Искатель, 2006 №3

Что-то влажное и прохладное ткнулось в щеку Вадима. Потом еще раз. И еще.

Он хотел отмахнуться, но рука слушалась плохо, и поэтому вышло вяло и неубедительно. Тем не менее влажное и холодное отстало, чтобы тут же горячо задышать в ухо и шершавым языком начать беспардонно вылизывать его лицо. Вадим дернул головой, отстраняясь, нехотя приоткрыл глаза и увидел лохматую морду, нависшую прямо над ним. Морда тихо, жалобно заскулила, лизнула напоследок нос и пропала из вида.

Вадим щурился, тупо соображая. Ветерок заигрывал с волосами, нежил кожу, но он принес с собой и запахи: ощутимо дыхнуло гарью, спекшимся пластиком, горячим железом и прогорклой вонью перегоревшей смеси турбинного масла и оружейной смазки. Тут же вместе с обонянием вернулся и слух, будто кто-то заботливый вытащил из ушей вату: стали слышны всевозможные шорохи, какое-то шебуршание, далекое уханье, что-то еще, и окончательно пришедший в себя Вадим из блаженного беспамятства вынырнул в опасной и непредсказуемой реальности, имя которой — война. Вернувшееся сознание услужливо подсказало, кто он, где он. куда направлялся, что случилось и массу других подробностей и мелочей, от которых подчас зависит твоя жизнь. О-ох!..

Вадим попытался сесть; получилось не очень, и он прислонился ноющей спиной к полуразрушенной стене дома и перевел дух. Да, не слабо ему досталось, «крыло»-то из-за малой высоты не раскрылось, и хотя «Флай», его летный защитный спецкостюм, основной удар принял на себя, погасил силу удара о землю процентов на девяносто, но и оставшихся десяти с лихвой хватило, чтобы напрочь отключиться. А в чувство его, похоже, привел тявка, местный зверек, облизав, как конфету. Вадим поискал глазами шлем. Тот валялся рядом, расколотый пополам, как орех. Если б не он да не «Флай»…

Сшибли его в пригороде, разрушений тут было значительно меньше, чем в центре города. А цель разрушений там, в центре, была весьма конкретной: не дать преимуществ друг другу при наземных операциях, у которых, в свою очередь, тоже имелись свои задачи — доставить резервы под землю, туда, в разветвленные сети транслиний и стволы метро, сквозные автобаны и Каналы всевозможных коммуникаций; доставить через продолжающие действовать, несмотря на хаос вверху, воздуховоды, жерла лифтов, вентиляционные шахты, многочисленные полуразрушенные эскалаторы, тоннельные щели невыясненного назначения, коллекторы и прочую наземно-подземную инфраструктуру. Через нее свежие подразделения просачивались вниз, а наверх, к санитарным когг-ботам, доставляли раненых, тех, кого удалось вытащить из-под огня. Прикрывали эту операцию «Конвеи», штурмовики огневой поддержки, барражируя над точками выхода (Вадим и был пилотом такого штурмовика). А под землей… А под землей сшибались в огненном вихре две Силы, две военные доктрины, два непримиримых врага, потому как главное сражение между землянами и алгойцами шло именно там, на глубине два километра. Лишь условной ночью (от навесных шаров световых батарей мрака внизу не существовало), да и то не всегда, грохот, треск, вспышки, взрывы, вопли, визг и крики шли на убыль, противоборствующие стороны наспех зализывали раны и забывались в коротком тревожном полусне, огородившись кибер-автоматами охраны, чтобы через несколько часов начать по новой. Вторую неделю продолжался этот кошмар, и конца ему видно не было. Война — это всегда кошмар, кровавый и страшный в своем ненасытном оскале, и зачастую храбрость, доблесть, самопожертвование и милосердие для нее, — к сожалению, — лишь незначительные составляющие.

Морщась, Вадим все еще плохо слушающимися руками отстегнул «крыло», а после опасливо прощупал себя на предмет ран, ушибов и переломов. Ныла спина, ныли ребра, в голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Ладно, оклемаюсь как-нибудь, подумал Вадим. Плохо, если ребра сломаны, дыхнуть аж больно, но это все же меньшее из зол; спасибо «Флаю», основной удар принял на себя, не дал разбиться всмятку. Чем эти скоты его достали, «гарпуном»? Он огляделся в поисках своего «Конвея»… Вон он, метрах в шестидесяти, ушел носом в землю и чем-то чадит, бедняга. Судя по грязно-белому дыму, керомпласт выгорает, а больше там и гореть-то нечему. Инк, индивидуальный нанокомпьютер машины, успел отстрелить оружейные и топливные секции. И его, родного, в придачу. Вадим поежился, вспоминая тот подбросивший «Конвей» тупой удар, от которого сердце ухнуло куда-то в пятки. Страшная штука «гарпун» — ручной зенитный комплекс, оснащенный активно-проникающими ракетами, если попали — молись. А тут прямо в «яблочко», в зазор между оружейной консолью и бронекожухом корпуса. Вскрыли его «Конвей», как консервную банку, а он, значит, в качестве сардинки.

М-да, похоже, влип он крепко. Что теперь делать? И тут же ожгло — а медбот прошел? Андре, ведомый, сумел довести его до «матки»? Или?..

Вадим стал напряженно, нервно оглядываться кругом, вытянув шею. Видно было плохо, мешали торчащие, как гнилые зубы великана, обгорелые и закопченные остовы зданий, горы щебня, завалы битого кирпича и искореженные толстые нити арматуры. Мертвый ландшафт войны, никакой эстетики. Сверху панорама города сливается в какие-то серо-коричневые пятна, идешь по целеуказателям и маячкам «свой-чужой», разрушения из кабины практически незаметны, зато теперь вот любуйся на здоровье.

Стараясь не дышать, он кое-как поднялся, чтобы улучшить обзор, и замер, с бухающим сердцем оглядывая пейзаж полуразрушенного пригорода, почему-то уверенный, что сейчас непременно увидит расколотую надвое горящую тушу медицинского бота, а рядом то, что осталось от людей.

Горело во многих местах, но не так, и не то. Слава тебе… Он мысленно перекрестился. Значит, Андре проскочил, отбился, прикрыл раненых. Молодец, напарник.

Туг рядом зашуршало и осыпалось. Вадим дернулся на звук, одновременно извлекая из набедренного магнитного захвата файдер. Но тревога оказалась ложной. Из-за стены дома, возле которого он проводил рекогносцировку, выглядывала давешняя лохматая морда, что вернула его в чувство. Глаза-бусинки вопросительно смотрели на человека, бледно-розовый язык вывалился из пасти, хвост трубой и, как маятник, из стороны в сторону. В переводе с местного это означало полное дружелюбие.

— Тявка… — выдохнул с облегчением Вадим, прислонился к стене дома и прикрыл глаза, борясь с тошнотой и головокружением, а заодно успокаивая и нервы. Так называемая ничейная территория сверху только, с высоты, ничейная, а на самом деле тут, в развалинах, полно засад и огневых точек, а также разведгрупп, как алгойских, так и земных, которые отыскивали новые ходы под землю. Еще повезло, никому на голову не свалился. Ладно своим, а если б на алгойцев? Прямо тепленьким бы взяли! Чертов стрелок, ну и глаз у него. Сволочь, тварь! Мы же раненых сопровождали и прикрывали, неужели у алгойцев ничего святого?

Оружие непривычно тяготило руку (он все-таки пилот, а не десантник или звездный пехотинец), и Вадим загнал файдер обратно в захват, вытащил из другого захвата плоскую фляжку, сделал пару глотков терпкого антисептика, передернулся от отвращения (фу-у! ну и гадость!) и опять прикрыл глаза, расслабляясь. А тут и теплая покалывающая волна пошла по телу — это «Флай» начал восстанавливающую терапию, тоже, значит, очухался. Что бы я без тебя делал, дорогой? Если б не ты, не отделался бы так легко, но все равно не повезло, потому что — сбили! Теперь предстояло выбираться. Вопрос только — как? Вадим прикинул, стоит ли с места падения вызывать своих. Его, конечно, подберут, не бросят, но есть вполне обоснованная вероятность того, что здесь аварийный маяк засекут и алгойцы. И тогда… Нет, об этом лучше не думать.

А ведь огневая точка у них где-то рядом. Вчера сопроводили медбот нормально, в пригородах было относительно тихо, по крайней мере, в них не стреляли. Неужели за сутки все так переменилось, перемешалось, что и ничейная земля стала полем боя и от неизбежных стычек тут перешли к активным боевым действиям? Маловероятно. На предполетном инструктаже майор Лепски ни о чем подобном не говорил, такую вводную Вадим бы непременно отметил, хоть инструктаж со временем и стал пустой формальностью и слушали там вполуха. Потому что в пригородах тоже горело и стреляло, но пере-довой-то считался центр города, ибо именно там, на двухкилометровой глубине, окруженная подземной инфраструктурой, находилась приемная финиш-камера или, по-научному трансмиттер, так называемый генератор переброса материи, а от него на поверхность, а дальше черт его знает куда уходил ствол нуль-стержня, или, опять же по-научному, внепространственный канал переброса материи. Именно за этот самый трансмиттер не на жизнь, а на смерть и дрались сейчас две могущественные галактические расы, земляне и алгойцы, каждый день отправляя своих убитых и раненых на медботах, под надежным прикрытием штурмовиков, на корабли-матки, что кружили рядом с планетой Датаем и в самой системе. «Матки», в свою очередь, были защищены как собственными средствами огневого прикрытия, так и рейдерами огневой поддержки, у землян-то были, в основном, «Аларды», многоцелевые и автономные штурм-истребители. Силы оказались примерно равны, подкрепления и матчасть исправно поставлялись как с Земли, так и с Алгоя, и карусель вертелась каждый божий день: к городу на Датае десантные когг-боты и платформы, забитые под завязку, сопровождали штурмовики («Конвеи»); их обстреливали, те огрызались огнем (а внизу-то — сплошная зона разрушений, идеальное место для огневых точек противников, без компьютерного наведения и сканеров поиска цели фиг куда попадешь); потом выброс десанта у какого-нибудь «своего» охраняемого входа, ведущего туда, вниз, в гигантский подземный город, окружающий трансмиттер, — шутка ли, одна глубина больше двух километров, и на всем протяжении этих километров горизонтальные инфраструктуры с метро, транслиниями, каналами, автобанами, массой станций, гаражей, складов, подсобок, технических и жилых модулей, производственных помещений и черт-те чем еще. И практически на всех уровнях этого подземного мегаполиса шли бои, схватки, стычки, а где и рукопашная — тяжелую бронетехнику вниз доставить было весьма проблематично. Обратно уже взлетали мед-боты, тоже под завязку, и в сопровождении тех же «Конвеев» уходили в космос, минуя пригороды. А на корабле-матке спешная разгрузка: носилки-антигравы, медицинские бригады, беготня, скорей, скорей — все тяжелые. «Конвеи» сопровождения на стапель дозаправки, одновременно замена барабанной, как в револьвере, двойной оружейной консоли на полные, заполненные скайгерами, ракетами класса «космос-земля», и смена пилотов; короткий отдых — и снова вниз, прикрывать платформы и модули десантуры, в эту ненасытную мясорубку за обладание древним артефактом датайцев, который позволил бы одной из рас в одночасье взлететь по ступенькам эволюции, автоматически подчинив себе и своим интересам другую. Допустить подобное ни земляне, ни алгойцы ни в коем случае не могли. Да только чтобы вскрыть эту финиш-камеру и овладеть секретами и технологией переброса, нужно было время, а ни те ни другие его-то как раз друг другу и не давали, кружа вокруг артефакта, как два голодных зверя у лакомой добычи, постоянно грызясь и сшибаясь в смертельной схватке, только кровавые брызги во все стороны.

И был еще один аспект в этой бессмысленной на первый взгляд бойне: давным-давно регрессировавшие коренные жители этой планеты, датайцы (маленькие, щупленькие человечки с невзрачными, будто нарисованными лицами), в силу сложившихся обстоятельств оказались как бы между молотом и наковальней, превратились в заложников по вине своих же умных, любознательных и охочих до тайн Мирозданья великих предков, с ужасом ожидая исхода битвы двух гигантов, двух исполинов, в буквальном смысле слова свалившихся им на голову, — кому нужна вымирающая раса, от былого величия которой остался лишь этот древний артефакт? Алгойцам уж точно не нужна, ну а землянам… А земляне, несмотря на всю свою воинственность, в душе оставались, вообще-то, пацифистами, и даже где-то альтруистами.

Вадим сделал еще глоток, поморщился, сплюнул тягучую слюну, стянул сенсорную перчатку и вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел вверх, на небо, слегка прищурившись. Был бы сейчас у него карманный трансмиттер, нажал кнопочку — и на корабле-матке. Через секунду. В своей каюте-двойке. Но ничего подобного, конечно, у него не было. Сначала нужно отвоевать тот, что под землей, а потом уж мечтать о чем-то подобном.

Тут что-то твердое ткнулось в ноги, и Вадим от неожиданности едва не выронил фляжку, испуганно глянул вниз. Это давешний тявка тыкался в коленки. Хвост его так и ходил ходуном.

— Опять ты!.. Дьявол лохматый, что ж так пугаешь-то?..

Зверек отстранился, продолжая усиленно махать хвостом.

Тявка… Название тут же прижилось с чьей-то легкой руки, вернее, языка. Местное животное, похожее на земную таксу, только раза в полтора крупнее, с густой шерстью, висячими лохматыми, как у спаниеля, ушами, вытянутой мордой с пуговкой-носом и умными пронзительными глазами, черными, почти аспидными, в обрамлении светлой каемки. И над всей этой прелестью пушистый хвост, что у твоей сибирской кошки. И тявканье, скорее похожее на кашель, отчего и прижилось это дурашливое, но милое название. К тому же тявка был невероятно добродушен, отзывчив на ласку, легко приручаем, чрезвычайно умен и сообразителен. Местные аборигены, датайцы, занимающиеся охотой и скотоводством, использовали их как незаменимых помощников и души в них не чаяли. Да и у землян, там, на орбите, во многих подразделениях жили эти необременительные зверьки, буквально вытащенные из горнила войны отсюда, с Датая, — хоть какая-то отдушина и развлечение, и где-то напоминание о далекой Земле.

Тявка поднял голову, облизнулся и как-то осторожно уселся на задние лапы, призывно, исподлобья, как умеют только собаки, глядя прямо в глаза. При этом взгляд у него был как у незаслуженно обиженного ребенка, что в сочетании с висящими ушами и черной пуговкой носа не вызывало ничего, кроме жалости, умиления и желания хоть чем-то помочь несчастному животному. Вадим прикусил губу, соображая, что сие означает.

А тявка, словно поняв замешательство человека, развернулся и, заметно приволакивая лапу, засеменил мимо стены и исчез за углом. Вадим проводил его растерянным взглядом: зверек-то с зашибленной лапкой, перевязать, что ли? А тот выглянул из-за угла, смешно наклонил голову, достав ухом до земли, призывно тявкнул и исчез снова. Чего он мечется?.. Елки-палы, да ведь зовет куда-то! — ошеломленно догадался Вадим.

То, что поведение этого зверька было так похоже на поведение земных собак, когда те зовут человека за собой, заставило Вадима убрать фляжку, отлепиться от стены (в висках ломануло) и, перебирая по ней руками, дойти до угла и осторожно выглянуть.

Тявка спокойно сидел на захламленной улице. Увидев человека, он опять развернулся и, когда прихрамывая, когда приволакивая лапу, но стараясь двигаться быстро (это чувствовалось), припустил вдоль улицы, при этом смешно виляя задом и оглядываясь на ходу, идут ли за ним. Вадим, ни о чем не думая, двинулся следом. Человека начало разбирать простое любопытство, потому что у них в эскадрилье тоже жил такой же смышленыш, а этот, видать, более самостоятельный и целеустремленный, вон как косится, проверяя, идет ли он следом.

Улица, достаточно широкая, с обеих сторон от полуразрушенных домов была усыпана обломками псевдобетона вперемешку с осколками стекла, битого кирпича, обрывками бумаги, раскуроченной мебелью, какими-то тряпками и прочим мусором. Гарью здесь пахло меньше, но старый, застоявшийся смрад никуда не делся, прочно завоевав одну из составляющих воздуха. Было душно, несмотря на то что уже смеркалось и ожидался вечер, а потом и ночь с ее долгожданной прохладой.

Тявка в очередной раз оглянулся и кашлянул-тявкнул, словно говоря, что надо идти, мне тоже нездоровится, но там ждут. Вадим словно прочувствовал это немое обращение. Надо же!.. Черт, что же это он делает, за животным, как привязанный. За каким, спрашивается? Но идти продолжал. Правда, и об осторожности не забывал: настороженно прислушивался к малейшему шороху. Но пока вроде тихо, лишь вдалеке угадывалась приглушенная канонада да еле ощутимо подрагивала земля — это в подземных лабиринтах шли уличные бои. Не хотел бы он там оказаться, чего уж — страшно, бойня она везде бойня. Алгойцы как воины мало чем уступали землянам, а кое в чем так и превосходили. Очень далекие потомки рептилий, они сохранили в ходе эволюции великолепную реакцию хищника и цепкую хватку конечностей, но зато земляне были на порядок эмоциональнее, находчивее и не боялись брать на себя ответственность в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. А что до толщины брони, то и у тех, и у других она была примерно одинакова.

Метров через сто тявка устало, как показалось Вадиму, уселся возле черной дыры провала между двумя кучами мусора. Над провалом уцелел широкий фронтон с тремя узкими окнами без стекол; в среднем, на выщербленном подоконнике, даже чудом сохранился керамический горшок с блеклым, давно увядшим цветком. Похоже, конец маршрута.

Вадим осторожно приблизился, стараясь не шуметь и пытаясь охватить взглядом как можно большее пространство. М-да, десантник из него тот еще, никакой спецподготовки, так, общий курс: это когда сунули в руки файдер и показали, куда нажимать, коли припечет и придется отстреливаться; у пилотов ведь совсем иная специфика — что там файдер, световой бластер? Когда за спиной, в оружейной консоли, штуки куда покруче: двойные обоймы скайгеров, способных в пыль разнести средний корвет, если, конечно, попадешь и активного защитного экрана у того по какой-то причине нет. А здесь, на земле, не в рубке штурмовика, чувствуешь себя раздетым и совершенно беспомощным.

Он вытащил оружие и нехотя приблизился к провалу вплотную, присел за покореженным, полностью сгоревшим остовом автомобиля — в нос шибануло застаревшей вонью. Его опять замутило. И от запаха, и от внутреннего состояния. Сейчас бы в медотсеке отлеживаться, а он вместо этого (до него только что дошло это с ошеломляющей ясностью) рискует головой по милости пусть и симпатичного, умного и милого, но животного, которому, к тому же, непонятно, что и надо.

Идти в пролом совсем не хотелось, Вадим чувствовал себя идиотом, пошедшим на поводу у тявки (мелькнула даже мысль о той кошке, которую известно, что сгубило), но с другой стороны, от места падения он все же отдалился, а это и входило в планы. Но что дальше? Лезть в пролом, неизвестно куда?

Тявка, чувствуя неуверенность и колебания человека, прихромал к сидящему на корточках Вадиму неожиданно приподнялся на задних лапах и, как тогда, лизнул в нос (Вадим чуть не сел) и тут же заковылял обратно к проему, оглянулся, что-то пискнул и исчез. Мол, идем, все в порядке!

Вадим, стиснув зубы, поднялся и, сжимая оружие, одним прыжком преодолел открытое пространство, быстро нырнул в спасительную тень и только после этого перевел дух. И, как ни странно, успокоился, хоть и понятия не имел, что ждет его там, внизу, куда вели уцелевшие ступеньки. Успокоил уверенный, кроткий вид тявки, который сидел рядом и во все глаза смотрел на человека. Смотрел, как показалось Вадиму, с надеждой, и еще с невысказанной болью.

Вадим всегда испытывал к этим симпатичным и умным зверькам нежные, добрые чувства, а сейчас прямо-таки готов был расцеловать эту лохматую морду, ибо, оглядевшись, понял, что лучшего убежища и не сыщешь. Тут можно и пересидеть некоторое время, и бой принять, в случае чего, прячась и маскируясь. Алгойцы, если не дураки (а они не дураки), наверняка уже выслали поисковую группу с биодетекторами, чтобы выяснить, что там с пилотом, возможно, даже видели, как его катапультировал «Конвей», и сейчас методично прочесывают квартал за кварталом, все-таки по природе своей алгойцы кровожадные хищники. Но здесь, по крайней мере, шансы уравняются.

Вадим достал трэк-рацию и, не колеблясь, включил «аварийку». Теперь оставалось только ждать и надеяться, что свои окажутся и быстрее, и расторопнее. Что ж, надежда для человека всегда умирала и будет умирать последней, потому что пока он надеется хоть на что-то, он живет не вопреки, а во имя.

Сунув трэк в наплечник, Вадим решил, пока есть время, обследовать подвал и выяснить наконец, зачем он сюда прибыл, следуя за этой умницей. Сидящий неподвижно на верхних ступеньках тявка, с неподдельным интересом следивший за человеком, тут же повернулся и, поджимая переднюю лапу, покатился лохматым мячиком по ступенькам, повизгивая то ли от боли, то ли от радости, что привел того, кто сможет больше него. И он уже не оглядывался, словно понял, что землянин тотчас последует за ним. Вадим только хмыкнул и стал спускаться.

Вокруг царил полумрак и пахло, как ни странно, лекарствами, буквально несло медициной. Когда же Вадим спустился вниз и оказался под самым домом, в подвале, то сразу понял, отчего воздух тут пропах лекарствами.

Он замер на последней ступеньке, молча смотря на распростертое на полу тело, машинально вытянув головку галогенного фонаря, чтобы осветить здесь все как следует, хотя и с первого взгляда понял, кто перед ним. Стало очень светло, и Вадим опустил ствол файдера пониже, чтобы было удобней и прицельней стрелять. Во рту пересохло, и он непроизвольно напрягся — было отчего.

Там, внизу, лежал алгоец. Клинообразное, с выпирающими скулами лицо, все какое-то рельефное, выпуклое, на голове что-то вроде косичек с металлическими поблескивающими кругляшами на концах; косички эти аккуратно обводили маленькие ушки; одна рука с узкими длинными пальцами, заканчивающимися черными когтями, покоилась на груди, другая была откинута в сторону, и из сжатого кулака выглядывал цилиндрик осколочно-игольчатой гранаты, штуки убийственной и мощной; ноги с литыми бедрами, острыми коленками и широкими ступнями разведены, одна слегка подогнута; глаза закрыты, а из приоткрытого тонкогубого рта (губы ярко-красные, совершенно неестественные на фоне зелено-матовой кожи) вырывалось натужное, хриплое дыхание, похожее больше на долгий, протяжный, мучительный стон, от которого у Вадима зашевелились волосы на голове, а кожа покрылась мурашками.

Он медленно опустил файдер, который уже не понадобится, — алгоец был при смерти, на самой-самой грани — страшная рваная рана на его груди, кое-как залепленная саморассасывающимся биоклеем, так и приковывала взгляд и холодила сердце. Пятерня с растопыренными пальцами полностью обхватить рану не могла. Боже, чем же его так?

Вадим стоял, боясь пошевелиться. Самые противоречивые чувства царили в его душе — от холодной ненависти до жалости к поверженному врагу. Они волнами накатывались на колотящееся сердце, но вот в голове было звеняще-пусто, вакуум. Вернее, одна мысль там присутствовала, рефреном стуча в висках: что ему теперь делать? Как, черт возьми, поступить?

Лишь через две минуты он справился с эмоциями, в которых и сам толком не мог разобраться, и, не чувствуя ног, приблизился к алгойцу и осторожно присел на корточки рядом с телом, покосившись на гранату с взведенной пружиной. Выглядела она какой-то игрушечной, ненастоящей, но только выглядела; на самом деле в узком ребристом цилиндре были запрятаны и сокрушающая сила, и мощь, убийственные в своем предназначении. Вадим никак не мог отвести взгляд от сведенных на пружине пальцев. Не потому, что испугался (хотя, конечно, как и все, смерти боялся и страшился), а потому, что граната эта вдруг стала для него неким символом. Символом самопожертвования и бесстрашия — сделать все, чтобы не даться живым. На последнем издыхании, практически полумертвым, думать только о том, как бы подороже продать свою жизнь — это… Это, по меньшей мере, заслуживало уважения.

Интересно, закралась вдруг неуютная мыслишка, а он смог бы вот так? В грязном подвале безымянного города, вдали от своих, которые, может, так никогда и ничего не узнают?.. Шальную мысль он быстренько отогнал куда подальше. В штурмовике, на таран… А здесь, вот так?..

Что-то сместилось в его сознании и слегка изменился угол зрения, под которым он раньше в целом смотрел на эту войну, больше похожую на мясорубку. Сместилось и изменилось неуловимо, чуть-чуть, самую малость, буквально на градус. И причина была в этом алгойце, вернее, в его силе воли и боевом духе, с которыми он, Вадим, столкнулся сейчас непосредственно, лицом клицу: умирая, думать не о собственной смерти, а о возможной гибели врагов. Ведь войну-то Вадим рассматривал через оптику, через киб-шлем, и сейчас, столкнувшись в этом подвале с реальным ее проявлением, где, почти бездыханный, лежал враг, он и растерялся, и опешил: полумертвый алгоец исподволь, незаметно, рушил те стереотипы, что сложились у него о враге. Потому что самопожертвование и мужество, как он считал, были присущи лишь землянам. Ведь это так по-человечески — не даться живым, подорвав себя вместе с врагами.

Но все это, как говорится, лирика. А вот что прикажете теперь делать? Какой-нибудь десантник на его месте, наверное, и не раздумывал бы, пристрелил бы, и все дела; но он-то пилот, для него это просто немыслимо — выстрелить в распростертое беспомощное тело рука бы просто не поднялась. И не потому, что он такой чистоплюй и размазня (сшибал же алгойские истребители и не морщился. Но это там, наверху), а просто не видел в этом ни смысла, ни необходимости. Да и желания тоже не имел никакого. Потому что уже жалел этого алгойца и где-то даже сострадал. На уровне эмоций.

Вадим отвел наконец взгляд от гранаты и тут же наткнулся на темные немигающие бусинки. Тявка, про которого он как-то и забыл, прижался к щеке алгойца, положив длинную печальную морду на его плечо, и смотрел на Вадима тоскливыми глазами, будто понимал, что смерть вот-вот заберет этого алгойца. Да ведь он-то и позвал меня именно на помощь! — ошеломленно догадался Вадим, и все поведение тявки тут же предстало совсем в ином свете.

На помощь?.. Помочь врагу?!..

И Вадим оторопел от собственной же мысли, к которой, вообще-то, внутренне уже был готов: а почему бы, собственно, и нет? Видеть страдания и муки других, пусть даже врага, тем более сейчас беспомощного, умирающего — это как-то не по-людски. Сознательно, в принципе, он этого не принимал (все-таки враг), но через подсознание прорывалась и не давала покоя другая мысль: мы же, люди, в массе своей милосердны, особенно к страдающим и уже поверженным. Мысль эта засела где-то в подкорке, а оттуда неожиданно закралась и в душу.

И еще одно обстоятельство сыграло свою немаловажную, даже решающую роль и повлияло на дальнейшие его действия.

Когда он еще раз более внимательно осмотрел тело, то поразился снова, до звона в ушах, потому что сейчас разглядел то, что не заметил с первого поверхностного взгляда.

Вадим, конечно, был знаком с анатомией алгойцев, того требовала война: врага надобно изучить, чтобы понять его слабые и сильные стороны, чтобы знать, как быстрее убить, уничтожить, успеть до того, как успеет он. И поэтому Вадим знал, что алгойцы, как и земляне, тоже двуполые. Вообще, существовало мнение, что когда-то потомки рептилий, каковыми и являлись алгойцы, на заре своей эволюции успешно занимались генетическими экспериментами и скоро превратились в тех, кого земляне и встретили на свою и их головы. Но о двуполости алгойцев Вадим как-то раньше не задумывался, не до того: в кибер-кресле штурмовика, с сенсорными перчатками на руках, с прицельной рамкой наведения перед глазами, когда сливаешься с машиной и мозгом, и телом, и душой, и сердцем, когда трясет от залпов скайгеров из круговой барабанной консоли, когда дух захватывает на бешеных виражах, когда глаза мечутся, считывая показания и выискивая цели, а мозг с помощью компьютера мгновенно просчитывает все варианты, — тут как-то не до анатомии противника, а больше до тактико-технических характеристик его истребителей-перехватчиков и штурмовых рейдеров. И тем сильнее подействовало на Вадима открытие того, что перед ним и не алгоец вовсе, а их женщина, алгойка. К тому же смертельно раненная. С гранатой. Женщина…

Вадим даже на некоторое время впал в ступор, настолько его сразило понимание того, что перед ним лежала женщина, ибо для него женщина и война не вязались изначально, ведь женщина — это жизнь, любовь, это праздник и счастье в конечном итоге. А тут?.. Грязь, кровь, пот, безысходность, грубая сила и инстинкты выживания, а в конечном итоге — кто кого. Представить в подобной обстановке женщину он просто не мог, не их это дело. Воевать — прерогатива мужчин, а не женщин, так уж у них на роду написано.

Постой, одернул себя Вадим, тупо приходя в себя, какая еще женщина, что ты выдумал? Самка, алтайская самка, а женщина — это у нас, у людей! А что женского в этом лице с матово-зеленой кожей с серым оттенком, будто припорошенной снегом вперемешку с пеплом, в этих пальцах с убирающимися, как у кошачьих, когтями?

Но подсознание упорно гнало и выталкивало на поверхность собирательный образ слабого и беззащитного существа, а в конечном итоге — собирательный образ женщины, и ничего поделать с этим он не мог, да и честно, не особенно-то старался. То, что она, алтайская женщина, нисколько не уступала в мужестве и силе духа алтайскому солдату, за которого он ее и принял сначала, надломило что-то и перевернуло в его сознании. И было кое-что еще, заставившее Вадима взглянуть на некоторые вещи совсем по-иному. Во-первых, тявка, доверчиво прижавшийся сейчас к этой алтайке. Никак не вязался он с образом коварного и жестокого врага. Вадим даже и предположить-то не мог, не то что представить, что алтайцы могут так же любить, ухаживать и нянчиться с этими животными. Совсем как люди. И во-вторых, совсем уж доконал Вадима тот факт, что перед ним оказалась не только, гм, женщина, но и вдобавок ко всему еще и врач или медсестра. Он только сейчас заметил у противоположной стены универсальную портативную медсумку; похожими пользовались и земляне, даже маркировка была такая же — алый крест на зеленом фоне, у алтайцев кровь ведь тоже красная. Он присмотрелся к ее одежде. Точно, как это он сразу не сообразил — стандартный мед-комбез с алым крестом на предплечье. Ну и ну! Осознание вот этих двух фактов било куда хуже, чем обух.

Вадим медленно выпрямился, оглушенный и растерянный. Сунул файдер в захват, сразу даже и не попав в каретку-зажим. Ну, дела!..

Первый порыв, чисто рефлекторный, был подняться и уйти отсюда к чертовой бабушке, и гори оно все синим пламенем! Порыв вспыхнул, погорел несколько секунд и угас. Потом пришло другое чувство — минутное отчаянье, а его сменила злость: ну почему именно с ним вечно что-то происходит, почему он вечно во что-то вляпывается?

То не сработала приемная камера на корабле-матке и в самый последний момент пришлось тормозить ходовыми двигателями, чтоб не влететь в шлюз на полной скорости и не собрать там все и всех в кучу; то у патрульного истребителя-перехватчика вдруг полетел кодовый блок опознания «свой-чужой» и только чудом они тогда не переколбасили друг друга; то на той неделе с шальным метеоритом разминулся буквально в мегасантиметрах. А теперь это! Раненая алгойка, да к тому же медик. А перед врачами Вадим преклонялся, потому что те сутками не уходили из операционных, делая все возможное и невозможное, чтобы вдохнуть в своих пациентов жизнь. А тут медсестра, которая сама нуждается в срочной помощи, а кто, кроме Вадима, сейчас может хоть что-то для нее сделать? Желание помочь подтолкнуло к решению сделать это. Ибо, что за решения без желания их принимать?

Однако Вадим никак не мог сдвинуться с места, он как бы раздвоился — тело находилось здесь, деревянное, чужое, а часть сознания, отвечающая за адекватное восприятие окружающего, была где-то далеко-далеко, выталкивая оттуда одни лишь видения, образы и эмоции: ту же жалость, сочувствие, картины операционных, суетящихся врачей и медсестер, боль и переживания. А посмотрел на тявку, и тоскливый, полный невысказанной печали взгляд умного зверька вдруг задел в душе какую-то остро щемящую струну, что, как эхом, отозвалась состраданием, а по-старому, по-русски, просто милосердием. Слово это, милосердие, как нельзя точно определяло внутреннее состояние Вадима. Решение пришло само собой.

Он, не колеблясь более, шагнул к стене, где стояла медсумка, отыскал «липучку» и отодрал верх. М-да, врач из него, как и десантник, никакой. Он растерянно смотрел внутрь и совершенно не представлял себе, для чего нужны все эти предметы, совсем, по его мнению, не похожие на медицинские… Так, но вот это инъектор, это уж точно. А вот еще целая обойма на боковой стенке. Он вытащил один и с интересом осмотрел. Похож на наши. Вадим достал свой, заполненный пентморфином. Говорят, убойная штука, боль глушит только так. Правда, самому использовать не довелось, Бог миловал. Он сравнил инъекторы — различия несущественны, да и дозы примерно одинаковы. Вадим некоторое время колебался, каким же воспользоваться, покосился на тело.

О пентморфине-то наслышан, а вот что в чужом инъекторе — поди разберись: толи стимулятор, толи обезболивающее, то ли вообще какие-нибудь глазные капли. Так что уж лучше свой, проверенный. К тому же на «матке» наверняка уже приняли сигнал: пеленг, обработка сетки координат, подъем дежурной спецгруппы, выброс в заданный квадрат, поиск объекта, то есть его — на все про все минут двадцать — двадцать пять, бездна времени, помереть — раз плюнуть. Он понятия не имел, что здесь произошло и каким образом она сюда попала; подсознательно Вадимом двигало одно — по-быстрому помочь этой медсестре, хоть как-то облегчить ее страдания, и вон отсюда, схорониться где-нибудь в другом месте, черт с ним, с этим подвалом и с этой алгойкой, все равно спасибо она ему вряд ли скажет, потому что, во-первых, без сознания, а во-вторых, у него самого просто порыв, которого он и сам от себя не ожидал, но о котором, вообще-то, не жалел. С позиций того же негласного кодекса чести, когда слабых, лежачих и женщин не бьют.

Война иногда делает нас милосерднее, чем мы есть на самом деле, и пусть человек — это бездонная емкость противоречий, но он проявляет сострадание к другим и потому еще, что сам в нем остро нуждается.

Вадим бросил чужой инъектор обратно в сумку и повернулся к алгойке.

Тявка лизал ее щеку, но, увидев направившегося к ним человека, отполз и положил морду на передние лапы, тихонько поскуливая. Вадим лишь покачал головой, в очередной раз дивясь сообразительности зверька, усилил накал фонаря и забыл о нем: он оказался лицом к лицу с алгойкой и буквально впился взглядом в это лицо: любопытство и неподдельный интерес пересилили все остальное.

На корабле-матке пилоты практически не общались с десантурой, но и того малого было достаточно, чтобы сделать вывод: там, под землей, дрались настоящие солдаты, не уступающие землянам ни в воинской доблести, ни в самоотверженности. Алгойцы, со слов десантников, — это хитрые, жестокие бойцы, высокорослые, зеленокожие, с узкими рельефными лицами, на которых выделялись округлые глаза с вертикальным, как у змеи, зрачком, с мощным торсом и костистым гребнем вдоль позвоночника. Короче, те еще создания, и в плен они не сдавались, бились до последнего.

Но, с каким-то внутренним трепетом рассматривая сейчас алгойку, Вадим в полной мере испытал два чувства — недоумение и растерянность: ничего похожего на сложившийся ранее негативный стереотип он не увидел, а тем более ничего уж такого отталкивающего или уродливого — тоже: длинный прямой нос с точками ноздрей, выпирающие скулы, отчего подбородок казался маленьким, как у ребенка, полукружья бесцветных бровей, невысокий чистый лоб, на голове что-то вроде косичек-дредов, а в мочках крошечных ушей похожие на две капельки крови сережки. И ярко-красные губы на будто припорошенном пеплом зеленокожем лице. Приоткрытый рот являл полоску ровных зубов. И никаких клыков, что Вадим невольно ожидал увидеть. Она была по-своему, не по-земному, привлекательна и где-то даже красива, но только чужой, необъяснимой и притягательной красотой. И Вадим с изумлением понял, что разочарован. Он думал столкнуться с кровожадным, страшным и жестоким созданием, злобной бестией, которых надо давить и давить, а на самом-то деле… Ничего особенного — просто другая раса со своими представлениями о красоте, другая природа, оттолкнувшаяся от рептилий, иная эволюция, отличная от земной. Ну и что?!

Вот это «ну и что?» его и удивило. Никакой брезгливости, а тем более ненависти он не ощущал. Он не чувствовал, что перед ним враг. Это было что-то новое в его мировоззрении, и что сыграло здесь свою ключевую роль — осознание того, что перед ним, как ни крути, женщина; или то, что она к тому же медик; или поведение тявки — он не знал. Скорее всего, все три фактора вместе сплелись в один факт, убийственный своими составляющими, и заставили его действовать вопреки всякой логике и здравому смыслу.

Алгойка вдруг пошевелилась и издала долгий мучительный стон, ставший живым воплощением невыносимой, всепроникающей боли. Не раздумывая ни секунды, Вадим приложил инъектор к ее предплечью, чуть пониже эмблемы с алым крестом. Пс-с… И опорожненная капсула полетела в угол. Что ж, дело сделано, а панацея то будет или смертельный яд — гадать уже поздно.

Так, теперь рана на груди. Вадим глянул на нее и тут же отвел глаза. Ужас. Будто всадили что-то разрывное, причем в упор. Как у нее сил-то хватило обработать такое, да еще и сюда заползти, и гранату приготовить. Граната!.. Вот дьявол, про нее-то он и думать забыл, еще не хватало подорваться за всеми этими треволнениями.

Вадим переступил через тело и осторожно, не дыша, присел на корточки над откинутой рукой со сжатым намертво кулаком. Цилиндрик гранаты выглядывал из него примерно на треть, взведенная пружина так и магнитила взгляд: лишь стоит разжаться этим пальцам, и все, пружина щелкнет, ударит по взрывателю, и сотни маленьких смертоносных осколков и заостренных с двух сторон ядовитых иголок молниеносно изрешетят все вокруг, шансов уцелеть никаких. Вадим как-то отстраненно подумал, не спуская глаз с руки, до чего все-таки доводит война разумные существа — убивать, убивать и убивать! Даже на последнем издыхании эта алгойка о чем думала? О той же смерти! Ей бы своих алгойчиков рожать, а она тут, смертельно раненная, лишь об одном помышляет — как бы подороже продать свою жизнь. Противоестественно это для разума — смерть и небытие, не для того его природа пестовала и развивала, чтобы вот так, в один миг, он исчез, уничтоженный другим разумом. Разум — вот ведь что главное! А все остальное наносное — мусор, шлак. Особенно война, самое неразумное изобретение, вернее, приобретение, того же разума.

Заскулил тявка. Вадим на секунду отвлекся от гранаты и мрачных мыслей. Зверек уже сидел на задних лапах, поджав переднюю, больную, и зачарованно смотрел куда-то вверх, на лестницу. Подожди, не до тебя сейчас — тут вон какая проблема, и, похоже, не в его силах ее разрешить, потому что, вот незадача, и сапер из него тоже никудышный.

Что ж, с гранатой ему не справиться, это ясно. Если б медсестру нашли свои алгойцы, то бы знали, что делать, а он обыкновенный пилот, землянин, и алгойские гранаты не в его компетенции. И вообще, знал бы заранее, что попадет в такой вот переплет, непременно бы проконсультировался с саперами, да и у врачей кое о чем заодно спросил. Потому что алгойка вдруг захрипела, что-то произнесла в беспамятстве (даже с закрытыми глазами Вадим определил бы, что такие интонации могут принадлежать только противоположному, женскому полу — высокие и в то же время грудные, глубокие), выгнулась дугой, дернулась. И снова этот мучительный стон, бередящий душу.

Растопыренные пальцы, зажимавшие ужасную рану на груди, шевелились, когти то прятались, то выпускались. Из-под влажной субстанции сочились розовые пузыри, а тело нет-нет да и сводила судорога, но рука с зажатой гранатой лежала мертво, неподвижно, и Вадим в очередной раз поразился ее силе воли и внутренней установке на то, чтобы подорвать непременно землян, а не, скажем, своих или саму себя. Даже в беспамятстве.

Опять стон, опять судорога. Смотреть на эти мучения было невыносимо, и Вадим медленно поднялся, испытывая два противоречивых желания: убраться отсюда или попробовать сделать для нее хоть что-нибудь еще. Пересилило второе, но опять же не с позиции здравого смысла, а со стороны эмоций. Им двигал все тот же порыв, он просто чувствовал элементарное сострадание к такому же живому разумному существу, как и он сам, а то, что перед ним враг — значения это теперь уже не имело.

Похоже, инъекция как-то подействовала, если только ее организм адекватно отреагировал на сильнейшее земное болеутоляющее и стимулирующее. Он сделал все возможное, с его дилетантской точки зрения, но решил отыскать в медсумке тюбик с биоклеем, чтобы наложить еще один слой живительного состава, хотя и понимал, что это как мертвому припарка, ибо сейчас нужна срочная операция, капельница, переливание крови (вон какая лужа под ней!), аппарат искусственного дыхания и что там еще в операционных делают? А для этого ее необходимо прежде всего отправить на корабль-матку, в надежные руки хирургов, анестезиологов и тех же медсестер, пусть шансы и ничтожны. Спецгруппа должна уже появиться, так пусть помогут им обоим. А что, интересно, будет, если она выживет? Кем он для нее станет? Спасителем, крестным? Осознает ли она, что он спас ее жизнь? И как к этому отнесется? Женщина-алгойка и он, обыкновенный пилот-землянин, по воле судьбы и тявки оказавшийся в нужный момент рядом — есть в этом что-то мелодраматическое и несуразное. Но потом, если она выживет, что ее ожидает? Плен? За это она должна его благодарить? Он бы на ее месте уж точно проклинал, а лучше бы помер тут, в этом подвале, лишь бы не в руки алгойцев! А с другой стороны, жизнь священна, и пусть на войне она не стоит ничего, но именно на войне, как нигде, должно проявляться и милосердие, и сострадание. А иначе зачем тогда вообще мы живем? Чтобы убивать и ненавидеть?

Ладно, это опять все лирика; первым делом надо отсюда выбраться, а уж потом будем разбираться, кто кому чего должен и какой во всем этом смысл.

Вадим хотел было выскочить наружу, чтоб проверить, как там дела, но, глянув на алгойку, тут же оцепенел, встретившись с ответным немигающим взглядом. Вертикальный темный зрачок в выпуклом янтарном глазе уставился прямо на него, и холодная дрожь пробрала Вадима. Ну вот и все, сейчас она разожмет кулак и их обоих сметет взрывом. И поздно что-либо объяснять, да и как? Зачем он только связался с этой алгойкой, поддавшись эмоциям! Правильно, жизнь священна, особенно собственная.

Вадим зажмурился и только отвернул голову, на остальное уже не было времени. Сейчас… Боже, сделай это по-быстрому!..

Но ничего не произошло. Все так же хрипло и учащенно дышала алгойка, все так же что-то шелестело где-то там, наверху, все так же поскуливал тявка, поджав лапу. Только Вадим стал мокрым с головы до пят, и горло сжал нервный спазм. Граната почему-то не взорвалась. И Вадим осторожно (не дай бог спугнуть!) повернул голову на враз одеревеневшей шее.

Немигающие змеиные зрачки в упор смотрели на человека, но… Как-то отрешенно, безучастно и сквозь него. Е-мое, да она же все еще в отключке! — поразился Вадим, и тут же напряжение схлынуло, как мертвая вода. Он нервно выдохнул застрявший в легких воздух и перевел дух. Какая странная реакция — находиться без сознания при открытых-то глазах. Ф-фу!..

Вадим повернулся на ватных ногах, чтоб подняться наконец наружу, и оцепенел во второй раз.

На верхней площадке стояли трое. В свете галогенного фонаря они отбрасывали уродливые тени и вообще выглядели пародией на человека. Вадим в первый момент и не понял, кто это. Алгойцы!.. Леденящая мысль повергла в ступор, а потом в отчаянье: вот теперь уж точно всё!

Глаза не отрывались от непрошеных гостей (где же наши?), а рука сама нащупала рифленую рукоять файдера. Вадим не заметил, как прикусил губу до крови, и, только вытащив оружие, наконец разобрал, кто перед ним.

На головах что-то вроде цветных банданок, одеты в неописуемые лохмотья, лица, чем-то разрисованные, скособоченные фигурки. Датайцы! — с некоторым облегчением узнал он местных аборигенов и сделал шаг вперед. Роковой шаг.

Если б он не вытащил оружие, возможно, все бы сложилось и по-другому. Датайцы, видимо, просто испугались, а возможно, не видели особой разницы между землянами и алгойцами, потому что, когда в твоем доме, пусть сейчас и покинутом, два гостя, ни в грош не ставя хозяев, начинают выяснять между собой отношения с помощью наступательного оружия и тактики мобильных подразделений и спецгрупп, тебе становится не до альтруистских воззрений, тебе просто надо спасать собственную шкуру, бросив родной очаг на произвол судьбы.

Вадим все же успел сделать и второй шаг и даже опустить файдер, когда разрывная пуля, выпущенная с трехчетырех метров из старинной винтовки, больше смахивающей на гранатомет, ударила его в грудь, пробила защитный спецкостюм и сшибла с ног. Он упал возле алгойки, в агонии выгнулся всем телом, и перед кромешной тьмой, что через секунду затопила мозг и сознание, последней затухающей искрой мелькнула и угасла мысль: «не успел…»

Тот из датайцев, что стрелял, был вождем. Он стал осторожно спускаться вниз, держа громострел перед собой. С ним они ходили охотиться на чулабу, Большого Зверя, что пасся в Зеленой долине, пока не пришли чужаки и чулаба не ушел дальше, за Отроги. Да и Город чужаки тоже не пощадили.

Стрелявший остановился на последней ступеньке, цокнул языком, подзывая лохматку, и оглядел подвал. Бледнокожий был мертв, а зеленолицая еще дышала, уставившись в пространство страшными немигающими глазами и царапая грудь. Он тогда тоже стрелял наверняка, правда, издалека. А все из-за лохматки, у Охотников их мало осталось, чужаки многих позабирали к себе, без всякого выкупа и даров. А как без них жить? Кто будет находить воду, сторожить по ночам, помогать Охотникам выслеживать добычу, выгуливать скот и играть с детьми, пока женщины заняты по хозяйству? Он и эту-то заметил случайно, она сопровождала высокую зеленолицую и почти не реагировала на зов. Вождь позвал еще раз: надо спешить, они и так долго выжидали, пока не стихнет. Однако лохматка почему-то не выходила, наоборот, сжалась в комок и, повизгивая, замерла у стены. Свет, бьющий прямо из плеча бледнокожего, рассеивался кверху и освещал тут все не хуже дневного. Вождь, теряя терпение, хотел прикрикнуть на упрямое животное, но замер, наткнувшись на осмысленный, полный холодной ненависти и презрения взгляд зелено-лицей. Черные вертикальные зрачки, смотрящие жестко, в упор, было последнее, что он видел в жизни.

Пентморфин, что по наитию ввел алгойке землянин, ничего не зная о ее метаболизме и обмене веществ, организм принял; тот подействовал не хуже катализатора и буквально подстегнул второе утухающее сердце, заставив его работать на пределе (первое, основное, было пробито). Но вместе с сознанием тут же вернулась и всепоглощающая боль, немым воплем взорвавшая мозг. В то и дело меркнувшем сознании фигуры датайцев преломлялись, дрожа и расплываясь. Она приняла их за землян, были они между собой чем-то похожи, и, не колеблясь ни секунды, разжала кулак (Вадим был прав — чего-чего, а выдержки и самообладания вместе с мужеством и самоотверженностью ей было не занимать).

Мощный взрыв потряс замкнутое пространство, встряхнул подвал не хуже землетрясения и вышвырнул взрывной волной двух иссеченных осколками датайцев обратно на улицу, обрушил стены и потолок, подняв клубы пыли и дыма, образовав на месте полуразрушенного дома братскую могилу, где остались навеки представители трех разных цивилизаций, так и не сумевших ни договориться, ни понять друг друга. Робкий, несмелый, только-только народившийся первый росток этого понимания, сострадания и милосердия был безжалостно втоптан в землю. И вместе с ним на восьми метровой глубине остался и лохматый, все понимающий милый зверек, в котором по разным причинам были заинтересованы все трое…

Буквально через три минуты, привлеченные взрывом, в проулок вышли алгойцы, которые разыскивали пропавшую медсестру. Сорок минут назад она отправилась на поиски своей потерявшейся живой игрушки и пропала. Старший сержант-мастер хотел выделить ей сопровождающих, но та наотрез отказалась, мотивируя отказ тем, что на точке и так недокомплект, а ожидается очередной транспорт землян и на счету каждый. Сержант-мастер пожал плечами, в знак неудовольствия взъерошил спинной гребень, буркнул что-то об осторожности и, взвалив на могучее плечо «гарпун», отправился на позицию. Она регулярно выходила на связь по трэк-сетке, а потом внезапно замолчала. Ни аварийного сигнала, ничего. Тишина. Медботы здесь, в пригороде, алгойцы, как и земляне, практически не использовали, надобности в том не было: подвижные мобильные группы действовали из засад, обходясь, на крайний случай, хирургическими медсестрами, которые обладали всеми навыками и выучкой опытного солдата-штурмовика.

Увидев два трупа датайцев с характерными ранениями, полученными от алгойской игольчато-осколочной гранаты, старший отряда переглянулся с остальными и тут же забубнил что-то в трэк-сетку на груди. Один из солдат наклонился над трупами, указательным когтем поддел какой-то кусок, оглядел со всех сторон и брезгливо отшвырнул. Остальные молча смотрели на свежие развалины и рыжую пыль, неподвижной взвесью повисшую в воздухе. Старший, доложив обстановку, стал ждать дальнейших указаний, растерянно оглядываясь вокруг, гребень его при этом топорщился. Сестру было жалко, и он на что-то еще надеялся.

Потом, совершенно неожиданно, как чертики из коробки, бесшумно появились два спасательных «Гриффина». Пока один сверху расстреливал заметавшихся в поисках укрытия алгойцев, другой приземлился среди руин, вмявшись туда всей своей многотонной тяжестью, тут же распечатал штурм-люки, из которых, бряцая оружием, посыпались десантники, и замер, настороженно поводя бортовыми эм-пушками.

Но они не знали, что алгойский спутник-шпион уже засек необычное оживление в квадрате Д 17–70 и выслал на разведку боем пару штурмовиков класса «Игла» (в земной классификации). Отвалившись от патрульной полуэскадры, те унеслись вниз, к Датаю, сверкнув напоследок ярчайшими вспышками дюз-генераторов. Но их моментально отследили с ближайшего корабля-матки землян и вдогонку за ними на форсаже ушла тройка истребителей-перехватчиков «Алард», срочно снятая с охранения неповоротливой туши земного мегатонника, что, в свою очередь, не осталось незамеченным с Центрального поста наблюдения алгойского флагмана. Оггуда сразу была передана кодированная команда штурмовикам о висящих на «хвосте» землянах, а ближайшему спутнику огневой поддержки — приказ, тоже кодированный, развернуть орудийную башню навстречу приближающимся «Алардам» и открыть огонь на поражение…

…Война катилась дальше…