Искатель, 2005 №11

1

Где-то за окном громко каркнула ворона. Я понял, что спать больше не хочу, и стал настороженно прислушиваться к тому, что происходило в моем организме. Меня уже не мутило, но я боялся, что это лишь временное затишье, и продолжал неподвижно лежать.

Снова каркнула ворона и, судя по звукам, спланировала прямо на крышу — по кровельному железу глухо заскрежетали ее когтистые лапы.

Дернуло же меня отведать вчера на улице этих дурацких пирожков неизвестно с чем. И ведь есть не хотелось, да подумалось: чем могут накормить в столовой военного гарнизона? Вот и решил закусить чем-нибудь, упреждая уставное хлебосольство. Конечно, кулинарных изысков в полку не было, но я остался доволен. А когда начались подозрительные завихрения в животе, сразу вспомнилась вертлявая уличная продавщица и ее «пирожки горячие». Сам виноват. Вот и отмокай тут.

Не до такой уж степени мне было плохо вчера, но лейтенант, будучи приставленным ко мне командиром полка в качестве экскурсовода-провожатого, тревожно оглядев меня спустя три часа после тех пирожков и словно бы услышав, как грозно бурчит у меня в животе, сказал:

— А ну ее, эту гостиницу. Отвезу-ка я вас в наш госпиталь.

Заметив на моем болезненно бледном лице гримасу протеста, он добавил:

— Да бросьте вы. У нас там не хуже, чем в гостинице. Вас наверняка в инфекционное отделение определят, а там сейчас пусто, один только зам по тылу прохлаждается: опять чем-то отравился.

Мне становилось хуже, и я махнул рукой — делайте, мол, что хотите.

Сразу по прибытии в госпиталь меня наконец вывернуло. Мне сразу стало легче, и я заснул в пустой палате на пять коек.

И теперь я лежал щекой на подушке, затянутой белой казенной наволочкой с бледным штампом «инф. отд.», вспоминал это все, и мне было стыдно. Приехал из района корреспондент и нате вам — заблевал всю округу. Позорище…

Ворона со скрежетом расхаживала по железной крыше, а на меня с новой силой навалилась тоска, не отпускавшая вот уже долгое время.

Скоро сорок дней, как погиб лучший друг Лешка, с которым вместе протирали штаны еще в школе, а потом и учились в одном институте, правда, на разных факультетах. Я знал, что непременно должен быть на поминках, но совершенно не представлял, как мне это перенести. Мне больно и страшно было снова заглянуть в черные глаза Дины, и я не знал, что ей скажу, а ведь сказать что-то будет нужно. Никто не был виноват в случайной и потому нелепой смерти Лешки, но я все равно почему-то чувствовал себя в ответе за его гибель. Я и в глухомань эту командировочную напросился, лишь надеясь на то, что задержусь здесь, закручусь и не попаду на сороковины, хотя надежда на это была очень мала: литературный очерк про мирные будни позабытого Богом военного гарнизона не предвещал никаких задержек.

Я вспомнил о цели этой своей командировки, то есть о будущем очерке, и мне стало еще тоскливее. Ладно бы еще тема была стоящая, но кто же станет читать эту никому не нужную скучищу в и без того скучном районном журнале, да еще без сопровождающих подобную писанину фотографий?

— Ничего, выкрутимся без «картинок». Ну нет у меня фотокора для тебя! — напутствовал в редакции Самсоныч. Да я и не был против того, чтобы ехать одному; наоборот, хотелось побыть вдали от знакомых людей, лучше даже вообще в одиночестве.

Я обвел глазами пустую палату — вот тебе и одиночество. Что хотел, то и получил. И тут, словно в ответ на мои мысли, дверь смело распахнулась и явила мне отягощенного лишним весом человека с фиолетовыми щеками в мягком домашнем халате красного цвета. Он привычно окинул взглядом палату, цепко пройдясь по тумбочке возле моей койки, и уставился на меня. «Зам. по тылу», — вспомнил я лейтенанта и приподнял над подушкой голову.

— Пожрать чего-нибудь есть? — угрожающим шепотом спросили щеки.

Я отрицательно покачал головой. Толстяк пожевал губами, недобро сверля меня взглядом, разочарованно прогудел:

— Хреново, — и скрылся за дверью, даже не потрудившись прикрыть ее плотно.

Напоминание о еде неприятно всколыхнуло что-то у меня внутри, я снова положил голову на подушку, с неприязнью вспоминая фиолетовые щеки: «Чтоб тебя…» Я полежал еще немного, тревожно ожидая каких-либо неприятных ощущений после вчерашнего, но ничего угрожающего так и не дождался. Тут дверь снова открылась, но на этот раз предвестник неуемного аппетита — красный халат — мне увидеть не довелось. Вместо него в палату мягко прокралась совсем юная девушка — тоже в халате, только снежно-белом. После искателя продовольствия она напоминала ангела.

— Доброе утро, — тихо сказала она, махнув пушистыми русыми ресницами, и сунула мне в руку холодный градусник. — Поставьте, пожалуйста.

Я подчинился, с удовольствием слушая шуршание ее накрахмаленного халата, пока она покидала палату.

Температура оказалась нормальной. После того как меня лишили градусника, я поднялся и обнаружил, что чувствую себя в целом неплохо, хотя о еде думать было все равно неприятно.

Лейтенант не обманул — одноэтажное деревянное здание инфекционного отделения казалось вымершим, словно после эпидемии. На этот раз, ничуть не разрушая это ощущение, в конце коридора, пересекавшего здание ровно посередине, мелькнул пожарно-красный халат, будто олицетворение этих самых смертельных вирусов. В комнате у самого выхода сидела крахмальная сестричка. Мельком взглянув на меня, она продолжила что-то писать в огромном и с виду ветхом журнале. Вчера оценить окружающую действительность я не имел ни желания, ни возможности и занялся этим сейчас, выйдя на крыльцо.

Длинный одноэтажный барак инфекционного отделения оказался на изрядном удалении от главного корпуса госпиталя, четырехэтажное кирпичное здание которого виднелось за деревьями. Я почувствовал себя в настоящей изоляции — территория инфекционного отделения была обнесена заборчиком, вокруг которого рос шиповник, заменяя, очевидно, столь популярную в армии колючую проволоку. Выглядело это весьма органично: вроде и не по-армейски, но устав соблюден. Забор, как и полагалось, имел калитку, за которой виднелась дорожка, ведшая на основную территорию, к главному корпусу. Пейзаж был не просто безрадостным, а даже удручающим, но за пять лет работы в журнале, мотаясь по самым невероятным захолустьям необъятной Родины, я привык переносить все это спокойно и, мало того — равнодушно, хотя именно этого при моей древней профессии никак нельзя было допускать. Журналист должен быть объективным, но никак не равнодушным.

Неподалеку от калитки располагалась традиционная армейская курилка — вкопанный в землю до половины железный бак, аккуратно заполненный на треть древними окурками и окруженный с трех сторон скамейками. Курить хотелось нестерпимо. Доставая сигареты и зажигалку, я направился не в отведенное для этой губительной для здоровья затее место, а к большому черному валуну, лежавшему по другую сторону от калитки. Утреннее солнце хорошо прогрело этого свидетеля отступления ледника, и я с удовольствием уселся на его твердую шершавую поверхность. С институтской военной кафедры я терпеть не мог никаких уставов и надеялся, что ко мне, как к человеку гражданскому, придираться не будут. Блаженно делая первую, самую вкусную затяжку, я сквозь сизый дымок окинул взглядом территорию отделения. Неподалеку от барака стоял аккуратный сарайчик, похожий, скорее, на маленький домик. К сарайчику — или что это там у них было — вела узкая асфальтированная полоска, которая огибала, расширяясь, барак инфекционного отделения и упиралась в калитку. Я не поленился и, поднявшись с валуна, подошел к этой калитке и тронул ее — она бесшумно и легко подалась, развеивая мысли о заточении. Я осторожно огляделся — не видел ли кто этих моих несерьезных действий — и вернулся на свой камень.

Оживляя невеликий прямоугольник территории, кое-где росли ухоженные яблоневые и вишневые деревья. Где-то не слишком далеко, скрываемое деревьями и кустами шиповника, пролегало шоссе, дающее о себе знать шумом изредка проходивших по нему машин — госпиталь стоял на окраине городишка.

Я докурил сигарету, растерзал окурок о камень, на котором сидел, и зашвырнул куда-то за забор. Веселее на душе не становилось. Уже сегодня, скорее всего, я покину это унылое место, стану изучать быт офицеров и солдат, сопровождаемый для порядка уже знакомым мне лейтенантом, и через неделю очерк будет тоскливо читать Самсоныч. Пуская дым своего неизменного чудовищного «Беломора» прямо в тощую стопочку листов он, прищурившись, хитро посмотрит на меня поверх огромных своих очков и, конечно, скажет:

— Скучно, Андрюша. Очень скучно.

— Что скучно, Марк Самсонович?

— Живем скучно, Андрюша. — И, поглядев воровато на закрытую дверь, добавит, доверительно понижая голос: — Фигней занимаемся…

И, бросив на стол мои машинописные листы и размашисто расписываясь прямо поверх текста, зычно рявкнет:

— В набор!

2

Прямо надо мной каркнула ворона. Я поднял голову, пытаясь разглядеть ее в ветках яблони, которая росла неподалеку. Блуждая взглядом среди листвы, я почувствовал, что у меня закружилась голова. Только этого еще не хватало. Вставать с камня совсем не хотелось, и я поерзал на нем, устраиваясь поудобнее. Вдобавок к головокружению, тело начала заполнять, словно вода пустую бочку, неприятная слабость. Вот и продолжение вчерашних пирожков, а я уж было, собрался перебираться отсюда в гостиницу…

Ворона внимательно разглядывала меня, сидя на ветке. Может быть, именно она разбудила меня сегодня?

Тут я почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав, и обернулся. Рядом со мной стоял человек неопределенного возраста в серой выцветшей спецовке с множеством карманов и таких же штанах. У него были длинные полуседые волосы, собранные сзади в хвост, а двухдневная щетина подчеркивала впалые щеки.

— Нельзя! — сказал человек, тревожно глядя на меня.

— Что нельзя? — Я попытался освободиться от его крепкой хватки, но в следующую же секунду мне пришлось вскочить, потому что человек так сильно потянул меня за рукав, что иначе я бы просто упал. Ошарашенный таким напором, я последовал за настырным чудаком, который доволок меня до курилки и, ловко толкнув, заставил сесть на скамью.

— Нельзя! — повторил он, строго глядя мне в глаза, и показал пальцем в сторону валуна. Я так и не понял, что же было нельзя — то ли сидеть на камне, то ли курить в неположенном месте (наверное, он все видел, хотя мне казалось, что поблизости никого не было).

— Почему нельзя? — спросил я его снова, но чудак уже повернулся ко мне спиной и пошел к сарайчику. Скорее всего, он и появился именно оттуда — дверь домика была распахнута, а рядом стояла прислоненная к дощатой стене метла. Человек дошел до двери, плотно прикрыл ее, подхватил метлу и зашагал к калитке. Дворник, определил я, чувствуя, как меня захлестывает запоздавшая из-за стремительности произошедшего волна недовольства и неприязни к нему, а он, проходя мимо, взглянул на меня как-то ласково и виновато, как на ребенка, которого ему пришлось наказать за дело, и, смешно погрозив пальцем, повторил, как бы уже просительно:

— Нельзя.

— Чудило… — пробормотал я растерянно, разглаживая смятый рукав своей джинсовки ладонью, с удивлением отмечая, что волна гнева к этому человеку удивительным образом исчезла. Дворник аккуратно затворил за собой калитку и пропал. Снова захотелось курить, но голова еще кружилась, и я решил «отравиться» в другой раз. С яблони грузно сорвалась ворона и, каркнув для порядка, захлопала крыльями куда-то в сторону.

Я стал хмуро ждать приступов тошноты, которых почему-то все не было, и тут калитка распахнулась и на дорожку шагнул средних лет мужчина в военной форме с погонами полковника медицинской службы на зеленой рубашке. Он заметил меня и свернул с дорожки в сторону курилки.

— Здравствуйте, — сказал он добродушно и протянул мне руку. — Игнатий Савельевич, заведую этим хозяйством.

Он элегантно повел рукой по направлению барака с сарайчиком и протянул ладонь мне. Я неловко привстал:

— Андрей.

— Просто Андрей? — весело уточнил Игнатий Савельевич, присаживаясь рядышком. Я терпеть не мог, когда меня величали по имени-отчеству, и сказал:

— Просто. Мне так больше нравится.

Игнатий Савельевич быстро взглянул на часы и снова обратился ко мне:

— Вы ведь корреспондент?

Я смутился, как мальчишка, которому предстояло оправдываться за разбитую накануне чашку, и попытался сострить:

— Да, готовлю статью под названием «Богатая палитра ощущений при пищевых расстройствах».

— Как вы? — кивнул на меня подбородком Игнатий Савельевич. От его доброго взгляда мне стало будто легче, он еще больше понравился мне и я ответил:

— Хоть сейчас на борозду. Вот только голова кружится…

Игнатий Савельевич, кивая, приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Я окончательно почувствовал себя ребенком и улыбнулся.

— Ничего, ничего, — успокоил меня Игнатий Савельевич. — Завтра, надо полагать, и выйдете на свою борозду.

Тут калитка отлетела в сторону, с размаху громко брякнув по доскам забора.

— Иди, дура! — послышалось за забором, и в калитку влетела серая коза, таинственно разлинованная с одного бока блекло-синими вертикальными полосами. Вслед за козой вкатилась невысокая тетка с фигурой, расходившейся сверху вниз все более расширяющимися сферическими окружностями, как детская пирамидка или колокол. За длинной юбкой не было видно ее ног, отчего создавалось впечатление, будто тетка действительно катится на невидимых колесиках. Сверху это колоколообразное создание природы венчал платок, повязанный так, что узелок размещался точно на лбу. «Баба на чайник», — подумалось мне.

— Ульяна Петровна! — развел руками Игнатий Савельевич, привыкший, как видно, к подобным выходкам.

— Игнатий Савельич, голубчик! — полилось из колокола. — Мой-то алкаш вчера вусмерть приполз, я его в дом-то и не пустила. Так он, зараза, в сараюшке спать наладился, а Зебру выпихнул. Мне с утра на работу, а он дрыхнет, да еще дверь подпер изнутри, а куда ж я Зебру-то дену? Нешто в дом? Игнатий Савельич, голубь, пусть она подежурит тут со мной до завтра, а?

— Почему до завтра, вам же только до вечера?

— Да я Зинку из хирургии подменяю на ночь. — Ульяна заискивающе смотрела на Игнатия Савельевича, крепко держа за спиной конец веревки, за которую была привязана коза, которая стояла как вкопанная посреди асфальтовой дорожки и напряженно сверлила левым глазом нас с Игнатием Савельевичем.

— Ну куда мне ее? Прикажете в палату определить? — ласково спросил врач, напоминавший сейчас Айболита в ополчении. Чувствуя обнадеживающие нотки в его голосе, Ульяна подкатилась ближе, сдернув свою козу с дорожки, как детскую машинку на веревочке, и затарахтела:

— Да что вы, куда ей палату — нешто она больная? Она и тут, у каменюки этой попасется.

— А если кору на яблоне объест?

— Да по зубам ей, окаянной! Где же объест? Я ее подальше привяжу, не доберется.

Игнатий Савельевич устало махнул рукой:

— Ладно, что с вами сделаешь. Только чтоб тихо и никаких безобразий. И после прибрать хорошенько. Доведете вы меня до трибунала…

— Игнатий Савельич, вот спасибочки! — тут же бросилась привязывать козу к забору Ульяна, ловко мешая благодарственные слова с ругательствами, адресованными Зебре. — Иди сюда, дура, вот уважили, да стой, зараза, голубь вы наш, благодетель…

Игнатий Савельевич как-то виновато посмотрел на меня и, зачем-то оправдываясь, сказал:

— Нельзя, конечно, но куда мне их? А Павла Федоровича, нашего главного, сегодня в госпитале нет, так что авось обойдется.

Он вздохнул и неожиданно и хитро подмигнул. Я рассмеялся и спросил его:

— А почему Зебра?

— Не знаю, но похожа. — И крикнул Ульяне: — А почему Зебра, Ульяна Петровна?

Продолжая возиться с козой и тщательно прикидывая расстояние до яблони, Ульяна ответила:

— Да раньше-то Машкой была. А аккурат месяц назад я забор наш покрасила, а мой-то алкоголик нажрался в тот же день да у забора завалился, а Зебру, значит, к самому забору притер. Он лежит, ему хоть бы хны, а она орет… Подкрашивать потом пришлось.

— Кого — козу? — хохотал Игнатий Савельевич.

— Зачем козу? Забор… Сиди тут, грымза! Пойду я, Игнатий Савельич, поработаю, что ли…

И Ульяна быстро покатилась к крыльцу отделения. У забора осталась коза, уже пощипывавшая скудную травку неподалеку от валуна.

Игнатий Савельевич поднялся:

— Ну, пойду и я поработаю. Отдыхайте, Андрей. Еще увидимся.

Я остался созерцать Зебру. Солнце добралось уже до курилки и в куртке стало жарко. Я вяло стянул ее с себя и положил рядом. Было скучно. Голова все еще кружилась, и я решил пойти в палату и прилечь, надеясь, что смогу забыться сном.

Проходя по коридору мимо неплотно прикрытой двери с табличкой «заведующий отделением», я услышал сиплый бас обладателя красного халата:

— Да что же это такое, Игнатий Савельевич?! Неужели другой еды нет? Сколько же можно эту дрянь жрать?

— Ничего не поделаешь, Василий Ильич, придется потерпеть…

3

Я добрел до своей палаты и лег на койку. Пролежал впустую полчаса, и стало ясно, что уснуть не удастся. А тоска все давила, и не было от нее спасения. Я гнал от себя мысли о предстоящей работе, но знал, что работать все-таки придется.

Прав Самсоныч. Фигней занимаемся. Зачем писать то, что все равно никому не нужно? Просто ради того, чтобы заполнить ровными рядами строчек листы журнала? А потом эти журналы — те из немногих, что будут куплены, отволокут в пункт вторсырья для последующей переработки. Бумагу будто бы экономим, а бережем ли само СЛОВО? Для чего бросаем его в пустоту?

Или, может быть, все дело в том, КАК писать? Вдруг и здесь, в захолустном городишке с его военным гарнизоном, найдется что сказать людям стоящего?

Я перевернулся на спину и стал смотреть в потолок.

Что же я есть на самом деле?

Отец мой был геологом. Почти не вылезал из экспедиций, появлялся дома лишь изредка и снова уходил в Сибирь, в тайгу. Я обожал, когда он находился дома, это был настоящий праздник.

У ребят из моего двора и из школы отцы тоже бывали в командировках (слово для меня чужое, я привык к слову «экспедиция»). Из этих командировок они привозили своим сыновьям подарки — от игрушек до действительно полезных вещей. Я тоже ждал от отца подарков, но подарки эти были совсем иного рода. Он привозил из вечных своих экспедиций рассказы. И рассказы эти были не только описанием всевозможных случаев, приключавшихся с ним и его товарищами, но также байки охотников, егерей и просто жителей таежных деревень, с многими из которых отец был знаком и дружил. Рассказывал отец мастерски, я мог слушать его бесконечно долго, забыв обо всем на свете. Когда отец бывал дома, к нему постоянно заходили в гости его друзья-геологи, а были и те самые таежные охотники, правда, случалось это реже. От людей этих так и веяло какой-то мощью, спокойствием и надежностью. Казалось, что, окажись ты с этим человеком где угодно и в самых немыслимых условиях, никакая беда не будет страшна.

Допоздна засиживались они на нашей маленькой кухне или в родительской комнате, курили и делились нескончаемыми историями из сибирской их жизни — далекой и такой интересной. Я, сколько мог, сидел с ними, норовя задержаться подольше, но мать гнала меня в постель, и никакие мои уговоры не помогали. Глотая слезы, я шел в свою кровать, лежал, как сейчас, глядя в потолок, на котором, дразня меня, висела клинышком полоска света из соседней, запретной теперь комнаты. Я дожидался, когда обо мне забывали, припадал ухом к двери, недалеко от которой стояла моя кровать, и жадно ловил голоса.

Случалось, наутро, стремглав вернувшись из школы, я приставал к отцу, требуя рассказать то, что говорил прошлой ночью дядя Прохор. Отец смеялся и никогда не отказывал мне.

Память у меня была хорошая и, стремясь поделиться со своими друзьями услышанными диковинами, я пересказывал эти байки. Но в моих устах они почему-то теряли свой блеск и остроту, друзья начинали скучать, и я смущенно замолкал.

Однажды в школе, на уроке литературы, нас заставили писать сочинение по «Грозе» Островского. Читал я всегда охотно и помногу, и с «Грозой» был знаком, но образ Катерины меня не слишком интересовал и я, недолго думая, перенес на разлинованные ученические листы одну из баек, что услышал от отца накануне. На бумаге это оказалось куда более гармонично склеенным между собой, откуда-то находились нужные и удивительно точные слова и выражения — и это при том, что я не стремился передать услышанную историю дословно, а излагал ее своими словами.

В конце урока я положил исписанные листки в общую стопку на учительском столе и, предчувствуя недоброе, стал ждать.

Роза Сергеевна устроила скандал. Я был заклеймен как «выдумщик» и «самодур», а когда, пытаясь защищаться, сказал, что все написанное мной — правда, а Катерину, как луч света в темном царстве, мне просто жаль, но писать об этом мне не хочется, Роза Сергеевна подскочила ко мне, выволокла из-за парты и отбуксировала к директору в кабинет, не забыв прихватить и мое несчастное сочинение.

Дмитрий Романович внимательно выслушал разгоряченную Розу Сергеевну и, сделав строгое лицо, попросил оставить нас наедине. Роза Сергеевна удалилась с чувством исполненного долга. Когда за ней закрылась дверь, Дмитрий Романович испытующе взглянул на меня и принялся читать злосчастное сочинение. Я терпеливо ждал продолжения бури. Когда директор дочитал до конца, его лицо выплыло из-за моих исписанных листков, как солнце из-за туч, и напускной суровости на нем уже не было. Он как-то растерянно на меня посмотрел, хмыкнул и негромко сказал:

— А ты пиши, брат. Пиши и никого не слушай.

И, убирая куда-то к себе в стол тоненькие листки моего сочинения, хитро подмигнул мне и добавил:

— Только на уроках с этим погоди. Не то еще не такая «гроза» разразится.

С тех пор, встречаясь с ним в школьных коридорах, мы неизменно здоровались, как добрые знакомые.

Его совету я последовал, только оказавшись в институте. Вспоминал байки отца и его друзей, продумывал стиль и структуру каждого, иногда что-то добавлял от себя, что-то убирал и потихоньку переносил на бумагу. Это стало своего рода хобби, будто я собирал какую-то коллекцию. Отец мой к тому времени уже не лазал по Сибири, но память моя хранила достаточное количество услышанных мною ранее историй, и новых вливаний как-то не требовалось.

Сначала мне и в голову не приходило показывать свой труд кому-нибудь. Не знал о нем даже друг Леша. Остались позади годы учебы в институте, мы разлетелись кто куда, Леша стал работать мелким редактором в какой-то областной газетенке. Редко мы встречались, выпивали, вспоминали безоблачные школьные годы, веселое студенчество, смеялись и грустили, и вновь разъезжались в разные стороны.

Попав в редакцию журнала и отрабатывая свой хлеб, я писал требуемое, словно сочинение по какой-нибудь «грозе», сдавал Самсонычу и всегда волновался, что расстрою его не на шутку. Но Самсоныч ворчал что-нибудь обычное, в своем философско-унылом духе, и в конце, как правило, выдавал одно и то же: «В набор!»

Иногда я задумывался, не пора ли попытаться сделать что-то настоящее, и вспоминал об уже готовых рассказах. Я с сомнением листал их, мне казалось, что все это несерьезно, словно детская возня в песочнице, и снова убирал на антресоли. Один рассказ, правда, я все-таки попробовал послать в несколько толстых журналов, но ответом мне была тишина. Я разуверился в них окончательно, они перестали быть мне интересными, а темы, за которую стоило бы взяться, как-то не находилось, и я возвращался в привычную, давно укатанную колею.

И вот однажды мы вновь встретились с Лешкой у меня дома, захмелели до известной степени и разговорились «за жизнь», желая немедленно разобраться в смысле этого загадочного и малоизученного явления. Спор разгорелся не на шутку, и Леша почти слово в слово повторил традиционное резюме моего Самсоныча и, тыча в меня пальцем, как красноармеец с плаката, грозно вопросил:

— Писать надо, Андрюха, и писать не для редакций и не для того, чтобы что-то доказать Розе Сергеевне, а для себя, в стол, в его величество Стол! Потому что лишь туда и стоит писать; ведь стол не выдаст гонорар и не посулит славу. Потому что в этом столе на самом деле оказываешься ты сам, как есть, не за кнут и не за пряник! И когда отлежится хорошенько в столе то, что ты туда накатал, да покроется благородной пылью, вот тогда это можно будет достать и отнести в редакцию, и в конечном итоге — людям.

Я вспыхнул, полез на антресоли и вытащил оттуда все свои «таежные рассказы». Лешка обалдело умолк, поворошил листы и погрузился в чтение.

Он читал всю ночь, а я сидел в углу, и мы курили почти не переставая. Время от времени он смотрел на меня восхищенными глазами, бормотал: «Вот дурак, еловая голова… Что же ты молчал?..» — и снова углублялся в чтение.

Под утро, моргая покрасневшими усталыми глазами, Лешка выпросил у меня несколько непрочитанных рассказов и уволок с собой. Через три недели его не стало.

Я заскрипел зубами. Инфекционное отделение напомнило о себе уже знакомым возгласом: «Игнатий Савельевич, а шпроты можно?» Где-то совсем рядом звякнуло ведро, и в мою палату въехала Ульяна в белом халате и с шваброй и принялась елозить тряпкой по линолеуму.

Настроение у меня было такое отвратительное, что захотелось немедленно напиться. Но даже если бы сейчас, сию минуту, на тумбочке возле моей койки возникла вожделенная бутыль, я вряд ли бы рискнул влить в себя ее содержимое: голова, правда, кружиться перестала, да и желудок обнадеживающе молчал, но в теле ощущалась неприятная слабость. Да и пьяный журналист, находящийся как никак в гостях, явление, прямо скажем, угрожающее авторитету не только всей прессы, но и гостям. Отключать мозги от изматывающего потока мрачных мыслей нужно было другим путем.

Я покосился на Ульяну — она как раз закончила с уборкой и, не обращая на меня ни малейшего внимания, мигом прополоскала в ведре и отжала тряпку, подхватила свое хозяйство и выкатилась из палаты, оставив за собой запах хлора. Только этого мне не хватало. Я, морщась, сел на кровати. Тут дверь снова открылась, и я увидел Игнатия Савельевича — на нем поверх формы был надет белый халат, удивительно шедший ему. Есть люди, на которых даже затрапезный деревенский ватник выглядит элегантно — таких людей не одежда украшает, а они сами украшают ее собой. Именно к этой категории человечества и относился Игнатий Савельевич.

Он приветливо мне кивнул и аккуратно присел на краешек стоящей неподалеку пустой койки. Затем он задал мне несколько скучных вопросов на тему моего самочувствия и разузнал поподробнее о том, что же я вчера употреблял внутрь.

— Значит, «пирожки горячия», — с мягкой улыбкой покачал он головой. — Что ж, бывает и похуже. Ничего, побудете у нас денек, а завтра с утречка, я думаю, и вернетесь к своей работе. Может, о нас напишете.

— Может, — вздохнул я неопределенно.

Игнатий Савельевич поднялся, привычным движением поправил халат и сказал:

— Сейчас время завтрака. Вообще-то, у нас в отделении есть свой пищеблок. Но нынче, как видите, не сезон пищевых отравлений, — он тихонько постучал согнутым указательным пальцем по тумбочке. — На довольствии один майор Сафьянов — и то недоволен, слышали, наверно?

Я покивал, вспомнив дородного обладателя красного халата, а Игнатий Савельевич продолжал:

— А вам, поскольку вы практически здоровы, да еще являетесь гостем, я бы рекомендовал прогуляться до госпитальной столовой — отведать чайку, я думаю, вам не повредит.

Я молчал, прислушиваясь к мнению собственного желудка. От чая я бы не отказался, да и сидеть в палате было уже невыносимо.

— Ступайте, Андрей. Хуже не будет, — заключил Игнатий Савельевич, потрепав меня за плечо.

Вместе мы вышли в коридор.

— Пройдете за калитку, а дальше по дорожке, и направо, — напутствовал он и скрылся за дверью своего кабинета. Я побрел к выходу.

— Нельзя! — услышал я, едва выйдя на крыльцо.

У забора, где была привязана коза, разыгрывался очередной увлекательный и малопонятный спектакль. Уже знакомый мне дворник пытался отвязать козу от забора, отбиваясь от Ульяны.

— Нельзя!

— А я тебе говорю, Игнатий Савельич разрешили! — орала в ответ Ульяна, оттаскивая дворника в сторону. Но тот не уступал.

— Да что тебе все неймется-то со своим каменюкой?! — вопрошала Ульяна, крепко ухватив рукой конец веревки, а другой перехватив дворника за штанину. Поняв неравенство сил, дворник бросил привязь и решительно направился в сторону крыльца. Даже не взглянув на меня, он прошел мимо. Через несколько секунд из недр отделения донеслось:

— Игнат! Там коза у камня!

— Потерпи, Нолич. Я и так инструкцию нарушаю, да сам посуди — ну куда я ее дену?

— Нельзя!

— Ну, привяжем ее в другом месте, а вдруг она кору с деревьев пожрет? А?

Воцарилась тишина. По коридору пробухали шаги, и на крыльцо снова вышел дворник. Не останавливаясь, он прошел до брошенной у калитки метлы. Ульяна победно глядела на него, уперев руки в свои необъятные бока, а неподалеку от камня отрешенно бродила Зебра. Я представил недавнюю борьбу, где в роли козы выступал бы я сам. Смешно не стало.

— Что, взял, Нолич? Иди, лучше делом займись.

Дворник угрюмо подобрал свою метлу и, обернувшись к Ульяне, спокойно сказал:

— Дура. Плохо это.

И пошел прочь к своему домику.

— Сам дурак. Небось, не проглотит она твой булыжник, — беззлобно отпарировала Ульяна и неторопливо заскользила к крыльцу, слегка покосившись на меня.

4

Рядом с главным, кирпичным зданием госпиталя, торец к торцу, стояло серое панельное двухэтажное строение. Неподалеку от входной двери, на скамеечке, сидел нахохлившийся боец в смело распахнутом больничном халате бурого цвета и придерживал красноречиво раскоряченные костыли. «Хирургическое отделение», — определил я. В просвет между этими двумя зданиями вела дорожка, плутая по небольшому больничному садочку и упираясь в ворота главного входа, видневшиеся отсюда. Параллельно основному корпусу и хирургическому отделению, со значением отделенные большой клумбой с россыпью красных и желтых, неведомых мне цветочков, располагались два барака, напоминающих наше инфекционное отделение. То, что было слева от меня, казалось необитаемым, зато к тому, что находилось справа, неторопливо шли, огибая клумбу, несколько занедуживших защитников отечества в одинаковых халатах. Этот барак и был, по-видимому, столовой.

По скрипучим половицам я миновал сумрачную тесную комнатушку, на стене которой сиротливо белел листок с единственной различимой при таком освещении надписью «меню» и оказался в небольшом зальчике, уставленном столами и стульями. Свободных мест было предостаточно и, чтобы не стоять столбом при изучении незнакомой обстановки — куда идти, дабы получить чай, — я сел в углу у окошка за незанятый столик, на котором стоял нехитрый пластмассовый прибор со специями и граненый стакан, из которого топорщились белые бумажные салфетки. Я почувствовал на себе взгляды и, привычно сотворив равнодушное лицо, отвернулся к окну. За деревьями виднелась крыша инфекционного отделения.

Не прошло и двух минут, как я услышал рядом с собой:

— Это вы корреспондент?

У моего столика стояла невысокая женщина, с любопытством разглядывая меня и теребя краешек синего передника, повязанного поверх белого, но уже не медицинского халатика. Не желая привлекать к своей персоне излишнее внимание, я кивнул и сразу почувствовал себя в центре вселенной. Всякий норовил рассмотреть меня наилучшим образом. Женщина наклонилась над столиком и, глядя на меня веселыми, чуть смущенными глазами, понизив голос, добавила:

— Офицерские столики там.

И показала — где. В указанном направлении сидели два типичных офицера, облаченные в спортивные костюмы. Хоть я и являлся офицером запаса после военной кафедры института, подобное деление на касты было мне безразлично, и я так же тихо ответил:

— Ничего. Мне тут больше нравится.

Женщина спросила:

— Покушаете чего-нибудь?

— Да нет. Чайку бы.

Женщина исчезла, и внимание ко мне стало ослабевать. Несколько солдат-срочников за соседними столиками вернулись к обозрению своих тарелок, а офицеры и вовсе не прекращали своего разговора, безразличные ко мне.

Скоро у меня на столе оказалось сразу два стакана свежезаваренного чая и тарелка с сушками, обсыпанными маком. Судя по железным чайникам, населяющим другие столики, из которых трапезничающие время от времени плескали себе в стаканы светло-желтую жидкость, меня обслужили явно не по уставу сего хлебосольного заведения: как же, корреспондент наведался, пусть и проездом, напишет еще про отсутствие чая в кипятке. Интересно, что бы было, прояви я желание откушать что-либо по полной программе. Глядишь, притащили бы мне черепаховый суп.

Я не стал пренебрегать сушками и, оглушительно дробя их зубами, с удовольствием прихлебывал ядреный чай, ненавязчиво блуждая взглядом по соседским столикам.

В зальчике сидели совершенно незнакомые люди, и мало того, что были мне чужими, но и казались к тому же абсолютно неинтересными. Для многих из них — если не для всех — и я был тем же самым: всего лишь деталью окружающего их пространства. Но если разобраться, каждый из находящихся здесь людей был уникальным существом с неповторимой, одному ему предназначенной судьбой. И в жизни каждого из них наверняка нашлись бы моменты, достойные пера Достоевского или Толстого. Залезешь на крышу высокого дома, посмотришь вниз — и людей-то не увидишь, так, шевелятся точки какие-то внизу. А опустишься на землю — каждая такая точка превращается в точку мироздания, в отдельный его кирпичик. Вникнешь в суть этого кирпичика и увидишь Вселенную. Вот только увидеть не всегда получалось, но уж вглядевшись, можно было и восхититься, и ужаснуться.

Только начав работать журналистом и разъезжая по городам и весям по заданию редакции, я встречался с людьми — как правило, с обычными, «маленькими» людьми, — разговаривал с ними, составляя очерк или статью, и пытался разглядеть в этих маленьких людях именно Людей, с большой буквы «Л». И зачастую не мог этого сделать, даже если они легко шли на контакт (что было отнюдь не всегда), и охотно раскрывали свою душу (явление совсем уже маловероятное). Я искал в их душах полет, какую-то мечту — настоящую, заветную, но находил именно «какую-то». Все их внешние успехи и достижения проистекали от мелкого желания устроиться в этой жизни, урвать причитающийся им кусок. Всем им было что-то нужно здесь, каждый хотел взять, а вот отдавать желали очень немногие. Встречался я и с такими альтруистами: серыми, незаметными, сломленными жизнью людьми, и с ужасом задавался вопросом: отчего они такие? Ведь ими двигали благородные помыслы! Я пытался понять, что с ними произошло, и выслушивал истории их жизней.

Поначалу они суетились, энергия била из них фонтаном — они не жаждали славы и денег, они просто постоянно пытались всем помочь, выбиваясь из сил, натирали мозоли и срывали горло, поскольку, помимо помощи деньгами и личным участием, очень любили давать советы. Они пытались осчастливить всех и каждого и неизменно получали по морде, что не охлаждало их пыл (они даже гордились следами от пощечин, с готовностью подставляя под очередную оплеуху еще не пострадавшую часть тела); они снова лезли в эти благие дебри, даже не подозревая, что устилают ими путь известно куда. Так эти странные люди бежали, шли и потом уже тащились по жизни, превращаясь в жалких неудачников, имеющих редкостный дар — раздражать абсолютно всех: и врагов и друзей (увы — немногочисленных). Они слыли идеалистами и идиотами, чудаками и чужаками, и оседали где-то по краям жизни, на берегах ее потока, сидя у своих разбитых лодок, с грустью провожая взглядом чьи-то сверкающие яхты. Они еще кричали с берега что-то вроде: «Опомнитесь! Куда плывете? Жить нужно по-другому!», — но их никто не слушал.

С ужасом вникая в эти жуткие биографии, я не верил, что доброта бывает наказуема, но глядя на этих людей, отмечал про себя, что они мне почему-то несимпатичны. Они были обессилены и вызывали лишь жалость.

Со страхом ожидая сугубо взрослого подтверждения детской мультяшной песенки со словами: «Кто людям помогает, тот тратит время зря, хорошими делами прославиться нельзя», я исследовал истории жизни эгоистов и откровенных негодяев.

Они строили блестящую карьеру, множили свое благосостояние, гордились своими успехами, холили себя и лелеяли. Им многое удавалось, и удавалось легко; некоторых неудачи вообще обходили стороной. У них было все, что можно в этой жизни купить, отсутствовали лишь настоящие друзья и — что явилось для меня открытием — настоящие враги. Враги эти являли собой жалкое зрелище, были все как на подбор мелкими, банальными завистниками, равных же соперников у этих счастливчиков не наблюдалось. А время шло, и счастливчики эти теряли свой задор и энергию молодости, дряхлели, и им уже было наплевать на те радости жизни, что прельщали их раньше. Они становились раздражительными, брюзгливыми, не понимая причин своей смертельной тоски, смотрели на молодых и, страшно завидуя им, принимались, как и чудаки-альтруисты, бесконечно учить их жизни и критиковать любой их шаг, пусть даже и одобряемый ими самими глубоко внутри.

Глядя на всех этих людей — на преуспевающих карьеристов и несчастных неудачников, — я пытался определить, где находится та самая золотая середина, к которой бы мне самому хотелось примкнуть, и не находил. Я заполнял заметками свои блокноты — на будущее, в которое верил и ждал, что еще чуть-чуть — и мне все станет ясно, и я обязательно пойму, как надо жить. И непременно напишу то, что давно вертится на языке — возможно, обо всем этом, — но пока все как-то не дается. Но время шло, а ответ все не находился и таяла моя вера в удивительный рецепт, одинаково подходящий всем без исключения людям, непременно сделающий их счастливыми. И совсем уже не писалось мне, и тошно было от этого, хотелось с чего-то начать, потому что я знал уже по своему небольшому, но опыту, как важно именно начало. Оно становится точкой отсчета, стартовой площадкой. Работая даже над какой-нибудь тусклой статьей, я увлекался, непонятно откуда вдруг возникали нужные, интересные мысли. Но часто они уводили меня в сторону от темы статьи, начинали жить как бы собственной жизнью. Я останавливался, понимая, что к статье это уже не имеет никакого отношения, возвращался к редакционной теме, проклиная свою работу, и на этом все заканчивалось. Я снова и снова пытался найти такую точку отсчета, но найти не мог, хотя чувствовал, что она где-то рядом. В моей голове был рассыпан бисер отдельных, разрозненных мыслей, но я никак не мог найти ту нить, что смогла бы объединить их вместе, в некое единое целое.

Через какое-то время все это мне порядком надоело, я махнул на поиски рукой, отдавшись силе общего потока, который сам нес меня, не давая утонуть, и освобождая от необходимости грести и править в какую-либо сторону. Я привык к скуке, это поначалу пугало меня, но и к этому я тоже стал привыкать.

Я вздохнул, возвращаясь из грустных воспоминаний к невеселой действительности, и занялся вторым стаканом чая.

Заскрипели половицы в прихожей, и в столовую вошел Сафьянов, но на этот раз он был не в своем жутком красном халате, а в накинутом поверх опять-таки спортивного костюма старом военном бушлате, который был ему явно мал. Настороженно покосившись в сторону тонкой перегородки, скрывавшей персонал столовой и из-за которой доносился бодрый грохот посуды, он быстро направился к офицерским столикам, прямо к тем двоим посетителям, что негромко о чем-то переговаривались. Они его заметили, и один из них, с аккуратными усами, иронично произнес:

— Майор Сафьянов! Вам же сюда, насколько нам известно, хода нет. Что стряслось?

Сафьянов воровато оглянулся, скользнув взглядом по мне, и, грузно придавив хлипкий стул, обратился к собеседнику усача — седеющему офицеру с изрытым оспинами лицом:

— Выручай, Михалыч. Жрать охота — спасу нет. Я от тамошней каши скоро на стену полезу.

Михалыч гостеприимно распахнул над столиком руки:

— Что ж, отведай с нашего стола, мы люди не жадные.

Я заметил, как он незаметно подмигнул своему сотрапезнику, и тот осторожно наклонил голову, пряча в своих усах улыбку.

— Не валяй дурака, Михалыч, — сдерживаясь, продолжал Сафьянов. — Сам же вчера рассказывал, что тебе из дому жена ветчинки принесла. Поделился бы, что ли?

И он покосился на фанерную перегородку, за которой по-прежнему слышался грохот посуды и женские голоса.

— Ох, Василий Ильич, — погрозил Михалыч пальцем, — заставляешь меня грех надушу принимать. Я-то, конечно, дам тебе ветчинки, не жалко, да не обратилась бы она для тебя отравой пострашней цианида.

— Да ладно тебе, Михалыч! Я уж и выписался почти. Савельич зверствует, все на каше держит. Я-то себя знаю…

— Ой ли, — с улыбкой покачал головой Михалыч. — Ну хорошо, что с тебя взять…

— Кроме анализов, — тихо вставил, не выдержав, усач.

— Не твое собачье дело, Кравец! — рявкнул Сафьянов так, что на кухне за перегородкой что-то отчетливо и тяжело загромыхало. — За своим геморроем лучше последи.

Усатый, как ни странно, не обиделся.

— Мой геморрой хоть в глаза не бросается, а вот из твоего жира не одну свечку богу чревоугодия, если таковой имеется, скатать можно, — спокойно ответил он и отхлебнул из стакана. Сафьянов сверкнул на Кравца глазами и всем корпусом повернулся к Михалычу, отчего несчастный стул жутко крякнул под ним.

— Михалыч, я тебя на улице подожду, — сказал он и поднялся из-за стола. Из кухни вышла уже знакомая мне женщина и, заметив спешащего Сафьянова, развела руками:

— Василий Ильич, вы то что тут делаете?

— К приятелю… Дела… — пробормотал на ходу тот и спешно скрылся за дверью.

Михалыч вздохнул и сказал усатому Кравцу:

— Валера, никогда не шути с дураками. Особенно старшими по званию. Они все воспринимают очень серьезно. И шутя могут испортить тебе жизнь. Он все-таки зам по тылу.

Усатый покивал головой, и они больше не разговаривали.

5

Я сидел на скамеечке в курилке инфекционного отделения. Желудок мирно бурчал после сушек с чаем и не думал расстраиваться.

Тоска меня потихоньку отпустила, и я наслаждался полным отсутствием каких бы то ни было мыслей у себя в голове. Редко такое удавалось, и в эти моменты я чувствовал порой какую-то умиротворенность и покой в душе. Становилось удивительно легко, и окружающая действительность начинала восприниматься как-то по-другому, с неким ожиданием неизвестно чего, но мозги, желая немедленно разобраться с непонятным явлением, включались, и это ощущение улетало, словно испуганная птица.

Зебра по-собачьи лежала у самого валуна и будто бы дремала. Мне-то казалось, что козы днем всегда на ногах и только тем и занимаются, что щиплют траву. Трава, хоть и скудная, вокруг росла, но Зебра и не думала ею заниматься. Выходило, что и у коз случались разгрузочные дни.

«Ка-а-арр», — громко и отчетливо сказало небо, и на дорожку посреди пустого двора спланировала ворона. Наверно, это снова была та ворона, что разбудила меня утром. Значит, где-то рядом находилось ее гнездо, или что там у них имеется для проживания. Ртутно мигая в мою сторону глазом, она стала неторопливо прогуливаться неподалеку.

Из-за барака инфекционного отделения показался дворник. На полпути к своему сарайчику он неожиданно развернулся, заставив ворону взмыть в небо, приблизился к козе, ухватил ее за веревочную петлю на шее и, нисколько не церемонясь, отволок, как мешок с картошкой, подальше от камня, насколько позволила привязь. Зебра вяло мекнула, неуклюже поднялась на ноги, вертя головой и словно бы не понимая, что произошло. А дворник уже шел к своему домику, даже не поглядев в мою сторону.

Тут распахнулась калитка, и на дорожке появился Сафьянов. Увидев удаляющегося дворника, он окликнул его:

— Нолич!

Дворник обернулся. Сафьянов остановился и начал неловко стаскивать с себя бушлат, отчего стало ясно, что он прячет за пазухой небольшой сверток. Освободившись наконец от бушлата и обливаясь потом, он швырнул его в сторону дворника и двинулся к крыльцу отделения, явно желая, чтобы сверток не бросался в глаза. Дворник подошел к валяющемуся на траве бушлату, невозмутимо поднял его и понес к своему домику.

Мне недолго пришлось оставаться одному. Вскоре на крыльце появился Игнатий Савельевич с утренней медсестрой. Девушка прижимала к груди серую папку.

— Только не забудь формуляры, Катюша, — сказал Игнатий Савельевич.

Сестричка кивнула и потрусила по дорожке к калитке. Доктор направился ко мне.

— Как чай? — добродушно осведомился он, усаживаясь рядом.

— Спасибо, хорошо.

— И как к этому отнесся ваш желудок?

— Кажется, он не обиделся.

— Вот и славно.

Воцарилось молчание. Неподалеку обалдело стояла коза, мотая головой, где-то на дереве возилась ворона. На небе во всю синь жарило солнце, и от зноя спасал энергичный свежий ветерок.

Я достал сигареты и протянул пачку доктору. Он отрицательно покачал головой:

— Благодарю, пытаюсь бросить.

Из сарайчика вышел дворник. В одной руке он нес какой-то садовый инструмент — помесь маленьких грабель с ручной мотыгой, а в другой полотняный мешок с каким-то содержимым. Он прошел мимо, будто нас и не было, и скрылся за калиткой. Игнатий Савельевич нарушил молчание:

— Клумбу видели у столовой?

Я кивнул.

— Нолича работа. Он у нас и садовник, и дворник, и плотник. Словом, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Я стряхнул пепел и спросил:

— А почему Нолич? Что за странное имя?

Игнатий Савельевич взглянул на меня пристально, будто бы испытующе, помолчал и ответил:

— Это целая история.

— Я мастер истории слушать.

Доктор невесело усмехнулся:

— Но, боюсь, что я не мастер их рассказывать. Мда… Нуда ладно. Только прошу вас, Андрей, не надо об этом писать. Обещаете?

Я кивнул.

— Здесь никто не помнит его имени. Доподлинно известно лишь, что по отчеству он Арнольдович. Появился он полтора года назад. У нас в госпитале есть свой маленький автопарк. И вот однажды ночью Семен, водитель нашего грузовичка, привез человека и сказал, что сбил его по дороге. Сам бледный и твердит через слово: «Не видел я его». К счастью, задел он его не сильно, даже сломано ничего не оказалось, одни ушибы.

Обошлись без милиции — пожалели водителя. Неизвестный скоро оклемался, но добиться от него вразумительного ответа, кто он и откуда, нам не удалось. Зато оказалось, что был ночной пешеход не в себе. Освоился он, авария забылась, стали думать, что с ним делать. Участковый наш помог — хоть и из милиции, но человек свой, так что ненужного шума избежали. И оказалось, что человек этот из деревни неподалеку от райцентра — земляк ваш, стало быть. И был он когда-то в своем уме, и семья у него была: жена и двое детей. Вот я говорю, в своем уме он был, а вы сами посудите, Андрей, разве это так, если он пил по-черному да жену с ребятами изводил по пьяному делу? Так вот и задумаешься, а здравомыслие ли это? Ну да ладно, оставим философию.

И вот как-то зимой случился в его доме пожар, по той же пьяни ли, по неосторожности — неизвестно. Из огня только он один и вышел живым. А вся семья там осталась. Тогда-то он рассудком и повредился. Из всех документов на пепелище нашли только его обуглившийся паспорт. От странички, где было написано имя, осталось лишь отчество, да и то не полностью. И знаете, Андрей, что уцелело от слова «Арнольдович»?

Игнатий Савельевич пронзительно на меня посмотрел и выдохнул:

— Только частичка «ноль». Все, что от человека осталось.

Игнатий Савельевич замолчал, посмотрел куда-то поверх деревьев и сказал, не глядя на меня:

— Позвольте попросить у вас сигарету, Андрей.

Доктор прикурил, и я увидел, как дрожат его пальцы. Он порывисто выдохнул дым, потер лоб и продолжил:

— Несколько месяцев он провел в психиатрической больнице. Потом его состояние признали стабильным и выписали. И он исчез. В деревне своей так и не появился. А через два месяца попал к нам. При нем был только обгорелый клочок странички из паспорта. Так он остался у нас и стал Ноличем. Оказалось, золотые руки у мужика. Определили мы его как вольнонаемного, как и весь наш гражданский персонал. Участковый все наседал на него: мол, сходи в милицию, получи новый паспорт, да только без толку. Не хочет, и все.

Наш главврач за него как за первого работника держится, ну и отстоял у участкового. Оставь, мол, человека, он и так сам себя изрядно наказал.

Не пьет он ни капли — даже пиво. Вечно чем-нибудь занят. Домик сам себе поставил, снаружи от сарая не отличишь — это чтобы комиссии всяческие военно-медицинские не особо интересовались, живет-то он здесь, выходит, нелегально. А внутри у него там все как положено, по-людски. Только скромно очень.

Ну и, как всякий сумасшедший, со своими странностями он. От камня этого всех отгоняет — не нравится он ему чем-то. Мы-то уже привыкли, а так, если кто из больных усядется на него верхом, Нолич никогда мимо не пройдет и, как бы человек ни был упрям (офицеры, в основном), все равно с камня стащит — хоть даже и силой.

Я с пониманием кивнул. Игнатий Савельевич продолжал:

— Я уж говорил ему, мол, дался тебе этот валун, хочешь, подцепим его хоть трактором и уволочем отсюда — так он не соглашается. Говорит: нельзя, тут я его вижу. Чудак…

Игнатий Савельевич замолчал. В железный бак посреди курилки полетел прожженный до самого фильтра окурок.

— Пойду я, Андрюша. Надо бы и делом заняться. — Доктор поднялся и побрел к крыльцу отделения.

6

О будущем очерке по-прежнему не хотелось даже думать. Я лежал в одежде поверх застеленной койки и думал о рассказе доктора. Вот тебе и кирпичик мироздания. Вот тебе и судьба человека…

Отлежав спину и не желая более мириться с отсутствием пейзажа за окном, загороженным ветками стоящей поблизости вишни, я поднялся и вышел в коридор. Дверь в отдельную палату Сафьянова была закрыта, и оттуда не доносилось ни звука.

Странно было представить себе, что когда-нибудь этот пустой коридор бывает наполнен неспешным шарканьем ног пациентов и в палатах слышны нескончаемые разговоры солдат-срочников, непременно помнивших железное армейское правило, гласящее, что чем бы солдат ни занимался, служба все равно идет.

Я двинулся к выходу, и тут дверь в кабинет Игнатия Савельевича открылась и на пороге возник он сам. Увидев меня, он произнес:

— Андрей, не затруднит ли вас посмотреть снаружи Нолича? Он мне нужен.

— Конечно, Игнатий Савельевич.

— Спасибо, Андрюша. Да, и попросите его захватить молоток и пару обойных гвоздиков.

Я сошел с крыльца и направился по узкой дорожке к домику Нолича. «Действительно, сарай сараем», — подумал я, останавливаясь у двери. Даже окошко с этой стороны было маленькое, да к тому же завешенное изнутри белой тряпицей. Я потоптался у двери, прислушиваясь. В домике было тихо. Меня охватила робость. Я чувствовал себя так, как если бы в школе меня вызвали к директору (когда еще нас не свел ближе мой рассказ) и топтался бы у двери его кабинета, не решаясь войти. Я вздохнул и медленно протянул руку, чтобы толкнуть дверь. И тут только я понял, что кто-то смотрит на меня. Я повернул голову и увидел стоящего у угла сарайчика Нолича. Он был без рубашки и держал в руке рубанок.

— У открытой двери стоишь, да не входишь, — сказал он, глядя отчего-то не на меня, а куда-то в сторону.

— Игнатий Савельевич просил вас зайти. С молотком и парой обойных гвоздиков, — сказал я и отступил от двери назад.

Нолич молча повернулся и скрылся за углом дома. Спустя несколько секунд он появился вновь — на этот раз в руке он держал молоток — и направился к крыльцу отделения.

Оставшись один, я решил обойти домик Нолича вокруг, чтобы посмотреть, где он был. С противоположной входу стороны у домика имелся небольшой навес, под которым уютно расположился верстак, а на самой стене сарайчика были аккуратно развешаны несколько, вероятно, наиболее часто используемых инструментов — пила, топор и другие мелочи. На верстаке лежала реечка, а рядом — оставленный Ноличем рубанок. Вокруг стояли яблоневые и вишневые деревья, набрасывая вокруг легкую сеть тени и рождая ощущение уюта и спокойствия. У стены домика, обращенной в противоположную от корпуса инфекционного отделения сторону, к ограде из шиповника, стояла скамеечка. Сама же стена имела целых два уже нормальных, а не ложных, как на фасаде, окна. Я хотел было посмотреть сквозь одно из них внутрь, но тут появился Нолич. Словно бы не замечая меня, он укрепил молоток в зажиме на стене и стал возиться у верстака, примериваясь к реечке. Я почувствовал неловкость, но уходить мне все равно не хотелось. Нолич приладил реечку на верстак и, повернувшись ко мне спиной, принялся ловко остругивать ее рубанком. На его худой спине двигались лопатки, заставляя жутко вздрагивать длинный уродливый шрам, тянувшийся от правого плеча до самой поясницы, который я заметил только сейчас. Я растерянно смотрел на этот шрам и не знал, что делать дальше.

— Нолич, — неожиданно для самого себя позвал я.

Он словно не слышал и продолжал работать. Нужно было выходить из неловкого положения и задать хоть какой-нибудь вопрос. В голове царил кавардак, мое молчание затягивалось, и я, шагнув к нему поближе, сказал первое, что высветилось в моем мозгу:

— Нолич! А почему вы не получите новый паспорт?

Ругая себя за идиотский вопрос, я смотрел в спину Нолича, не ожидая, впрочем, что он ответит. Но он перестал остругивать рейку, положил на верстак рубанок и повернулся ко мне.

— Карманы видишь? — спросил он и похлопал себя ладонями по груди, давая понять, где следует искать карманы. Я смотрел в его серьезные глаза и ждал, что он улыбнется и сразу станет ясно, что это шутка, но его худое лицо было непроницаемо. Он медленно повернулся вокруг, давая мне возможность вновь увидеть его спину, и, оказавшись опять ко мне лицом, повторил:

— Видишь карманы?

— Нет, — ответил я.

— Паспорт не нужен, — заключил Нолич без тени улыбки, развернулся к своему верстаку и взял в руки рубанок. Я понял, что вытянуть из него что-нибудь очень непросто и тихо побрел прочь, чувствуя себя ребенком, которого отшил занятый делом взрослый. По сути, так оно и было.

У крыльца я столкнулся с загремевшей двумя пустыми ведрами Ульяной, которая скатилась по ступеням, ойкнула, огибая меня, и заспешила к калитке. «Хороша примета», — равнодушно подумал я, но подняться на крыльцо не успел — на этот раз на улицу вышел Игнатий Савельевич, явно намереваясь уходить.

— Как самочувствие? — спросил он, спускаясь по ступеням.

— Все в порядке, Игнатий Савельевич.

— Вот и хорошо. А я по делам. Да, у нас тут небольшая неприятность — воду отключили. Так что если захотите руки помыть, умыться, обращайтесь к Ульяне Петровне.

В комнатке у самого входа, на своем месте у столика, сидела сестричка, склонив голову в белой шапочке над книгой в самодельной газетной обложке. Легкомысленный русый хвостик, в который были собраны волосы позади шапочки дрогнул — сестричка на секунду оторвалась от книги, взглянула на меня и вновь погрузилась в чтение.

— Что читаете? — спросил я ее, останавливаясь в дверном проеме. Девушка закрыла книгу, заложив ее пальчиком, и молча показала мне титульный лист. Я ожидал увидеть какое-нибудь устрашающее название, что-то вроде «Эти удивительные вирусы» или «Занимательная бактериология», но вместо этого прочитал: «Аркадий и Борис Стругацкие. Пикник на обочине». Сестричка снова раскрыла книгу, давая понять, что разговора не получится. Я направился в свою палату, размышляя, чем же все-таки заняться.

Пустота коридора неожиданно нарушилась самым решительным образом — из двери своей отдельной палаты, словно раскаленная лава из жерла вулкана, выплеснулся майор Сафьянов в развевающемся красном халате, наброшенном в крайней спешке прямо на голый торс, и понесся прямо на меня. Под его бледным, мучительно сосредоточенным лицом вздрагивал в такт торопливым шагам целый набор подбородков. Озадаченный, я на всякий случай придвинулся ближе к стене. Сафьянов, не глядя на меня, добежал до середины коридора и, неуклюже повернув, ворвался в одну из дверей, с шумом захлопнув ее за собой. На двери висела скромная табличка с надписью «туалет». Ветчинка, догадался я.

Лишь только войдя в палату, я понял, что делать мне здесь абсолютно нечего; тут же откуда-то из глубин моего сознания стала наползать тоскливая безысходность, навеянная легким запахом хлорки и унылым белым потолком, на котором будто бы отпечатались мои недавние воспоминания. Я глубоко вздохнул, прогоняя противное ощущение какого-то удушья, настигавшее меня всегда в минуты подобного душевного кризиса. Оставаться одному означало продолжить борьбу с этим особенным духовным удушьем, и я пожалел, что Игнатий Савельевич ушел, — мне очень захотелось с ним пообщаться. Я снова вышел в коридор.

Недалеко у входа, у какой-то очередной двери, стояло полное воды ведро — одно из тех, что несла мне навстречу Ульяна. Было тихо, и вдруг из недр туалета донесся глухой сиплый рев Сафьянова:

— Вода! Где вода, вашу мать?! Ульяна! Нолич!

Коридор вновь заполнила тишина. И среди этого временного затишья из двери, возле которой стояло ведро, осторожно высунулась пухлая рука, без сомнений принадлежавшая Ульяне, ухватила это самое ведро за дужку и аккуратно втянула внутрь помещения. Разыгрывался очередной спектакль.

— Нолич! — снова взорвалась тишина.

Из двери, за которой исчезло ведро с водой, выплыла Ульяна и бодро отозвалась:

— Сейчас позову, Василий Ильич!

И заспешила к выходу, послушно принимая покатой спиной позывные из туалета:

— Пусть воды принесет, чтоб вас… Козлы…

В коридор выглянула сестра и спросила:

— Что случилось?

— Вирусы, — отозвался я, решив непременно дождаться окончания представления.

— Какие вирусы? — Сестра вышла в коридор и уставилась на меня.

Я прижал палец к губам и шепотом произнес:

— Они просятся на свободу.

Из-за двери туалета, иллюстрируя мои слова, донеслось:

— Эй! Долго еще ждать? Нолич!

Девушка зарделась и прыснула в кулачок. Я снова приложил палец к губам и, подойдя ближе, увлек сестру в ее комнату. Там я заговорщицки на нее взглянул и сказал:

— Сейчас Нолич принесет воды, и они вырвутся на свободу.

— Боюсь, что они уже вырвались, — засмеялась, краснея еще больше, сестра.

Сафьянов гулко и бездарно выматерился, и снова затих. Я указал головой в сторону пленника и спросил:

— Частый гость?

Девушка подтвердила:

— Иногда месяца не проходит, как он опять тут квартирует.

Я понимающе кивнул. Повисло молчание, и сестра, смущаясь, принялась возиться с журналами, стопкой лежащими на столе. Я вышел из комнаты.

— Ну, уроды, доберусь я… — угрожающе пронеслось по пустому коридору, и тут появился Нолич в старой офицерской рубашке, неся ведро с водой. За ним в отделение ворвалась Ульяна, и по лицу ее было видно, что она довольна тем, что так ловко сохранила свои ведра полными.

Торопясь, Нолич плеснул пару раз из ведра на дощатый пол.

— Тише ты! Ишь, плещет, — немедленно отозвалась Ульяна. — Мне ж подтирать тут за вами.

Не опуская ведро на пол, Нолич постучал в дверь туалета. Она с готовностью приоткрылась, оттуда высунулась нетерпеливая рука майора, ухватила ведро, и дверь снова захлопнулась, заглушив злобную тираду пленника.

Нолич повернулся, чтобы уйти, но его остановила Ульяна:

— Ты погоди, вдруг еще запросит.

Из туалета доносилось звяканье ведра, плеск воды и ругань Сафьянова. Через некоторое время лязгнул засов, и дверь отлетела в сторону.

Сафьянов был в бешенстве. Красный халат, набухший спереди от водяных брызг, был ему теперь очень к лицу — багровому от гнева. Он понял, что стал центром внимания, заметил, как из своей комнаты выглянула румяная сестра, и готов был провалиться от стыда. Остановив заплывшие глаза на Ноличе, он швырнул ему пустое ведро и заорал, хватая ртом воздух в жалких потугах сдержать непечатные слова:

— Ты… Твою… Нарочно, да?

И, шагнув ближе, залепил стоявшему в обнимку с пустым ведром дворнику неловкую глухую пощечину. Ульяна ахнула, а Нолич отшатнулся, инстинктивно выставив перед собой ведро. Все замерли, даже Сафьянов будто перестал дышать. Нолич медленно выпрямился, опустил ведро и вдруг неожиданно, совершенно не к месту… улыбнулся — не издевательски, а как-то по-детски и словно бы виновато. Сафьянов удивленно выдохнул; я увидел, как он сжал кулаки и в следующее мгновение рванулся к Ноличу. Представление приобретало скверный оборот.

Нолич шагнул назад, все еще улыбаясь; я вынырнул из-за него и схватился за отвороты красного халата. Где-то хрустнул шов, Сафьянова развернуло в мою сторону, и он, споткнувшись о мои ноги, кулем повалился на пол, увлекая меня за собой. Я почувствовал, как исчезла его ярость. Неожиданность произошедшего обескуражила его, он забарахтался, силясь подняться. Я встал, освобождая полы его халата, и он выпрямился тоже, держась за стену.

Все стояли как статуи и смотрели на нас. Сафьянов отдышался, оглядел зрителей, и в его глазах опять мелькнула злость. Он смерил меня презрительным взглядом и прошипел:

— Ну ты, писака… Со своим монастырем… суешься. Тут все по уставу. Катись в свой журнал.

— Остерегайтесь кушать ветчину, майор. У вас от нее падучая, — ответил я, потирая ушибленный локоть.

Сафьянов едко на меня посмотрел, небрежно запахнул халат и выдохнул:

— Не твое дело. Проблем захотел? Будут.

И стал чинно поворачиваться, чтобы удалиться — именно «удалиться», как это делают особы высокопоставленные и знатные, — но вдруг охнул, согнулся, будто ему ударили поддых, и кинулся обратно в туалет. Пискнула, давясь от смеха, сестра и мигом скрылась в своей комнатке, Ульяна зажала рот обеими руками, колыхаясь от хохота. Я рассмеялся, не сдерживаясь, а Но-лич и на этот раз отреагировал не как все: даже не улыбнувшись, он перехватил ведро другой рукой и зашагал к выходу.

— Сразу два, што ль, принеси, — бросила ему вдогонку Ульяна.

Я повернулся к ней и сказал:

— Умыться бы, Ульяна Петровна.

— Вот сейчас Нолич воды принесет…

Я перебил:

— Да нет. Чего ждать-то? Мне б из ваших ведер, — и, сделав наивное лицо, пристально посмотрел ей в глаза. Она поняла, поджала губы и побрела в свою подсобку.

7

Я чувствовал себя вполне сносно, но на обед все равно не пошел — глотать пустой чай, пусть даже и с сушками, не хотелось, а есть что-нибудь посерьезней я не решился: «Ну его, обойдусь пока».

Сафьянов пламенеющим пятном метался между своей палатой и туалетом, и Ноличу грозило бы бесконечно работать водоносом, если бы скоро воду не включили опять. Майора посетил вернувшийся Игнатий Савельевич, и после к нему раза два заходила медсестра, от которой он однажды улизнул все в то же известное место. Ульяне было уже не до недавнего смеха — посещать туалет для уборки пришлось чаще, и она негромко ворчала что-то себе под нос, передвигаясь по коридору с необходимым инвентарем. Зебра регулярно оказывалась у забора, куда ее постоянно оттаскивал, не давая лежать у камня, неутомимый Нолич.

Я перечитал десяток старых местных газет и одну свежую, искурил полпачки сигарет и, бросив в очередной раз окурок в бак посреди курилки, решительно направился к крыльцу, понимая, что иначе снова буду подвержен приступу смертной тоски.

Дверь в кабинет Игнатия Савельевича была распахнута, и я увидел его, сидящего за столом с газетой в руках. Он заметил меня и сказал:

— А, Андрюша. Заходите, если есть желание.

Именно это желание у меня и было, и я зашел.

В кабинете было уютно, несмотря на присутствие типичных атрибутов медицинского учреждения — железного белого шкафа, заставленного изнутри всевозможными склянками и инструментарием, и такого же цвета лежака, застеленного желтой клеенкой, один вид которой вызывал неудобство и озноб. Но все это как-то быстро растворялось в пространстве, потому что истинным центром кабинета, создававшим уют, был стоявший боком к окну обширный стол Игнатия Савельевича.

Это был настоящий письменный стол темно-коричневого цвета, сработанный, как видно, давно и на совесть. Покрыт он был, правда, по-современному — большим стеклом, под которым лежали какие-то исписанные листочки и календарь. На столе стояла старомодная, под стать ему, лампа под зеленым абажуром (при свете точно такой же, наверное, когда-то корпел над своей «Правдой» в Кремле Ильич). Рядом с лампой стоял настоящий маленький чугунок с отбитым краешком — я и не подозревал, что они бывают такие маленькие, — из которого, ощетинясь, выглядывала россыпь разнокалиберных ручек и карандашей. Чуть поодаль стояла рамка с фотографией, на которой была изображена красивая женщина. Еще на столе помещался самый обыкновенный телефон. С самого края, завершая композицию, лежала папка, набитая какими-то бумагами.

— Стол у вас… — восхищенно произнес я, оглядывая мощные резные ножки.

— Что — стол? — спросил Игнатий Савельевич, складывая газету.

— Не по уставу, — улыбнулся я.

Сбоку у стола стоял стул, на который и указал мне Игнатий Савельевич и ответил, понизив голос:

— По уставу жить, Андрюша, скучно и неинтересно, — и подмигнул. Он напомнил нашего Самсоныча и все больше нравился мне. Веяло от него каким-то уютом, спокойствием и одновременно озорством, добродушным ребячеством.

Я сел на указанный стул, а Игнатий Савельевич постучал костяшкой согнутого указательного пальца по крытой стеклом столешнице и сказал:

— Этот стол я на нашей городской свалке приметил. Не то чтобы я был любителем подобных мест, просто случилось мимо проезжать, да еще на служебной госпитальной машине. Попросил водителя — того самого, кстати, что Нолича сбил, — остановить, вышел и давай любоваться. Походил вокруг, поохал, что, мол, такие вещи люди стали выбрасывать, и дальше засобирался. А Семен — водитель — и говорит: чего робеете, Игнатий Савельич, раз понравилось, давайте возьмем с собой. Погрузили его кое-как — тяжелый он, просто ужас — да и отвезли сюда, в госпиталь. Так он здесь и прижился. И чугунок этот с той же свалки, рядом валялся.

И доктор постучал по оригинальной подставке для карандашей ногтем.

— Кстати, как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Гораздо лучше вашего майора.

— Катюша сказала, что у вас с ним произошла стычка. Надеюсь, все в порядке?

Я кивнул и сказал:

— Пусть зло на людях не срывает и руки не распускает.

— Согласен с вами, Андрей. Вас не затруднит закрыть дверь?

Я поднялся и с пониманием выполнил просьбу Игнатия Савельевича.

— Василий Ильич трудный человек, — вздохнул доктор, пока я усаживался на стул. — Он здесь регулярно появляется, неумерен и неразборчив в еде, к сожалению. Ну да не будем об этом.

Игнатий Савельевич откинулся на спинку стула и дружелюбно спросил:

— А как ваша статья? Идет в гору?

— Вряд ли. Даже не начинал.

— Что так? А то начинайте хоть с нашего госпиталя.

Я пожал плечами. Игнатий Савельевич улыбнулся и спросил:

— Не интересны здешние люди?

— Ну, отчего же. Взять хотя бы вас.

Доктор замахал руками:

— Ну-ну-ну, не надо. Я, собственно, и не себя имел в виду.

— Вообще, я тут размышлял о том, что тот же Достоевский наверняка смог бы найти в любом человеке что-то интересное, достойное того, чтобы поделиться этим с людьми. Даже если с виду человек сер и неинтересен. Но для этого, во-первых, нужно быть Достоевским, а во-вторых, у меня иная задача.

— А какая у вас задача? Вы позволите поинтересоваться?

— Это не секрет. Я должен написать очерк о жизни и, так сказать, мирных буднях маленького военного гарнизона.

— Значит, и о людях тоже?

Я кивнул:

— Только материал явно проходной. Лишь для того, чтобы заполнить пустующие полосы в журнале.

— Это вы так считаете или такова точка зрения вашего руководства?

— И моего руководства, и моя.

— Но во имя чего? Зачем писать то, что все равно никому не будет интересно?

Я пожал плечами, а Игнатий Савельевич продолжал:

— Неужели вы не согласны с тем, что если уж чем-то заниматься в жизни, то нужно делать это хорошо?

— Согласен, конечно.

— Так в чем же дело? Создайте из рядового, проходного материала шедевр. Или вы думаете, что это невозможно? Что для этого надо быть Достоевским?

Я смутился, чувствуя, что доктор прав. Игнатий Савельевич сделал паузу, пристально вгляделся в мое лицо и спросил:

— Андрей, вам нравится ваша работа?

Я замялся, но потом все-таки ответил честно:

— Скорее нет, Игнатий Савельевич.

— Почему же вы решили стать журналистом?

Я рассказал ему о своем отце, о его рассказах и рассказах его друзей, и о своем сочинении, умолчав только о том, что потом перенес эти рассказы на бумагу. Игнатий Савельевич внимательно слушал меня, вертя в пальцах карандаш.

— Мне нравится писать, излагать свои мысли, — закончил я свое повествование банальной неуклюжей фразой и, похоже, покраснел. Доктор аккуратно вставил карандаш в чугунок и тихо сказал:

— Простите, Андрей, но мне кажется, что пока вы излагали не свои, а, скорее, чужие мысли. Простите, я совсем не хочу вас обидеть.

Я подумал, что если в этом госпитале и есть человек, на которого я не смог бы обидеться, то это непременно Игнатий Савельевич, такое я чувствовал к нему расположение, поэтому поспешил заверить:

— Ну что вы, я не обиделся. Честное слово. Пожалуй, вы правы…

— Неужели у вас нет своих размышлений?

— Есть, Игнатий Савельевич. Просто, наверное, до сих пор я не нашел формы, чтобы их выразить. А чужие мысли… Даже то, что я писал для себя, по сути, пересказ.

И я открылся Игнатию Савельевичу, поведав о своих «Таежных рассказах». Дослушав, доктор воскликнул:

— Вот видите! Может быть, это лишь начало своих мыслей?

— Я не знаю… Мне не кажется, что они могут быть кому-то интересны.

— Но позвольте, Андрей! Тогда то, что вы пишете для своего журнала, будучи неуверенным в себе, тоже не может быть интересным! Мне кажется, вам стоит об этом подумать.

Игнатий Савельевич подался вперед, положив локти на стол, и заглянул мне в глаза:

— Вы сами сказали, что вам нравится писать. Ведь так?

Я горячо кивнул.

— Так пишите! Не для себя, для людей пишите! Передайте им свой интерес к тому, о чем вы пишете. Или боитесь не потянуть?

Я неопределенно пожал плечами.

— Глупости! — Игнатий Савельевич резко отпрянул к спинке своего стула. — Нельзя бояться! Тот, кто боится, а вернее, не может победить свои страхи, никогда не сможет найти свой путь. Оглянитесь вокруг, Андрей. Вглядитесь в людей, которые вас окружают, посмотрите на себя. Мы представляем собой то, что заслуживаем в настоящий момент. Мы не умеем прислушиваться к самим себе, к тому, чего мы хотим по-настоящему. Я не имею в виду материальные блага, нет. Я о том, чем бы нам хотелось заниматься, что нам интересно, что по душе. Вслушайтесь — по душе! Ведь не зря так говорят. Но услышать свою душу еще надо суметь. Большинству из нас доступен лишь голос тела, и в этом цивилизация преуспела. Машины, квартиры — те, что «со всеми удобствами», ковры, что помягче, кресла, что поудобней, стол вот этот, чтоб тешить самолюбие! (Игнатий Савельевич ударил ладонями по столешнице так, что в недрах телефона слабо тренькнул звонок.) Душу мы слушать не умеем, свою душу. О чужой только печемся, вон, понятие выдумали: «инженер человеческих душ». Свою еще не достроили, а уже за чужую принимаемся, беремся ей помочь. А как же мы хотим помочь душам других, когда своей душе помочь не умеем, ибо не слышим ее?! Мы считаем себя свободными людьми, но часто ходим на работу, которую ненавидим, и отдыхаем от нее в конце недели и во время отпуска, считая себя именно тогда счастливыми! Но в таком случае наша работа есть не что иное, как рабство, Андрей! Работать не потому, что именно эта работа нам нравится, а для того, чтобы прокормиться, купить какие-то вещи. А работать нужно так, чтобы выходные были мукой. И вот тогда получится, что мы слышим свою душу и понимаем ее, и тогда мы — настоящие свободные люди. Потому что такая работа, работа для души, помогает нам расти. Расти над собой. Душой расти! Прежде чем думать о счастье других, нужно позаботиться о себе — как бы эгоистично на первый взгляд это ни звучало.

— «Враче, исцели себя сам»? — вставил я.

— В точку, Андрей. Вот и вы топчетесь на одном месте, а вам необходимо двигаться на зов вашей души. И тогда проходной очерк станет шедевром.

— Вы идеалист, Игнатий Савельевич.

— Может быть. Даже наверняка. Я уверен, что все мы должны стремиться к совершенству, самосовершенствованию. И тогда будем теми, кем нам предначертано быть судьбой.

Я поколебался, но все-таки спросил:

— А вы сами нашли себя? Вы счастливы?

Игнатий Савельевич невесело усмехнулся:

— Счастье… Это понятие слишком зыбко и неуловимо, на мой взгляд. У человека может быть все из мыслимых благ на этой земле, он может быть здоров как бык, но оставаться глубоко несчастным. И напротив, можно быть задавленным проблемами, недугами, еще Бог знает чем, а придешь домой, в свой заветный уголок, откроешь, скажем, хорошую, умную книгу и почувствуешь себя счастливым. Пусть на полчаса, на минуту, даже на мгновение, но — почувствуешь. И сразу — будто легче на душе, и силы появляются, чтобы идти дальше. Такими мгновениями мы, наверное, и живы. А нашел ли я себя…

Игнатий Савельевич задумался.

— И да, и нет. Я стал врачом, потому что страстно этого хотел. Военным врачом — это уже был некий компромисс. Но большую радость мне доставляет не медицина, не научная сторона этого, а ощущение того, что я полезен людям, возможность живого общения с ними. Человек, попавший сюда, страдает не только физически. Когда мне удается его утешить, развеять его страхи, я чувствую себя счастливым. У меня не все гладко в жизни (едва заметно он скользнул взглядом по фотографии на столе), так ведь совсем хорошо и не бывает. Если все гладко, значит, что-то не так. Такой вот парадокс…

— И вы представляете собой то, что заслуживаете?

— Именно так. Но все проходит, Андрей. Остается лишь то, что внутри нас. Судьба — это не бич, а карта местности с указанием цели путешествия. И каким путем мы туда доберемся — и доберемся ли вообще, — зависит только от нас.

— А есть ли такая карта у Сафьянова?

— Конечно, есть. Только он никуда не хочет идти. Потому что следовать зову своей души — не значит жить легко. Ведь закаленная сталь проходит множество испытаний, прежде чем станет закаленной. Человеческая душа растет не «благодаря», а «вопреки». В этом вся штука, Андрей.

Игнатий Савельевич вздохнул и посмотрел в окно.

— А Сафьянов… Его устраивает то, как он живет. Это мы с вами знаем, что он не живет, а существует. Впрочем, не нам об этом судить… Но вместо того чтобы идти своей дорогой, он поставил у перекрестка не то кабак, не то таможню со шлагбаумом, не то ломбард и умудряется со всякого прохожего что-то поиметь. Иные душу слушают, а он — тело. Вон как его удвоил, тело-то.

— И вы думаете, что и у него душа говорит о чем-то?

— Наверняка, Андрей. Только голос ее слаб, жиром задушен. Ведь в детстве, юношестве, он, скорее всего, не был таким. Мечтал о чем-то — не о еде, не о мягком кресле, а о чем-то действительно прекрасном. А потом перестал мечтать и стал думать.

— А разве это плохо — думать?

— Мозгами нужно уметь пользоваться. Можно придумать атомную бомбу, а можно — атомную электростанцию. Или написать «Войну и мир».

— Ну, здесь я не согласен. «Войну и мир» нельзя придумать. Это не от ума, а… от сердца.

— Вот видите, Андрей! Именно! Выходит, иногда полезно отключать мозги, а?

Игнатий Савельевич улыбнулся, но глаза его остались печальными.

— А как же тогда Нолич? — спросил я, и улыбка растаяла на лице врача. Он снова вздохнул, выбрал из чугунка великолепно заточенный карандаш и принялся вертеть его в пальцах.

— Нолич… Иногда мне не верится, что он бывший пропойца, опустившийся человек. Несмотря на его странности и причуды, мне он гораздо симпатичнее многих из тех, кого я знаю. И живет он, Андрей, будто не умом, а сердцем. Зная про его болезнь, я не скажу, что он глуп, — скорее, наоборот. Его чудачества и некоторая неадекватность ничто по сравнению с некоторыми поступками вполне трезвомыслящих людей, так сказать, из общества. Хоть я и далек от психиатрии, глядя на него, смею утверждать: сумасшествие не есть безумие. Порой мне искренне жаль, что с ним нельзя поговорить — он словно заперт изнутри. Сами слышали: говорит он мало и только по существу, а часто понять его и вовсе бывает непросто. А иногда я прислушиваюсь к его словам, и меня в пот бросает: вроде, говорит он об одном, а имеет в виду совсем другое, будто что-то неизмеримо более важное.

Игнатий Савельевич замолчал, поднялся и подошел к окну, из которого был виден сарайчик Нолича. Было слышно, как на улице каркнула ворона, потом донесся голос Ульяны:

— Да оставишь ты ее в покое, бес полоумный?!

Игнатий Савельевич вернулся к столу, достал из кармана брюк ключи, отпер один из ящиков и достал из него плоскую жестяную коробочку, которую протянул мне. Я взял ее и вопросительно посмотрел на него.

— Откройте, — сказал доктор.

В коробочке я нашел клочок бумаги со следами огня по краям. Это была часть паспортного листочка. Сверху были видны всего две сохранившиеся буквы: то ли «си», то ли «сш». Строкой ниже стояла уцелевшая часть отчества: «ноль». Еще ниже можно было разобрать только загадочное «юге». Больше на листочке ничего не было.

Я вернул коробочку Игнатию Савельевичу. Он молча убрал ее на прежнее место, посмотрел на часы и повернулся ко мне:

— Однако пора домой.

Я поднялся. Доктор снял халат, аккуратно поместил на вешалку и повесил в маленький фанерный шкафчик, неприметно стоявший в углу у двери. Мы вышли в коридор. Запирая кабинет на ключ, Игнатий Савельевич сказал:

— До завтра, Андрей. Готовьтесь к выписке.

Мы пожали друг другу руки, и он пошел по коридору к выходу.

…Я все-таки сходил в столовую и повторил чаепитие. На этот раз та же невысокая улыбающаяся женщина угостила меня печеньем. С удовольствием опорожнив, как и утром, два стакана чая, я вышел на улицу, но решил не возвращаться в отделение сразу, а побродить немного по дорожкам маленького парка, который отделял главный корпус из красного кирпича от госпитального КПП — небольшого домика у больших железных ворот. Возле домика на лавочке сидел благообразный старичок и разгадывал кроссворд в газете.

Я бродил по дорожкам парка, старательно избегая немногочисленных больных, проделывающих то же самое, и курил, отгоняя мрачные мысли. Но мозг снова и снова перемалывал одни и те же думы о предстоящих поминках Лешки, о том, что не пойти на них не удастся, о бедной Дине, оставшейся одной с пятилетней Светкой, о Лешиной маме, тяжело болевшей и вряд ли выка-рабкающейся теперь. Я вспомнил о своих рассказах, которые дал прочитать Леше, и понял, что теперь уже никогда не узнаю о том, что бы он сказал о них мне. Я с ужасом подумал о необходимости писать проклятый очерк и снова пожалел, что не могу напиться.

Игнатий Савельевич был во многом прав, и в моей жизни надо что-то менять. Но что? И как? Я чувствовал, что решение где-то рядом, но ухватить его не мог.

Несмотря на то болото, в котором я увяз, все еще хотелось заняться чем-то стоящим, жгуче необходимым, подойти наконец к своей заветной «нетленке», которая неясно маячила где-то в далеком будущем. Еще я чувствовал, что не готов к этому, что мне еще нужно пройти через что-то, чтобы приблизиться к этим мыслям вплотную.

Я отправил в урну очередной окурок, сплюнул горькую слюну и направился к инфекционному отделению. Дойдя до калитки, я протянул руку, чтобы ее открыть, и вдруг вспомнил слова Нолича, которые он сказал мне у двери своего домика: «У открытой двери стоишь, да не входишь». Что-то неуловимо важное я услышал вдруг в этой простой фразе, застыв у калитки с протянутой рукой.

— Идете, что ли? — раздалось сзади, выводя меня из ступора. На меня выжидательно смотрела Ульяна, возвращающаяся откуда-то.

— Да, да… Конечно.

Вечер обещал быть долгим и невыносимо тоскливым. Я слонялся по территории, надеясь столкнуться с Ноличем и попытаться его разговорить, но он пропадал где-то у главного здания, появляясь редко, бесконечно чем-то занятый.

Сафьянову, кажется, полегчало, он перестал носиться по коридору как угорелый и передвигался теперь по нему вальяжной походкой, как человек, которому некуда торопиться. Молоденькую медсестру, вечно читающую книжку, сменила женщина-вамп с пронзительным макияжем и волнующими формами. С грустью я отметил, что мне совершенно не хочется познакомиться с ней, чтобы скоротать предстоящую ночь, чем, без сомнения, я не преминул бы заняться в другое время.

В девятом часу я отправился в свою палату и завалился спать, строго-настрого запретив себе думать перед сном о чем бы то ни было.

8

Я проснулся от давящей боли в груди и сразу почувствовал: что-то не так. Не оттого, что было трудно дышать, а от необычного ощущения во всем теле с правой стороны, на которой я лежал.

Я открыл глаза и подумал, что слишком глубоко зарылся в подушку — правый глаз не видел. Я попытался поднять голову и чуть не вскрикнул от неожиданности — у меня было такое ощущение, что я прилип к подушке. Я яростно заворочался и понял, что это чувство приклеенности относится ко всему телу. В голову пришла дурацкая мысль: «Сафьянов налил мне в постель клея или еще какой-нибудь дряни».

Наконец мне удалось оторвать голову от подушки, но никакого клея в слабом утреннем свете я на наволочке не заметил. Левой рукой я отбросил легкое одеяло в сторону и тут вскрикнул по-настоящему — мне показалось, что я лежу на тесте, поскольку моя правая рука и весь бок будто увязли в тощем матрасе, покрытом белой простыней. Охваченный ужасом, я стал рывками подниматься, смутно осознавая, что меня держат не снаружи, а будто изнутри, проникая в руку до кости. «Да я же сплю!» — подумал я в разгар борьбы. Эта мысль меня ободрила, я дернулся сильней и вывалился из койки, грохнувшись на пол. Подтверждая мою догадку о сне, пол принял меня не жестко, как подобает доскам, а словно бы спружинил подо мной, и я не так больно ударился. Тут, по всем законам сна, следовало бы проснуться, но кошмар продолжался — я увидел, что моя правая нога все еще в плену матраса.

Я смотрел на ступню, по щиколотку увязшую в постели и не верил глазам. Обретя более или менее твердую опору в виде пола, я потянул ногу из этого необычного капкана и с ужасом увидел, как она постепенно появляется оттуда как ни в чем не бывало, словно из тумана. Однако те же неприятные ощущения, будто меня держат за кость, подтверждали, что это не туман.

Наконец я освободился полностью и вскочил на ноги. «Что-то происходит, что-то случилось», — твердил я про себя, таращась на постель. Потом наклонился и осторожно потрогал подушку, но ничего особенного не произошло. И с одеялом, и с подушкой, и с матрасом все было в порядке. Тогда я, осмелев, попробовал надавить на матрас посильней, и снова страх охватил меня — пальцы проникли внутрь матраса, как сквозь желе. Я поспешно выдернул их обратно и попятился от койки, хватая пересохшим ртом воздух.

Грудь уже не болела, и я, лихорадочно путаясь в мыслях, понял, что чувствовал боль, когда увяз во сне в матрасе. Во сне! Тут до меня дошло, что я все-таки не сплю. Я принялся остервенело себя щипать, морщась от пронизывающей кожу боли. Вне всяких сомнений, я бодрствовал, и весь этот кошмар был со мной наяву. Я попытался успокоиться, подумав, что, вероятно, нахожусь под действием каких-то галлюциногенных препаратов, которых я в жизни не пробовал, и оттого объяснение казалось мне весьма правдоподобным: мало ли что чудится людям в таком состоянии? Мне действительно стало легче, и я решил одеться.

Я схватил лежавшие на спинке кровати джинсы и, стоя на одной ноге, другую стал просовывать в штанину. Все шло хорошо, пока я не потянул левой рукой сильней и увидел, как мои пальцы прошли сквозь ткань, как сквозь порвавшийся полиэтилен. Но джинсы были целы, впрочем, как и мои пальцы. Я повторил попытку, действуя осторожнее, и вскоре был уже в штанах. С футболкой пришлось повозиться — она то и дело проходила сквозь пальцы, но все равно через некоторое время оказалась на мне. Джинсовую куртку я надел почти без проблем, а вот носки оказались мне не под силу. Чтобы надеть, их следовало хорошо растянуть, поскольку резинка была тутой, и тут пальцы раз за разом прошивали их насквозь, так что я через несколько минут безуспешной возни оставил попытки. Я обул кроссовки на босу ногу, кое-как завязал шнурки и распахнул дверь.

В коридоре царило унылое ночное освещение. Вязкую тишину слегка колыхал глухой храп, доносившийся из палаты Сафьянова. Я повернул налево и направился к сестринской.

Вопреки моим ожиданиям, за столом, вместо заступившей накануне вечером соблазнительной медсестры, грузно восседала Ульяна. Уронив голову на руки, она спала. Боясь к ней прикоснуться, ожидая каких-нибудь неприятных сюрпризов, я попытался разбудить ее голосом:

— Ульяна Петровна! Проснитесь!

Нянечка продолжала мерно сопеть. Я позвал громче, потом почти прокричал:

— Вставайте!

— Что? — Ульяна подняла сонное лицо. — Чего там? Людочку? Придет сейчас…

Она попыталась убрать со стола руки, и тут я отметил, что и с ней произошло то же, что и со мной — стол уверенно ее держал.

— Штой-то? — Сон мгновенно покинул Ульяну. Она тянула руки к себе и непонимающе посматривала на меня. — Клей, что ли, разлит, а?

Ее усилия увенчались успехом, и стол таки сдался. Мы оба взглянули на столешницу, но и тут никакого клея видно не было.

— Чего было-то? — испуганно спросила Ульяна, начиная подниматься со стула, — Ой! Батюшки!

Ульяна стояла на ногах, а к обширному ее заду словно прирос стул, колыхаясь в такт ее движениям.

— Ты напакостил, что ли? Убери! — сердито сказала она, разворачиваясь ко мне кормой и уже уверенная в том, что это мои проделки. — Нашел шутки шутить. Не стыдно?

— Я тут ни при чем, Ульяна Петровна. Со мной то же самое было, — оправдывался я, принимаясь тянуть стул на себя.

— Чем стул-то измазал? — не унималась Ульяна. — Халат, наверно, испортил, бес…

Скоро мне удалось оторвать стул от Ульяны, и, ставя его на пол, я понял, что мои пальцы слегка увязли в нем.

— Чтоб тебя… — Я стал высвобождаться, а Ульяна обследовала сиденье стула и пыталась осмотреть свой зад.

— Что было-то? — вертела она головой, все еще не понимая, что это не шутки. Отделавшись от стула, я решил ей ничего не объяснять, боясь, что она может грохнуться в обморок и тогда уже придется не только заново ее поднимать, но и приводить в чувство, а время, почему-то казалось мне, терять было нельзя. Поэтому я просто сказал:

— Плохо дело, Ульяна Петровна. Идите скорей будить Сафьянова, а я за Ноличем сбегаю.

— Да что стряслось-то?

— Потом. Идите скорей. — И я выскочил на крыльцо.

Во дворе было холодно и стояла неестественная тишина — даже не мертвая, а какая-то убийственная. Оставленная на ночь Ноличем в покое, у валуна сквозь завесу тумана белела Зебра. Я спрыгнул на дорожку и побежал к домику дворника. Из-под моих ног шарахнулась ворона, сдавленно каркнув от испуга.

Не добежав до сарайчика, я остановился — из его распахнувшейся двери вышел сам Нолич, застегивая выцветшую брезентовую куртку. Он увидел меня, и я сразу понял, что ему ничего не нужно объяснять. Не сказав ни слова, он двинулся в отделение. Я поспешил за ним.

Он быстро шел по коридору, вероятно, догадываясь, что придется возиться именно с майором. Навстречу нам из палаты Сафьянова выкатилась Ульяна. Глаза у нее были круглые от страха:

— Там… Василий Ильич… Господи! Да что ж это?..

Обогнув ее с двух сторон, мы ворвались в палату.

Палата была «люкс» (применительно к этому медицинскому захолустью). Здесь стояла всего одна кровать, шкаф и стол у окна. На тумбочке у кровати примостился маленький телевизор, скорее всего, принесенный самим майором из дома.

Хозяин палаты лежал навзничь на постели и буквально утопал в ней. Из подушки виднелось только его лицо с открытым ртом, из которого вырывался бодрый храп. Одеяло хоть и прикрывало его, но все равно было видно, что он увяз в матрасе чуть не по самую грудь. Нолич отбросил в сторону одеяло, являя миру майку и семейные трусы в легкомысленных цветочках, и мы, не сговариваясь, стали тащить майора из койки, ухватив за руки. Я закричал:

— Сафьянов! Подъем!

Майор напоследок громогласно хрюкнул и открыл глаза.

Увидев, кто стоит у его постели и, мало того, держит за руки, он встрепенулся, и на его лице отчетливо проступил ужас.

— Что вам надо? Отпустите! — хрипло заорал он, решив, что мы пришли расквитаться с ним за вчерашнее.

— Молчи, дурак, — задыхаясь, прошипел я. — Вставай скорей!

— Что? Что случилось? — в ужасе вращая глазами, выдавил из себя Сафьянов. По нему было видно, что он уже почувствовал, что с его телом не все в порядке, и уже сам пытался подняться. Объединив усилия, мы придали майору сидячее положение. Вид у него был некоторым образом олицетворяющий его жизненную позицию: подушка, которой мы еще не успели заняться и отодрать от затылка, прямоугольным нимбом торчала за его головой. Я не удержался и стал хохотать, продолжая тянуть его за руки. Майору было не до обид, а в дверь испуганно заглянула Ульяна.

Через несколько минут невредимый, но жутко растерянный Сафьянов уже стоял посреди палаты и, мелко трясясь, одевался, повторяя практически все, через что пришлось пройти мне и, без сомнения, Ноличу.

— Что происходит? — прерывистым шепотом твердил он, в очередной раз «порвав» рукой свои спортивные штаны. Желая сам понять, что происходит, я поглядывал на Нолича, который стоял в стороне, совершенно не обращая внимания на то, как мучается теперь со своим красным халатом Сафьянов, и, угрюмо глядя куда-то сквозь меня, о чем-то думал.

Оставаясь на одном месте в ожидании Сафьянова, я вдруг почувствовал, что постепенно врастаю в пол. Потоптавшись, я высвободился и пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Уходить надо из отделения. Иначе засосет, как на болоте…

— Что же это такое? — дрожащими пальцами завязывая непослушный пояс халата, прошептал Сафьянов. Нолич неожиданно повернулся и пошел прочь. Я, майор и топтавшаяся у двери Ульяна бросились следом.

Выйдя во двор, мы стали озираться, надеясь разобраться в происходящем. Невдалеке бродила по земле ворона, и по ее растрепанному виду и неуверенной походке было ясно, что и она столкнулась с проблемами, подобными нашим.

Ульяна, бормоча что-то вполголоса, медленно побрела к своей козе, которая все так и лежала у камня.

— Нельзя! — вдруг страшно закричал Нолич и бросился за ней. Ульяна почти дошла до Зебры, когда ее настиг Нолич и потащил от козы прочь.

— Да что ты, псих?! Пусти! — вырывалась Ульяна, но Нолич так вцепился в нее, что она не могла сделать ни шагу, путаясь в его ногах. Я подошел поближе, чтобы не мешал туман, и, приглядевшись к чернеющему валуну, вдруг почувствовал, как по спине у меня прокатилась волна животного ужаса, захлестывая затылок, и мне показалось, что я понял, как это бывает, когда волосы шевелятся на голове.

Камень не был камнем. Что это было теперь — сказать очень непросто. Слово «чернел» никак теперь не подходило к валуну. Цвета он был неопределенного — будто бы и черный, но до того пронзительный, что взгляд буквально утопал в нем. И космическая эта чернота вдобавок не то клубилась, не то колыхалась, и теперь, если бы даже камень и осветили мощным прожектором, а не лампочкой, висевшей на столбе в углу сада, понять его фактуру было бы нельзя. Был это теперь не камень, а нечто, и нечто, к тому же, живое — в этом я мог поклясться.

Позади меня, прерывисто дыша, остановился Сафьянов.

— Пусти! Дай козу отвязать, — отпихивала Ульяна Нолича, но тот буквально повис на ней, не давая идти, и, задыхаясь, сказал:

— Нету твоей козы.

— Да как это нету? Вон она, — кивнула Ульяна в сторону белеющего у камня пятна и вдруг шарахнулась назад. — Ой!

Неподвижное пятно, которое я до этого принял за козу, теперь козой не было. Даже не прикасаясь к ней (чего не допустил бы Нолич, зорко следивший за нами), было ясно, что от козы осталась одна шкура. Она лежала вплотную к камню, и даже сейчас еще было заметно, как она продолжает оседать, словно мяч, из которого выпускают воздух.

Нолич уже не держал Ульяну — ему больше нечего было опасаться; никто теперь и не думал подходить к камню, или чем он там был на самом деле. Ульяну колотило от страха, она завороженно смотрела то на козью шкуру, то на клубящуюся субстанцию, совсем недавно казавшуюся лишь большим камнем, и что-то бормотала. Сафьянов вообще не смотрел в ту сторону — подавляя тошноту, он отошел к крыльцу и шумно дышал, наклонясь вперед и упираясь в колени руками.

Нолич словно забыл о существовании камня и остатков козы — он стоял и странно озирался кругом. Глаза его беспокойно блуждали по зданию отделения, по кустам шиповника и по деревьям, но словно ничего этого не видели. Он будто искал что-то, но найти не мог. Блуждая взглядом, он медленно поворачивался вокруг своей оси и напоминал некий радар или локатор, выискивающий что-то в пространстве.

Я наблюдал за ним, пока не осознал, что мне страшно хочется курить. Пошарив по карманам, я вспомнил, что оставил сигареты на тумбочке в своей палате и направился к отделению. Машинально проскочив ступеньки и оказавшись на крыльце, я понял, что доски пола утратили свою твердость окончательно — я погружался сквозь настил, как сквозь мох на болоте! Путь к палате был закрыт. Я забарахтался, пытаясь сойти с крыльца, но повалился на спину и увяз еще сильней. Стоявший рядом Сафьянов тупо смотрел на меня с таким выражением на лице, как если бы ему показывали фантастический фильм, и не двигался с места. Ноги мои почти уже скрылись в досках пола, как будто настил являлся всего лишь голограммой; я беспомощно размахивал руками и от растерянности не мог даже кричать. Запрокинув голову, чтобы посмотреть, далеко ли перила, и наивно полагая, что за них можно ухватиться, я увидел Нолича, спешащего ко мне. Он протянул мне руку, и я судорожно ухватился за нее. Ногами я нащупал под настилом твердую землю, оттолкнулся от нее и, увлекаемый Ноличем, прошел сквозь крыльцо, как сквозь масло.

Поняв, что освободился, я сел на землю, потому что колени подгибались и не держали меня. Нолич отпустил мою руку и как ни в чем не бывало продолжил свое странное занятие по поиску неизвестно чего.

Сидя на земле, я понял, что и с травой происходит то же, что и с досками крыльца, да и со всем остальным тоже, — она проходила сквозь меня. Я провел по ней рукой и почти не почувствовал ее прикосновения.

— Кто-нибудь понимает, что это значит? — подал голос Сафьянов.

— Нет, — буркнул я, и тут меня опять обдало волной ужаса. Я посмотрел на землю и стал судорожно бить по ней кулаком. Но страшная мысль не подтвердилась — земля и не думала разжижаться. Во всяком случае, пока.

Я расслабился и стал дышать размеренно, чтобы унять сердцебиение. Сигарет было жаль, но то, что я ощущал твердость земли, согревало душу и вселяло надежду.

— Что же теперь делать? — снова спросил Сафьянов, зябко кутаясь в свой халат. Никто ему не ответил. Нолич продолжал медленно поворачиваться, рыская глазами вокруг.

— Господи! — раздался дрожащий голос Ульяны. — За что же это все мне, а? Нешто я хуже других?

Я посмотрел в ее сторону. Она стояла на коленях, все так же не спуская глаз с камня, и причитала все громче, изгоняя из голоса дрожь:

— Господи! Я ж и так с алкашом своим маюсь день-деньской, да туг еще спины не разгибаю. За что ж мне напасти такие? Да как же можно, Господи! В церкву хожу, свечки ставлю, мало тебе? Чего же еще не хватает, а? Избавь ты меня от страха своего, уважь. Пусти все как было…

— Да заткнешься ты, дура! — рявкнул Сафьянов от крыльца. — Без тебя тошно!

— А ты не мешай молитву творить, засранец, — повернула к нему голову Ульяна. — Мало я за тобой убирала? Постыдился бы!

— Молчать! — побагровел майор. — Не позволю тут… панику разводить!

— Как бы ты тут панику не развел! Бегать-то теперь некуда.

Сафьянов разинул рот, набирая в легкие побольше воздуха для ответа на оскорбление, но тут встрял я:

— Перестаньте ругаться. Неужели вы не понимаете, что сейчас не до этого. Надо решить, что делать дальше.

Сафьянов повернул ко мне красное, брюзгливо искаженное лицо и, вкладывая в ответ всю порцию яда, приготовленного Ульяне (не пропадать же ему зря), проревел:

— Я офицер и никому не позволю над собой издеваться!..

— Вот и ведите себя подобающим образом, — оборвал я его. Майор не нашел, что ответить, и, свирепо поджав толстые фиолетовые губы, отвернулся.

Тем временем Нолич перестал кружить на месте и сел на землю недалеко от меня. Лицо его ничего не выражало.

Обращаясь сразу ко всем, я сказал, глядя на серое рассветное небо:

— Надо идти к главному корпусу. Посмотрим, как там у них дела, может, им помощь требуется.

И я представил себе, как люди проваливаются сквозь полы верхних этажей через все здание и в ужасе скапливаются внизу. Я решительно поднялся, горя желанием немедленно всех спасти.

— Не надо ходить, — тихо сказал Нолич, глядя перед собой невидящими глазами.

— Почему? — опешил я.

— Там никого нет. Мы одни.

Я растерянно стоял и смотрел на Нолича.

— С чего вы это взяли?

Он не ответил, продолжая неподвижно сидеть.

— Да что ты его слушаешь, он же ненормальный, — подал голос Сафьянов. — Поднимайтесь, пошли отсюда.

— Нельзя, — сказал Нолич и посмотрел на майора. — Рано.

— Да кто ты такой, чтоб тут решать, а? — подошел к нему Сафьянов, уперев руки в бока.

Рядом с ним сидящий Нолич казался неестественно маленьким и беззащитным.

— Кому нужны твои советы? — продолжал майор, нависая над дворником. — Здесь есть кому принимать решения, понял?

— Погодите, майор, — сказал я, поднимаясь с земли. — Оставьте его в покое.

Я подошел к Ноличу и присел перед ним на корточки.

— Почему мы не можем идти сейчас, Нолич?

Глядя сквозь меня, он тихо сказал:

— Мы застряли.

— Застряли? Где?

Нолич пристально посмотрел мне в глаза, так что я непроизвольно подался назад, и еще тише ответил:

— Между.

Сафьянов презрительно фыркнул и сказал:

— Ну и сидите тут, между, а я пойду.

И он двинулся к калитке, опасливо косясь в сторону козьей шкуры. Я поднялся на ноги и смотрел ему вслед, не зная, что предпринять. Сафьянов подошел к калитке и попытался ухватиться за ручку. Его ладонь безуспешно прошла сквозь стальную скобу. Сафьянов выругался, нерешительно топчась на месте. Неожиданно он отпрянул в сторону и закричал:

— Тает! Она тает!

Мы с Ульяной бросились к нему. Майор возбужденно оглядывался на нас, тыча в сторону калитки пальцем:

— Вот здесь!

Но еще даже не добежав до него, я заметил, что калитка стала полупрозрачной и сквозь доски, из которых она была сделана, виднелись кусты шиповника и дорожка.

Я убедился, что и с забором происходит то же самое, и быстро вернулся к крыльцу.

Деревянное здание инфекционного отделения таяло как мираж. Я замер, не в силах оторваться от этого жуткого и одновременно захватывающего зрелища.

Сквозь крашеные доски пробивался свет, горевший в сестринской, отчего было видно все, что находилось в комнате, — и стол со стулом, к которым еще совсем недавно приросла Ульяна, и стены, тоже тающие, а вместе с ними и медицинские плакаты, наглядно призывающие мыть руки перед едой и теперь плохо различимые.

Я отступил от крыльца чуть дальше, стараясь охватить картину целиком.

Здание словно было соткано из тончайшей паутины и с каждой минутой становилось все тоньше, все неразличимей.

Я отметил, что небо не стало светлей, словно солнце и не думало подниматься из-за горизонта. Впрочем, в это теперь верилось без труда. В этом бледном свете показались деревья, растущие по ту сторону отделения и тоже превращающиеся в мираж.

Я вдруг опомнился и стал ощупывать свою одежду. Но ни куртка, ни джинсы, ни даже тонкая футболка теперь не «рвались», как прежде, словно я придал им твердость, какой обладал сам.

Позади меня чудо исчезновения окружающей действительности лицезрели, разинув рты, будто дети в кукольном театре, Сафьянов и Ульяна. Нолич все так же сидел на земле, безучастный к страшному происшествию.

Мне показалось, что таяние мира ускорилось. Все вокруг поблекло, потеряв цвет, будто туман сгустился сильнее; здание казалось стеклянным, деревья и кусты напоминали снопы грязной марли. Я легко провел рукой сквозь стоящую рядом со мной яблоню, не ощутив ровным счетом ничего. Дерево стало изображением, призраком. Земля под ногами тоже перестала быть землей, уступая место какой-то другой тверди, более светлой по тону. Вокруг стало вообще как-то гораздо светлей; небо, правда, так и осталось серым, без каких-либо признаков солнца, луны или даже звезд. Не было на нем и облаков. Вокруг нас проявилась, как на фотобумаге, какая-то каменная пустыня. Ровной ее никак нельзя было назвать — то тут, то там громоздились то ли барханы, то ли небольшие холмы.

Остатки привычного нам мира окончательно растворились в этой новой реальности, даже туман исчез. На месте осталось только жуткое существо, которое мы считали камнем, а вот шкура козы растаяла бесследно. Еще я заметил неподалеку старую знакомую ворону — ее постигла та же участь, что и нас. Нахохлившись, она стояла на земле и поглядывала в нашу сторону. Ульяна перекрестилась и что-то зашептала, испуганно озираясь.

Я посмотрел себе под ноги, поковырял кроссовкой ноздреватую породу, на которой стоял, и, быстро присев, стал шарить вокруг руками. Догадка подтвердилась: я ощупывал вовсе не то, что видел; каменные выпуклости, или что это было на самом деле, так же проходили у меня сквозь пальцы, как только что растаявший мир. Нас снова окружал мираж.

— Это тоже… ненастоящее, — глухо сказал я и облизал сухие губы.

— Господи… Куда ж нам деваться-то? — застонала Ульяна, и по ее гладкому круглому лицу потекли слезы. Я растерянно смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова, чтобы приободрить ее. Сафьянов угрюмо молчал, и было похоже, что и он готов разрыдаться.

До сих пор безразличный ко всему, Нолич неожиданно быстро поднялся с земли и сказал, ни на кого не глядя:

— Идем.

Одно это слово, произнесенное полоумным дворником, было воспринято всеми — и мной в том числе — как спасательный круг. В нем блеснула надежда, что этот кошмар закончится, что мы снова увидим то, что несколько минут назад было нашим миром, нашей реальностью, нашей жизнью. Сомнения в том, что этот худой странный человек знает, что нужно делать, всплывающие откуда-то из глубин сознания, были немедленно и безжалостно изгоняемы прочь какой-то другой частью этого самого сознания — той, что не умеет мыслить логически и искать рациональное, и той, что называют интуицией или чем там еще.

9

Нолич зорко оглядел унылый пейзаж и сделал первый шаг. Все молча и с готовностью двинулись за ним. Я услышал сзади какой-то шелест, и тут же меня обогнала летящая ворона. Подлетев к шагающему Ноличу, она села ему на левое плечо, крепко уцепившись за брезент куртки когтистыми лапами. Нолич вздрогнул, но шага не сбавил, лишь покосившись на нового спутника, словно этот трюк был чем-то совершенно обычным, повторяемым ежедневно.

Я двигался позади всех и думал, почему ворона уселась на плечо именно Ноличу. Наверное, вовсе не потому, что он шел первым. Мне показалось, она почувствовала, что он единственный из всех знал, что нужно делать и куда идти. И, как и все мы, она решила использовать этот единственный шанс на спасение, вверяя свою судьбу в руки простого сумасшедшего дворника с трудной и страшной судьбой.

Глядя на эту необычную пару, я отметил про себя, что смотрятся они удивительно гармонично — будто так и должно быть. Во всем облике Нолича, как мне теперь казалось, было что-то птичье, воронье. Прямой длинный нос напоминал клюв, а его темные, с проседью, волосы, собранные сзади в метелку, были похожи на хвост вороны, раскачивающийся над его плечом.

Мы молча шли за Ноличем, и порой наши ноги утопали в призрачном ландшафте пустыни до самых колен. Прошиваемая нашими ногами каменная твердь никак не реагировала на это, не колыхаясь, подобно туману, а оставаясь абсолютно неподвижной, поэтому смотреть на это неестественное зрелище было очень странно.

Время от времени я посматривал вокруг и, в очередной раз обернувшись на ходу, вздрогнул от неожиданности: далеко, на самой линии горизонта, я увидел человеческую фигуру.

— Смотрите, там человек! — вскрикнул я, и все остановились.

Вдоль горизонта двигалась громадная фигура — из-за большого расстояния деталей разобрать было нельзя, но сомнений не возникало: это был человек. Мысленно прикинув расстояние, разделявшее нас, я ужаснулся — получалось, что мы по сравнению с этим великаном были размером не больше муравья. Человек находился так далеко, что его ноги были видны не полностью, скрываясь за линией горизонта. Размахивая руками в такт шагам, он шел не торопясь, но из-за своего роста перемещался вдоль горизонта очень быстро.

Сафьянов восхищенно выругался, Ульяна вполголоса испуганно запричитала, а я мысленно порадовался тому, что исполин идет не в нашу сторону. Нолич лишь мельком взглянул на далекую фигуру, не выказывая ни удивления, ни страха, и, отвернувшись, ждал нас. Ворона, подтверждая свое неуловимое родство с ним, тоже никак не заинтересовалась человеком на горизонте, а принялась перебирать лапами, устраиваясь на плече дворника поудобнее.

Наконец великан пропал за горизонтом; мы повернулись к Ноличу, и он повел нас дальше. Вскоре стало ясно, что он идет на один из холмов, поэтому уровень песчаника стал постепенно подниматься, скрывая наши ноги полностью. Глядя вниз, я непроизвольно подогнул руки, чтобы они не касались призрачной тверди.

— Может, лучше немного свернуть? — тяжело дыша, подал голос Сафьянов. Нолич не ответил и продолжал идти вперед. Песок поднялся нам уже по пояс.

— Ой, Господи! — тихо скулила Ульяна, обхватив себя руками, тоже боясь опустить их вниз.

— Эй! — снова позвал Сафьянов. — Слышишь, что ли? Куда ты нас ведешь-то?

Нолич не отзывался.

— Псих чокнутый, — злясь, плюнул майор. — Что же, нам так и лезть туда с головой?

Я понял, что так оно и будет, и приготовился к темноте, которая, как мне казалось, ожидала нас после «погружения».

Скала дошла уже до груди и ползла все выше.

— Господи, помоги! — всхлипывала Ульяна, мелко крестясь.

Отстав от Нолича, мы втроем инстинктивно остановились, когда на поверхности остались только наши головы. В другое время я бы, наверное, рассмеялся от нелепости зрелища, какое мы представляли, но сейчас мне было не до смеха. Нолич обернулся и молча посмотрел на нас.

— Туда, что ли? — за всех раздраженно спросил Сафьянов, указав своим многоярусным подбородком вперед. Нолич кивнул.

— А там что? — продолжал допытываться майор. Вместо ответа Нолич подошел к нам, ухватил Ульяну за руку, оборвав одно из ее крестных знамений, и просто потащил за собой в глубь холма.

— Ой, мама! — запричитала Ульяна, упираясь.

Но Нолич крепко держал ее и продолжал тянуть. Ему, конечно, не удалось бы сдвинуть ее с места, но она вдруг покорилась, закрыла другой рукой глаза и, непрестанно поминая Бога, поплелась за вожаком. Мы с Сафьяновым стояли и смотрели, что будет. Ворона на плече Нолича судорожно взмахнула крыльями, но не взлетела и исчезла в песке вслед за его головой. Через секунду скрылась и Ульяна. Мы с Сафьяновым остались вдвоем.

— Эх!.. — махнул я рукой и нырнул в холм, нарочно пригнувшись, чтобы это произошло скорее. Инстинктивно зажмурился, но, почувствовав, что я уже «внутри», осторожно открыл глаза.

10

Я ожидал тьмы египетской, но ничего подобного не было. Вокруг стоял лес. Произошел очередной переход — из одного мира в другой. Я обернулся, пытаясь определить границу, которая отделяла этот лес от пустыни, но ничего особенного не увидел. Позади меня стояли деревья, оплетенные лианами, эти же лианы свисали поблизости и вдобавок проходили сквозь меня, чего сразу я не заметил. И в этом мире тоже мы были всего лишь призраками.

Невдалеке спокойно стоял Нолич, ожидая, пока все появятся. Ульяна, как и я, оглядывала все вокруг, не переставая, впрочем, плакать.

— Господи, да что же за напасти такие, — бормотала она, блуждая по лесу мокрыми и круглыми от страха глазами.

Сзади меня послышалась хриплая ругань, и прямо из воздуха, словно из-за невидимой перегородки, вывалился Сафьянов, закрывая голову руками. Он наткнулся на меня, вздрогнул, шарахнувшись вбок и растопырив руки в стороны, и осторожно открыл глаза.

— Е!.. Это еще что за хрень?

Заметив торчащую из своей груди ветку какого-то растения, похожего на папоротник, он попятился и тут догадался, что мы опять в призрачном мире.

— Снова здорово, значит, — плюнул он и тоже стал осматриваться.

Я решил поэкспериментировать и шагнул назад — в то место, откуда здесь появился, ожидая снова очутиться в пустыне. Но ничего не вышло — некая дверь, через которую мы попали сюда, оказалась закрытой, или просто я не умел ее открыть.

Было по-прежнему холодно, будто мы не покидали двора госпиталя, хотя вокруг нас царили джунгли. Я никогда не был в тропиках, но это было понятно по гирляндам тех же лиан и по буйной растительности вообще, неутомимо тянущейся вверх. Земля вместо травы была покрыта буквально ковром из всякой трухи — опавших листьев, веток и другого растительного гнилья.

Глядя вниз, я заметил, что мои ноги немного не доходят до земли и я как бы вишу в воздухе, хотя ощущаю под собой твердую почву.

Нолич повернулся к нам спиной, давая понять, что пора идти. Не разбирая дороги, прямо сквозь деревья и переплетения ветвей, он пошел вперед. Мы побрели за ним. Ворона на плече нашего проводника, как, впрочем, и мы, долго шарахалась в стороны, испуганно прядая крыльями, боясь задеть надвигающиеся на нее ветви, лианы, да и просто стволы деревьев. Мы тоже некоторое время инстинктивно поднимали ноги повыше, стараясь не зацепиться за какую-нибудь корягу, и пытались обходить деревья, но после уже шагали, как и Нолич, без разбору, по прямой. Если бы не наша прозрачность, плохо бы нам пришлось без ножа мачете, да и вообще: в лесу царил полумрак, и я чувствовал — не телом, а чисто визуально, — что тут было очень сыро.

Я заметил, что до нас не доходит ни единого звука из окружающего мира, мы были окружены словно вакуумом: ни голосов птиц, снующих вверху, ни шороха листьев — ничего не было слышно. Мы могли слышать только себя.

— Ого, там что-то есть, — вдруг сказал Сафьянов, и мы все увидели то, на что он показывал рукой: среди зеленой мешанины джунглей находилось какое-то сооружение. Несмотря на красноречивое выражение лица Нолича, дававшее понять, что нужно идти дальше, мы с Сафьяновым подошли ближе, чтобы рассмотреть диковинное сооружение, облепленное всевозможными растениями-вьюнами.

— Башня, что ли? — выдвинул предположение майор.

Без сомнения, это было творением человеческих рук. Из земли торчало внушительное каменное кольцо метра два в высоту и диаметром около десяти метров, служившее, по-видимому, фундаментом возвышавшейся над ним конструкции, уходившей с небольшим наклоном, словно всем известная башня в Пизе, высоко вверх и терявшейся в кронах деревьев. Конструкция эта была из какого-то металла и напомнила мне своим видом стальной гофрированный шланг для душа. От башни прямо-таки веяло древностью — каменное (но, скорее всего, бетонное) основание буквально вросло в землю, давая мне возможность убедиться в силе этого избитого выражения воочию. Кроме того, фундамент был весь покрыт мелкими трещинками и какими-то потеками, которые еле можно было разглядеть за накинутой на него зеленой цепкой сетью джунглей. Металл «шланга» был темен, но в местах соприкосновения краев гигантских колец, из которых и была сделана эта башня, зеркально блестел, из чего я заключил, что конструкция имеет некоторую степень подвижности, и мне показалось, что, с ходу назвав про себя это сооружение «шлангом», я попал пальцем в небо.

— Может, у них отсюда крылатые ракеты стартуют? — высказал предположение Сафьянов.

— Идем, — позвал нас Нолич и, не дожидаясь ответа, пошел дальше сквозь джунгли.

Мы шли еще около часа, прежде чем стало заметно, что лес сделался гуще. Сафьянов и Ульяна, отягощенные своим избыточным весом и не привыкшие к таким длительным прогулкам, тяжело и часто дышали. Ульяна больше не плакала и даже перестала причитать, у нее хватало сил лишь на то, чтобы охать.

По пути нам много раз попадались точно такие же башни. Изредка мы видели пустые каменные фундаменты — иные почти целые, но чаще полуразрушенные. Я позволил себе заглянуть в большой пролом одной из них, обнаружив внутри довольно глубокую шахту, оборудованную могучими крюкообразными штырями, к которым, вероятно, крепилась стальная конструкция башни. Мне это почему-то показалось странным, но я тотчас забыл об этом, поняв, что отстал от остальных. Испугавшись не на шутку, я пустился бегом, но скоро увидел красный халат Сафьянова и белый — Ульяны. Меня ждали. Заметив, что я появился, Нолич погрозил мне пальцем, а ворона вдруг громко каркнула у него на плече. Мы двинулись дальше.

Когда мы миновали еще одну башню в совсем уже непролазной чаще, лес неожиданно расступился, пропуская нас к довольно широкой реке. Тут уже остановился сам Нолич, причем так резко, что ворона на его плече сделала взмах крыльями, чтобы не потерять равновесия.

После сумрака джунглей нас ослепило солнце, неожиданно оказавшееся прямо в зените и осветившее грандиозную и поистине фантастическую картину.

По ту сторону реки нас ждали джунгли, обещая то же буйство растений в борьбе за жизнь, но сейчас мы совсем забыли о них, поскольку главным в открывшейся нам панораме было не это. Повсюду — из джунглей по ту сторону реки, и за нашими взмокшими спинами, и даже из самой воды — поднимались ввысь уже знакомые нам башни, представая теперь в совсем незнакомом, пугающем обличье. С одинаковым наклоном, казавшимся теперь гораздо большим, они тянулись прямо в раскаленное и выбеленное солнцем небо, и было их великое множество. Высоко в небе, напрягая зрение, я различил некие овальные конструкции, которыми, как шляпками опята, заканчивались башни-«шланги». И шляпки эти по размерам изрядно превосходили свои основания. Повсюду, сколько хватало глаз, джунгли были исчерчены тенями, отбрасываемыми этими немыслимыми сооружениями.

Я стоял, тупо разглядывая эти сооружения, и вдруг совершенно четко осознал, что же они собой на самом деле представляют, удивляясь, как это сразу не пришло мне в голову: все население этого странного мира болталось в подвешенном состоянии в своих древних уже кораблях на околоземной орбите, прицепленные, как к причалу, этими «шлангами» к планете. И дышали через них, и получали что-то еще — как через пуповину получает все необходимое для жизни младенец в утробе матери. Но люди эти были далеко не младенцами, и загнали себя в эту жуткую «утробу» не от хорошей жизни. Все это мне будто нашептал кто-то неведомый, причем так быстро, что я, ошарашенный, стоял, переваривая «услышанное». Продолжая рассматривать чудовищную картину, я размышлял, снова включив задремавшие было мозги. Дойти до этой невероятной версии самостоятельно я не мог — фантастическую литературу я не жаловал, и такой полет мысли был мне несвойствен.

Ульяна, не особенно интересуясь увиденным, воспользовавшись остановкой, сидела на земле, вытянув ноги и тяжело дыша. Сафьянов отдыхал стоя, упершись руками в колени. Холодно теперь не было никому — за исключением разве что вороны — и смущения из-за этого холода и нестерпимо слепящего тропического солнца никто не испытывал.

— Идем, — сказал Нолич, все это время неотрывно смотревший на реку, — похоже, что его, как и Ульяну, не слишком занимали гигантские сооружения.

— Да подожди ты, изверг! — застонала Ульяна, повязывая на голове съехавшую на лоб белую больничную косынку. — Совсем загнал. Дай отдышаться-то!

— Нельзя, — ответил Нолич.

— Опять за свое… — плюнул Сафьянов. — Неймется ему.

Я посмотрел на Нолича. Было ясно, что торопливость не являлась его прихотью — он видел то, чего не видели мы. Я попытался у него выяснить хоть что-нибудь:

— Почему нельзя, Нолич?

Он молчал, тревожно глядя на реку. Я проследил за его взглядом, но ничего особенного не увидел, кроме башни, торчавшей из воды.

— Нолич, почему мы должны торопиться? — снова спросил я, подойдя к нему ближе. Продолжая глядеть в одну точку на реке, Нолич зачем-то тихо, почти шепотом, произнес:

— Она может закрыться.

— Кто — она? Нолич!

Еще тише он ответил:

— Дверь.

Я снова вгляделся в реку, в торчавшую из нее башню, на всякий случай проверив, нет ли на ней каких-либо отверстий, но так ничего и не обнаружил. Сафьянов и Ульяна так устали, что не прислушивались к словам Нолича, а если и слышали их, то пропустили мимо ушей.

Вдруг Нолич резко обернулся к нам, заставив встрепенуться ворону, и закричал:

— Пошли! Быстро!

И пустился бегом прямо к воде. Я понял, что дело может кончиться плохо, и бросился поднимать с земли Ульяну.

— Живо! — бросил я Сафьянову, на лице которого застыла смесь из пренебрежения, недоверия и тревоги, после окрика сразу уступившая место страху. Он выпрямился и, грузно переваливаясь, побежал за Ноли-чем.

— Быстро! — резко сказал я Ульяне, которая, увидев удаляющийся красный халат майора, тоже перепугалась и, хватая ртом воздух, неловко затрусила по узкой полоске берега. Я пустился вслед за ней, легко обогнал и, пораженный, чуть не упал: посреди реки, с еле прикрытыми водой ступнями, прямо возле башни стоял Нолич с вороной на плече и тревожно глядел на нас. Невидимая твердь, служившая нам опорой, проходила вровень с гладью реки, поэтому зрелище стоящего Нолича было восхитительно впечатляющим.

Последнее, что пришло мне в голову — и похоже, было «моей» мыслью, — это то, что если неведомым людям этой планеты и предстояло покинуть свои «утробы» и родиться заново, то роды обещали быть очень болезненными и тяжелыми.

Нолич дождался больше всех отставшую Ульяну (я заметил, как крепко он стиснул зубы, сильно нервничая), и быстро нырнул прямо в стальное нутро башни. Мы гурьбой кинулись за ним.

11

Открывшаяся картина заставила нас закричать от радости — всех, кроме Нолича. Мы стояли перед жгуче знакомым мне теперь красным кирпичным корпусом госпиталя.

— Дома! — хрипло орал Сафьянов. — Мы дома!

— Господи! — истово закрестилась Ульяна. — Услышал ты нас… Слава тебе…

Не успев еще как следует обрадоваться, я поглядел на Нолича и замер. С непроницаемым лицом он смотрел через свое плечо на оказавшегося позади всех Сафьянова. Тот радостно и шумно дышал, отирая рукавом халата пот со лба, и еще не видел того, что первым заметил Нолич, а теперь уже и я: майор стоял близко к кусту шиповника, и одна из веток, слегка покачиваясь, проходила сквозь его красный халат и ногу. Заметив, что мы глядим на него, он медленно, предчувствуя недоброе, посмотрел вниз и разразился чудовищной бранью. Ульяна недоуменно обернулась:

— Ты чего, Василь Ильич?

И, заметив причину, заплакала:

— Да как же это? Что же теперь делать-то?

Я взглянул на Нолича — он заметил мой взгляд и, вопреки ожиданиям, пояснил:

— Это не наш… мир.

— Что? — Я стал озираться и увидел, что Сафьянов тоже стоит столбом и пялится вокруг в крайнем смущении.

Двор госпиталя был каким-то другим; кроме того, здесь царила глубокая осень и небо было затянуто серыми тучами. Барак, служивший столовой, был самым настоящим бараком — некрашеным покосившимся зданием с выбитыми стеклами. Другого барака — того, что находился рядом, — не было вовсе, а на его месте стояли в ряд автомобили: два грузовика-фургона с красными крестами на брезенте тентов и какая-то чудовищная машина с тракторными гусеницами сзади и колесами впереди. Меня прошиб пот — это была техника времен Второй мировой войны, да к тому же немецкая. И только сейчас я заметил, что стекла окон в здании госпиталя заклеены крест-накрест газетными полосками — такое я видел только в кино.

В отличие от двора госпиталя, некоторым образом уже знакомого мне, здесь властвовало отчужденное запустение, вперемежку со следами разрушений. Участок земли, где была клумба, возделанная Ноличем, занимала круглая каменная чаша, некогда бывшая фонтаном, и посередине нее торчало небольшое возвышение, на котором стояли чьи-то каменные ноги, — все остальное было снесено, по-видимому, осколком снаряда. В том месте, где «у нас» располагалась серая коробка хирургического отделения, находились развалины какого-то здания, тоже из красного кирпича, как и главный корпус.

Звуков, присущих этому миру, по-прежнему не было слышно, но я смог увидеть, как дверца кабины стоявшей от нас дальше других машины-фургона открылась и оттуда медленно показалась чья-то голова в серой форменной шапке с козырьком, знакомой мне по тем же фильмам о фашистах. Из-под козырька на нас удивленно смотрели глаза худого и очень молодого оккупанта. Не отрывая от нас взгляда, он вылез из кабины, беззвучно захлопнул дверцу и, осторожно огибая сильно выдающийся вперед моторный отсек автомобиля, что-то произнес, обращаясь к нам. Нолич тоже заметил солдата, но уже отвернулся от него и, как и в джунглях, внимательно вглядывался в пространство вокруг нас.

— Мы здесь не одни, — не спуская глаз с солдата, сказал я, обращаясь к Сафьянову и Ульяне, разглядывающим развалины.

— Батюшки! — ахнула Ульяна, оборачиваясь.

— А вот и фриц, — буркнул майор, как видно, ожидавший этого.

Аккуратно поднимая кажущийся неестественно маленьким автомат, часто виденный мной в соответствующих фильмах, и целясь в нашу сторону, солдат на всякий случай застегнул верхнюю пуговицу серой новенькой шинели, поглядывая на красный халат Сафьянова. Он судорожно глотнул, отчего острый кадык на его шее прыгнул под подбородок, и опять что-то сказал. Мне почему-то стало неловко перед ним, и я, все так же глядя на него, развел руками — мол, не понимаем мы тебя, но сочувствуем. Сафьянов попятился назад, оглядываясь на Нолича, и тихо произнес:

— А он того… Тоже прозрачный, что ли? Стрельнет еще…

После чего, поняв, что солдат смотрит на него, пошарил по себе глазами и, вдруг охнув, стал судорожно стаскивать с себя халат. Поняв его испуг, я сказал как можно спокойнее:

— Бросьте, майор. Они все равно вам ничего не сделают. Ведь вы призрак.

Настороженно глядя на солдата, который нерешительно замер на месте, Сафьянов глухо буркнул, отбрасывая халат в сторону:

— Не твое дело. Жарко мне, понял?

— Пошли, — вдруг сказал Нолич, не глядя на вояку с автоматом, и двинулся мимо чаши фонтана вперед. Мы привычно последовали за ним. Немец окончательно растерялся и поплелся за нами следом, продолжая что-то говорить, потрясая автоматом.

Сафьянов в спортивных штанах и белой майке напоминал теперь типичного соседа по лестничной клетке, вышедшего за субботней газетой к почтовому ящику. Он продолжал изредка опасливо оборачиваться на нашего недотепистого преследователя, ожидая от него чего-нибудь нехорошего.

Нолич вел нас не к воротам КПП, которые виднелись через развалины в глубине парка, а чуть правее, мимо главного входа госпиталя, к деревянному забору, опоясывающему территорию. Вчера еще я бродил по этому парку, и тогда забор был из стальных высоких прутьев. Мы миновали торец здания, и нам открылся вход в красное здание.

Напротив подъезда стоял еще один грузовик-фургон. Вокруг суетились солдаты в немецкой форме, на некоторых из них были белые халаты. Они выгружали из фургона носилки с лежащими на них перебинтованными страдальцами. Рядом с грузовиком ожидая, когда займутся ими, понуро стояли и сидели на бордюре дорожки легкораненые. Чуть поодаль, наблюдая за разгрузкой, стояла группа солдат, возглавляемая щеголеватым офицером.

Я поминутно оборачивался на нашего преследователя, и мне показалось, что он сделал вид, будто конвоирует нас. Он пошел за нами на некотором отдалении, деланно небрежной походкой, держа автомат, как и положено конвоиру, и что-то прокричал стоявшему офицеру. Все, кто находился возле фургона, обернулись в нашу сторону. Я успел восхититься находчивостью солдата, и тут события стали стремительно разворачиваться.

Можно было быть уверенным в том, что в радиусе нескольких километров вокруг не было никого, кто выглядел бы более экстравагантно и нелепо, чем мы.

Впереди, будто не замечая ни немцев, ни их фургона, шел Нолич в серой штормовке с вороной на плече, за ним, почти наступая ему на пятки, семенила Ульяна, боявшаяся даже мельком взглянуть на солдат и делавшая вид, что никого не замечает. В шаге от Ульяны, зябко обняв себя за голые плечи, тревожно и испуганно косясь на застывших оккупантов, торопливо двигался майор Красной Армии Сафьянов. Немного отстав, я замыкал шествие в своей джинсе и кроссовках на босу ногу.

Если Ульяна в белом халате и косынке была похожа на медперсонал (что и было на самом деле), то все остальные выглядели не то чтобы подозрительно, а просто вызывающе, угрожая авторитету третьего Рейха и фюреру лично. Офицер, недоуменно тараща глаза, что-то сказал, обращаясь к нам. Я хотел было ему ответить, но, вспомнив, что это бесполезно, да и не желая его еще больше пугать, промолчал.

Поняв, что эти четыре странных человека намереваются пройти мимо солдат вермахта, офицер, грозно сдвинув брови и призывно махнув автоматчикам рукой, двинулся наперерез. Наш «конвоир» остановился, посчитав, видимо, свой долг выполненным.

Офицер встал на нашем пути и продолжал что-то говорить, грозно глядя в лицо Ноличу. Тот, плавно заворачивая, попытался его обогнуть. Опешив от такой наглости еще больше, офицер, завел руку назад и, выхватив из кобуры пистолет, прицелился в голову Нолича. Догадываясь, что у него ничего не получится, я все-таки с волнением ждал, что будет дальше. Офицер, задыхаясь от бешенства, попытался схватить Нолича за отворот куртки, но сгреб рукой воздух, потерял равновесие и вынужден был сделать неловкое движение в сторону, чтобы не упасть. Мы продолжали идти, когда он выстрелил в спину Нолича. Пистолет выплюнул пламя, бесшумно дернувшись в руке офицера, еще плохо понимающего, что происходит. Один из автоматчиков, стоявший как раз за Ноличем и оказавшийся на линии огня, резко дернулся и стал падать головой вперед. В ту же секунду остальные кинулись к нам. Долговязый солдат, тыча мне в живот дулом автомата, левой рукой попытался схватить меня за рукав. Не глядя на его руку, я смотрел ему в лицо, с удовлетворением отмечая, как оно из агрессивно-решительного плавно перетекает в жалкую испуганную мину. Я продолжал идти мимо, глядя ему в глаза. Солдат отшатнулся и что-то сказал, по-видимому, ни к кому не обращаясь, а, скорее всего, поминая Бога.

Мы просочились сквозь ошалевший заслон. Я и Сафьянов оглянулись на ходу, чтобы видеть, что будет дальше.

Растерявшиеся солдаты позади нас смотрели то нам вслед, то на своего командира. У санитарного фургона все как один застыли, молча следя за развитием событий. Санитары перестали таскать носилки с ранеными, а некоторые так и продолжали их держать, полуобернувшись в нашу сторону; кто-то с перебинтованной головой раздвигал марлю на лице пошире, чтобы лучше видеть.

Не глядя на дорогу, я прошел насквозь два парковых дерева и заметил, как удивление на лицах немцев сменилось ужасом, и сразу после этого, пришедшие немного в себя автоматчики во главе с офицером, открыли по нам шквальный огонь.

Продолжая идти вперед не глядя, я налетел на что-то и, падая, понял, что поперек дороги стоит на карачках Сафьянов.

— Что, попали? Куда?! — закричал я в ужасе.

Майор поднял на меня круглые глаза, и я понял, что он не при смерти, а просто смертельно испугался.

Немцы, увидев, что двое упали, решили, что пули достигли цели: я заметил, как они радостно закричали.

— Поднимайтесь, нам нельзя отставать, — сказал я, хватая Сафьянова за руку.

— Да… сейчас… — бормотал, поднимаясь, майор, не отрываясь глядя на автоматчиков. Те, не понимая, почему двое упавших поднимаются как ни в чем не бывало, продолжали стрелять. Вокруг нас бесшумно надламывались ветки, из-под опавших листьев брызгали фонтанчики земли, мне даже казалось, что я вижу сами пули, летящие в меня. Сафьянов наконец поднялся и, окончательно поверив в то, что мы неуязвимы, повернулся лицом к фашистам. Я продолжал тянуть его за руку, но он высвободился, злорадно глядя на обезумевших стрелков.

— А вот нате-ка!.. — громко крикнул он и смачно вскинул согнутую в локте руку, давая немцам понять без слов, что именно они имеют вместо нас.

Не знаю, кричал ли кто-нибудь из немцев, оставшихся у госпиталя, традиционно-паническое «Партизанен!» и какие у них были лица, когда мы скрылись за деревянным забором, пройдя его насквозь, но я и так испытал большую радость оттого, что горстка русских и сейчас, спустя много лет после войны, вновь оставила их в дураках.

Сразу за забором нас ждали Нолич и Ульяна. Нянечка не казалась уже такой испуганной, рассматривая родной городок, изменившийся почти до неузнаваемости и походивший теперь больше на разросшуюся деревню — кругом стояли обычные деревянные дома.

Здешнее захолустье казалось еще более унылым из-за серого осеннего дня и черных дымовых столбов, тянущихся к небу на горизонте: вероятно, там проходила линия фронта. Я подумал, что если бы мы могли слышать здешние звуки, то до нас, вероятно, донеслась бы канонада.

Я мысленно поблагодарил Нолича за то, что он вел нас по дороге, а не напрямик — сквозь заборы и дома, — поскольку это было весьма неприятно чисто психологически, да и шокировать людей лишний раз не хотелось. Улица была пуста — ни жителей, ни оккупантов видно не было. Нолич торопился. Мы успели пройти полсотни домов, когда Ульяна подала голос:

— Не гони, окаянный! Ноги устали, моченьки нет.

Я ждал, что Сафьянов ее поддержит, но он молчал, шумно дыша. Нолич ничего не ответил, продолжая идти и напряженно глядя вперед. Ворона на его плече сидела нахохлившись, втянув голову в перья, и только матово моргала своими черными глазами. Засмотревшись на нее, я пропустил момент, когда мы миновали еще одну «дверь».

12

Я посмотрел на дорогу и только тут понял, что мир в очередной раз изменился. Ульяна тихонько ахнула, а Сафьянов пробормотал что-то неразборчивое. Нолич остановился и, как и во дворе инфекционного отделения, стал медленно поворачиваться вокруг своей оси, ища очередной проход.

Это был какой-то город. Мы стояли посреди мощенной булыжником неширокой улицы, по обеим сторонам которой впритык к друг другу стояли серые скучные дома — двух-трехэтажные каменные коробки с маленькими окошками. Многие окна были распахнуты, и из них, будто облизываясь, выглядывали, как языки, колыхаемые ветерком легкие занавески. Между домами, через улицу, на уровне второго и третьего этажей, были натянуты веревки, на которых уныло висело белье.

По мостовой шли люди — не так много, но для этой улицы достаточно, чтобы сказать, что она была оживленной. Мы настороженно шарахались в стороны, пока не убедились в том, что здесь мы не только призрачны, но и невидимы. Люди шли мимо и, если мы мешкали, просто проходили сквозь нас. Все, кроме Нолича, старались этого избежать — даже ворона прядала крыльями, когда кто-нибудь из прохожих «задевал» ее.

— Давайте к стене, что ли, отойдем, — недовольно прогудел Сафьянов, зябко ежась без своего революционно-красного халата. Нолич остался посреди дороги, а мы подошли к одной из стен дома, и Ульяна сейчас же опустилась на землю, часто охая. Я тоже сел и стал смотреть на прохожих.

Не присматриваясь сразу, я только сейчас понял, что именно показалось мне странным в их облике с самого начала: у всех у них без исключения были лица наподобие тех, кого мы привыкли называть даунами.

Напротив того места, где мы остановились, в одном из домов находился маленький магазин: люди выходили из него с бумажными пакетами, из которых торчала какая-то невиданная трава и, по-видимому, овощи и фрукты. Ничего особенного в крое одежды здешнего народа не было, но она, скорее, была практичной, нежели красивой.

Я попытался понять, что у них за эпоха, на каком уровне находится их технический прогресс (в том, что этот мир не принадлежал тому пространству, откуда мы случайно вывалились, и был, скажем так, не совсем земным, я не сомневался). По мощеной улице ни разу не проехала ни одна машина, а в узкой полоске неба, не загороженной сохнущим бельем, я не увидел ни одного самолета или какого-нибудь другого летательного аппарата. Но в том, что здешняя цивилизация обладала какими-то механизмами, можно было быть уверенным — при производстве той же одежды не обошлось без участия машин. Кроме того, окна домов были застеклены и так же налицо были признаки канализации и водопровода: из ниши в одном из домов я заметил торчавший прямо из стены кран, из которого медленно капала вода, а сама улица, хоть и не блистала изяществом, была чистой и ухоженной.

Вскоре я уже не сомневался, что этот мир был похож на наш, хоть никакого транспорта по-прежнему не появилось (в конце концов, у нас тоже есть улицы, где запрещено движение автотранспорта и при въезде висит равнодушный «кирпич»). У человека, вышедшего из зеленной лавки, я заметил на запястье часы, на которые тот озабоченно посмотрел, после чего перехватил бумажный пакет, из которого торчала какая-то бурая трава, поудобнее и заспешил прочь. Парень и девушка, о чем-то оживленно беседуя, прошли мимо, чуть не наступив на вытянутые ноги Ульяны. «Студенты», — решил я: у девушки из-за пазухи торчала книга, а молодой человек размахивал растрепанной тетрадью. Спустя какое-то время показалось и первое транспортное средство — по улице стремительно промчался грузный человек на некоем подобии мотороллера. Мотороллер, по-видимому, сильно шумел, поскольку шедшая неподалеку пожилая чета недовольно поморщилась, провожая ездока сердитым взглядом.

Нолич по-прежнему стоял посередине дороги и был так сосредоточен на поиске очередной «двери», что совсем не замечал, как сквозь него проходили люди. Зрелище это уже не казалось нам странным: за те несколько часов, что мы находились по ту сторону нашего мира, мы достаточно привыкли к этому.

Сафьянов продрог и бродил по улице взад-вперед, ругаясь вполголоса — до меня долетали только обрывки фраз:

— Халат махровый… Ленка убьет… фашисты хреновы…

Ульяна затихла и сидела, вытянув ноги и уронив голову, как вдруг к ней подскочил Нолич и стал трясти за плечи, приговаривая:

— Нельзя спать, нельзя! Ульяна! Не спать!

Ульяна, видно, только что задремавшая, недовольно отпихнула его:

— Уйди, полоумный! Чего нельзя-то? Все равно чего-то ждем. Дай отдохнуть!

— Спать нельзя, Ульяна! Нельзя!

— Не сплю, ирод! Отстань!

Нолич оставил Ульяну в покое, но не вернулся на середину дороги, а сел между нами, обхватив колени руками. Ворона потопталась на его плече, устраиваясь поудобнее, но Нолич совсем не обращал на нее внимания, словно забыл о таком соседстве.

Я решил попробовать с ним заговорить:

— Нолич! Почему мы остановились? Вы не можете найти дверь?

Он, глядя прямо перед собой, ответил:

— Закрыто. Надо ждать. — И добавил, посмотрев на меня: — Нельзя спать.

Я кивнул:

— Не буду. Я не хочу спать.

К нам подошел Сафьянов и спросил Нолича:

— Эй! Почему дальше не идем?

Я ответил за него:

— Он сказал, что нужно ждать.

— Чего ждать? Сколько можно ждать?

— Успокойтесь, майор. Все в одинаковом положении. Делайте то, что вам говорят.

Сафьянов фыркнул:

— Что-то командиров все больше становится. Ты-то чего встрял? Я не тебя спрашивал.

Я разозлился и громко сказал, холодно посмотрев на него:

— Слушай! Хватит скулить. Здесь от нас все равно ничего не зависит. Поэтому нам остается одно — ждать. И делать это как можно лучше, потому что других дел у нас все равно больше нет. Ясно?

Сафьянов сердито смотрел на меня, потом покосился на не обращавших на наш разговор никакого внимания Нолича и Ульяну и, неожиданно присев рядом на корточки, прошептал:

— А вдруг мы никогда не выберемся отсюда? Мы же подохнем здесь, слышишь, журналист? Мне страшно, понимаешь? Страшно!

Его глаза испуганно шарили по моему лицу и вдруг губы задрожали, он стиснул их, и по его толстым щекам покатились слезы. Еще минуту назад это был надменный и грубый зам по тылу майор Сафьянов, а сейчас он вдруг превратился в испуганного ребенка, который потерял родителей посреди шумного магазина игрушек, и все вокруг вдруг перестало иметь значение, кроме одного — страха Вселенского одиночества, охватившего его.

Мне только не хватало успокаивать здоровенного мужика, хоть он и был моим ровесником. Я вздохнул, неловко сжал его холодное запястье, покрытое гусиной кожей, и сказал как можно более дружелюбно:

— Ну, майор. Бросьте. Надо потерпеть. Нолич нас выведет. Он знает дорогу.

Я сам сейчас нуждался точно в таких же словах, но не от кого было их услышать, и, мало того, приходилось теперь говорить их самому, будучи совершенно не уверенным в них.

Сафьянов выдернул свою руку, тяжело поднялся и, отвернувшись, стал шмыгать носом и украдкой, косясь на Ульяну с Ноличем, по-прежнему не обращавших на нас никакого внимания, вытирать щеки. Вскоре он вновь стал бродить туда-сюда по улице, даже не пытаясь уворачиваться от прохожих.

Нолич время от времени поглядывал то на меня, то на Ульяну и толкал ее в плечо, повторяя:

— Не спать, Ульяна. Нельзя!

Она сердито отмахивалась, причитала и принималась то растирать ладонями озябшие икры ног, то возиться со своей белой косынкой, устраивая ее поудобнее на голове. О вороне Нолич тоже помнил — я заметил, как он дергал иногда плечом, не давая спать и ей; та вздрагивала, мигала глазами, переминаясь с ноги на ногу, но терпела, будто понимая, что это не издевательство, а необходимость.

Подумав, я решил продолжить разговор с Ноличем, посчитав ситуацию подходящей: его обычная недоступность и молчаливость были сейчас какими-то размытыми. Я попытался прислониться к стене, у которой сидел и провалился сквозь нее, окунувшись во тьму. Чертыхнувшись, я снова сел прямо. Нолич как раз посмотрел в мою сторону, определяя, не сморил ли меня сон.

— Забыл, что все зыбкое, — пояснил я, улыбаясь, и тут же продолжил: — Нолич, а как выглядят эти двери?

Я подумал, что он промолчит, но Нолич посмотрел на меня как-то словно бы мимо и тихо ответил:

— Они не выглядят. Они или есть, или их нет.

Я решил, что на этот раз он сказал все, но снова ошибся.

— Если видишь дверь, в нее нужно войти, — сказал он.

— Но двери бывают заперты, — возразил я.

Нолич кивнул:

— Тогда нужно ждать.

— Мы ждем потому, что наша дверь закрыта?

Нолич снова кивнул.

— А вдруг она никогда не откроется? — спросил я, зябко передернув плечами — скорее от страха, чем от холода. Нолич ответил:

— Если есть дверь, то ее можно открыть.

— Но как мы можем открыть эту дверь?

— Эта дверь откроется сама. Надо ждать.

Он повернулся к Ульяне и толкнул ее в плечо. Та вздрогнула и принялась снова ворчать и растирать икры. Я подумал, что Нолич больше ничего не скажет, и опять ошибся. Он уставился в одну точку посреди улицы и тихо, почти шепотом, произнес:

— Не всякая дверь открывается сама.

Я немного подождал и спросил:

— Сколько дверей было в вашей жизни, Нолич?

Но на этот раз он не ответил, продолжая неподвижно сидеть.

Сафьянов бродил неподалеку, то энергично размахивая руками, то растирая ими плечи и бока. По улице снова проехал давешний мотороллер, но на этот раз в обратную сторону. Я обхватил колени руками и положил на них голову.

По одному из булыжников мостовой полз муравей. Для него эта улица казалась огромной, и я. вдруг подумал о том, что в той пустыне, куда мы попали вначале, мы были для кого-то такими же муравьями, а тот великан, возможно, просто переходил через дорогу, которая казалась нам бескрайней пустыней.

Кто-то потрепал меня за плечо. Я поднял голову — это был Нолич; он решил, что я задремал.

— Все в порядке. Я не сплю.

Нолич отвернулся и вдруг вскочил и закричал:

— Пошли! Быстро!

Ульяна, кряхтя, принялась подниматься. Подбежал Сафьянов:

— Где? Куда?!

Нолич двинулся через улицу наискосок.

Возле зеленной лавки стояла женщина и держала на руках ребенка — девочку, лет, наверное, двух, не больше. Я мельком взглянул на них и отвернулся, следуя за всеми, но тут меня осенило. Я снова уставился на женщину и ребенка и понял, что девочка смотрит на меня. Вот она перевела взгляд на Нолича, рассматривая ворону на его плече, и снова посмотрела мне прямо в глаза. Сомнений не было — она нас видела!

Нолич встал у стены дома и показал рукой, чтобы мы проходили первыми. Я обернулся на девочку в последний раз. Женщина не видела нас, а малышка улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ и шагнул в серую стену.

13

И это тоже не было нашим миром.

До сих пор мы не ощущали почти никаких воздействий внешней среды — миры вокруг нас были прозрачны, мы не слышали их звуков, не чувствовали запахов. Только незримая твердь была под ногами, да и то, неизвестно какому миру принадлежавшая. Теперь же все изменилось. Мне показалось, что я очутился под водой. Все вокруг было однотонно серым, ни верха, ни низа определить было нельзя, словно я оказался в самом густом тумане. Впрочем, себя и своих ошарашенных товарищей я все-таки видел, хоть и не так отчетливо, но больше в этом мире не было ничего, за что можно было уцепиться взглядом. И все это серое пространство сдавливало тело, как будто я находился на глубине. То, на чем мы стояли, не было твердым, как раньше: оно подавалось под ногами, но держало. Дышать тоже стало непросто, воздух был вязким, как все та же вода. Вдох и выдох приходилось делать с усилием и дольше, чем обычно.

Первое, что я услышал здесь, был сдавленный голос Ульяны:

— Господи, помираю! Милостивый… дышать… тяжко…

— Куда?! — прохрипел Сафьянов, схватив Нолича за рукав. Нолич, придерживая рукой накренившуюся на его плече ворону, широко раскрывшую клюв — то ли для дыхания, то ли от испуга, — глухо сказал:

— Нужно идти… Куда-нибудь, но обязательно… идти.

Он сгреб с плеча придушенную и тихую ворону, прижал ее одной рукой к груди и сделал первый шаг.

Больше никто не говорил, потому что на это сил уже не оставалось. Поначалу мы шли все вместе, но вскоре Ульяна стала отставать. Нолич останавливался, и мы ждали ее. Через какое-то время в голове начало шуметь. Сердце бешено стучало в висках, глазами было больно вращать. Я раздвигал руками вязкий туман и, с трудом переставляя ноги, шел.

Опомнившись, я попытался понять, где остальные, но никого не увидел. Холодея от ужаса, я попытался позвать Нолича. Если он и услышал мой сдавленный голос, то или не имел сил, чтобы ответить, или я не услышал его — уши заложило, как в самолете при изменении высоты.

Я вспомнил, что Нолич ничего не сказал о направлении, дав понять, что нужно просто идти. Я пошел вперед, вернее, туда, куда был повернут лицом, хотя больше всего хотелось лечь и забыть обо всем. Я решил идти во что бы то ни стало, предчувствуя близкую развязку, но старался об этом не думать, чтобы не сглазить, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение.

Все мои силы теперь уходили только на то, чтобы двигаться вперед. Я шел и считал каждый шаг, будто это были не шаги, а удары в стену, которую мне обязательно нужно было пробить. Я представлял себе эту стену и бетонное крошево, которое сыпалось из обширной уже пробоины, а я все бил и бил, предвкушая близкую победу. Еще удар, еще… Но удары мои не были такими стремительными, как хотелось бы. Они уже были вовсе не стремительными, а вялыми, я еле касался кулаками ненавистной стены. Вот уже я понял, что просто стою, прислонившись к ней, и только царапаю цемент непослушными пальцами. Что же это я? Ведь нужно бить! Иначе мне не выбраться. Ну же!.. Но я чувствовал, что проклятая стена накреняется на меня, наваливается на грудь, мешая дышать, сковывает руки. Вот она нависла надо мной, прижимая все сильнее к упругой поверхности земли.

Я очнулся и понял, что стою на месте. Я облизал сухие губы, дотянулся руками до лица и потер глаза. Голова кружилась и болела. Идти. Я должен идти.

И тут меня окликнули.

Я стоял и пытался понять, откуда я услышал голос, а потом догадался, что он мне почудился, — теперь я оглох окончательно и не слышал даже собственного тяжелого дыхания.

— Андрей!

Я попытался обернуться и вдруг увидел друга Лешку. Отчетливо я видел только его лицо, все остальное казалось каким-то размытым, нерезким. «Ну вот, началось», — с грустью подумал я, глядя на него.

— Андрей, — снова сказал он. — Ты что же, не узнал старого друга?

Я догадался, что сплю. Но ведь Нолич говорил, что спать нельзя! Надо проснуться, скорее проснуться!

И тут я снова услышал Лешин голос:

— Да не спишь ты! Вот чудак.

— Не сплю? — выдавил я из себя и тут понял, что Леша ответил на мои мысли. Уши у меня были наглухо закупорены, и собственный голос доносился до меня как из бочки, но я отлично слышал голос друга. Я развернулся, чтобы лучше его видеть. Он сочувственно улыбнулся, разглядывая меня, и сказал:

— Ну и занесло же тебя, Лохматый. Еле отыскал.

Он один называл меня Лохматым — с тех пор, как в детстве я на спор подстригся под машинку накануне восьмого марта, когда я должен был читать какие-то лирические стихи со сцены школьного актового зала. Я смотрел на него и думал, что когда он погиб, я готов был многое отдать, чтобы поговорить с ним — в последний раз, — а вот теперь стою, как дурак, и молчу. Я уже знал, что это не сон.

Лешка погрозил мне пальцем и опять ответил на мои мысли:

— Дураком ты всегда успеешь себя почувствовать.

— Ты… — начал я выдавливать из себя, но осекся и решил поэкспериментировать. «Ты научился читать чужие мысли?» — подумал я, глядя Лешке в глаза.

— Но если ты весь состоишь из чужих мыслей, что же здесь сложного? — рассмеялся Леша, напоминая мне наш давний студенческий спор. Теперь я мог спокойно говорить с ним, не сбивая трудно дававшегося мне собственного дыхания.

— Как ты здесь оказался? — спросил я друга.

— Я-то известно как, — перестав улыбаться, грустно ответил он.

Меня захлестнула обида — как и тогда, когда я узнал о его гибели. Я обиделся на него за то, что он бросил меня одного! Я сейчас же ужаснулся этому мерзкому чувству, и мне стало невыносимо стыдно — еще и оттого, что все это теперь стало известно Лешке.

— Прости, — сказал я, покачал головой и, тут же вскинувшись, бросил ему то, что твердил все эти дни, вспоминая о нем: — Но как же так вышло, Леша? Почему?!

Алексей виновато развел руками:

— Не знаю. Глупо получилось. Ведь и ехал не так быстро… — Он махнул рукой: — Давай не будем об этом. Я уже как-то привык. Вот, решил тебя навестить. Лично. Я ведь и раньше пытался, но не мог достучаться до тебя. Ты оказался непробиваем. А теперь тебя вон куда занесло.

— Я и сам понять не могу, что происходит. Светопреставление какое-то. Нас тут выводит один… сумасшедший. Поумней многих будет. Он видит, куда нужно идти.

Я вдруг вспомнил:

— Мне ведь нужно идти! Иначе я не выберусь!

— Можно и на ходу разговаривать, — согласился Леша.

Я пошел вперед, раздвигая плотный серый воздух. Лешка легко двигался рядом. Я покосился на него и спросил:

— Может, хоть ты скажешь, где я нахожусь?

Он пожал плечами:

— Все равно не поверишь.

— Вот здесь ты ошибаешься. Теперь я поверю во что угодно. Так что можешь говорить.

— Как бы это объяснить… Ты почти в своем мире. Понимаешь? Почти.

— Не понимаю, но верю.

— Вот и хорошо. Это словами не опишешь, даже великий и могучий не поможет. Это надо увидеть.

— Ладно… Вот только бы выбраться.

Я помолчал немного, прислушиваясь к боли во всем теле. Голова кружилась, и глаза отказывались различать даже серый призрачный свет, давящий со всех сторон. Я прикрыл веки — стало немного легче. Боясь потерять сознание, я спросил:

— Если я выберусь… Передать что-нибудь Дине?

— Я им уже все сказал, Андрей. До моих девчонок было гораздо легче достучаться, чем до тебя. К тому же, еще осталось несколько дней.

— Осталось… Каких дней?

— Скоро сорок дней, как я… Ну, ты понял.

Я даже остановился:

— А потом?

— Ты как ребенок, право. А потом, наверное, свет в конце тоннеля, и все.

Я посмотрел на него, превозмогая резь в глазах.

— Но ведь мы всегда смеялись над этим.

— Можем и сейчас посмеяться, если хочешь. Только от этого ничего не изменится. Ты иди, иди, не отвлекайся.

Я побрел дальше, опять закрыв глаза. В мозгу стучало одно:

— Я запутался, Леша. Я запутался…

— В чем ты запутался? Ведь все так просто.

— Я обо всем. Живу, как… По командировкам этим мотаюсь. Пишу чего-то, пишу. Говорю вроде бы, а словно просто болтаю. Как попугай. Сижу в этом журнале, как попугай в клетке, и повторяю заученные слова. Ведь по стране езжу, с людьми встречаюсь, а людей этих понять не могу. Не понимаю, чем они живут, для чего живут. И для чего я живу — не понимаю. Не ощущаю жизни. Тошно, неинтересно как-то. Хочется чего-то другого, а чего — понять не могу. Работа эта опротивела. Не пишу, а отписываюсь. От меня ждут чего-то, требуют, а я отписываюсь.

— Кто требует? Самсоныч твой?

— Да нет. Он мужик хороший. Да и он будто в клетке. Не по душе ему это все. И мне. Хоть очерк этот взять: ну не хочу я писать о жизни военного гарнизона, будь это даже кремлевская рота…

— А ты о другом пиши. О том, что по душе.

— Не пишется что-то. Мысли вроде есть, а темы нет. Нужно с чего-то начать, а с чего — не знаю.

— Дурак ты, Андрей. Я вот твои рассказы «Таежные» прочитал. Что же ты, твою мать, на антресолях-то их держишь?! Только не спеши радоваться, это еще не золото, Андрей. Это — руда. Золотоносная порода. Тема твоя, от которой ты отмахнулся. Ее разрабатывать надо, золото это вымывать. А ты эту руду выгреб, по сундукам распихал — и успокоился. А там работать надо, засучив рукава, да пот проливать, да кровавые мозоли на ладонях сдирать. Ты там пишешь о тайге, о людях сибирских, а знаешь обо всем этом только с чужих слов. А ты сам в тайгу поезжай, подыши ее воздухом, запахами ее пропитайся, среди людей тамошних поживи. Они тебе таких баек еще с три короба наговорят! И вот тогда ты увидишь, какими эти «Таежные рассказы» должны быть. Увидишь, Андрей! И просто перенесешь на бумагу то, что увидел. И именно там, мне кажется, ты и сможешь сказать то, что тебе сказать так давно хотелось. Дурак ты, Андрюшка.

Он один мог назвать меня дураком и еще как-нибудь покрепче. И за это я не мог на него обидеться. Просто не умел. И не только потому, что он был прав. На друзей нельзя обижаться. Ведь они потому и друзья. Их надо слушать, с ними нужно общаться и спорить — если это необходимо. С ними нужно дружить. Даже если они уходят от нас навсегда.

Я тупо шел дальше и внезапно почувствовал облегчение — тиски, охватывавшие меня со всех сторон, стали слабеть. Я продолжал двигаться вперед, с радостью отмечая, что и дышать становится легче. Серая масса вокруг меня словно бы стала разжижаться, и вот уже я задышал полной грудью. Я хотел повернуться к Леше, как вдруг понял, сделав очередной шаг, что моя правая нога не находит опоры — даже той зыбкой субстанции уже не было подо мной. Я ахнул и провалился в неведомое.

14

Падение завершилось почти сразу, как только началось. Я упал плашмя, сильно ударив колено, на что-то твердое и мокрое. Глаза все еще болели, и в голове шумело. Я старательно зевнул, чтобы откупорить заложенные уши. В голове оглушительно щелкнуло, и я вновь обрел слух. Я протер опухшие глаза и замер: подо мной была асфальтовая дорога. Я ошалело, не веря глазам, огляделся — с одной стороны дороги простиралось поле, тонущее в тумане, с другой стоял лес. Приглядевшись, я заметил у деревьев Сафьянова, еле различимого в тумане — он делал резкие взмахи руками, пытаясь, как совсем недавно, согреться. Лешки нигде видно не было.

— Леша, — прошептал я, ожидая ответа, но тщетно. Тогда я попытался крикнуть, чтобы позвать майора, но закашлялся. Однако Сафьянов уже заметил меня и шел сюда.

— И ты выбрался, журналист?! — радостно заорал он. — Я тут уже десять минут маюсь.

— А Нолич и Ульяна Петровна? — просипел я, потирая колено.

— Нет еще. Я первый оттуда вывалился. Кажется, выбрались, а? — Он радостно хлопал себя по ляжкам и бокам, содрогаясь после каждого удара, как желе. Я все еще сидел на асфальте и гладил его ладонью, с удовольствием отмечая совпадения — между тем, что я видел, и тем, что чувствовал.

— Выбрались… — бормотал я, боясь ошибиться, боясь поверить в то, что мир вокруг меня был непререкаемо тверд и ощущаем. — А вдруг это опять не наш мир?

— Фигня! — бодро прогудел майор и показал рукой куда-то в сторону. — Город там. Если прямо сейчас двинуться, минут через десять будем у госпиталя. Вельями-новское шоссе. Новый асфальт прошлым летом наши бойцы класть помогали. Я же говорю, фигня!

— Слава Богу, — прошептал я, поднимаясь с мокрого асфальта.

Сафьянов рассказал, что произошло с ним после того, как мы начали двигаться в том, чересчур «плотном» мире. Когда он обнаружил, что поблизости никого из нас нет, то решил, что отстал и прибавил ходу (глядя на его грузную фигуру, я засомневался, как ему это удалось; тем не менее, было похоже, что он не врал). Вскоре после этого он и очутился здесь.

Мы сошли с шоссе, и в ту же секунду за моей спиной раздался странный звук, будто откуда-то резко выпустили сжатый воздух. Мы с Сафьяновым обернулись.

Пространство над шоссе сгустилось, превращаясь в белое пятно. Это пятно быстро приобрело форму халата, и вот уже Ульяна, охнув, грохнулась с полуметровой высоты на дорогу. Мы бросились к ней.

— Ой, Господи! Не могу больше… Что ж еще-то, а?..

Ее белая косынка сползла на глаза, она лежала на асфальте, беспомощно шаря вокруг одной рукой, а другой пытаясь поправить косынку.

— Вы целы? — спросил я, с трудом приседая рядом — колено болело все сильней.

— А? — Ульяна сдернула наконец косынку с головы, обнажив смешной ежик коротко стриженных волос. Она повела кругом красными воспаленными глазами и, остановив их на моем лице, испуганно спросила:

— Что ли… все?..

Я кивнул. Она закрыла лицо руками с зажатой в кулаке косынкой и бесшумно заревела, крупно содрогаясь всем телом.

Встать она не смогла, обессиленная до крайности, к тому же было похоже, что у нее сломана нога. Мы с Сафьяновым неловко отволокли ее на обочину, подстелив под нее мою джинсовую куртку.

Вокруг нависала та самая предрассветная бледность, наполненная сырым туманом, которую мы покинули несколько часов тому назад. Время здесь, похоже, не сдвинулось ни на минуту. Расстояние, которое мы покрыли пешком, тоже изрядно отличалось от тех десяти минут ходьбы до госпиталя, о которых говорил Сафьянов.

Не переставая плакать, Ульяна рассказала, что Нолич все время был с ней, тащил ее за руку за собой. Она злилась на него за то, что он не оставлял ее в покое, задыхалась и постоянно падала. Он заставлял ее подниматься, больно щипая за бока, и вел дальше. Во время очередного падения она и вывалилась из того кошмара.

Слушая ее, я озирался, ожидая Нолича. После появления Ульяны прошло уже минут пятнадцать, но его все не было. Было холодно, солнце и не думало подниматься, да еще вдобавок ко всему заморосил противный мелкий дождь.

— Попутку бы поймать, — заметил Сафьянов, когда Ульяна перестала рассказывать и охала, сморкаясь в свою косынку. Я с сомнением посмотрел на завесу тумана. Майор, заметив мой взгляд, добавил:

— Здесь поворот крутой. Надо чуть дальше пройти, тогда, может, заметят.

— Пока вы здесь сидели без нас, много машин прошло? — спросил я его.

— Ни одной, — признался Сафьянов, покачав головой.

И сейчас же из тумана донесся нарастающий звук двигателя — привычный нам мир оживал. Мы с майором переглянулись. Я пожал плечами:

— Все равно Нолича еще…

Меня оборвал уже знакомый звук. Мы с Сафьяновым обернулись.

Прямо посередине шоссе проявлялся, как фотография, Нолич с рассыпанными по плечам волосами и, так же как и мы до него, неловко упал, успев вытянуть вперед руки. На асфальт выкатилась выпущенная им тушка вороны. Нолич стал подниматься, когда, вспоров белесую дымку, ему в спину ударил свет фар вылетевшего из-за близкого поворота грузовика. Он успел обернуться, и в придушенном туманом неживом свете электрических ламп я увидел его бледное лицо. У него из-под ног рванулась в сторону крылатая тень, и в ту же секунду черная стена большегрузного трейлера набросилась на него.

Меня обдало удушливым смрадом выхлопа, прямо перед моим лицом пронеслась ворона. Туша грузовика, кратко мигнув красными кляксами тормозных фонарей, уже исчезала за следующим поворотом, и на влажный асфальт обрушилась страшная тишина.

Я не верил ничему, что только что увидел.

…Его отбросило на несколько метров вперед, на обочину. Он лежал на спине и смотрел в серое небо. Словно лучи, от его головы струились в разные стороны полуседые длинные волосы. Больше не чувствуя боли в ноге, я неловко опустился перед ним на колени.

— Нолич!

Он был еще жив. Прямо ему на глаза капал дождь, но он не моргал, словно не замечая этого. Я нелепо подумал о том, что ему, должно быть, жестко лежать на обочине, усыпанной мелким щебнем, просунул, путаясь в волосах, под его голову свою замерзшую ладонь и сразу ощутил тепло. Я пригляделся и понял, что это кровь.

Я обернулся. Ульяна, похоже, так ничего и не заметила, лежа на моей куртке и продолжая сморкаться в косынку. Неподалеку от нее столбом стоял Сафьянов и смотрел в мою сторону. Я попытался крикнуть ему, но поперхнулся — в горле было сухо. В отчаянии, раздирая связки, я заорал:

— В госпиталь! Беги за машиной!

Он не двигался с места.

— Шевелись, твою мать!.. Убью!

Сафьянов на негнущихся ногах потрусил ко мне, не отрываясь, испуганно глядя на Нолича. Продолжая держать его голову и с ужасом чувствуя, что моя ладонь совершенно согрелась, я рявкнул на майора, окончательно теряя голос:

— Скорей же! Ну?!

Сафьянов пробежал мимо, в ужасе косясь на Нолича, и, спотыкаясь, скрылся в тумане.

Дождь усилился. Я наклонился над мокрым лицом Нолича, чтоб хоть немного заслонить его от капель, но они продолжали падать ему на лоб, и я понял, что это мои слезы. Его голова мелко тряслась — это дрожала моя ладонь под его затылком.

— Нолич, — прошептал я сорванным голосом. — Все будет хорошо… Тебя вылечат.

Капли падали и терялись в щетине на его лице.

— Я… я…

Я наклонился к нему ближе:

— Что?

Он посмотрел мне в глаза:

— Я… здоров. Са… сами лечитесь.

Его голова дернулась на моей ладони, и он перестал дышать.

Поднявшийся ветер погнал туман в поле, обнажая застывший черный лес. Где-то неподалеку громко каркнула ворона.