сказала я Кэнину. Мы стояли бок о бок и смотрели на Нью-Ковингтон, город, где я родилась, и умерла, и рассталась с последней частицей человечности. Я сама не узнавала свой холодный, равнодушный голос. — Мы чудовища. Люди не более чем еда. Глупо было это отрицать так долго.

Несколько мгновений Кэнин молчал. А потом очень тихо спросил:

— Ты считаешь, что таким способом почтишь его память?

— Что ты от меня хочешь? — Прищурившись, я повернулась к своему господину. — Это ты велел мне ни с кем не сближаться, ни к кому не привязываться.

— Верно, — согласился Кэнин, не смотря мне в глаза. — Но еще я говорил, что ты сама должна решить, каким чудовищем хочешь быть. И то, что я видел в подвале, в лагере беженцев, у Саррена… это заставило меня почувствовать нечто такое, чего я не чувствовал очень давно. Надежду.

Я изумленно посмотрела на него. Взгляд Кэнина был по-прежнему устремлен на темный Нью-Ковингтон.

— Те из нас, кто живет на свете так долго, часто падают духом, — пробормотал он. — Трудно удержать то, что когда-то делало тебя человеком. Легче просто сдаться, превратиться в того демона, которого все в тебе видят. Я думал, меня уже ничем не удивить. Но ты удивляешь меня снова и снова.

Помолчав, он заговорил тихо, почти неохотно:

— Я не могу диктовать тебе, как жить. Но… будет жаль, если ты станешь просто еще одним чудовищем. Если откажешься от всего, за что до сих пор боролась.

— Я не могу, — прошептала я, качая головой. — Я не могу, Кэнин. Я не буду проходить через это снова. Это слишком тяжело — терять кого-то вот так, как Зика… — В горле набух ком, но из глубин моей души поднялось холодное, темное, равнодушное чудовище — и защитило меня. — Больше подобного со мной не случится, — спокойно сказала я. — И если нужно быть монстром, чтобы выжить, я буду делать то, чего от меня ждут. Мне плевать на Эдем, на ученых и на их чертово лекарство. Сейчас я хочу одного — найти Саррена и заставить его за все заплатить.

Кэнин ничего не ответил, и мы еще немного постояли молча, глядя на город. Минуту спустя из темного зазора между двумя домами возник ухмыляющийся Шакал.

— Что ж, у меня для вас есть хорошая новость и плохая, — объявил он. — Хорошая заключается в том, что джип до сих пор там, где мы его оставили, и у меня получилось завести эту заразу.

— А плохая новость? — спросила я.

— Подвеску — игральный кубик кто-то спер.

Я закатила глаза, а Кэнин направился туда, откуда пришел Шакал.

— Пошли, — бросил он не оборачиваясь, — Саррен передвигается быстро, и в путь он отправился раньше нас. Если мы хотим добраться до Эдема первыми, нельзя терять времени.

Моя рука потянулась к шее, коснулась серебряного крестика под рубашкой. «Зик, — подумала я, вдыхая до сих пор сохранившийся на металле запах его крови. — Я отомщу за тебя, клянусь. Саррен будет умолять меня о пощаде, я сделаю все, чтобы перед смертью он вспомнил твое имя. Но больше я не буду сближаться ни с кем. Ты был последним. Надеюсь, там, где ты сейчас, тебе хорошо. И если ты сейчас меня видишь, прости меня за то, во что я превратилась».

Кэнин, уже готовый нырнуть в сумрак, обернулся ко мне. Шакал тоже смотрел на меня, и его глаза мерцали в темноте нечеловеческим желтым светом. Чудовища в ночи, как и я.

«Вот что я такое, — подумала я, направляясь к ним. — Вот где мое место — в темноте. Мы вампиры. И никогда не станем никем иным».

Вьюга стала сильнее, снег густо повалил на дорогу, а мы — я, мой господин и мой кровный брат — развернули старый джип на север и помчались к Эдему.

Они уже близко.

Худая костлявая фигура оперлась о дряхлый фургон, по лицу, покрытому отвратительными шрамами, пробежала улыбка.

Они уже в пути. Идут по его следу, спешат в далекий людской город, который подарит спасение всему миру. Новое начало. Всеобщее перерождение. Скоро.

Он чувствовал их страстное желание остановить его, их ярость и ненависть. Особенно… ее ярость. О, ее гнев превратится в великолепную песнь. Его ладонь скользнула по гладкой культе на месте левой руки, погладила ее. Раньше он считал Кэнина достойным противником, но эта девочка, эта злобная неугомонная дикая пташечка оказалась еще прекраснее.

— Она уже близко, — прошептал он, и изувеченные черты растянулись в ухмылке. — Скорее бы увидеть, какое у нее станет лицо, когда она нас снова найдет. Это будет песня, достойная вечности. — Хихикнув, он заглянул внутрь фургона, где в углу лежало что-то темное. — Ты со мной согласен… Иезекииль?