Исчезнувшая в полночь

ГЛАВА 19 И СНОВА О ПРИЧИНЕ СМЕРТИ

Однажды, на поздних этапах расследования, я сел за компьютер и вновь просмотрел самое первое видео с YouTube, секунда за секундой, глядя только на тайм-код. Даже несмотря на мутную картинку с едва различимыми цифрами, можно было четко определить, где меняются секунды (а рядом с ними стремительно мелькают микросекунды), где меняются минуты, а где застыли цифры, обозначающие часы.

На временной отметке 02:28 Элиза в последний раз исчезает в левой части экрана. Открытая дверь лифта неподвижна, а отсчет времени продолжается.

А потом происходит нечто любопытное — заметить это можно, только если смотреть на конкретный крохотный участок экрана.

На отметке 02:42 цифра, обозначающая минуты, меняется. Проходит семь секунд, и на отметке 02:49 эта цифра меняется снова. Число минут меняется дважды в течение семи секунд.

Затем секунды немного сбиваются — из-за какой-то помехи в тайм-коде они теряют ритм. И наконец, когда дверь закрывается, она (дверь) дергается так, словно самое начало ее движения удалили из видео.

Тогда я впервые заметил еще кое-что. Когда дверь открывается на отметке 03:41, стена коридора ярко-красная. До этого она была тусклого серовато-коричневого цвета. Этому есть три возможных объяснения (в порядке вероятности, от наименьшей к наибольшей): первое — мы видим лифт уже на следующий день, и стену освещает яркое солнце, второе — мы видим стену несколько минут спустя, и на стену падает яркий свет из двери одного из номеров, и третье — лифт приезжает на другой этаж.

В этом была трагическая ирония. Спустя всего семьдесят одну секунду после того, как Элиза исчезает из кадра, дверь лифта наконец закрывается и лифт едет на другой этаж.

Я снова принялся думать о сбое в тайм-коде. Это была моя путеводная звезда, золотая жила. Приходился ли сбой на момент, когда кто-то вошел в кадр, преследуя Элизу? Мог ли этот человек или его знакомые отредактировать видео, чтобы уничтожить свидетельство нападения? Имея опыт в редактировании видео, могу сказать, что более подходящего момента для монтажа не найти, потому что в кадре нет движения, и, значит, можно вырезать несколько секунд так, чтобы на видео ничего не дергалось.

Однако причиной такой «дырки» в записи могло быть и то, что камера видеонаблюдения реагировала на движение. Да, на записи есть и другие участки, где движение отсутствует или почти отсутствует, и там никаких сбоев нет, но в недавно прочитанной мною статье о неоднозначной и трагической истории гибели Кендрика Джонсона — его тело нашли в школьном спортзале, в скатанном и стоящем вертикально гимнастическом мате, и позже полиция объявила произошедшее несчастным случаем, — так вот, в этой статье объяснялось, насколько заковыристым и коварным процессом может быть анализ тайм-кода. Адвокаты семьи Джонсона заявляли, что на записи со школьной камеры видеонаблюдения есть странности, но полиция не согласилась.

В записи с Элизой действительно наблюдались подозрительные сбои. Чтобы понять, есть ли этому некриминальное объяснение, требовалось привлечь экспертов по цифровой криминалистике. Но это было лишь началом совершенно новой фазы.

Долгие месяцы, если не годы, я подозревал, что многие конспирологи и сетевые расследователи пользуются заманчивой аурой убийств и паранормальных явлений, чтобы увиливать от реальной проблемы — душевных заболеваний. Мысль о том, что у жертвы мог начаться маниакальный, психотический или смешанный эпизод — и стать причиной смерти, — для них и сегодня остается непостижимой. Меня беспокоило то, что в отсутствие веских свидетельств совершенного преступления люди отказывались признать, что психическое заболевание способно привести к гибели.

Однако затем наконец-то стали появляться новые свидетельства: целая цепь шокирующих заявлений и находок, пробивающих серьезную брешь в версии, выстроенной полицией Лос-Анджелеса. И этот новый ракурс заставил меня заподозрить нечто куда более серьезное, чем попытку «свалить все на призраков»: душевную болезнь использовали, чтобы спрятать огрехи расследования и/или улики, свидетельствующие об убийстве. Могли ли правоохранители Лос-Анджелеса воспользоваться биполярным расстройством Элизы, чтобы закрыть дело и замаскировать свою небрежную работу? Могли ли они (сознательно или невольно) обнародовать подчищенную видеозапись, которая стигматизировала Элизу и предоставила фундамент для их собственного объяснения случившегося?

Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, я с головой ушел в расследование. Уволился со всех работ и опустошил свой банковский счет. Мне сложно представить более чудовищную несправедливость, чем убийца, оставшийся безнаказанным потому, что его жертва страдала от душевной болезни.

В первую очередь надо было разобраться со странностями в отчете о вскрытии. Почему его так долго не публиковали? Почему в последний момент «неустановленную» причину смерти заменили на «несчастный случай»? Почему не включили результаты проверки на изнасилование? Проводили ли эту проверку вообще? А искали ли под ногтями следы чужой ДНК?

Вопрос об изнасиловании встает особенно остро, если вспомнить, что у Элизы обнаружили перианальную гематому. В отчете говорится, что «анус эдематозный, наблюдается скопление крови в подкожной фасции вокруг анального отверстия». Возможное медицинское объяснение — это не травма, а последствие выделения газов в результате разложения. Однако двое независимых коронеров заявили, что подобная гематома может являться результатом сексуального насилия или травмы. Это должно было побудить полицейских как минимум провести проверку на изнасилование. Однако они ее не провели.

Самый главный вопрос, разумеется: что стало причиной смерти? Как мы упоминали ранее, в отчете о вскрытии, составленном патологоанатомом Юлаем Вангом и проверенном вторым заместителем медицинского следователя Джейсоном П. Товаром, утверждалось, что гибель Элизы была вызвана утоплением, а биполярное расстройство указывалось в качестве сопутствующего обстоятельства. Но вскоре в истории, сочиненной полицией, появились первые крупные трещины, и я понял, что есть серьезные причины не доверять официальному заключению коронера.

В своей книге «Команда скелетов» Дебора Халбер описывает коронеров как кучу измученных переработками параноиков, с неизменным подозрением относящихся к более крупным структурам, которые, как они опасаются, могут лишить их работы или расформировать их отдел. В наши дни коронерам, отмечает Халбер, приходится отстаивать свое положение перед бывалыми копами, полицейским начальством и следователями — и жить в постоянном напряжении.

Недавнее исследование показывает, что коронеры, выбранные на свою должность, делают меньше заключений о самоубийствах (на 11 % для женщин и на 6 % для мужчин), чем те их коллеги, кого на должность назначили. «Коронеры… опасаются вступать в конфронтацию с влиятельными представителями местных сообществ, способными очернить их».

В статье Washington Post, озаглавленной «Пора упразднить коронеров» (It’s Time to Abolish the Coroner), приведено несколько ошеломляющих утверждений касательно коррупции в отношениях между калифорнийскими шерифами и коронерами в процессе расследования смерти. Во всех округах штата, за исключением трех — Сан-Диего, Сан-Франциско и Вентура, — вскрытия контролирует сотрудник управления шерифа. Таким образом, Калифорния является одним из трех штатов в государстве, где выборному должностному лицу разрешено иметь превосходство над профессиональным судебным патологоанатомом, когда дело касается определения причины подозрительных смертей.

«Заключение коронера о причине смерти может определить размер выплат от страховой компании и полагаются ли выплаты вообще, — говорится в статье. — Оно способно изменить исход судебного разбирательства в результате гибели человека на производстве или по причине халатности. Подкупленный коронер также способен помочь богатой или влиятельной семье избежать позора, если кто-то в доме покончил с собой».

В статье говорится главным образом о Калифорнии, где почти в любом округе между сорок первым и пятидесятым «…если объявлено, что смерть наступила вследствие несчастного случая или по естественным причинам, расследование не проводится».

Команда «шериф + коронер» становится особенно опасной, когда к смерти имеет какое-то отношение офицер полиции, например, если сотрудника управления шерифа подозревают в применении излишней силы или убийстве. Для шерифа — его на должность всегда выбирают, а не назначают, — конфликт интересов здесь очевиден. Этот фактор недооценили во время расследования двух дел в округе Сан-Хоакин, где шериф и коронер не согласились с заключением судмедэксперта и причину смерти переклассифицировали из убийства в несчастный случай. Судмедэксперт, доктор Беннет Омалу, также заявлял, что сокрытие улик при расследовании смерти является «обычным делом».

В упоминаемой выше статье мое внимание привлекло еще одно место: «Иногда шерифу или прокурору не хочется возиться с очередным нераскрытым убийством, и они могут надавить на коронера, чтобы тот объявил очевидное преступление несчастным случаем, суицидом или смертью от естественных причин».

Мысль о том, что представители местных властей способны использовать свое влияние, чтобы корректировать или искажать свидетельства коронеров или судмедэкспертов, тревожит судебного патологоанатома доктора Джуди Мелинек. В исследовании, проведенном для Национальной ассоциации патологоанатомов, она пришла к шокирующему заключению: «43 % судебных патологоанатомов, работавших вместе с коронерами, сообщали о том, что коронер изменял в документах причину смерти так, что это противоречило результатам вскрытия».

В округе Лос-Анджелес есть отдельное подразделение для коронеров и судмедэкспертов — формально его сотрудники защищены от воздействия со стороны полиции Лос-Анджелеса и окружной прокуратуры. Однако одним из главных вопросов в деле Элизы Лэм остается — почему судмедэксперт заменил «неустановленную» причину смерти на «несчастный случай» перед самым обнародованием отчета о вскрытии? Отметку в графе буквально изничтожили. На теле Элизы не было ни единого синяка. Никто не душил ее, никто ее не бил. Но точно ли это исключает возможность преступления?

Есть вопросы и к токсикологической экспертизе. В организме Элизы не было алкоголя (помимо того крохотного количества, что образуется естественным путем в результате разложения) или запрещенных веществ. Но тестов на наличие «наркотиков для изнасилования» или экзотических веществ не проводили.

В отчете о вскрытии можно найти графы проверки на изнасилование (мазки с поверхности кожи, из ротовой полости, вагины, шейки матки и прямой кишки), но нет никаких подтверждений того, что эти мазки были взяты, а если были, то какой они показали результат. Трудно осмыслить, как можно было не провести проверку на изнасилование в ситуации, когда молодую женщину нашли в цистерне на крыше голой, — особенно если вспомнить, что вскрытие показало наличие кровотечения из ануса.

Выше я упоминал, что это объясняли тем, что после смерти в теле образуются газы, которые способны расширяться, создавать давление и в конце концов вызывать пролапс прямой кишки. Но несколько независимых коронеров поставили эту версию под сомнение. Неужели не стоило провести проверку, чтобы убедиться наверняка, что это действительно посмертный биологический процесс, а не травма вследствие сексуального насилия?

То же — с анализом материала из-под ногтей. Этот тест также способен дать невероятно ценные улики при расследовании дел, связанных с сексуальным насилием, поскольку под ногтями могут остаться частицы с тела преступника. И снова — никаких свидетельств того, что тест проводился и если проводился, то каковы были результаты.

И это при том, что отчет о вскрытии ждал обнародования почти шесть месяцев.

Мне удалось поговорить по телефону с бывшим следователем по особо важным делам Фредом Корралом — он был один из тех, кто занимался вскрытием Элизы. Мистер Коррал произвел на меня впечатление достойного, честного человека. Он сказал, что хотел бы написать книгу о тех годах, что провел, расследуя смерти.

С мистером Корралом я беседовал дважды. В первый раз он сказал, что Элизу не проверяли на «наркотики для изнасилования». Подобные тесты обычно считают дополнительной информацией, остающейся на усмотрение семьи. Базовые анализы выявляют около пяти основных наркотиков, за остальные должны платить родные.

Во время второго разговора мистер Коррал сказал, что семья Лэм не была убеждена в том, что Элиза стала жертвой несчастного случая. Может показаться, что в этом нет ничего удивительного, однако вспомним: на суде адвокаты семьи недвусмысленно заявили, что гибель Элизы была следствием психического заболевания, а не действий преступника. Они специально заострили на этом внимание, и такие критики конспирологической линии, как Пол Бревик, провозгласили это подтверждением версии несчастного случая.

Но как оказалось, это заявление было сделано в значительной степени ради выбранной адвокатами стратегии. Поскольку суд был гражданским и семья Лэм явно пыталась доказать, что смерть Элизы была предотвратимым несчастным случаем, ответственность за который несет Cecil, адвокаты были вынуждены исключить убийство из списка претензий. Ведь если смерть наступила от руки преступника, это снимает с отеля вину.

Потому для меня и стало важной новостью, что семья Лэм действительно всерьез подозревала преступный замысел. А мистеру Корралу хорошо известно, насколько упорными могут быть родные жертвы в своих подозрениях. По его словам, семьи очень часто не верят результатам вскрытия, и это доставляет трудности коронерам. Нелегко объяснить охваченным горем, опустошенным утратой людям, что никто не повинен в смерти их близкого, что некого судить.

Как оказалось, коронеры неоднократно общались с родственниками Элизы — те хотели знать, кто нашел ее тело и как этот человек узнал, где оно находилось. Оба вопроса были обоснованными.

Мистер Коррал сообщил, что на определенном этапе следователи полагали, что Элизу оглушили и засунули в цистерну. Они допускали, что ее могли задушить. Но когда вскрытие не обнаружило ни синяков, ни признаков травм, указывающих на борьбу, они отбросили версию преступного деяния.

А потом мистер Коррал поведал мне нечто поразительное.

Как оказалось, он спросил одного из детективов: «Как думаете, что это было?»

Детектив (он не уточнил его имени) сказал, что, по его мнению, Элиза пошла на крышу поплавать и пустил ее туда один из служащих.

Это совершенно умопомрачительное заявление — по нескольким причинам.

Во-первых, оно подтверждает, что детективы имели основания полагать, что служащий отеля был вместе с Элизой на крыше или у выхода на крышу в какой-то момент той ночи (о такой возможности рассуждал сетевой расследователь Робин). Во-вторых, трудно представить, что этот служащий мог предложить постояльцу отеля поплавать в цистерне. Строго говоря, это полный абсурд (если, конечно, служащий не солгал Элизе, имея дурные намерения).

Помимо того что это утверждение предполагает криминальную подоплеку, оно противоречит показаниям директора отеля Эми Прайс, главного инженера Педро Товара и рабочего Сантьяго Лопеса: все они заявляли под присягой, что сигнализация не была отключена. Служащий должен был ее отключить, чтобы пустить Элизу на крышу. Если отключения не требовалось, значит, сигнализация не работала, что также противоречит показаниям сотрудников отеля.

Это был первый, но не последний случаи, когда я обнаружил признаки возможного лжесвидетельствования.

Но возможно, самое важное — если служащий сознательно отвел Элизу на крышу или предоставил ей доступ туда, это рождает сильные подозрения относительно времени, затраченного на обнаружение ее тела. Это означает, что все то время, пока Элиза числилась пропавшей — девятнадцать дней, — тот, кто был с ней на крыше или пустил ее туда, молчал о ее местонахождении.

Если бы тело Элизы нашли быстрее, с весьма высокой долей вероятности определить причину ее смерти было бы легче. За то время, что она провела в воде, существенно уменьшился объем крови для тестов, исчезли улики и, возможно, из органов и крови пропали следы определенных труднозаметных препаратов.

Логично предположить, что человек, бывший с Элизой на крыше, молчал, поскольку понимал, что, признавшись, рискует стать подозреваемым. Также этот человек мог бояться потерять работу, ведь, разрешив постояльцу подняться на крышу, он, несомненно, нарушил внутренний устав. В лучшем случае эта гипотетическая личность — знавшая, что Элиза была на крыше, и ничего не сообщившая полиции, пока девушку искали, — виновна в создании существенных помех для следствия; в худшем — она может быть причастна к смерти Элизы.

Наконец, я спросил Фреда о проверке на изнасилование. Почему ее не провели?

Помолчав, он ответил:

— Ее провели.

— О… хмм, минутку, сейчас посмотрю… — Я притворился, что пролистываю отчет о вскрытии, но я уже знал, что результатов проверки там нет.

Я сказал Фреду об этом, и он сообщил, что к отчету должен прилагаться дополнительный документ с результатами анализов. В открытом доступе его, разумеется, нет. Тогда я направил в полицию Лос-Анджелеса запрос касательно этого документа, и мне ответили, что его не существует.

Позже я поговорил с главным коронером Брайаном Элайасом, и тот преподнес мне еще один сюрприз. Элайас сообщил, что коронеры собрали образцы для проверки на изнасилование, но полиция Лос-Анджелеса не стала ее проводить.

Я от души поблагодарил мистера Коррала. В итоге он оказался единственным, напрямую связанным с делом Элизы человеком, который согласился ответить на вопросы по телефону. Я дал ему свою электронную почту и предложил прислать рукопись книги, если понадобится редактор.

Через несколько месяцев после нашей беседы с Корралом благодаря утечке информации стало известно, что специальный циркуляр предписывал коронерам не разговаривать с журналистами об отдельных делах, пока в управлении не сформируют официальную позицию.

Я и без того скептически относился к результатам вскрытия, но затем начал читать разбор, сделанный независимыми коронерами, которые изрядно сомневались в том, что версию убийства в деле Элизы можно исключить.

А потом мы записали на камеру интервью с судмедэкспертом, и это изменило все.

Доктор Джон Хизерот владеет и управляет Path Lab Services, расположенной в городе Гарден-Гров медицинской референтной лабораторией, где принимают и обрабатывают образцы крови, заказанные клиентами, по большей части врачами. Принимаемые докторами последующие решения примерно на 80 % зависят от результатов таких анализов. Поэтому точность — основа основ бизнеса и профессиональной репутации Хизерота.

Доктор Хизерот — врач по образованию, имеет сертификат патологоанатома и специализацию в области судмедэкспертизы. Ранее он работал помощником коронера в Питтсбурге, затем преподавал медицинский консалтинг и проводил вскрытия в частном секторе в качестве независимого специалиста. По подсчетам доктора Хизерота, за время работы коронером в Питтсбурге и независимым специалистом в Калифорнии он участвовал в расследовании более пяти тысяч дел.

Он любезно согласился побеседовать перед камерой об известной ему истории Элизы Лэм.

Хизерот сразу же поставил под сомнение причину смерти. Коронеры из полиции Лос-Анджелеса заключили, что Элиза утонула. Но как они пришли к этому выводу?

— В случае утопления, — заявил Хизерот, — у большинства жертв в легких обнаруживаются большие объемы воды. Тонущий человек втягивает в себя воду, дышит водой, от этого и наступает смерть; легкие тяжелые, мягкие и полны воды. В случае Элизы Лэм в легких воды не было.

Это довольно необычно, — продолжал он, — но примерно в 15 % случаев происходят «сухие утопления», когда человек начинает вдыхать воду, но дыхательное горло охватывает спазм, и оно плотно закрывается, — когда такое случается, вода не может попасть [внутрь]. Это на самом деле не утопление — это смерть от удушья. Или так: это не утопление в буквальном смысле, потому что воды нет.

«Выходит, смерть Элизы наступила в результате „сухого утопления“?» — задумался я.

— Но в большинстве случаев утопления, «мокрого» или «сухого», человек глотает воду, он делает все возможное, чтобы добыть воздух, и таким образом в желудке оказывается большое количество воды. В нашем случае воды не было и в желудке. Ни в легких, ни в желудке не было воды, — повторил Хизерот.

Мы с Джаредом ошарашенно переглянулись.

— Также при утоплении, как правило, обнаруживаются дополнительные повреждения тканей, и это тоже помогает. Одно из таких повреждений — кровоизлияние в среднем ухе, в сосцевидных ячейках височной кости. Височные кости — это парные кости, располагающиеся за ушами; при обследовании сосцевидных ячеек височной кости утопленника обычно видишь кровоизлияние. В нашем случае ни среднее ухо, ни височные кости не обследовали. Не знаю, по какой причине, но обследование не проводилось.

Наконец, Хизерот рассказал о еще одном признаке, помогающем определить утопление, — найти этот признак можно в клиновидных пазухах носа.

— Во время утопления, — объяснил он, — вода, которую человек пытается вдыхать, как правило, создает давление и поэтому оказывается в извилистых проходах позади носа. Если рассечь их, вы обнаружите жидкость. В нашем случае там тоже не искали.

Хизерот отметил, что в отсутствие двух основных индикаторов утопления — воды в легких или в желудке — принято искать такие дополнительные индикаторы.

Заметив наше изумление, он помолчал, пожал плечами и сказал:

— Нельзя считать причиной смерти утопление, пока нет объективных улик, подтверждающих подобное заключение.

— Почему же они пришли к этому заключению, не имея улик? — спросил я.

Хизерот, похоже, не хотел заходить слишком далеко в своей критике или приписывать коронеру, подписавшему заключение, какие-либо конспирологические мотивы.

— Вероятно, главным образом потому, что не нашли признаков травматических повреждений, а жертва была обнаружена в цистерне с водой — этого хватило, чтобы прийти к заключению об утоплении.

Рассказ Хизерота еще не был закончен. Имелись и другие странности. Он отметил тот факт, что Элизу нашли плавающей в воде лицом вверх, — это тоже настораживало.

— Обычно, когда человек тонет в некой массе воды, его находят в положении лицом вниз. Тело всплывает, поскольку образующиеся в нем газы надувают его, словно насосом. Когда человек умирает под водой, тело стремится принять естественную позу эмбриона — руки и ноги опускаются, выполняя функции руля или киля, и таким образом тело переворачивается спиной вверх. В спокойной воде, где нет течения и тело не трогают животные, для утопленника весьма нехарактерно переворачиваться лицом вверх.

Доктора Хизерота озаботило то обстоятельство, что Элизу нашли голой, а одежда была рядом.

— Возможно ли, что она разделась, чтобы облегчить свой вес, пока плавала в цистерне? — спросил я.

— Это крайне нехарактерно для утоплений. Тонущий человек находится в состоянии невероятного фармакологического стресса, создаваемого его катехоламинами [гормонами]. Надпочечные железы непрерывно выделяют норэпинефрин, человек бешено бьется, паникует, пытается глотнуть воздуха. В такой момент он не будет тратить время на то, чтобы расстегнуть пуговицы или снять сандалии, — он будет пытаться выбраться из цистерны.

Что касается попыток Элизы выбраться, то здесь Хизероту тоже не все ясно.

— Тонущий человек прежде всего впадает в фазу паники. Он делает все возможное и невозможное, чтобы ухватиться за что-нибудь, царапает предметы вокруг себя [к примеру, стенки цистерны]. Странно, что на ногтях Элизы не было никаких повреждений.

Джаред спросил его о наркотиках в ее организме. Признаков «наркотиков для изнасилования» не было, но их никто и не искал.

— Не все лаборатории проводят тесты на все наркотики, — ответил Хизерот, невольно вторя мистеру Корралу. — Когда в отчете о вскрытии указано, что наркотиков не обнаружено, это значит «не обнаружено тех наркотиков, наличие которых проверяли». Это не значит «в крови нет наркотиков». Нельзя исключить возможность, что Элиза находилась под действием определенных препаратов.

— Основываясь на доступной информации, что бы вы назвали причиной смерти? — спросил я.

Хизерот растерянно пролистал документы, затем несколько мгновений сидел молча.

— Честно говоря, есть высокая вероятность того, что ее бросили в цистерну, — сказал он. — Да, травматических повреждений не нашли… но существуют разные способы убить человека по-тихому, а потом можно скинуть тело в цистерну с водой и жить дальше… В первую очередь на ум приходит элементарное удушение подушкой, — продолжил он. — Так что если у кого-то были гнусные замыслы относительно ее и этот кто-то имел возможность остаться с ней в комнате наедине… Не исключено, даже весьма вероятно, что прошло несколько дней [перед тем как ее засунули в цистерну]. Возможно, кто-то проследил за ней, проник в ее комнату, воспользовался, положил ей на лицо подушку, задушил, засунул в цистерну и скрылся.

Это могло бы объяснить отсутствие признаков утопления. Элиза была уже мертва, когда оказалась в воде.

Я вздохнул и провел ладонями по волосам. Затем спросил про обнаруженную вскрытием травму заднего прохода.

— Верно, вокруг ануса нашли скопление крови… — Хизерот выдержал долгую паузу. — Это немного меня беспокоит. Нельзя сказать точно, но это может быть травма от анального секса.

— Если бы проверку на изнасилование провели, мы могли бы знать ответ, — сказал я.

Хизерот кивнул.

Его ответы повергли меня в настоящий шок. Если не считать небольшого скопления жидкости в плевральной полости, не было буквально никаких криминологических свидетельств, доказывающих, что Элиза утонула. Строго говоря, улики указывают на то, что Элиза скончалась до того, как оказалась в цистерне с водой, и это не оставляет камня на камне от полицейской версии.

Пресс-секретарь коронерского управления полиции Лос-Анджелеса Эд Уинтер не ответил на мой запрос касательно независимого анализа результатов вскрытия. Я возлагал особые надежды на беседу с Юлаем Вангом, судебным патологоанатомом и главным медицинским экспертом, подписавшим отчет о вскрытии Элизы. Однако Ванг был, похоже, занят: защищался на гражданском процессе, где его обвиняли в фальсификации вскрытия. В деле, повлекшем за собой суд, причина смерти в отчете об аутопсии была необъяснимым образом заменена с несчастного случая на убийство.

Размышляя о тревожных звоночках в отчете о вскрытии Элизы и пытаясь понять, почему Ванг изменил причину ее смерти с «не установлена» на «несчастный случай», важно помнить, что этот человек в буквальном смысле попал под суд по обвинению в фальсификации вскрытия.

Ванг не откликнулся на мои телефонные звонки. Пресс-секретарь коронерского управления ответил на пару общих вопросов о распределении обязанностей между коронерами и управлением шерифа, но когда я спросил о проверке на изнасилование, то ответа не получил.

Как ни печально, тот факт, что данные проверки на изнасилование не были обработаны, не является чем-то из ряда вон выходящим. В последние годы объем отложенных в долгий ящик материалов проверок на изнасилование был подробно задокументирован: согласно исследованию 2014 года, он составляет около 400 000 случаев по стране. В 2018 году в статье Los Angeles Times, озаглавленной «Немыслимые залежи необработанных проверок на изнасилование в Калифорнии» (The unconscionable backlog of unprocessed rape kits in California) Joyful Heart Foundation[43] заявляет, что по самым скромным подсчетам в штате остаются необработанными 13 000 анализов, сделанных в ходе проверок на изнасилование.

Есть жестокая ирония в том, что ДНК-тестирование демонстрирует столь высокий показатель эффективности и в то же время так редко применяется там, где может принести наибольшую пользу: в случаях сексуального насилия, после которого часто остается множество свидетельств биологической экспертизы. Прискорбная ситуация с обработкой улик, несомненно, является одной из причин, почему менее 5 % насильников доводится увидеть тюремную камеру изнутри. Лишь тридцать насильников из тысячи предстают перед судом. И лишь о семидесяти изнасилованиях в принципе становится известно.

К тому времени, когда в середине 1990-х ФБР создало свою криминологическую базу данных, в полицейских управлениях по всей стране уже накопился огромный массив необработанных данных. Немалую роль в формировании этого «бутылочного горлышка» играют деньги. Расходы на проведение проверок на изнасилование жертвам оплачивают местные правоохранительные органы. Стоит это от 500 до 1500 долларов. В результате начинает действовать сортировочная система, при которой полиция, как правило, обрабатывает улики тех дел, которые надеется раскрыть.

ГЛАВА 20 ТЕ, КТО ОХОТИТСЯ НА ЧУДОВИЩ

Как я упоминал в начале книги, с 3 по 12 февраля 2013 года — этот период почти совпал с первыми двумя неделями расследования по делу Элизы — в Лос-Анджелесе происходило нечто невероятное. Бывший офицер полиции и резервист военно-морского флота Кристофер Дорнер объявил «атипичную и асимметричную войну» полицейскому управлению Лос-Анджелеса, намереваясь отомстить за свое увольнение, состоявшееся около пяти лет назад.

Дорнер вывесил в Facebook печально известный восемнадцатистраничный «манифест», в котором сообщал шокирующие подробности о царящих в полиции Лос-Анджелеса коррупции, расизме и криминале. В своем обвинительном документе он изображал полицейское управление местом, где чрезмерное применение силы, институционализированные расизм и сексизм, а также укрывательство встречаются повсеместно. По его словам, белые сотрудники устраивались в правоохранительные органы «с единственной целью — издеваться над меньшинствами…» Один из полицейских, участвовавших в избиении Родни Кинга, запечатленном на видео, быстро дослужился до высокой должности, а об увольнении кого бы то ни было речи вообще не шло.

Полицейские «оставляют людей истекать кровью лишь для того, чтобы похвастаться сослуживцам, что у них опять случился 187 [код для убийства] и теперь накопятся сверхурочные благодаря последующим вызовам в суд». Дорнер вспоминал, как полицейские фотографировали мертвые тела и устраивали с сотрудниками других подразделений конкурс на «самый жуткий труп».

В своем манифесте Дорнер детально описывал свою боевую стратегию, в рамках которой намеревался убить десятки людей, — он называл это «необходимым злом». Себя он объявлял «не страшащимся смерти джихадистом, которого невозможно остановить».

После того как Дорнер застрелил недавно помолвленную пару, власти объявили его безумие «внутренним терроризмом». Они призвали прекратить писать твиты, поскольку документация действий правоохранительных органов могла помешать арестовать Дорнера. К тому моменту, когда полиция окружила Дорнера, засевшего в хижине у Большого Медвежьего озера, охота на него уже стала одной из самых горячих национальных новостей. Во время противостояния с полицией Дорнер открыл огонь по двум офицерам и убил одного. Что случилось дальше, зависит от того, хотите ли вы верить полицейским, написавшим в рапорте, что пожар в хижине начался случайно, из-за слезоточивого газа. Сообщалось, что забаррикадировавшийся внутри Дорнер выстрелил в себя перед тем, как его тело охватил огонь.

Охота на Дорнера тесно связана с делом Элизы Лэм по двум причинам: во-первых, она почти наверняка отвлекла кадровый состав от других дел, включая дело Элизы; а во-вторых, манифест Дорнера служит подтверждением — и порождением — уже существующих сведении о коррупции в полиции Лос-Анджелеса.

Чем дольше я изучал события прошлого, тем больше находил связей со странностями в деле Элизы. Намечалась тревожная тенденция.

В плотно населенном районе Рэмпарт, по официальным сообщениям, совершалось около 150 убийств в год. Офицеры CRASH — специализированного подразделения полиции Лос-Анджелеса, занимающегося борьбой с бандами, — вели себя в Рэмпарте почти как оккупационная армия. Они считали себя копами особого сорта, которым позволено не считаться с правилами. Их девизом было «Нас боятся те, кого боятся остальные». Они награждали почетными значками тех, кому удалось подстрелить члена банды: черный значок — за убитого, красный — за раненого.

Во время Рэмпартского скандала, который в 1999 году запустили своими статьями Мэтт Лэйт и Скотт Гловер из Los Angeles Times, открылось, что в рядах полиции Лос-Анджелеса действовал ни много ни мало преступный синдикат. Разоблачителем, приоткрывшим завесу тайны, стал бывший сотрудник полиции Рафаэль Перес. Его обвиняли в краже восьмифунтовой упаковки кокаина из хранилища вещдоков.

Сотрудничая с федералами, Перес помог подтвердить ряд фактов полицейской коррупции. В числе прочего выяснилось, что офицеры полиции Лос-Анджелеса выполняли обязанности платных охранников и доверенных лиц звукозаписывающего лейбла Death Row Records. В частности, в свободное от служебных обязанностей время копы получали крупные суммы от Шуга Найта[44] за то, что покрывали его. Это послужило пищей для конспирологической теории о том, что полиция Лос-Анджелеса имела отношение к убийствам Тупака и Бигги.

Перес и его адвокат заключили соглашение, которое иногда называют «сделкой со следствием»: Перес продаст всех с потрохами, а правительство в обмен снимет с него обвинение.

Переса мучала совесть. Тени прошлого не давали ему спать. И то, что он поведал федеральным агентам, повергло их в шок и потрясло полицейское управление Лос-Анджелеса до основания. Перес не просто рассказал о преступлениях, в которых был замешан, — он вывел на чистую воду ошеломляющее число сотрудников полиции, на протяжении многих лет тайно занимавшихся преступной деятельностью прямо на посту.

Свои разоблачения Перес начал с жуткой истории о том, как он и его напарник Нино Дерден во время стычки обстреляли безоружного чернокожего юношу Филипа Овандо — в результате того парализовало. Рядом с истекающим кровью Овандо полицейские бросили винтовку двадцать второго калибра — по словам Переса, это было обычной практикой. Собственно говоря, офицеры CRASH регулярно носили с собой запасное огнестрельное оружие специально на тот случай, если понадобится подставить подозреваемого. Если вам слышится здесь что-то знакомое, то это потому, что практически о том же Крис Дорнер сообщал в своем «манифесте».

Из-за ложных показаний Переса и Дердена невиновный человек, которого они жестоко превратили в парализованного инвалида, получил двадцать три года тюрьмы, а полицейские заработали поощрение.

Спустя неделю после признания Переса судья выпустил приказ о доставлении Овандо в суд и освободил его. Последний в итоге получил от полиции Лос-Анджелеса компенсацию в размере 15 миллионов долларов, самую крупную в истории города.

У Переса, однако, было еще что рассказать. Он сообщил, что сотрудники полиции Лос-Анджелеса и детективы из CRASH и других подразделений регулярно воровали наркотики и деньги из сейфов для вещдоков; они подбрасывали улики членам банд; они вступали в сговор, чтобы шантажировать наркоторговцев; они пытали подозреваемых на допросах и иногда убивали их; также они нарушали картину преступления и подтасовывали вещественные доказательства, чтобы скрыть и замаскировать свои деяния. Подразделение CRASH предстало чем-то вроде «банды в мундирах», его сотрудники оказались такими же коррумпированными и жестокими, как те преступники, с которыми они должны были бороться.

С помощью показаний Переса адвокаты смогли добиться пересмотра более сотни дел. Во время Рэмпартского скандала обвинения предъявили по меньшей мере семидесяти полицейским, включая офицера, которого арестовали в больнице, где рожала его жена. Перес утверждал, что в описанные им преступления были вовлечены 90 % сотрудников CRASH.

А инспекторы полиции Лос-Анджелеса в это время не замечали криминальной деятельности, позволяя суду выносить серьезные приговоры на основании подделанных улик и ложных показаний. Рэмпартский скандал продемонстрировал, до какой степени погрязла в коррупции вся система уголовного судопроизводства. Перед тем как Пересу огласили приговор по обвинению, связанному с наркотиками, он произнес перед судом горестную речь.

«В рэмпартском подразделении CRASH… я поддался искушению властью… Те, кто охотится на чудовищ, — заключил он, — должны следить за тем, как бы не превратиться в чудовищ самим».

Но в конце концов Рэмпартский скандал, разразившийся вокруг беспрецедентного факта укрывательства полицейских злоупотреблений, тоже замяли, и его результатом стали лишь скудные реформы или «реорганизация» в полицейском управлении Лос-Анджелеса и окружной прокуратуре.

Экскурс в историю повальной коррупции в полиции Лос-Анджелеса, и в частности в подразделении CRASH на рубеже тысячелетии, может показаться ненужным отступлением, однако же он тесно связан с нашей темой. И дело здесь далеко не только в том, что подобная коррупция до сих пор существует в правоохранительных структурах.

Именно в CRASH проходил «боевое крещение» Уоллас Теннелл. Один из ведущих детективов в деле Элизы Лэм осваивал профессиональные навыки правоохранителя, работая следователем в CRASH в конце 1980-х, в золотые годы подразделения. Разбирая многочисленные случаи криминального сговора и или чудовищной халатности в рядах полиции Лос-Анджелеса, важно помнить о «корнях» Теннелла.

Более чем за десять лет до Рэмпартского скандала в полиции Лос-Анджелеса вскрылся еще один грандиозный случай коррупции. Тот скандал не только считается одним из крупнейших в истории города — в него были вовлечены ЦРУ ФБР и Министерство юстиции, и его можно считать одним из самых отвратительных заговоров в современной истории США. История с наркотрафиком ЦРУ стала известна общественности в 1995 году, когда бесстрашный репортер Гэри Уэбб опубликовал один из первых крупных очерков в сетевой расследовательской журналистике. Свои статьи он превратил в книгу «Темный альянс: ЦРУ контрас и крэковая эпидемия» (Dark Alliance: The CIA, the Contras, andthe Crack Cocaine Explosion).

Уэбб вывел на чистую воду криминальный картель никарагуанского оппозиционного движения контрас, управлявший крупными поставками крэка, пользуясь защитой и содействием ЦРУ и полиции Лос-Анджелеса. Заметим, подразделение CRASH (в котором Теннелл начинал свою карьеру детектива) играло важную роль в надзоре за местом, считавшимся «самым активным кокаиновым регионом планеты». В итоге полиции Лос-Анджелеса пришлось «по-тихому распустить» свое антикрэковое спецподразделение в Южном Лос-Анджелесе, состоявшее из тридцати двух человек. Предшествовало этому обнаружение тридцати мусорных контейнеров объемом в один галлон, заполненных кокаином.

В своих статьях Уэбб выдвигал предположение, что крэковой эпидемии среди чернокожего населения способствовали сами правоохранительные органы, для которых существование банд наркоторговцев было предлогом для ужесточения политики в отношении молодых афроамериканцев. Книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, по стране прокатилась волна возмущенных протестов. ЦРУ вместе с Washington Post приложили массу усилий, чтобы не только уничтожить Уэбба, но и дискредитировать его расследование. Оно и по сей день служит предметом яростных споров, а популярные СМИ продолжают искать на Уэбба компромат.

В 2004 году полиция Лос-Анджелеса сообщила, что Уэбб совершил самоубийство. Коронер установил, что он умер, нанеся себе два выстрела в голову. Именно так — два.

В сентябре 2014 года федеральные агенты объявили, что «модный район» в центре Лос-Анджелеса служил «эпицентром» международной системы отмывания денег, управляемой наркокартелями. В ходе спецоперации правоохранители изъяли более ста миллионов наличными и выявили, как они это назвали, «черный рынок обмена песо», подчиненный наркокартелю Синалоа.

Новостной портал Business Insider описал эту систему как средство «покупать законные товары за грязные деньги, а затем перепродавать эти товары, получая уже легальную прибыль, — и все это в обход колумбийских тарифов на импорт». Самое любопытное здесь заключается в том, что примерно в то же время, когда криминальную схему разоблачали, ФБР проводило операцию под прикрытием с целью поймать с поличным и арестовать помощника шерифа округа Лос-Анджелес Кеннета Коллинза и еще троих сотрудников правоохранительных служб, замешанных в делах международного наркокартеля. Коллинза обвинили в получении взяток в обмен на укрывание наркоторговцев. Согласно ФБР, он признался полицейскому под прикрытием, что он и его люди обеспечивали безопасность картеля и в случае необходимости применяли насилие.

Расследование, проведенное в 2014 году журналистами Los Angeles Times, показало, что полиция Лос-Анджелеса регулярно занижала статистику по насильственным преступлениям и присваивала им более легкую категорию. По словам капитана Лиллиан Карранзы, в 2016 году высокопоставленные офицеры сильно дезинформировали общественность касательно числа случаев нападения при отягчающих обстоятельствах, занизив его на 10 % и изменив классификацию примерно по 1200 насильственным преступлениям. Вся полиция Лос-Анджелеса, заявила Карранза, была «вовлечена в чрезвычайно сложную систему укрывательства в попытке утаить тот факт, что руководящие офицеры предоставляли общественности ложную статистику преступлений с целью убедить людей в том, что уровень преступности существенно не повысился».

Таким образом, мы видим, что в дополнение к махинациям с наркотиками в контексте расследования по делу Лэм начинает вырисоваться еще кое-что. У нас имеется полицейское управление, которое активно занимается сокрытием насильственных преступлений и одновременно истощает свои ресурсы, пуская их на крупнейшую в истории города облаву, наносящую серьезный вред морально-психологическому облику правоохранителей. И это в ту самую неделю, когда исчезает Элиза.

Я отправил детективу Грегу Стернсу твит с просьбой ответить на несколько вопросов о деле. «О каком деле?» — написал он в ответ. «Элизы Лэм», — уточнил я. Он написал: «Я не заинтересован в обсуждении этого дела».

Другой пользователь Twitter увидел этот комментарий и ответил: «Да ну. А тысячи других людей заинтересованы».

Я написал детективу Тиму Марше электронное письмо касательно пересечений следствия с облавой на Дорнера.

«Все верно — Дорнер вышел на тропу войны вечером того самого дня, когда делом Лэм занялся убойный отдел, — написал Марша. — Исходя из имевшихся на тот момент обстоятельств мы классифицировали исчезновение Элизы как „дело особой важности“. Согласно протоколам убойного отдела, такие дела являются приоритетными при расследовании и отрывать от них сотрудников нельзя. Дело Дорнера затребовало большую часть людского ресурса отдела, однако детективы Теннелл, Стернс, Гэйбл и я продолжали заниматься делом Лэм».

Он заявил, что у него есть свое мнение по поводу дела Лэм, но перед тем, как его высказывать, он должен из соображений субординации свериться со Стернсом.

Я понимал, что это значит. И разумеется, пару недель спустя Марша написал мне: «Я спросил Грега еще раз, он твердо придерживается позиции „без комментариев“. В такой ситуации мне сложно с вами взаимодействовать. Но если хотите, можете написать ваши вопросы, я попытаюсь ответить на те из них, на какие смогу…»

Я выслал ему небольшой список обтекаемых вопросов, не затрагивавших щекотливые моменты. Но когда нажал «отправить», письмо вернулось. Я взглянул на код ошибки, и в душу закралось сильное подозрение, что Марша занес меня в черный список. Возможно, он получил от Стернса свежую директиву: не общаться со мной вообще. Я написал ему с другого аккаунта, на тот случай, если письмо вернулось по вине сбоя на сервере. Ответа не было.

Позже я снова попробовал побеседовать с детективом Грегом Стернсом. На этот раз я написал ему, что ко мне попали тревожные сведения и я хотел бы получить от полиции Лос-Анджелеса ответы на несколько вопросов.

Он меня забанил.

ГЛАВА 21 ЗА КУЛИСАМИ

В 2016 году Джон Лордан покинул Лос-Анджелес и перебрался в Миннесоту, чтобы с головой посвятить себя BrainScratch. Целиком и полностью отдаться делу борьбы за правосудие с помощью YouTube его заставило не какое-то конкретное событие. Он сказал мне: «Я просто осознал, чего я хочу и к чему все сильнее и сильнее стремился всю жизнь. Большинство людей не хотят причинять другим вред, но при этом не проявляют особого желания ПОМОГАТЬ другим. Я думаю, многие решают для себя, что не хотят видеть мрачную сторону жизни».

Джон решил посвятить все свое время поискам справедливости посредством своего YouTube-канала.

Он обрел свою мечту в Миннесоте, где жить было дешево и все, что ему требовалось, был интернет. К тому времени он уже сделал сотни видео (почти десяток из них были посвящены делу Лэм) и чувствовал себя в ударе. Число его подписчиков перевалило через отметку 50 000, еще две тысячи добавлялись каждый месяц.

Но хотя дело Лэм в значительной степени прославило BrainScratch, думать о нем Джону было мучительно больно. Он собственными глазами наблюдал, как эта история выбивает людей из колеи.

«Когда мы слышим такую историю, — говорит Джон, — наша человеческая природа требует, чтобы в ней был смысл, урок, чтобы мы могли что-то почерпнуть из нее».

Для Джона история Элизы обернулась «пустотой внутри и разбитым сердцем».

Множество продюсеров обращались к нему с предложением снять документалку. Сделать фильм о деле Лэм Джону предлагал, в числе прочих, и Роберт Кивиат, продюсер скандально известного видео «вскрытия пришельца», повсеместно объявленного подделкой. Кивиат даже звонил мне, надеясь выпытать какую-то информацию.

Джон записал видео, которое назвал «последним словом по делу Элизы Лэм», однако был очень рад вновь погрузиться в расследование вместе с нами.

Мы с Джаредом записывали в Лос-Анджелесе интервью и материалы для нашей документалки. С собой мы привезли оператора Джейсона, исследовательницу паранормальных явлений Джони, Вильгельмину — актрису, которая должна была играть Элизу в постановочных сценах, и, наконец, Джона из BrainScratch.

Проблема заключалась в том, что отель закрыли для публики. Там шла реконструкция, и внутрь могли попасть лишь постоянные обитатели, которым выдали специальные ключи-брелоки, чтобы проходить в лобби.

Поэтому мы организовали встречу Джона с сетевыми расследователями Фрэнком и Дженевив, которых я встретил на «Контакте в пустыне». Они были фанатами BrainScratch, и в теплой дружеской обстановке мы немедленно принялись делиться своими теориями.

Мы постоянно возвращались к основополагающему вопросу: погибла Элиза в цистерне или же ее сбросили туда после смерти? Джон озвучил некоторые свои соображения относительно новой теории — впоследствии я нашел ей косвенное подтверждение. Авторство теории, по словам Джона, принадлежало его напарнику-расследователю, а состояла она в том, что кому-то могли дать указание оттянуть момент обнаружения тела Элизы.

Что, если в этой истории фигурируют два события, два разных преступления? Первое — то, что послужило причиной смерти Элизы, а второе — последующее сокрытие этой смерти по распоряжению управляющих и собственников Cecil. Согласно теории, служащие отеля не стали сразу же сообщать полиции о смерти Элизы, но сообщили о ней высшему руководству управляющей Cecil корпорации.

Но здесь нам нужно притормозить и подробнее остановиться на том, что происходило с Cecil во время интересующих нас событии и незадолго до них. Ранее мы уже обсуждали лихорадочные перестановки в руководстве отеля в XXI веке. В 2008 году, как раз перед тем, как экономический пузырь лопнул в результате Великой рецессии, в Cecil пригласили эксперта по развитию бизнеса Фреда Кордову, чтобы тот помог заключить сделку о продаже отеля. В то время центр Лос-Анджелеса переживал своего рода возрождение: девелоперы пытались создать ему имидж «модной яппи-площадки», где предприниматели смогут получать прибыль за счет нового продвинутого населения.

Чтобы достичь этого, необходимо было превратить центр в жилье для квалифицированных специалистов (возможность не увязать каждый день в чудовищных лос-анджелесских пробках — отличная приманка), поэтому девелоперы захотели трансформировать местные здания в отели с жилыми комплексами. В игру вступили деньги, и полиция помогла выдворить бездомных жителей из ценных районов вроде Мейн-стрит и Пятой авеню, переместив их в Скид-Роу, который превратился в крупнейшее пристанище бездомных во всей Америке.

Кордова в итоге вошел в группу покупателей, которые приобрели Cecil за 26 с половиной миллионов долларов. Помимо прочего, его план состоял в том, чтобы перепланировать комнаты и сделать отель привлекательным для туристов. Чтобы не нарушать законы о регулировании арендной платы, он решил воспользоваться лазейкой в «городском моратории, направленном на предотвращение превращения социального жилья в используемое по рыночным ценам», учредив новый отель, имевший тот же адрес, что и Cecil. Так появился на свет Stay On Main — вероятнее всего, так Кордова намеревался по-тихому выжить малоимущих постояльцев.

Добившись своего, Кордова отправил в городской совет личное письмо, в котором объяснял, почему он решил преобразовать отель из объекта жилой недвижимости в недвижимость коммерческую и почему он считает себя вправе обойти муниципальное постановление.

«Когда мы приобрели Cecil, он находился в кризисе, — писал Кордова. — Предыдущие владельцы закрывали глаза на то, что происходило в отеле с его постояльцами. Сюда заселялись наркодилеры и разворачивали торговлю, а их клиенты снимали себе комнаты и по нескольку дней предавались употреблению веществ. Согласно полицейским отчетам, в среднем в отеле случалось более одной смерти в месяц, а в некоторые месяцы вплоть до шести, от передозировок и других причин, связанных с наркотиками. После того как мы „почистили“ отель, подобные инциденты практически прекратились. Мы спасли множество жизней! Cecil больше не служит прибежищем для преступников, ищущих жертву среди неблагополучных членов нашего общества» [курсив мой. — Авт.].

В этих двух предложениях Кордова официально признал, что отель был логовом насильников и преступников. В одном из своих видео на BrainScratch Джон Лордан отметил, что еще до того, как Кордова покинул группу собственников Cecil в 2012 году из-за финансовых трудностей — существенно осложняемых Великой рецессией, которая вытянула из центрального района изрядное количество капиталов, — можно было заметить, что отелю необходимо кардинально переосмыслить рисунок своей роли в жизни центрального района.

«Для меня, — заявил Джон, — это напрямую связано с тем, что случилось с Элизой. Мог ли кто-то иметь обоснованный интерес разрушить эту цепь ассоциаций?»

Вскоре после 2008 года, в разгар Великой рецессии, руководство перешло от Кордовы к Хербу Чейзу. Горы судебных исков росли, денежный поток иссякал — и Чейз отказался от планов по реконструкции.

Интересно то, что Чейз намеревался превратить Cecil в жилье исключительно для бездомных. Однако за этим, возможно, скрывался далеко не альтруистический мотив. Чейз вполне мог рассчитывать выбить под свой проект для бездомных огромные региональные и федеральные субсидии. Вероятно, это была, как отметил Лордан, «хорошая идея в неподходящий момент», и городской совет в конечном счете отверг план Чейза, после чего гибрид Cecil Hotel / Stay On Main испытал «кризис идентичности… застряв между двумя концепциями развития». Приют для обделенных судьбой или маяк джентрификации и прогресса?

И тут начинается самое интересное.

Следующим проектом Чейза было войти в партнерство с одной из крупнейших в мире фирм, торгующих недвижимостью, — CBRE Group. В начале 2013 года Чейз вел с CBRE переговоры. Джон Лордан и его напарник-расследователь нашли пресс-релиз от 20 февраля 2013-го, озаглавленный «Команда Multi Housing Capital Advisors присоединяется к CBRE». Документ сообщал, что «команда из семи топ-менеджеров [которые] сформировали ядро компании Multi Housing Capital Advisors [МНСА]… основанной Хербом Чейзом и Питером Шерманом» станет частью сети CBRE. Таким образом, отель Cecil, которым владели и управляли Чейз и руководство МНСА, провозглашался новым приобретением CBRE.

Спустя сутки после того, как тело Элизы нашли, — после многих дней бестолкового следствия, во время которого две разные команды полицейских и отряд кинологов не сумели обнаружить труп, находившийся прямо у них под носом, — владельцы Cecil объявили о том, что окончательно оформили многомиллионный договор с одной из крупнейших в мире фирм, торгующих недвижимостью.

В своем видео Джон скептически отнесся к этому сообщению: «Есть ли вероятность, что [Чейз] не хотел распространения новости о том, что иностранная туристка была убита или даже просто найдена мертвой на территории здания, управляемого [новым членом CBRE]? Чтобы выяснить это, нужно взглянуть на информационное поле вокруг обнаружения тела. Обратилось ли руководство отеля в полицию сразу? Или сначала они связались со своими управляющими партнерами? Не возникла ли у управляющей компании мысль, что проблему можно уладить по-иному? Там был человек [Педро Товар], который был с компанией тридцать лет, почти всю свою жизнь, — правлению, должно быть, трудно было убедить его, что все должно остаться в тайне».

Вскоре после слияния, как я выяснил позже, Товар вошел в число управляющих отелем.

Джон и его напарник обдумали вероятность того, что преступный замысел или грубая халатность в истории Элизы обусловлены двумя «комплексами обстоятельств». «Элизу могли убить при одном комплексе обстоятельств… а потом спрятать ее тело при другом комплексе обстоятельств».

Так что давайте представим, предложил Джон Фрэнку, Дженевив и мне, что Элиза была убита (или, возможно, просто погибла в результате несчастного случая) где-то в отеле. Служащие и охранники вначале обратились к управляющим, те, в свою очередь, обратились к высокому начальству, а начальство сказало, что тело нужно временно спрятать.

Эта версия развития событий, известная как «теория спрятанного трупа», предполагает, что, когда полиция обыскивала крышу, трупа Элизы могло еще не быть в цистерне. Это объясняет, почему служебные собаки ничего не учуяли. Также это объясняет, почему, как указывает доктор Хизерот, отчет о вскрытии не содержит доказательств утопления, и можно с изрядной долей вероятности, если не с полной уверенностью, заявить, что Элиза умерла до того, как оказалась в воде.

В том коротком временном промежутке — февраль 2013 года — могла возникнуть острая финансовая необходимость для оттягивания обнаружения тела Элизы. Вскоре мне предстояло получить дополнительные сведения, позволяющие предположить, что у руководства Cecil были подозрительно комфортные отношения с полицией Лос-Анджелеса.

В начале октября 2018 года я встретился с бывшим консультантом полиции Лос-Анджелеса, располагавшим инсайдерской информацией по делу Лэм. Эта женщина — из-за деликатной темы беседы она разговаривала со мной анонимно — работала консультантом по юридическим вопросам. Назовем ее Мэри Джейн.

Мы с Мэри Джейн пытались договориться об интервью уже больше года, и я с нетерпением ждал, что она расскажет. За два часа, предшествовавшие нашей беседе, — она должна была состояться в рыбном ресторане в Сан-Диего, — все, что могло пойти не так, пошло не так. Проблемы с машиной, проблемы с мобильным телефоном, проблемы с банком. К тому времени, как я добрался до ресторана, я был весь мокрый от пота и разговаривал сам с собой.

Мэри Джейн заказала палтус и начала свой рассказ. Несколько лет она проработала в полиции Лос-Анджелеса в качестве вольнонаемного сотрудника. Она выполняла обязанности консультанта и содействовала полиции в расследовании многочисленных дел, связанных с наркотиками. Первое такое дело она взяла в 2011 году. Вначале все шло нормально. Она помогала детективам со специализированными анализами, получением показаний и установлением цепи ответственности. В нескольких делах ее участие сыграло ключевую роль для вынесения обвинительного приговора.

Но затем Мэри Джейн начала замечать нечто странное. В изрядном числе случаев полиция отказывалась от выдвижения обвинения. Мэри Джейн специально уточняла: «Нужны ли мои свидетельские показания?» Несколько раз ей сообщали, что обвинение выдвигаться не будет, хотя она знала, что улик достаточно.

Конечно, если вы, как и я, считаете американскую «войну с наркотиками» преступлением против человечества, такая пассивность вас не огорчит. Но истинной причиной отказа полиции от обвинений оказалась коррупция.

Мэри работала вместе с офицером, которого в конечном счете замучила совесть, и он уволился. Этот человек сообщил ей, что полиция Лос-Анджелеса регулярно получает 20 % прибыли от наркосделок частных лиц и картелей. Копы по сути дают арестованным наркодилерам шанс откупиться от обвинения и берут свою долю как деньгами, так и «продукцией». К тому же, как узнала Мэри Джейн, некоторые офицеры регулярно занимаются отмыванием финансов.

Своими глазами Мэри Джейн этого отмывания не наблюдала, однако видела явные свидетельства коррупции. А еще — свидетельства систематических проявлений расизма.

— Если подозреваемый черный, для них он по определению виновен, — сказала она.

Настал момент, когда Мэри Джейн перестала задавать вопросы, потому что не хотела слышать ответы.

— На преступлениях, — поведала она мне, — полиция Лос-Анджелеса зарабатывает.

Цель копов не отправлять преступников за решетку. Это денег не приносит. Полиция — часть «цепочки наркотрафика», работающая с картелями. Звучит невероятно, но, если вспомнить недавнюю облаву ФБР, во время которой выяснилось, что сотрудники правоохранительных органов Южной Калифорнии получали от картелей деньги в обмен на «крышу» — не говоря уже о более давних скандалах, — все сходится. Также один знакомый Мэри Джейн рассказал ей, что где-то в Лос-Анджелесе есть мотель сети Motel 6, в котором действует контролируемая полицией сеть проституток.

— Есть и хорошие копы, — сказала Мэри Джейн, положив в рот кусочек палтуса и прожевав его, — но они не хотят стучать на плохих. Для меня это был шок. Общая картина заключается в том, что все они полностью погрязли в коррупции.

Услышав о деле Элизы Лэм, Мэри Джейн немедленно подумала, что полиция здесь как-то замешана. Когда она стала задавать вопросы, правоохранители реагировали крайне враждебно. Записи, которые следовало представить общественности, были скрыты. Полиция обязана была обнародовать их, пояснила Мэри Джейн, и тот факт, что обнародования не произошло, заставил ее предположить, что с делом что-то неладно. Если все было в порядке, к чему такая секретность? Люди имеют право на информацию.

Затем мы добрались до самого главного.

Мэри Джейн знала одного частного детектива высокого ранга, он работал на ассоциацию. Полиция Лос-Анджелеса наняла двух частных детективов рангом пониже специально для дела Лэм. Эти детективы рассказали знакомому Мэри Джейн, что запись с камеры видеонаблюдения была серьезно отредактирована, и, как им кажется, тут замешан сотрудник полиции. Также ее знакомый сказал, что отель откупился от полиции, чтобы дело закрыли.

Я как раз ел чаудер и от изумления чуть не выплюнул его. Немного супа стекло по щеке, и Мэри, покачав головой, протянула мне салфетку. Сначала я подумал, что ей просто противно смотреть на мое свинство, но потом понял — ее злит то, о чем она мне рассказывает (хотя возможно, тут было и того и другого понемножку).

Мэри Джейн сказала, что в то время, пока по делу Лэм велось следствие, к ней попадала информация, более чем прозрачно намекающая на неподобающие отношения между руководством Cecil и полицией Лос-Анджелеса. Эти отношения включали в себя ужины в приватной обстановке и деятельность, «выходившую за рамки нормального расследования». Как правило, такого рода встречи — между владельцами отеля, где, возможно, произошло преступление, и полицейскими детективами — проходят в присутствии наблюдателя, в офисе или в помещении полицейского участка.

Исходя из своего опыта работы с полицией Лос-Анджелеса и полученной информации, Мэри Джейн заключила, что между Cecil и правоохранительными органами происходили, а возможно, и до сих пор происходят финансовые злоупотребления. Это объясняет, почему отелю так долго удавалось избегать уголовных расследований и обвинений.

Знакомый Мэри Джейн сообщил ей, что он и другие детективы не могут рассказать больше, так как это поставит под угрозу их карьеру и, может быть, даже жизнь, — шокирующее заявление само по себе.

— Господи Боже, — проговорил я, осознав всю серьезность ситуации. Если хотя бы крупица того, что я услышал, была правдой — а у меня не было оснований сомневаться, что правдой было все, — это означало не что иное, как криминальный заговор с целью воспрепятствования правосудию. Дело закрыто, и источник Мэри Джейн считает, что полиции дали взятку, чтобы прекратить расследование убийства.

Если точнее, источник считал, что со смертью Элизы связано некое преступление, однако ни он, ни другие частные детективы не могли рассказать о том, что им было известно. Никто не предполагал, что это дело станет международной криминологической сенсацией. Проблема из тех, что обычно заметают под ковер и легко решают, вдруг превратилась в нечто куда более запутанное.

Думаю, это важный момент, над которым следует задуматься. Пока шло следствие, у полиции Лос-Анджелеса не было совершенно никаких поводов предполагать, что дело Лэм прогремит на весь мир и станет одной из самых популярных криминальных историй десятилетия. В колесо вставили палку, и ехавшая по накатанному пути прибыльная телега встала.

Я был рад новым сведениям, однако они лишь порождали новые вопросы.

К примеру, если частные детективы полагали, что здесь имеет место преступный замысел, какие улики на это указывали и почему их было недостаточно для ареста? Только ли частные детективы подозревали преступный замысел или полицейские следователи тоже? Возможно ли, что полицейские следователи подозревали преступный замысел, но не могли его доказать? Что именно отредактировали в записи с камеры наблюдения и кто этим занимался? Если запись отредактировал кто-то из сотрудников отеля, как могли в полиции не знать об этом? А если в полиции об этом знали, то почему обнародовали подправленную запись?

Я практически умолял своего информанта ответить на эти и другие вопросы. Но Мэри Джейн улыбалась и качала головой: «Я не знаю. Они мне не скажут… им нельзя мне об этом рассказывать».

Могу понять, почему сотрудники правоохранительных органов не хотят делиться информацией и говорить под запись. Реальность — если вспомнить судьбу коррупционных скандалов прошлого — такова, что их усилия, скорее всего, ни к чему не приведут. Полиции Лос-Анджелеса десятилетиями удавалось справляться с великолепно обоснованными обвинениями в коррупции, никого, по сути, не наказывая и ничего не меняя в системе. Перспектива суровых репрессий от правительства, правоохранительных органов и руководства корпораций отнюдь не способствует мотивации для гражданского активизма.

Перед человеком встает суровый экзистенциальный выбор: разрушить свою жизнь или сказать правду, которая, возможно, ничего не изменит?

На следующий день я встретился с одним из своих «секретных оружий», Джоном Карменом, бывшим сотрудником разведки, переквалифицировавшимся в частного детектива. Джон допрашивал Джона Хинкли-младшего, совершившего покушение на президента Рейгана. Мы встретились на парковке Barnes & Noble. Я мало спал ночью, чувствовал себя хуже некуда и, возможно, вел себя довольно несдержанно. А еще обильно потел. Кажется, ничего из этого Джона нимало не обеспокоило.

Когда я рассказал ему всю историю целиком, Джон без обиняков заявил, что улик достаточно для подачи петиции о возобновлении дела. Я засомневался. Казалось почти очевидным, что, если преступление скрывали раньше, его продолжают скрывать и сейчас. А если есть доказательства этого укрывательства, то что мешает совершить еще одно преступление, чтобы скрыть и их тоже?

Джон, ветеран коррупционных разбирательств, полагал, что из-за дела Элизы сотрудники полиции Лос-Анджелеса отправятся в тюрьму. По его оценке, их действия выходили далеко за рамки грубой халатности, это был уже преступный сговор. И выход у меня был один: письмо генеральному прокурору штата Калифорния.

«О господи», — подумал я. И настроение мое, подпитанное стрессом, страхом и свежей дозой кортизола, резко ухудшилось.

ГЛАВА 22 НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО И БОМБА

Посреди расследовательской суеты у меня случилось обострение депрессии. Перепады настроения сделались более хаотичными и изматывающими. Иногда по утрам я выскакивал из постели, как чертик из табакерки, а иногда лежал под одеялом до вечера.

На то, чтобы записаться к психиатру, у меня ушел месяц. В кабинет к нему я входил, уже прочитав все новые статьи о биполярных и аффективных расстройствах, какие только смог найти в сети, и не без оснований уверившись, что я «в спектре». В конце концов, биполярное расстройство было у моей тети, а генетическая предрасположенность является для этого заболевания одним из главнейших индикаторов.

Я понимал, что не такая уж это и новость и что антидепрессанты, которые я принимал пятнадцать лет, в чем-то помогали, но при этом могли маскировать большую часть самых явных симптомов гипомании.

Также я понимал, что долгие-долгие годы бессознательно проецировал свои гипоманиакальные эпизоды на социальную жизнь и творчество. Вечеринки до утра, на которых я внезапно превращался в гения экстравертности и держал аудиторию, как звезда экрана; ночные рабочие «запои», когда я писал рассказы или обрабатывал видео, пока первые лучи рассвета не начинали пробиваться сквозь занавески. Это была оборотная сторона всесокрушающей депрессии, которая иногда превращала меня в инвалида, еле способного положить себе еды на тарелку.

Твоя мания выписывает чек, который твоя депрессия не может обналичить. Обещания, проекты… цели. Ты просыпаешься утром и проверяешь, на месте ли ты, — как проверяют, на месте ли ключи. Прокручиваешь в голове, что ты делал прошлой ночью, — словно покручиваешь историю в банковском приложении, мучаясь вопросом: кто этот самозванец, что бегает по городу и притворяется тобой? Кто этот жулик, выписывающий негодные чеки?

— Я совершенно уверен, что у меня биполярное расстройство, — сказал я доктору, садясь в кресло.

— Весьма возможно, что так и есть, — ответил он.

— Так вы знали?

— Да, подозревал.

Так что же ты мне ничего не сказал, жаба мерзкая?

Я рассказал врачу о перепадах настроения, гипоманиакальных эпизодах и депрессии. Признался, что до сих пор не уверен, что у меня полноценная мания.

— В мире не найдется двух людей с абсолютно одинаковыми симптомами биполярного расстройства. Оно искусно камуфлируется под личностные и поведенческие особенности. Впрочем, маниакальные и особенно гипоманиакальные эпизоды идентифицировать довольно легко.

— Я не знал, что между гипоманией и манией есть разница.

— Мания проявляет себя жестче. Люди с манией обычно оказываются в больнице. Гипоманию люди часто оценивают как приятное состояние. Но как правило, за ней следует депрессивный эпизод.

Док объяснил мне, что многие ученые сегодня считают, что биполярное расстройство обладает широким спектром, включающим по меньшей мере пять разных типов — а не два. Поскольку огромное множество различных симптомов способны пересекаться и влиять друг на друга, биполярный спектр может включать в себя пограничное расстройство личности, депрессивный невроз, определенные аффективные расстройства, циклотимическое расстройство, «смешанные состояния», СДВГ и даже злоупотребление психоактивными веществами.

И дело здесь, как утверждают Эндрю Соломон и многие другие современные медики, не только в балансе химических веществ. Депрессия может являться результатом «социально-эмоционального загрязнения» и событий-триггеров. Стивен Хиншоу в книге «Клеймо позора» (The Mark of Shame) пишет, что ментальная патология находится на пересечении личного и общественного. Комбинированный психосоциальный триггер может даже изменить структуру мозга. Новые медицинские исследования, пишет Соломон, показывают, что депрессия меняет структуру и биохимию мозга. Это создает досадную ситуацию, когда «синдром и симптом сливаются воедино», и трудно определить, «когда депрессия служит триггером внешних событий, а когда внешние события служат триггером депрессии».

В итоге, заявляет Соломон, «невозможно провести четкую линию между эксцентричным характером человека и подлинным безумием».

Я на собственной шкуре испытал это смешение — амбивалентность не делает болезнь сколь-нибудь более выносимой. Неважно, откуда явился морок депрессии — обрушиваясь на тебя, он лишает тебя способности к сопротивлению и причиняет нестерпимые муки. В своей легендарной книге «Беспокойный ум» (An Unquiet Mind: A Memoir of Moods and Madness)[45] Кей Джеймисон рассказывает о своей борьбе с биполярным расстройством (хотя она придерживается старого термина «маниакально-депрессивный психоз»).

Она описывает свою одержимость смертью и ощущение постоянно рассыпающейся реальности. Состояние Джеймисон стало настолько катастрофическим, что она хотела покончить с собой — статистика показывает, что подобное не редкость среди людей с биполярным расстройством. Перед попыткой суицида она оставила записку, в которой говорилось: «В моем теле больше невозможно жить… В зеркале я вижу незнакомое существо, с которым я почему-то должна делить свою жизнь».

После этого она заключила с психиатром и членами семьи договор, предоставляющий им полномочия госпитализировать ее и лечить при помощи электросудорожной терапии, если она проваливалась в тяжелую депрессию. Соглашение позволяло применять эти меры помимо воли пациентки. В конце концов Джеймисон заставила себя принимать литий. «…Выбор был… — пишет она, — между здоровьем и безумием, между жизнью и смертью. Мании случались все чаще, становились все более смешанными. То есть эйфорические эпизоды, которые я называла „светлыми маниями“, все чаще перекрывались тревожными депрессиями. А депрессии становились только хуже. Мысли о самоубийстве преследовали меня постоянно»[46].

Иногда в галлюцинациях Джеймисон видела, как все растения мира медленно разлагаются и кричат, умирая. Описания ее смешанных состояний особенно интересны и важны с учетом вопроса, который я поднимал ранее: могла ли Элиза находиться в смешанном состоянии в ту ночь, когда исчезла?

В Cecil мне довелось испытать умеренный приступ смешанного состояния, и этого мне хватило, чтобы осознать его ужасающий потенциал. Проще говоря, комбинация тяжелой депрессии и мании с галлюцинациями — непреодолимое, мучительное состояние.

Однако, несмотря на вездесущность таких душевных болезней, как депрессия, которая медленно приближается к званию самого распространенного и деструктивного недуга на планете, общество до сих пор отвергает людей, живущих с подобными заболеваниями, или как минимум изгоняет их на периферию, и они не могут полноценно заявить о себе как о социальной группе, опасаясь стигматизации.

Как такое возможно? Почему Элиза писала, что чувствует, как окружающие отстраняются от нее, словно ее жизнь «состоит из депрессии целиком и полностью»? Почему Элиза была так уверена, что самые близкие ее друзья не только не способны понять ее болезнь, но стараются держаться от нее как можно дальше? Есть ли какой-то психологический принцип, объясняющий, почему люди так часто обходятся с друзьями, страдающими нарушениями психики, иначе, чем с друзьями с физическими недугами?

Теория управления страхом смерти, о которой пишет Стивен Хиншоу, появилась достаточно недавно. Опираясь на эволюционную психологию, он утверждает, что большая часть социальных поведенческих паттернов человека исходит из глубинной экзистенциальной боязни собственной смертности. Инстинктивный страх заставляет людей реагировать, иногда бессознательно, стигматизируя внешние группы, угрожающие их социальному статусу.

Также Хиншоу описывает, как страх смерти пробуждает у «социальных субъектов восприятия» потребность консолидировать стабильность путем дискриминации внешних групп, рассматриваемых как угроза социальному порядку.

Теория управления страхом смерти предполагает, что душевные заболевания напоминают «нейротипикам» не только о том, как хрупка их собственная нормальность — и сама жизнь, — но и о необходимости строго соблюдать регламент, если хочешь обрести социальный престиж.

По мнению Хиншоу, однажды элиты попытаются при помощи биотехнологий полностью изъять гены биполярного расстройства и других психических заболеваний из человеческой родословной. Что принесет искоренение патологий ценой психологической гомогенизации — пользу или вред, — он не говорит.

— Пациентам с тяжелым биполярным расстройством принимать СИОЗС может быть опасно, но вам они, похоже, помогли в прошлом, — сказал мне врач. — Или мы можем попробовать кое-что новое, и я выпишу вам рецепт на препарат специально для лечения биполярного расстройства. Поскольку депрессия, как я понимаю, беспокоит вас гораздо больше, чем мания, ламиктал может оказаться оптимальным вариантом. Он больше нацелен на депрессию, чем на манию.

Название лекарства казалось мне знакомым. И тут я понял почему. Это был один из тех препаратов, что принимала Элиза.

Я был вымотан, деморализован и зол одновременно. Депрессия и перепады настроения обглодали меня до кости.

— Выписывайте, — сказал я.

Большая Фарма приняла меня обратно в свои объятия, точно Дарт Сидиус[47].

Тайна Сантьяго Лопеса и его находки волновала меня с самого начала расследования. Во-первых, неотвеченным оставался вопрос: крышка цистерны была открыта или закрыта? Для меня это один из самых важных моментов. Сантьяго утверждал — собственно, он говорил об этом в суде под присягой, — что крышка была открыта.

Это важно, потому что, если Элиза прыгнула в цистерну сама, открытая крышка выглядит гораздо логичнее. Если крышку (больше напоминающую съемный люк) за ней закрыли, это уже указывает на преступный замысел. Как Элиза могла сама закрыть тяжелую металлическую крышку, пролезая в цистерну, не имеющую внутренних перекладин? Это, попросту говоря, физически невозможно.

Пытаясь разобраться в ситуации с крышкой, я связался с начальником полиции Висконсина Эндрю Смитом, который в 2013 году служил в полиции Лос-Анджелеса и одним из первых оказался на месте происшествия в Cecil. Я послал ему по электронной почте несколько вопросов, но больше всего меня волновал один: была ли крышка закрыта.

«Крышка однозначно была закрыта», — написал в ответном письме Смит.

Это было после того, как Сантьяго обнаружил тело, после того, как он сообщил, что крышка была открыта. Если крышка была закрыта, Сантьяго Лопес дал ложные показания в суде. Трудно представить, чтобы он обнаружил тело в открытой цистерне и закрыл ее, пока ждал полицию. Что еще важнее, мой анализ показывает: если цистерна действительно была закрыта, когда сантехник нашел тело, это делает вероятность преступления почти стопроцентной, хотя я не утверждаю, что Лопес был напрямую замешан в случившемся.

Впрочем, Джон Лордан сказал, что история с обнаружением тела может оказаться сфабрикованной от начала и до конца.

Я несколько лет пытался связаться с Сантьяго, чтобы получить ответы на свои вопросы. Звонил в отель и просил позвать его. Приезжал в отель и разыскивал его там.

Наконец, я обратился к еще одному «секретному оружию», своему другу Лу Коладжовани, лас-вегасскому журналисту и блогеру, работающему в агрессивном гонзо-стиле. С Лу я познакомился через альтернативные медиаканалы, которые открыл для себя, когда начал писать для новостного блога Anti-Media.

Лу Коладжовани — правдоискатель старой школы, классический бичеватель пороков общества, приспособившийся к интернет-эпохе. Наверное, больше всего он известен благодаря тому, что был одним из журналистов, уличивших Энтони Винера в отправке непристойных сообщений и ускоривших таким образом политическую смерть этого конгрессмена.

Я попросил Лу помочь мне вычислить Сантьяго Лопеса. Найти его у Лу не получилось (и ни у кого не получилось), но он вышел на одного из его сводных братьев, Домиге Лопеса, и тот открыл ему кое-что любопытное.

Кое-что умопомрачительное.

Через какое-то время после обнаружения тела Элизы и предположительно после того, как Лопес дал показания в суде, кто-то предложил ему крупную сумму денег за то, что он просто уедет из Лос-Анджелеса и вернется в Мексику. Домиге сказал, что переезд случился очень быстро, так быстро, что он сам не знал, что происходит, пока Сантьяго не объявился и не сообщил, что ему заплатили крупную сумму наличными за релокацию семьи.

Лу пытался вытянуть из сводного брата Сантьяго еще какую-то информацию, но Домиге замолчал, возможно осознав, что сказал слишком много, а потом пропал с радаров.

Я рассказал об этом Джону Кармену, и он порекомендовал мне мексиканского частного детектива, Хосе Балдомера, — его я тоже привлек к расследованию. Хосе специализировался на расследовании мексиканских дел, но определить местонахождение Сантьяго он не смог. Сейчас о Сантьяго Лопесе ничего не известно. Служащий Cecil, обнаруживший тело Элизы, возможно давший ложные показания в суде и предположительно получивший крупную сумму за выезд из США, исчез бесследно.

Давайте отвлечемся на минутку и поразмышляем о том, что во Вселенной наблюдается огромная нехватка лития. Космологи выяснили это после исследования микроволнового излучения группы легких ядер между первыми десятью и двадцатью секундами после Большого взрыва.

Я вспомнил об этом факте, когда наткнулся на кристалл из соли лития в рок-магазине. Серебристо-золотистый кругляш размером с кулак заворожил меня. Подумать только, этот металл был выкован в горниле взрывающейся звезды или что там взорвалось до начала времени, — да я просто влюбился в него.

Затем я вспомнил статью, которую вручил мне мой доктор в Сан-Диего, — в ней доказывалось, что литий в небольших дозах способен принести пользу всем и каждому. И тут я понял, чего так не хватало моему сознанию все это время, с Большого взрыва до вот этого момента, когда в Южной Калифорнии я сжал кристалл в руке, — мне не хватало лития. Туман, окутывавший загадку странной синергии между моей депрессией и аффективным расстройством, рассеялся: моему мозгу требовался литий, космический металл, порожденный первовзрывом, создавшим время и пространство.

Литий — это не какая-то лабораторная поделка ученых. Это легкий мягкий металл природного происхождения, впервые обнаруженный людьми в 1800 году на прекрасном острове рядом с берегами Швеции. Когда литий впервые применили в психиатрии, он немедленно проявил себя как эффективное лекарство, способное деликатно воздействовать на нейронные сети и смягчать тяжелую манию.

В 40-х годах XX века литий стал настолько модным, что люди использовали его в качестве замены столовой соли. Короткое время он входил в состав газировки 7Up. Но естественно, столь безответственное и чрезмерное потребление вызывало болезни и стало причиной нескольких смертей, и в результате в 1949 году литий был запрещен Управлением по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Пару десятилетий назад литий вернулся в употребление, но оказался малоприбыльным. Лорен Слейтер пишет: «Возможно, из всех медикаментов литий лучше всего демонстрирует то, до какой степени психиатрия зависит от интересов капиталистических корпораций». Недавнее возвращение лития можно отнести на счет исследований, показавших, что там, где он содержится в питьевой воде, — например, в двадцати семи округах штата Техас и нескольких районах Японии, — снижается уровень самоубийств. Об этом рассказывалось в статье, которую доктор дал мне, и в книге Слейтер.

Я сказал, что хочу дать литию шанс. Доктор отнесся к этому с пониманием, но заметил, что мне нужно будет регулярно сдавать анализ крови, так как литии способен вызвать необратимые повреждения щитовидной железы и почек.

Интересный момент — возможно, именно поэтому литий не прописали Элизе. У меня нет информации касательно того, проверял ли когда-либо врач ее щитовидную железу, однако при вскрытии там обнаружилось очаговое покраснение и кровотечение в передней части, и это заставило предположить, что у Элизы было скрытое заболевание щитовидки — у женщин оно встречается довольно часто. Стоит также отметить, что заболевания щитовидной железы нередко вызывают депрессию.

Я уверился в том, что литий решит все мои проблемы, что долгие годы депрессии, тревоги, аффективных расстройств и СДВГ были результатом отсутствия должного медикаментозного лечения. То, что я наткнулся на космологическую статью о нехватке лития во Вселенной в тот самый день, когда вспомнил давно читанную статью о литии в питьевой воде и нашел литиевый кристалл, я расценил как очередное магическое совпадение, указатель посреди глуши.

Начав действовать, литий окутал меня бархатом безмятежности. Он отчасти усмирил мою тревогу, смягчил мой темперамент, успокоил чувства.

Но была одна проблема, причем немаленькая: литий никак не помогал от депрессии. Знаю, людям, никогда не сталкивавшимся с подобными хроническими нарушениями, разница между депрессией и тревогой может показаться чисто формальной, но это все равно что сравнивать перелом кости и глубокий порез. В корне разные типы боли.

Депрессия без тревоги — это как умирать от голода в чаще, когда поблизости не бродит громадный медведь.

Наш с литием медовый месяц продлился еще несколько недель, а потом я сломался и сказал врачу, что хочу вернуться к СИОЗС. Я пропил два или три препарата — они не помогли. Описанное включало в себя и воссоединение с прозаком, который я принимал в молодости годами. Теперь он почти не действовал, и это приводило меня в ужас.

Я вспомнил историю великого писателя Дэвида Фостера Уоллеса, который бросил свой антидепрессант, ингибитор моноаминоксидазы надрил, а когда снова начал его принимать, эффекта уже не было. Спустя несколько месяцев он повесился в гараже.

Все эти мысли крутились у меня в голове под портлендским дождем — и я начал впадать в панику. Мне уже выписали штук шесть рецептов, всего за свою взрослую жизнь я успел поэкспериментировать примерно с десятком препаратов. Я что, невосприимчив к медикаментам?

Загадка моей болезни не на жизнь, а на смерть сражалась в моей душе с делом Лэм. И меня не покидало ощущение, что они как-то связаны.

Вечером того же дня я поговорил с главным психологом полиции Лос-Анджелеса, и он сказал мне, что Стернс и Теннелл не обращались ни к нему, ни к его подчиненным ни с какими вопросами касательно биполярного расстройства. Я едва мог поверить собственным ушам. Получалось, что детективы полиции исключили версию преступления, не проводя проверку на изнасилование, и признали смерть Элизы несчастным случаем в результате биполярного расстройства, ни разу не проконсультировавшись относительно вышеупомянутого заболевания с полицейской командой профессиональных медиков.

Похоже, биполярное расстройство интересовало их только как подходящее оправдание, чтобы закрыть дело.

Осенью 2018-го все завертелось быстрее, чем я ожидал. Я уже начинал обдумывать финал этой книги. Рукопись нужно было сдать в начале следующего года. Я уже уверился, что надежды на разгадку дела нет никакой. В нем было слишком много лжи и неизвестности, слишком мало информации, слишком мало сопричастных лиц, готовых говорить (а под запись — еще меньше).

Однако картина все же менялась. Новые сведения, полученные из нескольких источников, все больше наводили на мысль о том, что правду скрывают. У меня есть одно любимое высказывание, звучит оно примерно так: когда кто-то открыто демонстрируют тебе свою суть, не сомневайся — так и есть. В самом деле, какие могут быть сомнения? Отель Cecil давно известен как злачное место, служащие тут не ангелы во плоти, а полиция Лос-Анджелеса давно известна царящими там коррупцией и укрывательством. Стоит ли удивляться, что эти две институции хором твердят: «Не на что тут смотреть, в этом деле», хотя дело подразумевает преступление сексуального характера против молодой женщины и, возможно, ее убийство.

Время и ресурсы у меня были на исходе. Деньги, которые мы собрали на документальный фильм с помощью Kickstarter, уже давно кончились, и, чтобы нанимать расследователей и консультантов, я значительно опустошил свои личные фонды — это были средства, изначально вложенные в криптовалюту. Наши спонсоры с пониманием относились к изменению сроков и к тому факту, что на съемку фильма, требующего кропотливой расследовательской работы, уходит много денег.

Я решил предпринять еще одну, финальную поездку в центр Лос-Анджелеса. Никакого конкретного плана у меня не было — лишь смутное предчувствие, что что-то может случиться.

Голове моей стало получше от нового антидепрессанта. Виибрид стоил как крыло от самолета, но практически не давал побочных эффектов. А литий помогал мне бороться с перепадами настроения. Я был все еще поломанный, но шестеренки во мне крутились. Сам себе я напоминал видавший виды автомобиль с почти пустым бензобаком и полусдувшимися шинами, упорно двигающийся к пункту назначения. Я продолжал повсюду видеть совпадения, мне казалось, будто звезды наконец-то встали особым образом, будто все наконец-то готово к разгадке тайны, и требовалось лишь повернуть нужный рычажок хитрого механизма, чтобы ларец с правдой открылся. Но может быть, это просто во мне говорил серотонин.

Приземлившись в аэропорту Бербанк, я арендовал машину, закачал в плеер всю синтвейвовую музыку, какую сумел найти в сети, и принялся за работу.

Первым делом я пропустил стаканчик с режиссером Амой Макдональдом, увязшим в болоте постпродакшена своей документалки о Cecil. Последняя треть его фильма была посвящена делу Лэм. Ама заявлял, что взял интервью у нескольких постояльцев отеля и, основываясь на их свидетельствах, не сомневался, что Элизу убили.

Одним из тех, с кем он беседовал, был Элвин Тэйлор, старожил Cecil, который с самого начала вызывал подозрения сетевых расследователей, поскольку мелькнул в посвященном делу Элизы репортаже на CNN — и поскольку он состоял на учете как насильник, это я проверил по базе данных Intelius.

Я задумался: не воспользовался ли Ама преступным прошлым Элвина, чтобы выставить его более подозрительной личностью, чем он был на самом деле. Примерно год назад Ама передал мне номер телефона Элвина, но предупредил: «Он тебе не ответит. После того как я взял у него интервью, он перестал отвечать на мои звонки и теперь ни с кем не разговаривает по телефону».

Это совпадало с рассказом Джареда. Он встретил Элвина у дверей отеля — тот как раз открывал дверь своим специальным ключом — и вежливо попросил об интервью. Элвин отказался и, когда Джаред спросил о причине, ответил просто: «Не доверяю».

Я сказал Аме, что наши проекты могли бы вместе помочь добиться возобновления следствия по делу. К моему удивлению, его такое предположение не воодушевило.

А потом разность наших подходов стала очевидна. Я лишь в нескольких словах обрисовал свое исследование ситуации в полиции Лос-Анджелеса и некоторые из доказательств укрывательства преступления. Ама резко ответил, что, по его мнению, я сильно отклоняюсь от темы. То, что он считал, будто полицейская коррупция не имеет к этой истории отношения, меня потрясло.

Но в общем и целом наш разговор был приятным и интересным. Ама всей душой предан кинематографии, и я его уважаю. Но что-то здесь не сходилось: Ама был уверен, что мы не сможем добиться возобновления следствия, однако считал, что располагает доказательствами преступления, и в то же время он не поддерживал мою идею, что полиция покрывает преступника. Если у него и вправду были доказательства, способные раскрыть дело, подумал я, единственной причиной, не позволяющей вновь начать следствие, могло быть нежелание полиции вновь начинать его.

Cecil закрыли на реконструкцию. Сейчас, когда я пишу эти строки, он все еще закрыт[48]. Но с десяток постоянных резидентов остались жить там. Из соседнего кафе я наблюдал, как они заходят в здание при помощи специальных ключей. Я решил отложить очередное проникновение в отель и побродить в районе Мейн-стрит, прочесать окрестности.

Я делал это уже в третий раз, но начал я только в 2015 году. А надо было — в 2013-м. Ранняя пташка червячка клюет.

У меня была еще одна неиспользованная наводка — человек по имени Генри, когда-то живший в Cecil. Я получил номер его телефона от одного из наших собеседников, позвонил — Генри был готов общаться. Как и у многих обитателей Cecil, у него нашлось предостаточно историй об отеле: паранормальные явления, облавы на наркоторговцев, бандитские разборки, пропавшие люди, — но подобного я уже наслушался вдосталь. Мне требовались конкретные подробности последнего вечера в жизни Элизы.

Что мне действительно было нужно, так это имя человека, который жил в отеле, когда все произошло. Сам Генри съехал оттуда за несколько лет до дела Лэм.

— Я знаю одного парня, который живет там до сих пор, — сказал он. — Его зовут Дред. По крайней мере, я его так зову.

Он дал мне телефон Дреда.

Прочесывание окрестностей обернулось провалом. Многие, конечно, слышали о деле канадской студентки, но никто ничего толком не знал, и никто не мог дать даже самой ничтожной наводки. Я говорил с охранниками, уличными копами, владельцами магазинов, консьержами отелей поблизости, местными жителями, мигрантами и т. д., — побеседовал, наверное, с сотней человек.

И вот я решил позвонить Дреду. Никто не взял трубку, и я оставил сообщение.

Тогда потехи ради я зашел в проулок позади отеля и стал разглядывать граффити на стене. Их там было много. Я искал что-то, что походило бы на граффити на крыше, или какие-то имена. Безрезультатно.

Выбравшись из проулка, я направился к входу в Cecil, под бдительными объективами камер наблюдения. Как и следовало ожидать, двери передо мной не распахнулись. Приложив ладони козырьком ко лбу, я вгляделся в лобби сквозь стекло. Из-за лучей закатного солнца видно было плохо, и я не смог различить никакого движения. За стойкой регистрации, похоже, никого не было.

До чего странно думать, что этот гигант, этот проклятый отель на шестьсот номеров, должен стоять закрытым и пустым, однако с десяток постояльцев так и живут на верхних этажах — скорее всего, без какого-либо обслуживания.

Внезапно в задней части лобби, где располагались лифты, возник темный силуэт. Сквозь блики солнца на стекле я различил очертания движущейся человеческой фигуры, и она явно направлялась ко мне. Когда человек прошел половину пути, стало заметно, что он одет в форму охранника.

Это напомнило мне сцену из фильма «С широко закрытыми глазами», в которой герой Тома Круза ждет у ворот особняка, где тайное общество проводило свою оргию в масках; камера наблюдения замечает его, и от особняка к воротам медленно движется черный лимузин. Из него выходит пожилой человек в строгом костюме, подходит к воротам и сквозь решетку передает Крузу письмо. Затем он разворачивается, садится в лимузин, и машина задним ходом уезжает туда, откуда приехала.

В письме говорилось: «Пожалуйста, прекратите свои совершенно бесполезные расспросы. Считайте это последним предупреждением».

Охранник подошел к дверям и уставился на меня сквозь стекло. Вид у него был не особо приветливый. Я узнал его: это тот самый парень, что приставал ко мне на четырнадцатом этаже, а потом обругал в проулке, когда наш оператор дрона Райен Уошберн пытался запустить свой Falcor.

— Мы закрыты, — приглушенным из-за стекла голосом сказал охранник и пошел прочь от дверей.

— Вы работали здесь в две тысячи тринадцатом? — крикнул я.

Он не остановился, и его силуэт растаял в темноте. Тому Крузу хотя бы письмо вручили.

День приносил все новые и новые разочарования, но он был еще не окончен. И меня ждал сочный червячок.

Одним из наиболее удивительных аспектов этого дела было то, как глубоко оно проникло в массовую культуру и маргинальные конспирологические круги. История Элизы укоренилась в общественном сознании, стала частью духа времени, и многие восприняли ее глубоко лично.

Среди прочего это привело к разгулу онлайн-охотников на ведьм. Ранее я рассказывал, как музыкант Морбид сделался мишенью для сетевых расследователей, обвинивших его в убийстве Элизы. Вначале подобные заявления казались Морбиду до какой-то степени забавными, и он не протестовал, решив воспользоваться, как ему казалось, минутным интернет-ажиотажем. Однако все больше и больше юзеров жаловались на его видео, и вскоре YouTube уничтожил его канал. Морбид потерял материалы, накопленные за десять лет работы, — у многих из них не было резервных копий.

Помимо контента с канала он потерял и доход от монетизации своего аккаунта с сервисом контекстной рекламы AdSense. Это было одним из его основных источников дохода. Затем Google уничтожил его почтовый аккаунт, и он лишился еще более важных файлов. Из разговора с музыкантом стало ясно, что случившееся серьезно испортило ему жизнь.

То, что произошло с Морбидом, не было единичным случаем. Ранее я также упоминал о том, как с делом Лэм оказался связан Диллон Кроу. Он нарисовал портрет Элизы, который многих сильно удивил. Нашлись сетевые расследователи, заявившие, что Кроу причастен к смерти Элизы, особенно после того, как он убрал портрет из сети. Когда я завязал с ним разговор, он резко оборвал общение, прикрывшись юридическими терминами.

Я не особо хотел возобновлять с Диллоном диалог, пока однажды знакомый сетевой расследователь не прислал мне ссылку портала IMDB на выпущенный в 2016 году фильм о Ричарде Рамиресе — «Ночной Охотник». На странице среди пяти интересных фактов о фильме значилось: «Рисунки, которые можно видеть в камере Ричарда Рамиреса в фильме, действительно нарисовал Рамирес — и прислал своему знакомому, Диллону Кроу».

Я глазам своим не верил. Еще одна диковинная связь между Диллоном Кроу и отелем Cecil? Диллон и вправду был знакомым одного из самых кровожадных серийных убийц в истории? Тот самый парень, что нарисовал портрет Элизы и лайкал ее посты?

Теперь я был просто обязан снова с ним поговорить. И на этот раз он раскрылся.

— Центральный Лос-Анджелес мне как второй дом. Я обожаю весь этот треш, — заявил он.

Я сообщил ему, что его имя всплыло на форумах.

Касательно соцсетей и рисунков он заметил:

— Фолловить Элизу Лэм может каждый. Она меня в ответ не фолловила. Ее рисовала куча людей. Это все из-за того, что я работаю в мрачной стилистике. Будь я каким-нибудь яппи, всем было бы плевать.

Затем он открыл мне настоящую причину, по которой не мог говорить о деле Лэм раньше. Он работал с Амой Макдональдом над его документалкой и не хотел, чтобы случилась какая-либо утечка.

Ама. Снова на сцену выходит мой конкурент. Вечно он на шаг впереди меня.

— Никто, то есть реально никто не знает больше подробностей об Элизе и Cecil, чем он.

— Это да. Он крут, — промямлил я.

И тут Кроу рассказал мне о своем знакомстве с Рамиресом.

— Я раньше жил в Уиттиере, я там вырос. И Рамирес убил там нескольких человек. Как раз когда он там орудовал, кто-то пытался вломиться в наш дом. Моя мама видела убегавшего прочь высокого тощего человека в черном. Две недели спустя в новостях сообщили, что Рамирес совершил убийство в пяти кварталах от нас. Меня так и терзал вопрос, он к нам ломился или не он. Сначала я написал ему и спросил об этом напрямую. Но тюремная цензура вымарала все вопросы, касавшиеся его преступлении. Я мог обсуждать с ним только нейтральные темы вроде его рисунков.

Так Кроу стал для серийного убийцы другом по переписке.

— Очень многие серийные убийцы начинают в тюрьме рисовать, — заметил я, вспомнив работы Джона Уэйна Гейси, Кейта Джесперсона, Генри Ли Лукаса и других.

— Если честно, художник он был паршивый. Все у других копировал.

Ранее я упоминал о видеороликах сетевого расследователя Вильхельма Вернера Винтхера. Они содержали натуралистические описания изнасилования и изображения, на которых мужчина занимался сексом со связанным телом. Винтхер сочинил весьма подробную историю о людях, которые, как он полагал, изнасиловали и убили Элизу, о том, сколько времени это у них заняло и что они потом сделали с телом.

Тридцать первого июля 2018 года Кейтлин Эллиза, член посвященной Элизе Лэм группы на Facebook, опубликовала один из его роликов.

«Обратите внимание на это видео и на самого ютубера. Это что вообще на хрен такое? — написала она в посте. — В одном из видео он говорит, что у него был с ней онлайн-роман и что она слишком много тявкала про феминизм».

Кейтлин — расследователь-любитель, в дело Лэм она окунулась в 2017-м, твердо намеренная помочь его раскрыть. Она считает, что интуиция позволяет ей находить необходимый ракурс для изучения криминальных дел. В беседах со мной она заявляла, что ее интуиция «вместе со множеством символичных связей в видео на странице [Винтхера]» наводит на мысль, что он был как-то замешан в том, что произошло с Элизой.

«Этот Винтхер кажется психом, а еще он утверждает, что на крыше было четыре человека, однако по именам назвал только троих. Выходит, четвертый — это он», — написала она мне.

Так один сетевой расследователь стал охотиться на другого.

Чем больше я смотрел дикие ролики Винтхера, тем сильнее мне казалось, что кое-где он и вправду показывает фото и видео последней ночи жизни Элизы. Он сообщал поразительные подробности — подробности, которые могли быть известны лишь тому, кто был тогда в отеле. В других роликах он демонстрировал якобы ее тело, плавающее в цистерне. Однако в сопровождающих изображения текстах он то и дело скатывался в какую-то диковинную бессвязную бессмыслицу.

Кейтлин считала, что подобное соответствует профилю возбужденного человека с психической патологией и садистскими наклонностями. Мы обсудили это в Facebook, задаваясь вопросом, известно ли о Винтхере правоохранительным органам и заинтересуют ли копов его видео.

Кейтлин, убежденная, что Винтхер причастен к смерти Элизы, по-дружески попросила меня посмотреть все видео и высказать свое мнение. Я в причастность Винтхера не верил, но от мысли, что человек может, совершив злодеяние, еще долгие годы снимать ролики о своей жертве, мне становилось жутко. Что-то было в этом сверхизвращенное, вроде того, как когда убийца хранит газетную вырезку о своем преступлении или одежду жертвы — чтобы вспоминать ее запах. А в интернет-эпоху для этого можно записать видео.

Чтобы прояснить ситуацию, я решил еще раз подергать Винтхера. Понимая, что мне предстоит прогулка по минному полю, я снова постучался ему в мессенджер Facebook.

Винтхер принялся допрашивать меня насчет моей фамилии: ему требовалось знать, не швед ли я. Отличное начало.

«Вы когда-нибудь встречались с Элизой?» — написал я, вспомнив, что во время нашего предыдущего разговора он утверждал, будто Элиза навещала его в Норвегии.

«Джентльмены о таком не рассказывают».

«Занятно. То есть у вас с ней что-то было?»

«Верно».

«Но она должна была бы написать об этом что-нибудь в своих блогах».

«Вовсе нет — ее блоги, в сущности, вранье. Не была она ни в депрессии, ни в растерянности. И никакой биполярки у нее не было».

«Откуда вы знаете?»

«Любой, кто учился в университете, знает, что 50 % девчонок суицидницы и чокнутые. Вы были когда-нибудь на вечеринке с пьяными студентами?.. Короче, Элиза однозначно была адекватнее и умнее среднестатистической студентки. Посмотрите, все сидят на Skulls & Bones[49] в Америке… Безумие. Но конечно, потом они будут президентами США!»

«Какое отношение это имеет к Элизе?»

«Вами правят БЕЗУМЦЫ, псевдошвед».

«Ну, разве они не всеми правят?»

Я уже приготовился прервать беседу. Винтхер продемонстрировал более чем достаточно мизогинии и неадекватной агрессии. И тут он заявил нечто такое, что заставило меня предположить у него некую способность к саморефлексии.

«Интернет заполонили психопаты и не приспособленные к жизни люди. Я думаю, слабым индивидам требуется навешивать на других негативные ярлыки, чтобы компенсировать свои комплексы неполноценности».

Но тут он резко перевел стрелки:

«Вы, возможно, знаете, что в этом деле замешан сговор мексиканской мафии и Коза ностры. Как минимум несколько человек из руководства и охраны отеля к ним принадлежали».

«В смерти Элизы замешана мексиканская мафия?»

«Да. Она раскрыла их наркотрафик — они оставили ключ в замке подвальной двери, и Элиза их увидела. Они заправляли секретным туннелем, по которому транспортировали в отель деньги, наркотики и людей. Но однажды забыли ключ в двери… и там оказалась Элиза. На меня напали из-за того, что я влез в это дело».

«Да уж, звучит серьезно», — написал я, вспомнив многочисленные слухи о том, что банды и картели приспособили Cecil для своей деятельности, — и, конечно же, об отмывании денег в «модном районе» в паре кварталов от отеля. Кто знает, может, Винтхер был не так уж далек от правды.

«В этой игре нельзя бояться убивать или быть убитым — носи с собой ружье и научись стрелять».

После этого он снова взъярился на меня и заблокировал.

У меня уже ум за разум заходил от сетевых конспирологов, и я готов был бросить форумы окончательно, но тут увидел комментарии от человека, который утверждал, что общался с родителями Элизы. Выражался он сдержанно, и создавалось впечатление, что он проделал большую работу. Я написал ему сообщение и спросил, не согласится ли он побеседовать по телефону. Он прислал свой номер.

— Так вы говорили с родителями? — спросил я. — Похоже, вам первому это удалось.

— Знаю. Пришлось постараться, но я верил, что они должны знать правду. О том, что их дочь убили.

— Почему вы думаете, что ее убили?

— Я взглянул на дело под другим углом, Джейк. Я вернулся к истокам, к самой первой улике — записи с камеры.

«О’кей, заинтриговал», — подумал я. В записи сбоили тайм-коды, и она определенно была отредактирована.

— И что в записи привело вас к выводу, что ее убили? — спросил я.

— Убийцы прямо там, Джейк.

Я помолчал.

— В смысле в коридоре?

— Нет, в лифте с Элизой. Надо приноровить зрение, чтобы разглядеть их и понять, что происходит.

«О господи, нет, — подумал я. — Это он. Это Марк». Я забыл его имя, и теперь снова говорил с человеком, который считал, что в лифте Элиза уже мертва и участники сатанистского шабаша управляют ей, словно марионеткой.

— Ох, мы же с вами уже беседовали, — слабым голосом пробормотал я.

— Да, да, и я вам рассказал, как они использовали ремни и зажимы, которые можно увидеть только при помощи специального веб-инструмента…

Увы, я не выдумываю, так он и сказал. Я убрал телефон от уха, предоставив Марку продолжать свой монолог, но кое-что я все-таки хотел выяснить.

— Вы действительно говорили с ее родителями?

Я молился про себя, чтобы это оказалось его фантазией. Мне дурно становилось от мысли, что он явился к родителям Элизы вот с этой теорией. Именно из-за таких, как он, сетевые расследователи и приобрели имидж вредителей, полоумных провокаторов, людей, которым нельзя доверять.

— Мне удалось поговорить с их представительницей, — ответил Марк. — Она сказала, что семья удовлетворена результатами расследования и не желает проводить дальнейшие изыскания.

Слава богу, он не смог выйти на родителей напрямую.

Я вежливо закончил разговор, но Марк еще много дней отправлял мне сообщения. Он все повторял, что пришлет скриншоты в доказательство своих слов. Он практически умолял меня поверить ему.

Наконец он прислал скриншоты, и я вгляделся в бессвязную мешанину образованных пикселями форм, которые Марк увеличил. Он различал в цифровой статике закономерности и нашел способ их интерпретировать. В хаосе он видел убийц и демонов, и зрелище обнаженной машинерии зла придавало его картине мира смысл.

На одном из изображений были просто увеличенные пиксели, образовывавшие глаза Элизы, — размытые кромешно-черные кляксы. Предполагалось, что это двойник Элизы.

Здесь, в сущности, все сводится к восприятию паттернов. Конспирологические теории, синхроничность и паранормальные явления могут дать подсознательный импульс для поиска порядка в хаосе. Человеческий мозг запрограммирован на то, чтобы отыскивать в природе значимые структуры, поскольку на протяжении большей части нашей истории как вида наше выживание зависело от способности находить закономерности в окружающей среде и хранить память о тех из них, что могут принести пользу в будущем.

Одна команда ученых утверждает, что конспирологические теории представляют собой остатки эволюционного защитного механизма, который в наши дни существенно способствует возникновению психического расстройства — восприятию иллюзорных паттернов. Адепты конспирологических теорий, как предполагают ученые, испытывают подсознательную потребность искать взаимосвязи. В 2008 году похожее исследование продемонстрировало, что люди, не ощущающие контроля над своей жизнью или достаточной свободы, более склонны к восприятию иллюзорных паттернов. В ходе эксперимента подобные корреляции обнаружились у людей, находивших формы и смысл в случайных изображениях, помехах на телеэкране и т. д.

Еще одно исследование показало, что люди, чувствующие себя отверженными или изгоями, также более склонны верить конспирологическим теориям и историям о паранормальных явлениях.

Опубликованные в Social Psychological and Personality Science результаты серии исследований, проведенных в 2015 году, заставляют предположить, что существует устойчивая корреляция между конспирологическими теориями, нарциссизмом и низкой самооценкой. Подобные патологии, по мнению авторов статьи, способны подпитывать устойчивую веру в идеи, которые конспиролог считает непризнанной истиной, ясной лишь ему; конспиролог невольно персонализирует глубокую психологическую потребность в моральном или интеллектуальном превосходстве над крупной социальной группой, из которой он, возможно, подсознательно чувствует себя изгнанным.

Будучи сам большим любителем конспирологических теорий, я всегда считал их безобидным явлением: альтернативными, экспериментальными способами анализа устройства Вселенной. Однако конспирологические теории о деле Элизы Лэм безобидными не были. Они стигматизировали жертву и значительно затрудняли все попытки добыть у полиции новые сведения.

Предположение о том, что в смерти Элизы виноваты не убийцы, не демоны, а — целиком или частично — душевная болезнь, рождает в людях сильную тревогу и заставляет их искать — и выдумывать — ответы. Ведь что, если главная тайна этой трагедии таится в непознанных глубинах человеческого сознания как такового? Что, если в самом знаменитом преступлении века нет состава преступления? Значит, мы выслеживаем убийцу совершенно новой формации.

Прошло две недели, и Марк снова написал мне:

«Привет. Я больше не намерен участвовать в этой затее. Со мной связался сотрудник полиции и словесно оскорбил меня, и из-за этого я чувствую нависшую надо мной угрозу. У меня нет права рисковать безопасностью моей жены и внука, поэтому ради их блага я вынужден прекратить помогать семьям».

Он упоминал, что занимался и другими делами. Подозреваю, что он контактировал с семьями жертв и потчевал их своими несусветными теориями. Думаю, какой-то детектив узнал об этом и приструнил Марка. А может быть, он сам вышел на детектива со своими «уликами».

В любом случае глава Websleuths Триша Гриффит считает подобное полной противоположностью сетевого расследования и старается всячески ограждать детективов-энтузиастов от контактов с родственниками жертв и полицейскими.

Одно я усвоил твердо: с форумами надо завязывать.

Взбешенный всем и вся, я решил пойти выпить в Coles, ресторан неподалеку от Cecil, открывшийся еще в 1920-х.

Я ждал, когда мне принесут здешнее фирменное блюдо — французский дип-сэндвич, — когда перезвонил Дред. Он был добродушен и прямолинеен. Без выкрутасов. После того как я объяснил, чем занимаюсь и как он может мне помочь, Дред почти сразу же раскрылся. Постояльцы Cecil, с которыми я беседовал, в большинстве своем были людьми опасливыми, некоторые — откровенными параноиками. И их сложно было осуждать. Но Дред оказался совсем другим.

— Так вы сейчас живете в Cecil? — спросил я.

— Нет, уже не живу.

— М-м-м, ладно. Наверное, я не так понял Генри.

— Нет, меня выселили, чувак. Из-за какой-то фигни, и еще аванс зажали.

— Знакомая история.

Многие постояльцы рассказывали мне о такого рода грабеже. Когда я проверил отель по судебной базе данных, то обнаружил с полдюжины гражданских исков от бывших обитателей — по поводу выселения.

— Но я много лет прожил в Cecil.

— Вы жили там в две тысячи тринадцатом? Когда шло следствие по делу Элизы Лэм?

— Ага, жил. Это был дурдом, чувак. Они нам наврали.

— Кто наврал?

— Начальство отеля. Не хотели признавать, что тело там нашли, в воде, которой мы, мать твою, зубы чистили.

Это совпадало с рассказом еще одной постоялицы. Женщина, заехавшая в Cecil в ту самую неделю, когда погибла Элиза, заявляла, что была одной из первых, кто сообщил управляющим о проблеме с водой. Она утверждала, что руководство отеля обманывало гостей, когда тело Элизы только обнаружили, и продолжало врать даже после того, как приехала полиция.

Бармен поставил передо мной мою тарелку. Обессилевший от голода, я принялся за еду.

— Думаете, управляющие знали больше о том, что случилось с Элизой? — спросил я, не переставая жевать.

— Однозначно, — ответил Дред. — Я думаю, один из них был в этом замешан.

Я слегка поперхнулся сэндвичем. Почему-то я всегда узнаю что-то удивительное в тот момент, когда ем.

— Замешан… в смысле замешан в ее смерти?

— Ага. Думаю, пара человек были там с ней на крыше.

— Почему вы так думаете?

Дред объяснил, что в Cecil он слышал много слухов и домыслов от других постояльцев. Одни говорили, что Элизу отвел на крышу служащий отеля, другие — что «стремный» парень из постоянных жителей Cecil, сын осужденного насильника (предполагаю, что речь шла об Эйдане, сыне Элвина Тэйлора — сетевые расследователи с форумов подозревали их обоих), следил за ней.

Поев, я пошел в уборную и там заметил над писсуаром блестящую табличку, гласящую: «Здесь отливал Чарльз Буковски».

Интересно, видел ли эту табличку Унтервегер? Серийный убийца так жаждал познакомиться с Буковски.

На выходе я остановился затянуться электронной сигаретой рядом со скучающим вышибалой. Я уже упоминал о двух своих разговорах с вышибалами и о том, как во второй раз узнал нечто невероятное. Вот и наступил этот второй раз.

Шутки ради я спросил вышибалу, не слышал ли он о деле Лэм.

— Та история в Cecil… девчонка на крыше? Да чего там. Ее друзья сюда приходили ее искать.

— Ее друзья… из Канады?

— Не знаю, кто они были, но они повсюду ходили и всех расспрашивали.

Эти так называемые друзья вполне могли быть сетевыми расследователями, притворявшимися, чтобы добыть сведения, но я все равно был заинтригован.

— Вы слышали какие-нибудь версии о том, что случилось?

— Я знаю только то, что один из этих мне сказал.

— Один из кого?

— Коп.

— Коп разговаривал с вами о деле?

— Он был не при исполнении. Копы вечно языком треплют. Приходят сюда выпить, а на выходе со мной болтают.

— Так что он вам сказал?

— Не особо много, но сказал, что на помойке в Скид-Роу на шли женские вещи.

— Вещи Элизы…

— Ага.

Я был в шоке.

Вот за это я и люблю вышибал. Они, конечно, защищают нас от пьяных мудаков, но что куда важнее (по крайней мере, для меня), в силу специфики своей работы они являются ценными сегментами информационного трубопровода. Их особое положение позволяет им ловить случайно брошенные реплики разных людей, в том числе копов, у которых после пары стаканов развязывается язык.

Я насел на вышибалу, желая удостовериться, что информация не относится к какому-то другому делу. В повседневной болтовне легко запутаться и прилепить к одной истории подробности из другой. Но вышибала стоял на своем — коп говорил с ним о деле Лэм.

Если вышибала не соврал, это было почти исчерпывающее доказательство преступления. Кто-то избавился от улик, которые могли бы указать на связь между ним и смертью Элизы. Нет больше никаких разумных объяснений тому, почему ее вещи оказались на помойке в Скид-Роу.

Я отправился в Скид-Роу. Я понимал, что рискую, но было еще светло, и я ничего не мог с собой поделать. Разумеется, я не собирался копаться в мусорных баках — просто хотел порасспросить местных. Любой, кто жил на улице с видом на помойку, мог располагать важными сведениями.

Но вскоре ситуация стала понятна. В Скид-Роу примерно пятьдесят четыре квартала, район растянулся на четыре мили. Помоек там много. Я кое с кем поговорил, но быстро понял, что ищу иголку в стоге сена — это в лучшем случае.

Я брел обратно по грязным улицам Скид-Роу, охваченный страшной тоской. Из примерно 48 000 бездомных, проживающих в Лос-Анджелесе, около 4000 приходится на Скид-Роу. По меньшей мере треть из них страдают от серьезных душевных заболеваний. Многих государство всю жизнь таскает по больницам и тюрьмам и в конце концов вышвыривает на улицу. Они — жертвы одновременно природного хаоса и садистской игры с нулевой суммой, именуемой человеческой цивилизацией.

Сложись моя жизнь чуть хуже, и я мог бы оказаться на их месте. Любой мог бы оказаться на их месте. Мы тешим себя мыслью о том, что прочно устроились в этом шатком мире, но мы ошибаемся. Однажды все мы лишимся всего. Некоторых лишения настигают раньше, чем остальных.

ГЛАВА 23 ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ЭЛИЗОЙ ЛЭМ?

Ее тень идет впереди нее по безмолвному коридору. Она скользит по каждой двери, длинная, растянутая, словно фантом, засасываемый черной дырой. Она слышит лишь звук собственного дыхания. Он напоминает ей о том, что она жива — и одна.

Всегда одна, даже среди людей.

Когда она сворачивает за угол, тень бросается ей наперерез и вырастает перед ней, раздуваясь во всю стену. Она останавливается и стоит неподвижно. Однако тень еле заметно колышется, словно пытается отдышаться после напряженного усилия. Или еле сдерживает гнев.

Она поднимает руку и помахивает ей — таким жестом пробуют ветер за окном движущейся машины. Но теперь тень не шевелится.

Она слышит позади себя звук, утроенный шепот, и поворачивает голову. Но сзади — никого.

«Мои новые „друзья“ развлекаются», — думает она.

Получив важные новые сведения, я пересмотрел свои аналитические выкладки по делу Элизы и рабочую версию того, что с ней случилось. Для этого пришлось вернуться к старым вопросам и вновь сразиться с ними. Что происходило на четырнадцатом этаже до и после того, как Элиза попала на камеру наблюдения? Как, когда и почему она оказалась на крыше, была ли она там одна и если нет, то кто сопровождал ее? Когда умерла Элиза и была ли она еще жива, когда оказалась в цистерне? По своей ли воле она там оказалась? Это ключевые вопросы, и вопросы, на которые у полиции Лос-Анджелеса до сих пор нет ответа.

Я наконец написал генеральному прокурору Калифорнии письмо с просьбой возобновить следствие по делу Элизы Лэм. У меня больше не было ни сил, ни денег продолжать изыскания самостоятельно. Собственно говоря, я спустил на эту затею столько денег, что был вынужден снова жить с родителями в заснеженных горах.

А странные совпадения и таинственные происшествия между тем не прекращались. Просидев несколько часов за изучением психосоциального аспекта депрессии, я садился в машину прокатиться и проветриться — и немедленно ловил по радио песню Psychosocial группы Slipknot. Набивал на клавиатуре словосочетание «буква закона» — и тут же слышал его в телевизоре, причем в совершенно случайном контексте. Поздно вечером я описывал сцену, когда увидел женщину в красном, кормящую в сумерках голубей, и в тот самый миг, когда я написал слово «голубей», я поднял глаза и встретился взглядом с мамиными старинными статуэтками голубей, пристроившимися на углу стола, а висящие в комнате китайские колокольчики вдруг ожили от сильного порыва ветра.

После того как я два часа описывал сцену, в которой фигурировало зеркало на четырнадцатом этаже, зеркало в моей спальне упало со стены: сломалось одно из креплений. Две недели мы вообще не говорили о зеркале. А потом в ту самую ночь, когда я снова принялся за «зеркальную» сцену, мама вдруг вспомнила о нем. Более того, она упомянула зеркало в тот самый момент, когда я писал слово «зеркало», и я, подняв глаза, увидел себя в зеркале гостиной.

Подобное происходило снова и снова, чуть ли не каждый день, два года кряду. Я дошел до точки, когда объяснить происходящее при помощи здравого смысла стало невозможно. Я не знаю, что представляет собой синхроничность. Возможно, это осмысленный архетипический нарратив, обеспечивающий пока неведомую нам космическую связь сознания с материей. Или же это эволюционный защитный механизм, средство распознавания паттернов, служащее людям для извлечения смысла из окружающего их информационного хаоса.

А потом Дред — бывший постоялец Cecil, убежденный в том, что в отеле было совершено преступление, а служащие что-то скрывали, — пропал, его телефон перестал принимать звонки. То же произошло с Генри, другим бывшим постояльцем, который вывел меня на Дреда. Самым разумным объяснением было то, что оба не платили за мобильную связь, и их отключили. Но я не мог не подозревать чего-то худшего, особенно после того, как другие бывшие постояльцы признавались мне, что боятся мести со стороны отеля и поэтому не будут ничего рассказывать под запись.

Дело Лэм окружено совершенно отчетливым ореолом запретности, и этот ореол простирается гораздо дальше нежелания детективов сотрудничать. Одна сетевая расследовательница написала мне, что отправила своей подруге-юристу, с которой часто консультировалась во время своих изысканий, вопрос по делу Лэм. Подруга всегда была с ней искренней и доброжелательной, но в этот раз ответила, что сетевым расследователям нужно прекратить заниматься этой историей.

Я не ожидал такого уровня секретности. Я рассчитывал, что со временем добьюсь определенного доверия у полиции Лос-Анджелеса и кто-нибудь из руководства Cecil наконец даст объяснения. Если им нечего скрывать, рассуждал я, то в их интересах прояснить ситуацию. Порядочная компания, обвиняемая в коррупции или халатности, должна бы охотно говорить о ключевых моментах широко обсуждаемого дела, чтобы отмести вредные слухи и конспирологические теории.

Я ошибался. Атмосфера секретности лишь сгустилась. Участники игры удвоили ставки. Детектив Стернс занял «твердую позицию», наотрез отказавшись обсуждать дело. Все три главных источника информации — семья, отель и полиция — словно воды в рот набрали. Молчание было столь непроницаемым, столь оглушительным, что казалось организованным специально.

Даже соседки Элизы по комнате не дали никаких комментариев. Как будто их вовсе не существовало. У нас есть веские основания полагать, что это не так, поскольку директор отеля Эми Прайс подтвердила: изначально Элиза поселилась в комнате на пятом этаже вместе с другими женщинами, но ее переселили из-за жалоб соседок на странное поведение. У меня ум за разум заходит от того, что по этим женщинам нет никакой информации — ни единого интервью. Даже имена их неизвестны.

Эти женщины могли бы оказать неоценимую помощь в расследовании. Они наверняка могли бы рассказать об Элизе и помочь определить, был ли у нее маниакальный или психотический эпизод, и если да, то насколько серьезный.

Пол Бревик, сетевой расследователь, выложивший на своем YouTube-канале Lepprocommunist несколько видео с разбором дела Лэм, сказал мне, что говорил со служащим Cecil, и тот сообщил, что Элиза носилась по отелю, маниакально хохоча. Это звучит как экстремальная версия линии поведения, которую Элиза описывает в своем блоге, когда в странном, намеренно эксцентричном духе рассуждает о способах завести новые знакомства. Бревик, полагавший, что смерть Элизы была несчастным случаем, и критически относившийся к теориям убийства, счел это заявление очередным доказательством того, что Элиза в ночь своей гибели находилась в тяжелом, психически неадекватном состоянии, и с его точки зрения это исключает преступление.

Соседки Элизы по комнате могли знать, общалась ли она с другими постояльцами или служащими отеля (может быть, с кем-то из старожилов с четырнадцатого этажа или с охранником) и не угрожал ли ей кто-нибудь. Эти женщины могли бы заполнить множество пробелов в расследовании, но их словно вычеркнули из дела Элизы. Они — настоящие призраки, вымышленные персонажи. Для меня является абсолютной загадкой, почему в первые дни следствия — когда полиция просила граждан о содействии и наверняка опрашивала этих женщин (хотелось бы надеяться, что так) — репортеры не сумели понять, как важны свидетельства соседок Элизы, и не уговорили их высказаться публично.

Вот вопиющие примеры всепроникающего аномального молчания, пронизывающего одно из самых обсуждаемых дел столетия.

У этого молчания могут найтись разумные причины. Но учитывая уровень истерии, уже поднявшейся вокруг дела Лэм, я не вижу достаточных оснований, чтобы не ответить на несколько простейших вопросов и успокоить растревоженную общественность. Именно так поступает правительство во время коррупционных скандалов, а молчание лишь усиливает царящее в народе недоверие и плодит конспирологические теории, способные циркулировать среди людей десятилетиями.

Я понимаю, почему не желают говорить о деле родные Элизы, и именно поэтому я предпринял лишь одну робкую попытку выйти с ними на контакт. Как я отмечал ранее, журналисты и сетевые расследователи осаждали семью Лэм годами. Один особенно конспирологически настроенный расследователь рассказал мне, что представительница семьи сообщила ему по электронной почте, что родители Элизы продали семейный ресторан в Ванкувере и вернулись в Гонконг, а сестра Элизы осталась в Канаде. По словам моего собеседника, семья удовлетворена выводами следствия и не желает предпринимать никаких усилий для его возобновления, хотя они не станут возражать, если этим займется кто-то еще.

Я не счел этот источник заслуживающим доверия, однако посетил ресторан в Ванкувере и лично поговорил с его руководством; мне подтвердили, что семья Лэм продала бизнес пару лет назад. Что же до остального — кто знает? Хотя возобновить следствие трудно без взаимодействия с родными жертвы, они имеют полное право хранить молчание, если это помогает им сохранять душевное здоровье и справляться с травмой. Они пережили худший кошмар любого родителя, а затем наблюдали, как этот кошмар превращается в публичный спектакль.

Я не жду, что они прочтут эту книгу, но надеюсь, что смогу переломить сюжет и превратить отвратительную потеху в призыв к действию. У этой миссии есть два этапа, о них я вскоре расскажу.

В канун 2019 года, когда большая часть человечества веселилась, я сидел в ночи над рукописью. Мне уже дали щедрую трехмесячную отсрочку. Теперь я укладывался в срок. Пришло время раскрывать карты.

Сведя воедино свои расследовательские находки, я понял, что мне не хватает веских доказательств. У меня не было ни орудия убийства, ни признания, не было даже подозреваемого (по крайней мере, я никого не желал обвинять официально), однако накопилась маленькая гора косвенных улик, на вершину которой я водрузил орлиное гнездо своих последних откровений.

Свой отчет я разбил на несколько частей, начиная с мелких странностей и постепенно переходя к самым сильным доказательствам.

• Полицейское расследование было проведено в лучшем случае с ошибками или небрежно, а в худшем случае — коррумпированно.

Полиция Лос-Анджелеса не провела проверку на изнасилование, даже несмотря на то, что коронеры собрали материалы и отметили в отчете о вскрытии анальное кровотечение. Вероятнее всего, полицейских отвлекала облава на Дорнера. Они обыскали крышу («место преступления») дважды — с собаками, но тела Элизы не нашли, что привело к утере критически важных улик, таких как кровь, ДНК и следы наркотиков. Также полицейским не удалось — или они не удосужились — отыскать улики (ДНК), которые могли бы помочь воссоздать перемещения Элизы на крыше. Детективы не обращались к полицейским психологам за информацией о биполярном расстройстве и поведении Элизы на записи с камеры видеонаблюдения.

• Отель Cecil давно известен криминальной активностью, в том числе осуществляемой служащими и руководством.

В «послужном списке» отеля — нераскрытые убийства, необъяснимые смерти, сексуальное насилие, причем что касается последнего, то о нем сообщили трое бывших обитателей Cecil. По их словам, постоялиц домогались служащие отеля.

Множество гостей и старожилов Cecil заявляли о применяемых в отеле криминальных вымогательских практиках (как, например, удержание авансового платежа под угрозой ареста за хранение наркотиков). Трое сотрудников Cecil — директор, главный инженер и подсобный рабочий — возможно, дали на суде ложные показания касательно доступа на крышу и положения крышки цистерны с водой, а это два критически важных аспекта дела. На той неделе, когда Элизу нашли, руководство отеля заканчивало оформлять документ о финансовом партнерстве на десятки миллионов долларов, что, по мнению некоторых расследователей, создавало мотив для оттягивания обнаружения тела.

• В отчете о вскрытии присутствует ряд странностей, а также серьезных методологических и аналитических ошибок, которые ставят под сомнение его выводы.

Несколько независимых коронеров отмечали значительные нестыковки и огрехи в том, что касается определения причины смерти. По заявлению видного судебно-медицинского эксперта, вскрытие не доказывает, что Элиза утонула, и с известной долей вероятности — если не с полной уверенностью — можно предположить: девушка была уже мертва, когда оказалась в цистерне. На ее теле присутствует повреждение, которое теоретически могло возникнуть вследствие сексуального насилия, однако возможность последнего не была исключена при помощи проверки на изнасилование. Жертву не тестировали на наличие в организме «наркотиков для изнасилования». У полицейских коронеров ушло необычайно много времени на оглашение причины смерти, которую в последний момент изменили. Всего пару лет спустя после обнародования результатов вскрытия Элизы Лэм руководившего процедурой судебного патологоанатома привлекли к суду по обвинению в фальсификации результатов вскрытия и неверном определении причины смерти (по другому делу).

• Главные загадки и вопросы так и остались без объяснений и ответов.

В записи с Элизой, сделанной камерой видеонаблюдения в лифте, имеется много странного, как, например, вырезанное время, склеенные кадры, сбои тайм кода и ошибки, указывающие на то, что видео, возможно, обрабатывали. Другую запись — с Элизой и двумя неизвестными мужчинами — не обнародовали и официально не комментировали. Также не были обнародованы и другие записи с камер наблюдения на четырнадцатом этаже. Гражданский судебный процесс был преждевременно закрыт судьей, который был обвинен заслуживающим доверия свидетелем (юрисконсультом) в сексуальных приставаниях и мизогинии. Бывший офицер полиции Лос-Анджелеса, находившийся в числе первой группы, поднявшейся на крышу, утверждает, что крышка цистерны, где находилось тело Элизы, однозначно была закрыта — это противоречит показаниям служащего отеля, обнаружившего тело.

• Множество новых «взрывоопасных» заявлений требует полноценного расследования.

Новый свидетель утверждает: коп, находившийся не при исполнении, сообщил ему, что следователи нашли вещи Элизы на помойке в Скид-Роу. Родственник служащего, обнаружившего тело Элизы, заявляет: «кто-то» предложил этому служащему крупную сумму денег за то, чтобы он вместе с семьей уехал из страны, — и это после гражданского процесса, на котором служащий, возможно, дал ложные показания. Консультант, несколько лет проработавший с полицией Лос-Анджелеса, утверждает: работавшие над делом независимые частные расследователи заключили, что 1) запись с камеры видеонаблюдения была отредактирована; 2) существует вероятность преступления; 3) возможно, между Cecil и полицией Лос-Анджелеса существовали финансовые отношения. Заместитель коронера, принимавший участие во вскрытии, говорит, что один из занимавшихся делом следователей полагает, будто служащий отеля был с Элизой на крыше или предоставил ей доступ туда (это заявление можно было бы проверить при помощи записей с камер на четырнадцатом этаже).

Я не обвиняю в преступных деяниях никаких конкретных лиц, имеющих отношение к полиции Лос-Анджелеса или отелю Cecil. Но приводимые мною доказательства, заявления и сведения, полученные из широкого круга источников, косвенно указывают на то, что и полиция, и отель были неким образом вовлечены в — возможно — акт преступной халатности или преступный сговор.

Добавьте к этому многочисленные случаи коррупции в рядах полиции Лос-Анджелеса и жалобы на агрессивное поведение и сексуальные приставания служащих Cecil, и даже самые твердокаменные скептики заметят слона в комнате. У нас имеются более чем достаточные основания требовать проверки независимым правовым органом полицейских материалов по делу и нового расследования смерти Элизы.

Вы наверняка уже тысячу раз слышали эту мудрость: самое простое объяснение — то, что требует наименьшего числа допущении, — самое вероятное. Бывает, ее, эту мудрость, облекают в форму удобного афоризма: «Если вы слышите стук копыт, думайте о лошадях, а не о зебрах».

К сожалению, встречаются люди, твердящие это, стоя посреди загона, полного зебр.

Бритва Оккама давно служит людям боевым философским орудием. Подобный абдуктивный эвристический метод обожают применять правительственные чиновники и представители правоохранительных органов, когда им необходимо уклониться от обвинении в недобросовестности или коррупции. Со временем бритва Оккама превратилась в важную — и, как считают многие, неправильно применяемую концепцию.

Многие философы и ученые утверждают, что если мы взглянем на реальные дисциплины — на космологию, на биологическую эволюцию, даже на возрастную психологию, — то увидим, что принцип бритвы Оккама срабатывает в них крайне редко. Многие шокирующие открытия, сделанные физиками в области квантовой механики, — например, тот факт, что наша Вселенная в самой глубинной своей сути чудовищно причудлива и непостижима, — серьезный вызов бритве Оккама.

Некоторые врачи утверждают, что в сфере здравоохранения применение бритвы Оккама часто приводит к ошибочным диагнозам. Медик рискует удариться в редукционизм и искать единственную причину для объяснения множества симптомов. И напротив, компетентное высказывание доктора Хикэма — контраргумент бритвы Оккама, ее редко цитируемый философский оппонент и двойник-перевертыш — заключается в том, что совершенно необязательно приводить множество симптомов к общему знаменателю и пытаться объяснить их одним недугом. Если взглянуть шире, компетентное мнение доктора Хикэма предполагает, что тайна, вероятнее всего, скрывает под собой хитросплетенную, многослойную сеть причин.

Какая же версия логичнее в деле Лэм, спрашиваю я, что звучит естественнее: то, что молодая девушка, которая на записи с камеры видеонаблюдения выглядит перепуганной до смерти, а позже ее находят мертвой и голой в цистерне с водой, погибла, неудачно попытавшись искупаться в высоком, труднодоступном металлическом резервуаре на труднодоступной крыше почти в полной темноте, или то, что она стала жертвой некоего преступления в полном насильников отеле в неблагополучном районе?

Компетентное мнение доктора Хикэма можно весьма конкретным образом применить к делу Элизы Лэм — не исключено, что здесь имела место комплексная ситуация вроде ненамеренного убийства. Возможно, причиной смерти Элизы стало не отдельное событие, а сочетание наложившихся друг на друга факторов.

Один год сменял другой, я проводил бесчисленные ночи, тратил бессчетные часы, осмысляя, что же случилось тем вечером на крыше отеля Cecil. Несмотря на все мои открытия, отсутствие четких ответов начинало сводить меня с ума — только этого мне не хватало для полного счастья.

Ощущение безумной погони за правдой подпитывали спонсоры с Kickstarter: они жаловались, что документальный фильм все не выходит. Разрешите напомнить — возражал я им (мысленно), — что прошло уже больше полувека с тех пор, как президенту Соединенных Штатов снесли полголовы в прямом эфире, и мы до сих пор не знаем всей правды о том, как это случилось.

До сих пор я по мере сил старался воздерживаться от необоснованных гипотез. Теперь пришло время во имя ясности слегка отступить от этого сценария и шагнуть туда, где анализ и нарратив сосуществуют бок о бок.

Вне всякого сомнения, есть возможность того, что смерть Элизы действительно была несчастным случаем и никакого преступления не совершалось. Она могла снять одежду и забраться в цистерну сама, во время тяжелого смешанного маниакально-депрессивного эпизода. Или же могла забраться туда с суицидальными намерениями.

Также возможно, что поступки Элизы были вызваны медикаментом вроде амбиена — известны случаи, когда под воздействием этого снотворного люди нечаянно или намеренно убивали себя, иногда во сне. Среди подобных инцидентов были и инциденты с утоплением. В одном из своих постов Элиза упоминает, что у нее закончилось снотворное, и это свидетельствует о том, что она принимала подобные препараты. Амбиен способен вызывать необычное, «лунатическое» поведение, даже психозы, и, кроме того, у него очень короткий период полувыведения, а это значит, что на момент вскрытия в организме Элизы следов этого препарата, скорее всего, не было.

Когда я только начинал работу над книгой, я склонялся к версии душевной болезни и полагал, что она с большей долей вероятности является причиной того, что Элизу обнаружили в цистерне (с процентным соотношением примерно 60 на 40).

Однако теперь, принимая во внимание все обнаруженные мною свидетельства, я считаю, что, вероятнее всего, Элиза была на крыше не одна и что произошло нечто непредвиденное, в чем были замешаны другие люди; более того, скорее всего, Элиза была уже мертва, когда оказалась в цистерне. А это означает, что кто-то (возможно, этот кто-то был не один) поместил ее туда.

Это заключение основано на произведенном доктором Хизеротом разборе отчета о вскрытии, на множестве сообщений о сексуальных домогательствах служащих Cecil по отношению к постояльцам и на совокупности полученных мной сведений: вещи Элизы были найдены в мусорном баке; занимавшиеся делом частные детективы пришли к выводу, что имело место преступление; вскоре после полицейского расследования человеку, обнаружившему тело Элизы, заплатили, чтобы он уехал из страны.

Принимая во внимание все вышесказанное, я убежден, что в отеле произошло некое преступление, и его скрывают до сих пор. И мне очень важно отметить в этой истории — так же важно, как осветить тему душевных болезней, — тот факт, что правоохранительные органы безнаказанно делают из психического нездоровья жертвы «козла отпущения», чтобы избежать неудобных вопросов или трудностей при расследовании.

Так что же, черт побери, произошло? К моему огромному сожалению, я не знаю. Я надеюсь, что эта книга поможет снова разжечь обсуждение этого дела и побудить полицию раскрыть больше подробностей.

Сам я между тем разработал то, что называю «ходячим нарративом», предположением с ногами. Это смесь гипотезы и доказательства, художественно-документальное повествование с применением научного метода: каков наиболее вероятный сценарий?

Я беру то, что нам точно известно об истории Cecil и четырнадцатом этаже, о прогрессирующем биполярном расстройстве Элизы (которое она в то время не лечила прописанными ей нормотимиками) и ее возможной мании, добавляю новые сведения, а потом позволяю «крайностям определять норму»[50] — и получаю ходячий нарратив, гибрид нарратива и анализа.

Разумеется, мой ходячий нарратив ни в коей мере не претендует на звание истины, однако в его основе лежат пристальное внимание к деталям, к особенностям поведения Элизы (к природе ее биполярного расстройства и к тому, что, как я подозреваю, было «смешанным эпизодом»), к истории отеля Cecil (как мифической, так и реальной) и новые свидетельства, добытые в ходе расследования.

Что-то заслоняет тонкий лучик света, проникающий сквозь дверной глазок. Обитатель номера, должно быть, смотрит, как она бредет по коридору четырнадцатого этажа, а потом заходит в лифт. Она не знает, куда ей нужно, поэтому нажимает много кнопок, все, какие есть на панели.

«Пусть Cecil сам решит, куда я попаду», — думает Элиза и ждет. Но дверь не закрывается, и она снова слышит этот звук.

Он идет по коридору, он не один. Мужские голоса перешептываются. Теперь к перешептыванию добавилось еще кое-что: хихиканье. Кто-то смеется над ней.

«Эти мудаки надо мной прикалываются, — думает Элиза. — Не надо было говорить им, где я остановилась».

Она делает шаг вперед и буквально на секунду высовывается из лифта, чтобы осмотреть коридор. Она помнит, что, когда она заселялась, консьерж сказал, что на верхних этажах живут постоянные резиденты. Некоторые гости отеля так никогда и не съезжают.

Дверь все не закрывается. Если те, кто шпионит за ней, пройдут по коридору мимо лифта, они увидят ее. Элиза прижимается к стенке кабины, делает шаг вбок и забивается в угол.

Чувство, что за ней наблюдают, теперь стало даже сильнее чувства, что ее преследуют. Краем глаза она замечает камеру в углу на потолке и вспоминает целую стену из экранов позади стойки регистрации — а слева от экранов был охранник. Пока консьерж ее записывал, охранник ее разглядывал.

Охранник — тот парень, что отвел ее в новый номер; он сказал, что может потом показать ей крышу. Как он все хитро придумал!

Теперь он может меня видеть. КТО УГОДНО может меня видеть.

Она выбирается из угла лифта, оглядывается по сторонам, говорит: «Да пошло оно все» — и выпрыгивает в коридор.

Ну вот она я, уроды.

Никого справа, никого слева. «Это все мне почудилось, — понимает она. — Никто за мной не следит, никому я на фиг не сдалась».

Она описывает небольшой квадрат — влево, назад, вперед, снова влево — и останавливается слева от двери лифта, которая, похоже, решила оставаться открытой до скончания времен.

«С этим отелем что-то капитально не так, — думает она. — И дело не только в том, что дверь лифта заедает, вай-фай поганый, вафли на завтрак невкусные, а люди бессовестные, — здесь царит какая-то разумная тьма, безликая сущность, у которой глаза в каждой комнате, наблюдательный пост в мозгу каждого гостя».

Она вспоминает кое-какие из истории, что рассказывали ей бывшие соседки (перед тем как выгнали ее!) о прошлом Cecil. Убийства, самоубийства, серийные маньяки, сообщения о всяких паранормальных ужасах. Она сама проверила это в интернете в лобби — пока охранник пялился на нее издалека — и пришла в шок. «Как меня только угораздило», — первое, что подумала она, читая статьи.

Здесь ей снились странные сны. Падающие тела, взлетающие голуби в пятнах крови, сломленные люди, страдающие в тесных душных комнатушках; расчлененные жертвы, собирающие себя воедино и отправляющиеся по делам, не осознавая, что их убили; неподвижная черная вода, из которой всплывает безжизненное лицо и открывает глаза.

В одном из снов она писала пост, а кто-то наблюдал за ней и делал заметки, словно ученый, проводящий эксперимент, словно журналист, конспектирующий мысли интервьюируемого.

В одну из ночей она увидела сон во сне, в нем она встретила призрачную подругу — та скользила среди теней, изредка взблескивая в лунном свете. Согласно логике сна, эта подруга была героиней древнего мифа, обретшей человеческий облик. Она сказала, что жила в Cecil, когда была человеком, и предупредила Элизу, что все, кто здесь умирают, здесь и остаются.

«Он не отпускает нас, — прошептала подруга. А еще предупредила: — Он придет за тобой».

Элиза проснулась, все еще находясь во сне, — и, разумеется, тут же обнаружила, что ее преследует призрак мужчины с пронзительно-черными глазами. Но он был лишь приветственной маской огромной аморфной сущности, децентрализованного сознания, попирающего законы пространства и времени, облаченного покровом из бесчисленных терзаемых душ, заточенных в складках пространства-времени. Среди пленников Элиза увидела и свою призрачную подругу — та было улыбнулась ей, но ее тут же затянуло вниз, в глубину.

Элиза проснулась с возгласом: «Что за?..»

А накануне ей снова приснилось падающее тело, на сей раз в суперзамедленной съемке, такой замедленной, что оно падало почти что в геологическом времени, полет из окна отеля растянулся для этого человека так, что его последний миг отчаяния превратился в вечность.

Очнувшись от сна, Элиза ощутила желание подойти к окну своей комнаты, словно ей что-то требовалось там сделать. Как будто таинственная сущность проникала в ее ночные видения, запускала щупальца в ее мозг, внедряла мысли и образы. Как обычно с утра, она залезла в Tumblr и тут же увидела цифровую иллюстрацию, на которой призрачная фигура падала из окна здания. С недавних пор Элиза заинтересовалась темой совпадений. Картинка потрясла и встревожила ее, однако она ее перепостила.

А прямо сейчас со стены напротив на нее уставилось лицо. Конечно же, не ожидая увидеть лицо в коридоре, да еще и свое собственное, она ахает. Но Элиза в зеркале не ахает, она смеется. Смеется жутким безумным смехом, широко распахнув глаза.

«Говорят ведь, что посмеяться над собой полезно?» — думает она, совершенно уверенная в том, что не смеялась. Кто эта самозванка в зеркале?

Отель пытается залезть к ней голову, думает она. Или это ее мозг пошел вразнос… снова? Она одна, в странной стране, в еще более странном здании, ее битва с биполярным расстройством становится все ожесточеннее и проявляет себя в необычайно ярких снах, мыслях и страхах.

Она догадывается, что прекращать пить таблетки, наверное, было не слишком разумно. Ей хотелось снова ощутить себя настоящей, без фармацевтического фильтра, но теперь она окружена врагами, теперь она изнемогает от ощущения, что кто-то смотрит на нее, пока она спит, — смотрит и вмешивается в структуру ее сознания. Здесь такая продвинутая система наблюдения, что служба безопасности мониторит даже сны постояльцев?

Справа снова доносится этот звук. Шепот, триумвират осторожных голосов, обсуждающих некий план. А может, голоса идут из какой-то комнаты? Они звучат глухо, но так близко — кажется, только руку протяни.

Судя по всему, это шепчутся ее новые «друзья». Она пообедала с ними, потом они проводили ее, передали остатки еды и спросили, в каком она номере. Цифру она назвала из головы, но, пока ждала лифт, видела, как они пересмеиваются с охранником и пялятся на нее.

Они нехорошо на нее смотрели. Слишком много парней вырастают с убеждением, что есть что-то благородное в неразделенной «любви с первого взгляда». Все из-за этих тупых романтических комедий, где сценаристы делают из главного героя Ромео просто потому, что он влюбился в женщину, с которой даже никогда не встречался. В жизни это страшно. А если таких Ромео аж трое, считая охранника, то, знаете ли, еще страшнее.

Это наверняка они там — шпионят.

А дверь так и не желает закрываться. Может, они управляют лифтом, нажимают кнопки на другой панели и не дают ему тронуться?

Она возвращается в кабинку и снова жмет на кнопки. «Я от них оторвусь», — думает она, мало-помалу теряя терпение из-за этой бестолковой машины, бестолкового дня, бестолковой жизни.

Между тем ощущение, что кто-то за ней наблюдает, становится все сильнее, нарастает с каждой секундой. И это не просто извращенцы в коридоре — они так и пребывают где-то вне поля ее зрения, — и не чувство, что отель обладает собственным разумом.

Это какое-то необъяснимое в своей грандиозности подглядывание. Вначале Элизе кажется, что это все ее нервы, смесь параноидальной боязни преследования с отчаянием от мысли, что ее биполярное расстройство никогда не утихнет. Но потом она замечает нечто еще более жуткое — ощущение коллективного взгляда, чего-то бестелесного, глаза без лиц.

Но в коридоре она никого не видела.

Она может лишь слышать их. Перешептывания вернулись, но теперь они другие. Они обсуждают ее. Анализируют каждое ее движение, комментируют каждую ее причуду, препарируют каждую ее мысль. Словно она крыса в лабиринте, и миллион ученых спорят, сумеет ли она найти сыр.

Она — звезда секретного реалити-шоу.

Улыбнись, ты в телевизоре.

Она взмахивает рукой в проеме лифта, выполняет горизонтальную версию движения «нанес — растер» из фильма «Парень-каратист».

«Может, дверь лифта на фотоэлементе? — думает она. — Как в продуктовых магазинах?»

Но дверь не закрывается. Просто потому, что не закрывается. Везет же ей сегодня.

Этот день — вся эта поездка — сплошная череда дурацких неприятностей. Она эффектными жестами пересчитывает неприятности по пальцам левой руки: потеряла телефон в Сан-Диего — раз, соседки по комнате ее подло предали — два, а теперь лифт решил закапризничать как раз в тот момент, когда у нее есть все основания подозревать, что за ней следят извращенцы.

Слава богу, завтра утром я отсюда съеду. И никогда сюда не вернусь.

Слева она видит открытое окно, выход на пожарную лестницу. Ей приходит в голову, что она могла бы воспользоваться им, чтобы обойтись без лифта и улизнуть от преследователей. Двух зайцев одним выстрелом.

Она уходит от лифта, забирается на подоконник. Белые занавески бьют ее по лицу. Она вдыхает запах города, слышит шум машин внизу; без очков улица напоминает неоновую кляксу. Она поднимает голову и понимает, что может добраться до крыши.

В ней просыпается жажда приключений, она вспоминает сны и картинку с падающим телом, но потом здравый смысл берет свое, и она возвращается в коридор.

И вдруг она видит все ясно. Не предметы, но контуры своей жизни. Она справится. Да, она больна (а кто здоров?), но она верит в себя. Она не может контролировать все, но хоть что-то да может. Вот на этом ей и нужно сосредоточиться.

Болезнь — это проблема, преграда, огромная заноза в заднице, но не приговор. Она представляет собой нечто большее, чем сумма ее страданий.

Она улыбается.

И тут хриплый знакомый голос окликает ее:

— Мисс Лэм…

Тот самый охранник, что отвел ее в новую комнату, идет мимо лифта.

— Что вы делаете? — это не вопрос, а произнесенное с усмешкой обвинение.

— Просто гуляю, — отвечает она.

— Вы все еще хотите посмотреть крышу? Ключ у меня есть, — говорит он, похлопывая по карману.

— А что там… на крыше?

— Оттуда отличный вид на центр города. Другие тоже там будут. — Он чувствует ее робость. — Сегодня ваша последняя ночь, решайтесь. Оно того стоит, честное слово.

Она думает об извращенцах. Они говорили с ним, смеялись, но он же охранник. Конечно, с ним ей будет безопаснее всего.

— Хорошо, — говорит она и идет за ним на узкую лестничную площадку.

Охранник находит на своей цепочке с ключами специальный брелок, открывает дверь на крышу. Та распахивается, впуская ветер и являя взгляду темное небо. Охранник придерживает дверь и ждет.

Когда Элиза делает шаг наружу, ее охватывает озноб — она вспоминает, что там будут и «другие».

С этого момента продолжать повествование без анализа трудно, поскольку существует слишком много непредвиденных обстоятельств и вероятностей. Узнав, что детективы из полиции Лос-Анджелеса полагали, будто служащий отеля провел Элизу на крышу, и совместив эту информацию с многочисленными сообщениями о постояльцах, регулярно забиравшихся на крышу пить пиво, я пришел к убеждению, что Элиза была на крыше не одна. Так что же произошло?

Умерла ли Элиза так, как предполагает Робин, — во время попытки сексуального насилия со стороны постояльца или служащего отеля (он конкретизирует — охранника)? Если да, то что послужило причиной смерти? Здесь мне было нелегко разобраться, так как в отчете о вскрытии не упоминается никаких признаков нападения. Ни травм от тупых предметов, ни кровоподтеков, ничего подобного.

Впрочем, в отчете упомянуто анальное кровотечение, которое, как я несколько раз упоминал, некоторые коронеры объясняли скоплением газов, образующихся при разложении. Так что, возможно, Элизу изнасиловали и поместили в цистерну живой.

Также необходимо понять, находилась ли Элиза под воздействием наркотиков. Поскольку во время вскрытия анализ на «наркотики для изнасилования» не проводился, а материалы для проверки на изнасилование не были обработаны, об изнасиловании мы можем лишь догадываться. Но если на крыше или до того Элизу чем-то накачали, она могла умереть от передозировки.

А может быть, Элиза погибла в каком-то другом помещении отеля, и нога ее даже не ступала на крышу в ту ночь. Это отсылает нас к теории «спрятанного трупа», согласно которой Элиза умерла или была убита (возможно, удушена подушкой, как предположил доктор Хизерот), а позже была спрятана в цистерне. Этот сценарий объясняет и то, почему в легких и желудке Элизы не было воды, — она не тонула, она оказалась в воде уже мертвой.

На помещении тела в цистерну следует остановиться подробнее — это нужно, чтобы рассмотреть новый и важный вопрос, который, как я полагаю, имеет ключевое значение для понимания возможного развития событий. Годами я стакивался с распространенным мифом о том, что поднять тело Элизы на верх цистерны было бы невозможно или чрезвычайно трудно. Пора покончить с этим заблуждением.

Если вы посмотрите на крышу Cecil, то увидите, что рядом с цистернами, возвышаясь над ними, есть небольшая подсобка. К ее дальней стене примыкает легкодоступная лестница с удобным пологим подъемом, она доходит до середины стены подсобки, где расположена дверь, а справа от двери — короткая вертикальная лестница, по которой можно подняться на крышу подсобки. Если два человека возьмут тело с противоположных концов, они легко поднимут его по первой лестнице. Когда они доберутся до двери, первый может забраться по второй лестнице на крышу подсобки и занять там позицию. Второму останется лишь приподнять тело на пару футов, чтобы первый его подхватил и затащил к себе.

Оказавшись на крыше подсобки, они могут просто перенести тело на другую сторону, где всего в нескольких футах внизу расположены цистерны, и повторить всю эту хореографию в облегченном варианте, опуская тело уже на цистерну. Элизу, мертвую или без сознания, можно было спокойно опустить в люк, не оставив на теле ни царапины.

Теперь, когда мы убедились, что тело без проблем можно было поместить в цистерну, давайте рассмотрим три дополнительных сценария, которые видятся мне в числе наиболее вероятных (привожу их по степени увеличения вероятности).

1. Кто-то в отеле — один человек или несколько — преследовал Элизу и подверг сексуальному насилию, а затем сбросил ее в цистерну. Она сняла одежду, чтобы дольше продержаться на поверхности воды. Также возможно, что преступники вынудили ее забраться в цистерну под дулом пистолета.

2. Элиза умерла в своей комнате в результате нападения злоумышленника или несчастного случая («наркотик для изнасилования» рогипнол, наличие которого не проверяли при вскрытии, сам по себе обладает высоким риском передозировки, а еще он мог вступить во взаимодействие с препаратами, которые принимала Элиза, и замедлить работу ее центральной нервной системы). После этого преступники спрятали тело в цистерне. Скорее всего, они сделали это поздно ночью, возможно с помощью служащих отеля. Критики теории преступления часто недоумевают: как служащие отеля могли спрятать тело в цистерне с питьевой водой? На это я отвечу так: люди, убивающие других людей на своем рабочем месте — или помогающие в сокрытии убийства, — вряд ли будут сильно озабочены качеством воды. Даже если предположить, что стратегическое мышление в принципе им не чуждо, у них было множество других, более приоритетных логистических задач — например, не попасть на камеру видеонаблюдения.

3. Элизу вынудили или уговорили подняться в компании на крышу, после чего она погибла, — ее жизнь могло оборвать злонамеренное действие, непреднамеренное убийство или убийство по неосторожности. В целом Элиза стала жертвой чьих-то подлых поступков, но ее смерть была случайной. Люди, отвечавшие за ее безопасность, не оказали ей помощи, а тело спрятали.

Сценарии 2 и 3 в очередной раз объясняют, почему доктор Хизерот заявляет, что результаты вскрытия не дают доказательств утопления, поскольку Элиза была уже мертва, когда оказалась в цистерне. Также сценарии 2 и 3 отсылают нас к теории «спрятанного трупа», согласно которой служащие Cecil сообщили руководству о том, что молодая девушка умерла в отеле при подозрительных обстоятельствах, и получили указание скрыть тело до того момента, пока многомиллионный договор не будет окончательно оформлен.

Поскольку явных признаков насилия на трупе не нашли, я не склонен считать, что смерть Элизы была заранее спланированным убийством. Но определение заранее спланированного убийства настолько расплывчато, что даже правоохранительные органы не располагают статистикой относительно того, являются ли большинство расследуемых ими убийств заранее спланированными или импульсивными. Уникальное исследование 2013 года предполагает, что убийцы, планирующие свои преступления, более склонны к эмоциональным или психотическим расстройствам, а у импульсивных убийц чаще наблюдаются когнитивные или интеллектуальные нарушения.

С учетом сказанного, а также принимая во внимание разбор результатов вскрытия, произведенный доктором Хизеротом, и тот факт, что патологоанатом, подписавший этот отчет, позже попал под суд за фальсификацию причины смерти, я не думаю, что мы можем с уверенностью сказать, нападал на Элизу кто-нибудь или нет.

С учетом степени тяжести биполярного расстройства Элизы и того факта, что она прекратила прием двух своих лекарств, не так уж и невозможно представить, что ее смерть была несчастным случаем в чистом виде или даже самоубийством. Но если взглянуть на картину в целом, создается ощущение, что вероятнее всего смерть Элизы явилась результатом непреднамеренного убийства, впоследствии скрытого.

Непреднамеренное убийство или убийство по неосторожности даже не особо противоречит версии, выдвинутой полицией. Так смерть Элизы остается случайной — хотя и с наличием преступного деяния, — да еще и с биполярным расстройством в качестве сопутствующего обстоятельства. И это объясняет, почему так и не были предъявлены обвинения — в существующих обстоятельствах подобного рода преступления крайне трудно расследовать. Возможно, не желая идти в суд с кое-как сляпанным делом, полицейские просто списали его, использовав в качестве доступного оправдания психическую болезнь жертвы (вспомним, что полиция Лос-Анджелеса в то время систематически занижала число насильственных преступлений).

На этом моменте нужно остановиться подробнее. Не будем забывать, что ныне вышедший в отставку следователь по особо важным делам Фред Коррал подтвердил: на определенном этапе расследования у полицейских детективов было множество версий преступления. Весьма вероятно, что они просто не сумели собрать достаточно улик, чтобы найти убийцу, и переключились на версию несчастного случая, когда отчет о вскрытии предоставил такую возможность. Юрист и профессор Сет Абрамсон писал в Twitter, что «во время криминальных расследований совершенно обычной является ситуация», когда суд и полиция располагают «огромным количеством свидетельств совершенного преступления, но попросту не имеют достаточно улик для выдвижения обвинения».

Как гласит известное утверждение, отсутствие доказательств — не доказательство отсутствия. Несмотря на то что мы располагаем изрядным количеством свидетельств сокрытия преступления — или, в лучшем случае, небрежного расследования, — на данный момент в головоломке все еще не хватает важной детали. Тот факт, что полицейские коронеры так долго не обнародовали отчет о вскрытии, может означать, что следователи не хотели объявлять смерть Элизы «случайной», но не смогли выяснить, что же произошло, и опять же не имели достаточного количества улик. Надо ли говорить, что многие серьезные преступления не доходят до суда просто потому, что собранные улики недостаточно убедительно доказывают вину злоумышленника.

Что бы ни оборвало жизнь Элизы, хочется верить, что все произошло быстро и безболезненно. Меня охватывает дрожь при мысли о том, что она могла провести в цистерне несколько часов, отчаянно пытаясь удержаться на поверхности воды.

Хотя на данный момент я не могу — учитывая мои нынешние ресурсы — выяснить, что случилось с Элизой Лэм, содержание моего исследования противоречит нескольким ключевым пунктам полицейской версии и призывает к действию. К сожалению, попытки добиться у полиции Лос-Анджелеса ответов, не говоря уже о возобновлении расследования, ни к чему не приведут. Со времен Рэмпартского скандала мало что изменилось, и ожидать от правоохранительных органов транспарентности и подотчетности обществу — наивно.

В это дело пора вмешаться генеральному прокурору Калифорнии.

И снова мы стоим перед лицом главного вопроса: что заставило Элизу подняться в ту ночь на крышу? Демон, убийца или ее собственный разум — кто преследовал ее, манипулировал ей, кто позвал ее с крыши, из темной воды в цистерне — и нашептал столь чудовищную судьбу? Может быть, причастны были все трое. Возможно, криминальная, психиатрическая и паранормальная линии совпали. Демон, убийца и разум говорили хором. Давайте же не забывать, что наша субъективная реальность может состоять из множества истин, одновременно ткущих и распускающих это гигантское полотно, окончательных размеров которого мы никогда не познаем — и которого, возможно, и вовсе не существует.

Между тем справедливость в случае Элизы означает нечто большее, чем возобновление дела и ответ на вопрос, повинен в ее смерти преступник или нет. Чтобы добиться для молодой женщины посмертной справедливости, необходима еще одна составляющая — несущая крайне важную социальную нагрузку Необходимо покончить со стигматизацией психиатрических проблем Элизы, прекратить расчеловечивать ее, но превратить ее историю в пособие, помогающее людям лучше понять психические заболевания.

Если вы зайдете в блоги Элизы и почитаете комментарии пол постами, вы будете потрясены психологическим спектром реакций, которые вызывает у людей ее дело. И еще много тысяч комментариев вы найдете под видео на YouTube. Разумеется, публика там разношерстная — вам встретятся и люди, спекулирующие на теме сатанистских культов. Дело Элизы потенциально способно создавать вокруг себя сетевые группы поддержки для людей, страдающих от депрессии, биполярного расстройства и других ментальных нарушений. По сути, это уже происходит. В нашем обществе нарастающая волна осознанности в отношении психических заболеваний особенно ярко проявляет себя в социальных медиа, где разные группы дают людям возможность рассказывать о своих симптомах и получать эмоциональную поддержку. Иногда для этого нужно совсем немного — человек просто пишет в посте: «Депрессия сегодня практически невыносимая» или «Я так больше не могу». И немедленно получает огромное количество сочувственных комментариев.

Это — одно из великих достоинств интернета. Люди, которые в прошлые времена были обречены страдать в одиночестве, оторванные от общества, сегодня могут обратиться за помощью и получить ее почти мгновенно.

Даже на неформальных форумах вроде веток комментариев под роликами на YouTube можно обнаружить повышение сознательности в отношении душевных заболеваний. Один мой друг с биполярным расстройством выкладывает на Facebook свою новую книгу комиксов «Нирвана и Биполярник» (Nirvana and Bipolar Мап), в которой описывает маниакально-депрессивные приключения.

Это значимое явление, которому следовало бы случиться намного раньше, поскольку люди с душевными заболеваниями, или ненейротипичное сообщество, традиционно оказываются в уязвимом положении. Одна из причин тому — наши болезни способны оказывать разрушительное воздействие на когнитивные функции, эмоции и личность, мешая нам объединяться и заниматься общественной деятельностью.

Другая — и, как мне кажется, более важная — причина заключается в пронизывающей нашу культуру сильной стигматизации душевных недугов. Многие люди до сих пор относят психиатрические заболевания к духовным или психологическим слабостям. Многие до сих пор считают — и зачастую выражают свою позицию прямым текстом, — что болезни вроде хронической тяжелой депрессии представляют собой личный конструкт, исправить который можно, всего лишь изменив взгляд на мир или образ жизни. В обоих случаях вина за страдания ложится на плечи страдающего. Для тех, кто понимает сложный, включающий в себя почти бесконечное число вариаций комплекс причин, лежащих в основе психических заболеваний, подобные заявления зачастую звучат столь же абсурдно и беспочвенно, как заявления, что люди с врожденным пороком сердца сами виноваты в своей болезни или что они зря пьют лекарства вместо того, чтобы устранить порок сердца при помощи позитивной энергии.

Борьба со стигматизацией — одна из первоочередных задач нового правозащитного движения. Знала она о том или нет, Элиза Лэм определенно была активисткой, сражавшейся на переднем крае этой войны, когда публично рассказывала о своем противостоянии с депрессией и биполярным расстройством. Многие авторы описывают в книгах свою борьбу с психическими заболеваниями, в их числе — такие знаменитости, как Кэрри Фишер, внесшая неоценимый вклад в дело защиты людей с биполярным расстройством, однако мы редко встречаем людей, в режиме реального времени выкладывающих в сеть хронику своего сражения с болезнью. За это Элиза заслуживает высшей похвалы.

В интернет-комментариях мне случалось читать о том, что Элизе приходилось сталкиваться с сильной дискриминацией из-за своих культурных корней. В своих блогах она не говорит об этом напрямую, однако она, несомненно, ужасно стыдилась из-за того, что доставляла беспокойство родным и вынуждала их тратиться на ее лечение. Существует хорошо обоснованное исследование, согласно которому жители Азии и выходцы из этого региона реже распознают и лечат душевные болезни членов семьи. Эндрю Соломон, усердно изучавший душевные болезни по всему миру, отмечает: «В Юго-Восточной Азии, например, многие избегают этого предмета [депрессии и душевных болезней] вплоть до малодушного отрицания его существования»[51].

Во время нашей работы над документальным фильмом Дженевив и Вильгельмина — обе они американки китайского происхождения — подтвердили, что культурная стигма в отношении душевных заболеваний в азиатской среде существует, причем весьма значительная. Более того, они сообщили, что во многих азиатских сообществах люди, узнав об истории Элизы Лэм, с изрядной долей вероятности объяснят ее сверхъестественными или паранормальными явлениями. Мы с Джаредом смогли убедиться в этом лично, когда в китайской продюсерской компании нас спросили, не могли бы мы сместить акцент нашего фильма в сторону паранормального хоррора.

Разумеется, стигма в отношении психических недугов свойственна всем социально-демографическим группам — и более того, процветает во всех обществах. Знаменательно, что в канадской продюсерской компании нас тоже спросили, не могли бы мы чуть больше сфокусироваться на паранормальных явлениях. Для многих людей — в любой точке планеты — тайные мучения разума страшнее любого призрака, поэтому кинематографисты попросту не хотят пугать столь обширный сегмент аудитории.

Тема психических заболеваний играла в моем исследовании важную роль по многим причинам, не только из-за того, что я и сам сражался с душевным недугом. Одна из наших расследовательниц в 2018 году узнала, что ее племянница покончила с собой. Когда я рассказывал моим интервьюируемым о «психиатрическом» аспекте книги, многие из них доверяли мне истории своих собственных сражений. К примеру, женщина-экстрасенс, жившая в Cecil в ту неделю, когда пропала Элиза, рассказала о своем опыте пограничного расстройства личности — его иногда относят к биполярному спектру. Клайд Льюис признался мне, что в детстве был свидетелем того, как психическое заболевание сильно повлияло на жизнь близкого ему человека.

Кроме онлайн-сообществ немалую пользу способны принести и группы поддержки по месту жительства. Клайд и его продюсер Рон каждый месяц проводят собрания под названием Ground Zero Lounge. Клайд лично встречается с фанатами своего шоу и отвечает на их вопросы. Когда я присутствовал на таких встречах, то был удивлен тем, что обсуждение выходило далеко за рамки конспирологии и паранормальных явлений. Многие гости рассказывали о своем душевном здоровье, о том, как справляются с болью без опиоидов (таких, как кратом или медицинская марихуана), и затрагивали множество других жизненных вопросов.

В эпоху, когда дискурс нашего существования в значительной мере определяет интернет, такие личные встречи позволяют вновь вспомнить о том, сколь многое мы можем сделать, чтобы помочь кому-то рядом.

Одна из подспудных тем этой книги — противостояние правды и иллюзии. Оно возникает всякий раз, когда кто-то пытается разгадать тайну или докопаться до причины событии.

Иллюзии вторгаются в нашу историю практически на каждом шагу. Иллюзии — главная примета многих душевных заболеваний, а также многих конспирологических теорий, особенно экстремальных, тех, что всплывали на форумах при обсуждении дела Элизы Лэм.

С диагностической точки зрения, иллюзии — один из четырех характерных признаков психотического расстройства; три других — галлюцинации, неорганизованная речь и нарушенное или бессознательное поведение.

В книге «Недоверчивые умы» (Suspicious Minds: Why We Believe Conspiracy Theories)[52] Роб Бразентон отмечает, что иллюзии адаптируются под культурные особенности и изменяются в ходе исторического процесса, принимая формы, соответствующие культурному пейзажу и мировоззрению эпохи.

Наиболее распространенными иллюзиями являются: бред преследования (самая распространенная) — убежденность в том, что за человеком кто-то следит или пытается ему навредить; бред отношения — убеждение, что случайные предметы или события имеют особое отношение к человеку (здесь возможны элементы синхроничности); мания величия — убежденность в своем могуществе, собственной важности или богоизбранности; нигилистический бред — убежденность в некой катастрофе; соматический бред, вкладывание или отнятие мыслей; бред воздействия, бред ревности, бред вины или греха, эротомания и т. д.

Следует помнить, что иллюзии не обязательно проистекают из ложных убеждений. Благодаря надзору со стороны правительства и корпораций нынешнее столетие стало в точности таким же — если не более — зловещим, жадным и авторитарным, каким представало в конспирологических теориях прошлого, и это доказывает, что десятки тысяч людей на протяжении десятилетий не так уж сильно и бредили, хотя их паранойя была столь сильна, что и сегодня ее можно отнести к патологии.

Большинство людей считают контроль разума безумной конспирологической теорией. Однако факт остается фактом: десятилетиями под руководством ЦРУ в рамках тайных правительственных программ проводились эксперименты по контролю над разумом — и возможно, проводятся по сей день. Существование MKULTRA[53] исторически задокументировано. Во время своего президентства Билл Клинтон выступил с телеобращением к нации и извинился перед жертвами этой программы, которых ранее оклеветали, объявив психически больными.

Находясь в Cecil, я и другие люди испытывали «бред внедрения мыслей», когда нам казалось, будто отель велит нам подойти к подоконнику и прыгнуть. Я до сих пор не могу с уверенностью сказать, было это иллюзией или нет. Возможно, здесь в игру вступило коллективное бессознательное, и иллюзии одного человека сливались с иллюзиями другого, а может быть, все то, что мы полагаем истиной, изначально представляет собой гибрид иллюзии и реальности.

Бразертон анализирует давно терзающие человечество фобии, связанные с некой контролирующей машиной и питаемые всепоглощающим страхом перед властью технологии. Иногда эта иллюзия сливается с другими, например, когда человек считает, что машина внедряет мысли в его сознание. Подобные убеждения эволюционируют вместе с культурой и обществом, меняясь и подстраиваясь под новые технологии.

Биологическая природа подобных заблуждений пока остается загадкой, однако некоторые ученые говорят о «полезных иллюзиях» — или иллюзиях, служащих средством эволюционной адаптации.

Эдвард Хаген, профессор антропологии Университета Западной Вирджинии, предполагает, что иллюзии возникли как бессознательно применяемый инструмент для защиты социальных связей и предотвращения изоляции. Согласно его гипотезе, наши предки осознавали, что обман необходим для формирования и поддержания социальных связей, и бессознательно развивали в себе иллюзии, делающие этот обман более убедительным. Другими словами, им нужно было верить в собственную ложь, и устойчивые заблуждения помогали провернуть этот фокус.

Возвращаясь к делу Лэм, мы должны задать себе вопрос: не являлись ли параноидальные иллюзии Элизы в отеле бессознательной реакцией на реальных или воображаемых преследователей?

Иллюзии играют в деле Элизы Лэм важную социологическую роль. Учитывая количество обычных наблюдателей и сетевых расследователей, помешавшихся на этой истории, я полагаю, что запись с камеры в лифте отеля запустила в сознании людей первобытную реакцию, пробудила глубинную тревогу о судьбе личности в эпоху интернета, тотальной слежки и датамайнинга.

В «Недоверчивых умах» Бразертон рассуждает о бреде шоу Трумана — реально существующей болезни, возникшей спустя десятилетия после выхода фильма «Шоу Трумана». Люди, страдающие от этой патологии, боятся, что их жизнь представляет собой реалити-шоу. Социологи утверждают, что случаи этого заболевания участились, а вариации умножились после 11 сентября, когда общество стало дрейфовать в сторону тотального государственного надзора и «паноптикона»[54].

Бред шоу Трумана — воплощение древнего страха перед контролирующей машиной — обозначает точку, в которой совпадают две колоссальные социальные тенденции: утрата приватности и почти непрерывная самопрезентация онлайн. Как отмечает Бразертон, теперь на нас уже не просто смотрит Большой брат, на нас смотрят все наши френды и подписчики, а также френды и подписчики френдов наших френдов. Современная паранойя сегодня проистекает не просто из страха перед тем, что за тобой наблюдают, а из страха перед тем, что за тобой наблюдает огромное неизвестное множество незнакомцев. Так паноптикон превращается в то, что социолог Томас Мэтьюз называет синоптиконом — обществом, где большинство наблюдает за меньшинством.

Исходя из записей самой Элизы, я полагаю, что отчасти усилению ее гипоманического бреда способствовал именно этот страх, это противоречие между частным пространством и самопрезентацией в сети. Ее история — главным штрихом в которой стал увиденный десятками миллионов людей вирусный ролик YouTube, запечатлевший финал ее жизни, — трагический образец общества-синоптикона. Это видео завораживает людей, как авария — уличных зевак, и возможно, здесь отчасти проявляет себя управление страхом смерти. Социальные группы стигматизируют индивидов, демонстрирующих необычное поведение, — а культура синоптикона подпитывает этот морок.

Жутко осознавать, что Элиза практически подсознательно предвидела то, что с ней случится. В посте о маньяке#5 она размышляет, не будут ли миллионы людей гуглить ее имя.

В поисках правды и смысла мы превратили интернет в петлю обратной связи, при помощи которой пытаемся создать реальность, — ведь если мы сумеем воплотить наш бред в жизнь, возможно, мы уже не будем сумасшедшими. Машина безумия сплавляет воедино правду и иллюзию, информацию и дезинформацию, превращая их в продукт идентичности. Служит ли интернет — с его доводящими до зависимости дофаминовыми инъекциями конспирологических теории, мистицизма, нарциссизма и консюмеризма — катализатором душевных болезней?

Пока я стараюсь держать под контролем свою депрессию и биполярное расстройство (прошу прощения, эффектного киношного хеппи-энда не будет — борьба еще продолжается), одной из главных моих задач остается умерить мою собственную тягу к конспирологии и недоверие к властям предержащим и «общепринятой реальности», не говоря уже об убеждении, что мы живем в психически загрязненной среде — этот пункт, возможно, сыграл изрядную роль в развитии моей депрессии, вынудив меня прервать лечение.

Сегодня многие конспирологические теории вращаются вокруг антидепрессантов, особенно СИОЗС: люди считают их применение частью тактической стратегии иллюминатов по установлению контроля над нашим разумом. В интернете развернулась целая кампания при участии тысяч конспирологов, утверждающих, что СИОЗС приносят больше вреда, чем пользы и, возможно, являются причиной многих самоубийств и школьных расстрелов. Подобные теории, обычно распространяемые людьми, не знающими ровным счетом ничего ни о душевных болезнях, ни о психофармакологии, представляют смертельную опасность для людей с психиатрическими заболеваниями, поскольку могут убедить их отказаться от необходимого лечения из страха стать изгоем или лишиться своей души.

Один интересующийся делом Лэм сетевой расследователь заявлял на нашем форуме на Kickstarter, что вся эта история сводится к психиатрии: СИОЗС вызывают суицидальные мысли и тягу к насилию, и они, скорее всего, и убили Элизу. Я ответил, что психиатрический аспект играет в этом деле важную роль, однако здесь я придерживаюсь прямо противоположной позиции и считаю, что психиатрические препараты — симптом, а не причина. Люди принимают их, потому что чувствуют себя ужасно и жаждут облегчения. Основные и побочные эффекты лекарств вступают во взаимодействие с элементами сновидений — результатами реальных жизненных событий, и от этого у эмоционально возбужденного человека с глубоко укорененными психологическими проблемами иногда могут внезапно возникнуть потребность и силы совершить нечто, что, как ему кажется, улучшит его состояние.

В любом случае психические заболевания — слишком сложный и опасный предмет для подобных спекуляций и редукционизма.

Оглядываясь назад, скажу что мне не стоило начинать принимать СИОЗС в столь юном возрасте. Согласно новым исследованиям, если в молодом, развивающемся мозге сформируются определенные нейронные проводящие пути, создать естественный механизм психологической защиты будет крайне сложно. Многие взрослые просто сидят на СИОЗС до конца жизни. Но огромному количеству людей эти — и другие — препараты приносят пользу. Те, кто раньше не мог выбраться из постели, получают возможность наслаждаться жизнью.

Не начни я принимать антидепрессанты тогда, когда начал, я мог бы не преодолеть окружающие их предрассудки. Многие взрослые пациенты, боясь перемен, не начинают принимать психиатрические препараты, даже если лечение способно существенно улучшить их жизнь и жизнь родных и друзей, с которыми они общаются.

Есть и предрассудки, связанные с духовной сферой, — люди думают, что лекарства приглушают индивидуальность и что контролировать эмоции можно при помощи одной лишь силы воли. Осознанность способна играть весьма значительную роль в формировании личной реальности. Синхроничность может оказаться более чем обычным совпадением. Однако это вовсе не означает, что депрессия и психические заболевания — выдумка, которую любой может легко выкинуть из головы.

В одном из выпусков своего шоу под названием «Квантомыслие» (Quantumplation) Клайд Льюис беседовал с Полом Леви, автором книги «Квантовое откровение: Радиальный синтез науки и духовности» (Quantum Revelation: A Radical Synthesis of Science and Spirituality).

Они обсуждали странности квантовой механики, ретроактивное предвосхищение, синхроничность и мыслеформы. Леви был убежден, что квантовая наука содержит в себе ключ к революции сознания, которая изменит жизнь человечества к лучшему. Когда я слушал эту передачу, то был поражен историей Леви о том, как к некоторым своим открытиям он приходил после своего рода психического срыва — врачи заявляли, что это симптом биполярного расстройства. Во время маниакальной фазы поведение Леви угрожало его жизни, однако он отверг лечение и выбросил все лекарства — вместе с очками, — пребывая в искреннем убеждении, что проблемы с психикой и зрением являются результатом восхождения на новый уровень сознания.

Это заставило меня вспомнить о людях, которых я знал, о людях, которые пытались совершить самоубийство, но все равно наотрез отказывались принимать психиатрические препараты. Это заставляет вспомнить, что каждый раз, когда кончает с собой какая-либо знаменитость, будь то Робин Уильямс, Энтони Бурден или Крис Корнелл, неизбежно находятся конспирологи, которые, не имея ни единого доказательства, утверждают, что покойный был убит иллюминатами.

Пугающее количество людей готовы скорее поверить самым невероятным теориям, чем просто признать существование тяжелой депрессии и психических болезней. Наш мир до такой степени наполнен душераздирающей жестокостью и существование в нем причиняет столько чудовищных страданий, что иногда сложно не поддаться искушению и не увериться, что все можно исправить простым упорством.

Совпадения, выступавшие моими путеводными звездами эти несколько лет, — и все мои странные изыскания в области современной метафизики и философии — наполнили меня надеждой на то, что одним лишь усилием сознания можно оседлать потоки космической энергии и перенаправить их. Мне хочется верить, что в трагической гибели Элизы был некий вселенский смысл. Может быть, выискивая вокруг себя знаки, перегруппировываясь, подстраиваясь под них, я сумел обуздать свою депрессию. Может быть, это и вправду просто социальный недуг, думал я, уникальная реакция моего мозга на эту зловещую юдоль. Может быть, человеческий мозг подобен радиоприемнику, принимающему сознание, — и, проявив усердие и целеустремленность, можно научиться контролировать ручку настройки.

Может быть. Но за годы жизни я дорогой ценой усвоил, что концепция, согласно которой я могу контролировать свой разум, могу пойти против своей биохимии — столь безапелляционно диктуемой моей наследственностью и социальным окружением, — скорее всего, ошибочна. Однако я не считаю, что самопознание и медикаментозное лечение психиатрическими препаратами должны исключать друг друга. На самом деле миллионы людей совмещают их. В каком-то смысле лекарства (в сочетании с терапией, упражнениями и здоровым образом жизни) дают человеку возможность обмануть собственную генетику и вычеркнуть наследственную и психологическую травму из своей жизни.

Когда я исследовал другое дело, трагическую смерть Тиффани Дженкс в Портленде, штат Орегон, я говорил с Джоном, молодым человеком жертвы. Несмотря на то что убийц Тиффани задержали, Джон был уверен, что здесь замешан крупный заговор. Мы с Джоном начали обсуждать идею документального фильма, посвященного истории Тиффани. Но когда я изучил дело внимательнее, то обнаружил совпадения с самыми экстремальными конспирологическими измышлениями из тех, что окружали дело Элизы Лэм.

Джон создал веб-сайт (в настоящее время он не действует), где доказывал, что Тиффани, посещавшая психиатра из-за депрессии и биполярного расстройства, стала жертвой эксперимента по контролю сознания, который проводили иллюминаты. И снова — дело, где душевная болезнь и трагическая смерть стали почвой для конспирологических теорий. Джон вывесил на сайте расшифровки бесед Тиффани с психиатром, которые, как он полагал, свидетельствовали о том, что врач использовал какое-то нейролингвистическое программирование, чтобы манипулировать Тиффани. НЛП — реально существующий феномен с интересной предысторией, однако я не увидел в деле Тиффани тех связей, которые видел Джон, и решил отказаться от проекта.

Мне было жаль Джона, я подозревал, что смерть его девушки стала триггером для его собственной травмы, повлекшей за собой явные симптомы ПТСР, а оно могло запустить или усугубить латентные патологии. Джон сообщил мне, что семья Дженкс не хочет иметь никакого отношения к его расследованию, и я могу лишь предположить, что его конспирологические теории усилили боль родных Тиффани.

Здесь нужно остановиться на еще одном важном выводе — я пришел к нему благодаря общению с некоторыми сетевыми расследователями во время работы над делом Лэм.

Интернет породил сетевые расследования, заложив фундамент для будущей революции в сфере криминалистики, однако я опасаюсь того, что машина безумия может уничтожить наши достижения. А если точнее, я опасаюсь того, что потоки неконтролируемого бреда и измышления безответственных конспирологов могут свести на нет движение сетевых расследователей и «гражданских журналистов» прежде, чем оно выполнит свою миссию.

Как сторонник реформы уголовного судопроизводства и прозрачности системы, я считаю, что дело Элизы Лэм наглядно показывает, как тесно переплетаются надежда и риск, когда речь идет о краудсорсинге и «демократизации» криминальных расследований. Во время работы над этим делом я познакомился с организованными и предприимчивыми сетевыми расследователями — Джоном Лорданом и другими. Они ответственно вели себя в интернет-пространстве, поднимая важные вопросы касательно странностей в истории Элизы.

Но кроме того, я собственными глазами наблюдал, какую опасность способны представлять неадекватные расследователи — одержимые жаждой вершить правосудие и слишком часто ведомые радикальными, возможно даже бредовыми убеждениями, они бросаются в кровавую сечу, презрев здравый смысл. Я встретил человека, пытавшегося явиться к семье Элизы с «доказательствами» заговора сатанистов; встретил человека, распространявшего через YouTube натуралистичные, неприятные видео о смерти Элизы и выступавшего с экстремальными заявлениями, бездоказательными и бессвязными. Я наблюдал безответственных «охотников на ведьм», преследовавших людей, почти доходивших до клеветы, исходя из наспех слепленных доводов, которые нельзя было назвать даже косвенными уликами.

Подобное идет вразрез с философией Триши Гриффит, главы Websleuths, создавшей специальную систему информационной безопасности, чтобы оградить правоохранителей и семьи жертв от расследователей-маргиналов. Люди, докучающие детективам своими никудышными уликами, лишь вредят делу, а изводить страдающих от неописуемой боли родственников жертвы просто недопустимо.

Гремучая смесь недобросовестной журналистики и бессвязных конспирологических теорий элементарно ставит под угрозу будущее движения сетевых расследователей. Именно поэтому система Гриффит создает «бутылочное горлышко», пропускающее лишь железобетонные доказательства.

В «Команде скелетов» Дебора Халбер рассказывает об идущей в сообществе сетевых расследователей войне между авантюристами и авторитетами. Авантюристы действуют грубо и считают себя вправе обращаться к правоохранительным органам и семьям жертв, не соблюдая требования иерархии. Авторитеты ведут себя сдержанно и стараются установить с органами правопорядка прочные отношения. Между этими двумя полюсами возможны разумные градации.

Как я отмечал ранее, известны случаи, когда сетевые расследователи предоставляли правоохранительным органам чрезвычайно важные сведения. Иногда подобные сведения помогают детективам найти новую линию расследования, иногда сетевые расследователи самостоятельно раскрывают «глухие» дела. Триша Гриффит рассказывала мне, что была свидетельницей, как сыщикам-энтузиастам удавалось за несколько дней сделать то, с чем полицейские детективы не могли справиться двадцать лет.

Я спросил ее, что готовит сетевым расследователям будущее.

— Появятся организованные группы людей, которые станут работать плечом к плечу с полицией, исключительно на добровольной основе, — ответила она. — Я думаю, старая гвардия исчезнет. Не все полицейские управления, но коррумпированные — их заменят…

Что касается укрывательства, то тут Гриффит сказала, что мы можем лишь выводить преступников на чистую воду и надеяться на Министерство юстиции.

— Правоохранительным органам придется осознать, что дни, когда что угодно можно было спрятать за темным занавесом, миновали. Вас повсюду настигнет яркий свет.

Нельзя недооценивать значимость этого момента. С расцветом хакеров-активистов и появлением децентрализованных зашифрованных файлообменных сетей, предоставляющих гражданским деятелям площадку и гарантию безопасности, мы вошли в новую эру транспарентности. Но старые силы тирании пытаются подмять это движение под себя. Империя всегда наносит ответный удар.

С недавних пор правительство делегирует цензуру частному сектору. Власти сотрудничают с технологическими компаниями-«привратниками» вроде Facebook, Twitter, Google (YouTube) и другими, чтобы при помощи специальных алгоритмов скрывать информацию и блокировать страницы оппозиционной направленности. Я сам наблюдал это, когда Facebook забанил The Anti-Media, The Free Thought Project и десятки других страниц, выступавших против элит и полицейского надзора.

Такого сюжетного поворота не мог бы предвидеть даже Джордж Оруэлл — государство и частный сектор заключают альянс, чтобы контролировать информационные потоки. А поле битвы — интернет.

Этот процесс затрагивает уголовное правосудие в нескольких аспектах. Мы видим прямую угрозу транспарентности и весьма реальный риск развития сценария, при котором правоохранительные органы смогут принимать карательные меры в отношении сетевых расследователей, которых объявят распространителями дезинформации. «Сковывающий эффект» от судебных процессов против журналистов в последние годы усилился, и я предполагаю, что ситуация еще успеет ухудшиться, перед тем как улучшится.

Транспарентность должна представлять собой улицу с двусторонним движением, но вместо этого мы наблюдаем двойные стандарты. Мы живем в просматриваемой и прослушиваемой зоне, где федеральное правительство, правоохранительные органы и корпорации считают своим законным правом отслеживать каждое наше движение, читать наши личные сообщения, собирать и продавать наши данные. Однако стоит частным гражданам или правозащитным организациям потребовать прозрачности от полиции, федеральных властей и исполнительных директоров, и они упираются в глухую стену. В нашем распоряжении есть лишь несколько рычагов законного давления, как, например, право подавать запрос в Отдел обеспечения свободы распространения информации (Джон Гринвальд, хозяин сайта Black Vault[55], превратил эти запросы в настоящую форму искусства), однако закон не на нашей стороне.

Вот в такой обстановке я занимался делом Лэм. Я обнаружил заслуживающие доверия свидетельства сокрытия преступления, но полиция Лос-Анджелеса отказывалась отвечать на самые простые мои вопросы. В телефонном разговоре Гриффит предположила, что детективы могли побеседовать с преступником, а потом отпустить его и теперь не хотят касаться этой темы.

Правоохранители утверждают, что молчание необходимо для защиты личной информации об Элизе Лэм и для защиты ее семьи. Но если бы это в действительности было так, они не стали бы выкладывать запись с Элизой на YouTube — они лишь выставили девушку в неприглядном свете и предоставили миллионам людей возможность усомниться в ее психическом здоровье.

В 2017 году городской совет Лос-Анджелеса проголосовал за присуждение отелю Cecil особого статуса. Отметив положение отеля в историческом центре города и тот факт, что он является представителем «американской гостиничной индустрии начала XX века», члены совета высказались за сохранение Cecil в качестве историко-культурного памятника.

Мой обед чуть не вылетел из меня, когда я услышал эту новость. И я никогда не забуду, как встретила эту новость одна женщина. У Салли, бывшей обитательницы Cecil, сообщившей мне о сексуальном насилии, которое творили служащие отеля, не осталось никого, кроме собаки. Ее покойный второй муж был алкоголиком и любителем распускать руки, каждый день он выпивал по полгаллона виски Black Velvet (а если мог себе позволить, то и больше). Когда он наконец дошел до врача, цирроз печени у него уже вошел в последнюю стадию, а сама печень потемнела от гангрены. Это было до эпохи эвтаназии, поэтому Салли две недели смотрела, как ее любимый супруг гниет заживо, прежде чем он скончался.

— Может, он никогда и не любил меня, — задумчиво сказала она, надежно устроившись в своем кресле на колесах.

Салли необходимо замещение тазобедренного сустава, и передвигаться она может только в электрокресле. У нее редкое заболевание крови, которое должно было убить ее еще тридцать лет назад, однако она жива до сих пор. И она избавилась от семи опухолей в организме — как она утверждает, исключительно посредством потребления лечебной марихуаны.

Салли проклинает зло и людские страдания, обитающие в стенах Cecil вот уже почти столетие. Никакой реконструкцией этого не исправить. Салли мечтала увидеть, как отель сровняют с землей. А его вместо этого осыпали почестями и объявили символом Лос-Анджелеса.

Статус исторического здания означает, что Simon Baron Development, фирма, осуществляющая контроль за реконструкцией (еще один корпоративный партнер, вступивший в игру в этом столетии), может по закону запросить у города финансовые субсидии, льготы по налогу на недвижимость и другие бонусы на срок до десяти лет.

Обычно статус исторического памятника необходим для того, чтобы сохранять здание, однако в Cecil планируется именно масштабная реконструкция. Мэтт Бэйрон, глава Simon Baron Development, заявляет, что экстерьер отеля оставят в неприкосновенности, но внутри все «полностью вычистят». SBD планирует потратить сто миллионов долларов, чтобы оборудовать микроапартаменты в стиле бутик-отеля. Ожидается, что после этого Cecil превратится в крупнейший коливинг на Западном побережье.

Я воображаю, как спустя тысячу лет Cecil все так же стоит, все так же нашептывает гостям гибельные советы и плодит необъяснимые смерти. А ведь весь огромный город, в котором находится отель, был основан испанскими завоевателями-эксплуататорами, поработившими и согнавшими на принудительные работы народ тонгва из долины Сан-Габриэль, — может быть, это место и вправду проклято и обречено вечно ощущать отголоски своего ужасного прошлого.

Несмотря на то что джентрификация и изгнание бездомных за рамки закона никоим образом не помогли улучшить ситуацию в Центральном Лос-Анджелесе, корпорации все равно намеренны в него вкладываться. Такова повадка наглых американских пионеров, готовых до бесконечности эксплуатировать старые ресурсы, добывая новые богатства. Коса находит на камень, индустриализм вступает в схватку с социальным упадком, бесстрашные предприниматели отважно бросают вызов проклятому зданию и его безнадежно обиженным судьбой обитателям. И длится вечный бой демонов с капиталистами-инвесторами. Возможно, между ними и нет никакой разницы.

Меня сильно беспокоит то, что статус историко-культурного памятника в будущем осложнит изучение прошлого отеля. Но еще больше меня тревожит — не дает спокойно спать — мысль о запланированных SBD перестройках. Когда я прочитал о них, у меня отпала челюсть.

Как оказалось, реконструкция Cecil будет включать в себя постройку бассейна и бара на крыше. Да, именно так — в скором будущем люди будут выпивать и плескаться неподалеку от цистерны, где нашли тело Элизы. Разве не прекрасная идея?

Мое знакомство с делом Лэм началось с праздного любопытства и переросло в одержимость. Эта история позволила мне осознать, что я нахожусь в биполярном спектре — врач подтвердил мой диагноз, и это поможет мне лучше продумывать свое дальнейшее лечение.

Работа над книгой имела еще одно неожиданное последствие: ожили загнанные в глубину души переживания, испытанные после самоубийства тети. Джилл умерла, когда мне было за двадцать, и мы не общались близко с тех пор, как я вышел из подросткового возраста. Я взглянул на ее жизнь под новым углом, и это пробудило воспоминания детства: как они с мамой безудержно хохотали на кухне в День благодарения, как часами болтали по телефону, вспоминая свои бурные юные годы… и какой страшной потерей стал для мамы ее уход.

И конечно, мне пришлось встретиться лицом к лицу с загадкой болезни, отнявшей у Джилл волю к жизни, болезни, запустившей свои щупальца глубоко в нашу семейную историю, — и признать, что и я унаследовал одну из ее зловещих форм.

Я ни разу не плакал по Джилл, пока не сел писать эту книгу. Мама рассказала мне, что почти никто в семье не верил тете, когда та говорила о своей болезни. А еще она процитировала глубоко поразившую меня строчку из последней записки Джилл.

«Мне нигде нет места», — написала она.

Я отлично понимаю это чувство, и многие другие понимают. Мне повезло: несмотря на мои проблемы, мои отношения с семьей не только не пострадали, но и стали крепче. Мать, отец и сестра для меня — одни из главных источников поддержки.

К Джилл удача не была столь благосклонна. К концу своей жизни она почти полностью отстранилась от семьи, включая своего сына. У Элизы, судя по всему, были теплые отношения с семьей, хотя и сложные — с друзьями и знакомыми.

Биполярное расстройство печально славится тем, что успешнее всех прочих душевных болезней ссорит родных и друзей. Это лишний раз указывает на важность дестигматизации, просвещения и лечения, причем обеспечение людей, страдающих от душевного недуга, терапией и медикаментами — еще не все. Их родственники и друзья могут объединиться в огромную сеть доверия и поддержки.

Возможно, мы никогда не узнаем, что случилось с Элизой. Но я не прекращу доискиваться до правды. Теперь, когда я знаю, что правду скрывают, — и знаю, где копать, — я соберусь с новыми силами и продолжу добиваться гласности, пусть даже на это уйдет еще десять лет. А пока давайте прекратим расчеловечивать Элизу и признаем, что она была замечательным автором и бойцом. Может быть, она вдохновит на борьбу и нас, когда придет время объединиться и добиться перемен.

Мы не можем изменить судьбу Элизы, однако можем приложить все возможные усилия, чтобы эту судьбу не повторил кто-то другой. Начать необходимо с гласности. Затем мы должны снять клеймо позора с душевных заболеваний, мы должны добиться, чтобы этим клеймом отмечали тех, кто презирает закон, и чтобы коррупция, укрывательство и вопиющие преступления стали в нашем обществе неприемлемыми.

Мы должны сражаться с несправедливостью, даже когда она не затрагивает нас напрямую. Ведь то, что происходило с Элизой — до, во время и после ее гибели, — может случиться с каждым из нас. Поэтому ее судьба — и наша судьба тоже.