Искатель, 2006 №3

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Ева Якова? — Брови мужчины поползли вверх, затем опустились, глаза прижмурились, а рот вытянулся куриной гузочкой. — О-о-о, Ева!.. Она в библиотеке, на втором этаже, третья дверь налево по коридору.

«Что сия плотоядная гримаса означает?» — гадал Сеня, поднимаясь по лестнице. По коридору он прошел к двери с табличкой «Библиотека» и, едва увидев Еву Абрамовну Якову, понял, почему первый встреченный в проектном институте фармакологии мужчина так своеобразно прореагировал на вопрос об одной из сотрудников. Наверно, именно о таких красавицах говаривалось в старину: «ни в сказке сказать, ни пером описать». Наверно, это был идеал женской красоты. На покрытом золотистым пушком лице сияли опушенные темными ресницами серые глаза — под темными стрелками бровей, изящный, с едва приметной горбинкой нос, губы — розовый бутон — и все это обрамлялось, будто позолоченной рамой, тяжелыми локонами волос. «О-о-о», — подумал Сеня и предъявил удостоверение.

— Ева Абрамовна, вы знали Торопова Бориса Евграфовича? — резче, чем следовало бы, спросил он, пытаясь преодолеть невыразимое обаяние Яковой.

— Почему «знала»? Да, я знаю этого человека, — грудным голосом ответила молодая женщина.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера. Мы были у него на даче.

— Вы знаете, что он женат?

— Да. Но они подали на развод.

— Вы провели на даче ночь?

— Ну что вы! — она простодушно улыбнулась. — Я привыкла спать одна и в своей постели.

«Наивна? Или цинична?» — задумался Сеня, по молодости лет недостаточно хорошо знавший женщин.

— В котором часу вы ушли?

— По-моему, не было одиннадцати. А в чем, собственно, дело?

— Дело, собственно, в том, что Торопов убит.

— Убит? Странно. Когда я уходила, он спал. Видите ли, он сильно опьянел… И вы думаете?.. — Она приложила тонкий изящный палец к губам. — Но зачем мне его убивать?

«Действительно, зачем. Но из дома исчезли деньги и золотые украшения». — Сеня глядел на маленькую, почти детскую руку и терзался сомнениями: могла ли подобная длань со страшной силой всадить в спину потерпевшего нож. Перед тем как отправиться сюда, он видел рану.

— Похищены деньги и ценности.

— Фи! Никогда бы не убила ради таких пустяков.

— А ради чего вы могли бы убить?

— А кстати, как его убили? — ускользнула Ева от ответа.

— Его зарезали.

Якова повертела рукой, глядя как бы в раздумье.

— Наверно, надо быть очень сильным, чтобы убить мужчину. Неужели вы можете предположить, что я… вот этой рукой… — Ее глаза наполнились слезами, губы задрожали. — У его жены есть любовник, бывший яхтсмен.

— Спасибо, Ева Абрамовна, мы еще встретимся.

С женой Торопова беседовал Горшков. Она-то сразу и сказала о Еве Яковой — библиотекаре из института фармакологии, когда в ее присутствии производился осмотр трупа и места происшествия. Горшков и отправил Сеню сразу в институт, решив, что параллельный опрос значительно сэкономит время. Обнаженный до пояса мужчина был прикрыт скомканной простыней. На спине слева виднелся порез с полосой крови, стекшей на постель и еще не засохшей.

Пока судмедэксперт и фотограф занимались трупом, Горшков осматривал комнату, где произошло убийство. Обстановка вполне мирная, никаких следов борьбы, драки, то есть насилия над хозяином, не обнаруживалось. Впечатление такое, что его зарезали спящего. На низком столике — бутылка с остатками коньяка, две рюмки, на тарелке — нарезанный дольками лимон, раскрытая коробка конфет, ваза с яблоками. «Хозяин наверняка принимал гостью», — резюмировал Горшков.

— Витя, — обратился он к инспектору из уголовного розыска, — ты пиши пока протокол осмотра места происшествия и собирай отпечатки, а я еще порыщу в укромных уголках.

Он подошел к Борису Николаевичу, понаблюдал с минуту за его работой.

— Ваши впечатления? Есть что-нибудь из ряда вон? — спросил Горшков.

— На мой взгляд, весьма заурядное убийство. Удар ножом прямо в сердце. — Судмедэксперт подвигал губами. — Удар сильный и точный, похоже на профессионала.

— Полагаете, убийца — мужчина? — Горшков склонился над трупом, разглядывая в лупу ровные края раны.

— Никаких сомнений. Либо — женщина с силой Геракла.

Следователь обошел двуспальную кровать и, не обнаружив ничего бросающегося в глаза, заглянул под нее. На полу виднелся какой-то предмет. Он вытащил из кармана носовой платок и полез под кровать.

— Вот и орудие убийства, — заявил он негромко, с некоторым удивлением в голосе. На его раскрытой ладони лежало большое красное яблоко с воткнутым в середину ножом. — Оригинальный сувенир. Похоже, убийца с фантазией. Зарезал человека, хладнокровно выбрал самое крупное яблоко, воткнул в него нож и закинул под кровать. Зачем? Что он хотел этим сказать?

— Тебе не кажется, Жек, — скептически вопросил Борис Николаевич, — что ты слишком высокого мнения об умственных способностях убийцы? Попалось под руку, машинально сунул ножик…

— Не скажите, уважаемый коллега. Здесь наверняка что-то кроется. Витя, обязательно составь подробную опись пропавших ювелирных изделий и хотя бы приблизительную сумму денег. Возможно, кто-то проник в дом с целью ограбления, а увидев спящего, прирезал его — на всякий случай. Кстати, гражданка Торопова, это ваш нож?

— Нет, у нас набор ножей с деревянными ручками. — Торопова совсем не походила на безутешную вдову.

— Вы говорите, у вашего покойного мужа была любовница?

— И не одна. Но последняя — эта Якова.

— Как вы думаете, могла она совершить убийство?

— Сама — вряд ли, а вот сговориться с кем-нибудь…

— А у вас есть друг?

Торопова мгновенно взвилась.

— А какое это имеет значение? Это мое личное дело.

— Если бы не произошло убийство, поверьте, ваши друзья и недруги так и остались бы вашим личным делом, — дружелюбно заметил Горшков.

— Его нет в городе. Он вчера выехал.

— Он мог вернуться.

— Ну, знаете! Вы не имеете права подозревать невинных людей.

— Зато я имею право предполагать, — спокойно заявил Горшков.

— Ну, Сеня, с уловом или без? — Горшков звонил коллеге в уголовный розыск.

— Увы, Евгений Алексеич, Якова — сама невинность, к тому же в прекрасном женском обличье. — Сеня протяжно выдохнул в трубку.

— Красота заманчива, а невинность обманчива, — срифмовал вдруг Горшков. — Считаешь, непричастна?

— Есть такие основания.

— Ну, ладно. Дело наверняка повесят на меня, мои коллеги кто где: один — в больнице, другой — в отпуске. Так что подключайся! Для начала: ломбард, комиссионки, старые барыги. Вдруг выйдем на изделия?

— Вас понял. Есть какие-нибудь предположения?

— Корифей, — так они называли между собой Бориса Николаевича, — говорит что, несомненно, мужчина — по силе и точности удара. Значит, ищем мужчину…

— А если мужчину наняла женщина, скажем, Торопова?

— А это мы узнаем, когда найдем. Пока!

Разумеется, Горшков вполне допускал, что убийство совершил не просто грабитель — они на «мокруху» идут в самых экстремальных ситуациях, если профессионалы. Для того чтобы не наскочить на хозяина или хозяйку, существуют наводчики. Тогда здесь — явный прокол. Непохоже. Вот любовник Тороповой — тут вероятность большая. Деньги и ценности — для отвода глаз. Но у него может быть железное алиби. Значит, и эта версия отпадет как несостоятельная. Хотя любовники нередко освобождают жен от мужей, оставаясь при этом в дураках — если попадаются, конечно. Случайный убийца? Вряд ли. Хозяин был не один, а с женщиной. Кто мог знать, что она не останется на ночь? А если бы осталась? Было бы два трупа? Сеня прав, Якова скорее всего непричастна, нет мотива преступления.

— Яблочко наливное, — шептал отчим, украдкой щипая ее за попку. — Ты не Якова, а Яблокова.

Еве исполнилось тринадцать, когда отчим изнасиловал ее на глазах парализованной матери. Пьяный, он превращался в зверя. Раздвинул коленом ноги, и ей показалось, что тело разрывается надвое. Девочка потеряла сознание. Заявить в милицию или просто заступиться за нее было некому. Как-то вечером пришла тетка — жилистая, смуглолицая до черноты горбунья — и о чем-то долго шепталась с матерью. Мать Евы угасала на глазах. Вскоре ее схоронили. Тетка Ядвига хотела взять девочку к себе, как обещала сестре перед смертью, но отчим грубо выставил ее за дверь.

— Я ее удочерю, — рявкнул он, стоя на пороге.

— Может, в жены возьмешь? — съязвила тетка.

— Ах ты, паскуда горбатая!.. — он угрожающе поднял руку и сделал шаг, но тетка, взметнув юбкой, юркнула за угол.

Ева боялась обоих, ей хотелось бежать куда глаза глядят. Но куда? К кому? Ночью отчим снова, уже по-хозяйски, терзал ее не полностью еще оформившееся тело. Она снова была без сознания.

Через девять дней проводили, как положено, поминки, и отчим напился до беспамятства. Тетка осталась ночевать, и Ева впервые со дня смерти матери уснула крепко и спокойно. Проснувшись утром, не обнаружила в комнате ни тетки, ни отчима. Тетка могла уйти, но где отчим? Девочка поднялась, пошла в сарай за дровами, чтобы растопить печь. Открыла дверь, ноги подкосились, и она завыла вдруг дурным голосом.

— А-о-а!..

На крюке под потолком, куда мать с отчимом подвешивали обычно зарезанную по осени свинью, чтобы в таз стекала кровь, висел отчим в одних кальсонах.

— Допился, гад проклятый! Чтоб его черти в аду в котле кипятили за сестру мою и за тебя, девочка моя… — Тетка, привстав на цыпочки, погладила Еву по щеке. — Есть Бог…

Они стали жить вместе. Тетка души в племяннице не чаяла. Умная и талантливая была Ядвига Павловна Немова, работала завлабом в научно-исследовательском и проектном институте фармакологии. Пришло время, и Еву туда же устроила — в библиотеку, когда та окончила библиотечный техникум. Теперь они жила по соседству: тетка — в своей однокомнатной квартире, Ева — в снятой на три года чужой. Несмотря на нежную привязанность тетки, Ева не испытывала к ней ответных чувств, хотя с тринадцати лет привыкла безропотно слушаться ее во всем.

После отчима она чувствовала неодолимый страх к мужчинам, и тетка всячески поддерживала его, к месту и не к месту обзывая всех, без исключения, представителей противоположного пола подлецами, негодяями, насильниками и садистами. А мужчины все поголовно были без ума от красавицы Евы и, напоминая отчима, называли ее Яблочком. Но ей удавалось, хотя и не без труда, избавляться от назойливых ухажеров. Иногда и с помощью тетки.

Торопов оказался первым, кого она не оттолкнула. Дважды встретилась с ним в городе — в кафе, а в третий — согласилась на интимное свидание у него на даче. И вот он убит…

У любовника Тороповой оказалось не совсем железное, но алиби. Дроздов нашел его в гостинице, в другом городе, куда тот приехал по делам предприятия в день убийства, в шесть часов вечера. Два свидетеля — швейцар и дежурный администратор — показали, что, поставив машину на стоянку и оформившись (ему был забронирован номер), приезжий поднялся в номер и вышел из него только утром. На известие о смерти Торопова прореагировал довольно равнодушно, что говорило в его пользу. Ахи и охи выглядели бы ненатурально. Разве испытывают любовники симпатии к мужьям?

Сеня шагал на электричку и, подражая Горшкову, усиленно размышлял. Двое свидетелей, а возможно, найдутся еще, искренность самого подозреваемого по фамилии Белков, безусловно, говорили в его пользу. И все же, если пофантазировать, можно предположить, что при желании Белков мог совершить убийство.

Достаточно было слегка изменить внешность, выйти из гостиницы, сесть на электричку и вернуться туда, откуда приехал; затем убить Торопова и благополучно вернуться тем же путем назад. По времени это возможно. Электрички ходят каждые полчаса, а расстояние — около ста десяти километров. Но предположение, к сожалению, не повод к задержанию. Нужны более веские факты.

Атлетическая фигура Белкова, правда, невольно вызвала у Сеня ощущение, что этот мужчина мог ударить сильно и точно. Но не все атлеты, к счастью, убийцы. Скорее наоборот — сильные физически бывают менее жестоки и злобны по характеру, нежели хилые, тщедушные, страдающие комплексом неполноценности. Последние как раз чаще всего наносят удары в спину, исподтишка, или убивают целой кодлой одного.

В одной из комиссионок обнаружились сходные с описанными Тороповой ювелирные изделия: два кольца — с изумрудом и александритом, цепочка. Не оказалось броши с рубинами. Изделия изъяли, предъявили на опознание Тороповой.

— Ой, неужели нашлись? — ее радость была неподдельной. — Нет сомнения, это мои. Цепочка обыкновенная, магазинная, а кольца, как видите, старинные, еще от прабабки мне достались. А брошь?

— Брошь, к сожалению, не сдавали.

— Как же так? Все было вместе. Брошь тоже старинной работы — на золоте четыре рубина в виде креста.

— Скажите, — спросил Горшков, — а ваш друг Белков знал о существовании этих вещей, видел их?

Старший следователь прокуратуры уже принял дело к производству и сейчас вел допрос, перелистывая скудное содержимое скоросшивателя.

— Да, знал, — Торопова сделала строгое лицо. — А вы по-прежнему строите предположения вместо того, чтобы искать настоящего преступника?

— Гражданка Торопова, — Горшков нахмурился: эк она за своего хахаля — как тигрица! — Мы с вами не за чашкой чая или кофе у вас дома. Он знал, где они хранились?

— Да, знал.

— Кстати, почему вы решили, что на даче украшения будут в большей безопасности, чем в городской квартире?

— Это Борис предложил. Он последнее время жил там, мы подали на развод. Помню, сказал, что он все-таки мужчина и сможет постоять за себя, если полезут воры. Тем более я их практически не носила. Это как бы семейная реликвия, понимаете?

— Или — клад на черный день. Я полагаю, несмотря на уникальность колец и броши, сумма оценки была явно занижена, хотя и довольно высока.

— О, разумеется! Это же антиквариат, им цены нет!

Горшков пришел к выводу, что Белков скорее всего ни при чем: не стал бы он совершать такую явную оплошность. Ну, припрятал бы до лучших времен, тем более если был между ним и Тороповой преступный сговор. Если же он действовал самостоятельно, на свой страх и риск, тоже не допустил бы такого промаха. Нужно быть последним кретином, чтобы не сообразить, что драгоценности будут в розыске.

Арсений сказал, что Белков не произвел на него впечатления глупого человека. Да и вообще, было бы слишком просто, если бы было так: убил, украл, продал и попался. Приемщица комиссионки, молодая девушка, совсем девчонка, расплакалась и призналась, что допустила нарушение, оформив прием изделий без документа.

Мужчина так уговаривал, так умолял, что, дескать, паспорт у него украли, а ему совершенно необходимо избавиться поскорее от этих вещей, принадлежавших покойной жене, он видеть их не может. И она уступила. Если бы знала!.. Девушка запомнила его внешность и описала: брюнет, усы, бородка, возраст — за сорок, сложение атлетическое. Приметы не ахти какие, таких мужчин немало, но все же зацепка. Белков тоже брюнет, правда, без усов и бороды, и лет ему сорок два, и фигура атлета.

— У вас случайно нет с собой фотографии Белкова?

Торопова слегка смутилась, открыла сумочку, достала фотографию девять на двенадцать — они были вдвоем. «Мадам уже за пятьдесят, а она, как гимназистка, носит с собой фото своего дружка», — мысленно ухмыльнулся Горшков.

— Я оставлю ее ненадолго, не возражаете?

Вызванная повесткой приемщица из десятка снимков выбрала именно этот, долго крутила его в руках, то приближая к глазам, то отдаляя.

— Ну что? — не вытерпел Горшков.

— Знаете, — девушка замялась, — у этого мужчины нет усов и бороды… Но… вроде прическа похожа… Фигура…

— А глаза? Овал лица?

— Сходство есть. Но я не уверена, что это один и тот же мужчина. Боюсь ошибиться.

— Посмотрите внимательно на меня. Та-ак! А теперь отвернитесь на минутку! — Горшков достал из ящика стола и приладил усы и бородку. — Повернитесь!

— Ой! — растерянно вскрикнула девушка. — И вы похожи на того мужчину, только светлее.

Этого он не ожидал.

— Я перекрасился, — буркнул он. — Неужели усы и борода так сильно изменяют внешность? — Он небрежно затолкал в стол театральные реквизиты, случайно оказавшиеся у него.

— Да нет, — неуверенно возразила девушка. — Брови, глаза, нос, овал лица… у вас не изменились. Но понимаете, я почему-то обратила внимание на усы и бороду, остальное запомнила плохо.

— Досадно, придется показать субъекта живьем, так сказать.

Белков уже вернулся в город, и его вызвали повесткой. Среди нескольких мужчин примерно одного возраста и телосложения были и усатые, и бородатые, и гладко выбритые, в том числе Белков. Девушка долго ходила взад и вперед вдоль шеренги и наконец остановилась напротив Белкова.

— Этот похож.

Возможно, где-то в подсознании у нее укрепилась мысль, что раз следователю хотелось, чтобы она признала клиента на снимке, то, значит, его в чем-то подозревают и он, возможно, преступник. И она решилась показать на этого мужчину. Уверенности по-прежнему не было, было желание помочь, тем более она чувствовала свою вину. В конце концов, не арестуют же его только из-за ее признания!

— Очень похож! — более уверенно подтвердила она.

Белкова пришлось задержать. Заодно уж и фантазию Сени проверить, и… А вдруг, наводя подозрения на себя, любовник Тороповой отводит их от кого-то другого? От настоящего убийцы? Дескать, я не убивал, я все равно выйду сухим из воды, а время уйдет, глядишь, и дело прикроют за недоказанностью или недостатком улик.

— Ну, друг Сеня, что мы имеем на сегодняшний день? — со скукой в голосе спросил Горшков.

— Задержанного Белкова, — с готовностью ответил Сеня. Он прекрасно понимал, что шеф не в духе, ибо повод для задержания шит белыми нитками: неуверенное свидетельство девчонки всего лишь. В мозгах — ступор. На первый взгляд, обычное убийство, и мотивов может быть множество. С целью ограбления — раз, жена избавилась от мужа — два, а еще — из ревности. — А вдруг кто-то, имеющий виды на Якову, выследил ее и решил избавиться от соперника?

— А что? В этом есть резон. Такая красавица… Ухажеров, наверное, тьма, — в голосе Дроздова прозвучала легкая зависть.

— Знаешь, Сеня, попроси фотографа сделать снимки Белкова фас и в профиль с бородой и усами. Вот, возьми эти, — он положил перед ним целлофановый пакет. — Съезди с ними еще раз в гостиницу, предъяви, порасспрашивай. На станции в кассе покажи. Проверим твою версию насчет маскировки. Сейчас допрашивать его бессмысленно, будет отпираться. А вот если еще свидетель обнаружится!..

— Есть, шеф!

— А я займусь Яковой, поинтересуюсь ее образом жизни, окружением.

Приватные беседы с сотрудниками института ничего не дали. Недотрога. Воображает о себе. Нет, ни с кем не дружит. Нет, никто не встречает, не провожает. Может, девственница? Или обет дала? Или сектантка? Или лесбиянка? Хотя и с женщинами ее не видели. Мужчины говорили с легким раздражением, женщины — со злостью. «Ну не монахиня же в самом деле! Кругом люди, не взаперти живет. Странно», — заключил Горшков и направился в библиотеку.

Он и сам точно не знал, зачем ему Якова. Увидеть красивую женщину? Лучше в кино сходить. Вошел, увидел и замер, потрясенный. Господи боже мой, какое совершенство. Путаясь пальцами в кармане пиджака, достал удостоверение.

— Старший следователь прокуратуры Горшков Евгений Алексеевич, — прочитала Якова низким грудным голосом с протяжными модуляциями. — Приятно познакомиться. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Ева Абрамовна, вы не могли бы более подробно рассказать о вашем знакомстве с Тороповым?

— А что именно вас интересует?

— Все — с начала и до конца.

— Он подвез меня один раз, мы познакомились, сходили в кафе…

— Извините, вы всегда так легко знакомитесь с мужчинами? — перебил Горшков.

— Ой, что вы! Первый раз. Я вообще с ними не знакомлюсь. А Борис такой обходительный, мягкий, деликатный… Был, — ее взгляд затуманился.

— Вы любили его?

— Нет! — вдруг резко бросила она. — Я никогда никого не полюблю.

«Беда с этими красивыми женщинами, вечно их окружает тайна. Может, трагическая любовь? Или действительно обет?» — подумал Горшков.

— Впрочем, это мое личное дело. Вас, вероятно, интересует наша встреча на даче?

— Простите, я не собираюсь вторгаться в вашу личную жизнь. Но убит человек!..

— Я понимаю. Мы договорились заранее, он приехал за мной, я ждала его возле магазина через дорогу от дома…

— А почему не возле подъезда?

— Неужели не ясно? Я не хотела, чтобы меня увидел кто-то из знакомых. Ненавижу сплетни, и сплетников тоже. Многим людям они отравляют жизнь. Простите, я отвлеклась. — Она приложила указательный палец к нижней губе. — Мы приехали к нему на дачу. Все было очень мило. Зачем-то ему понадобилось показывать мне вещи жены: цепочку, два красивых кольца, брошь. Он даже попросил меня все это надеть. Потом мы немного выпили, я ведь совсем не пью, и у меня вдруг закружилась голова. Борис помог мне прилечь…

«Спросить или нет, была ли между ними близость? — подумал следователь и туг же одернул себя: — Какое твое дело, чертов сыщик, спала она с ним или нет? К убийству это не имеет никакого отношения».

— Я, кажется, уснула, — продолжала Якова. — Когда проснулась, на меня напал страх. В детстве я была сильно испугана, и с тех пор со мной бывает. А тут еще он спит. Я поспешила на автобусную остановку, она недалеко находилась, Борис показывал, когда проезжали мимо. И вернулась домой.

— А драгоценности? Вы сняли их?

— Наверно. Я не помню, правда, когда. Но их на мне не было.

— Не было — когда? Уже в доме Торопова или в вашей квартире?

— Не помню. Но у меня дома их точно не было. И нет.

— Скажите, Ева Абрамовна, а вы кому-нибудь постороннему говорили о свидании с Тороповым?

— У меня таких посторонних нет.

— Когда уходили, никого не встретили возле дачи или по дороге?

— Нет, никого.

— А вы не помните, Торопов пользовался при вас ножом? Ну, например, нарезал лимон…

— Нет, ножа я не видела. А лимон был нарезан.

Горшков ушел ни с чем, за исключением некой отвлеченной мысли: красоте надо поклоняться, совершать ради нее героические поступки. А не убийства.

Белкова пришлось отпустить за недостаточностью улик, даже дотошный Сеня ничего нового не обнаружил. Дело постепенно заглохло, и должно было присоединиться к ряду «глухарей». «Горшков тоже не гений, не семи пядей во лбу», — успокаивал себя Жек и не мог успокоить. Не давало ему покоя яблоко. На рюмках были отпечатки пальцев Торопова и Яковой. На бутылке — одного Торопова. На эбонитовой рукоятке ножа отпечатков вообще не удалось обнаружить: похоже, преступник был в перчатках. Яблоко… Ева… Грехопадение… Прямо библейский сюжет. Якова не причастна — это факт. Но тайна в ней… Нет ничего притягательнее и подозрительнее… Горшков с шумом вдохнул воздух, взял в руку папочку с протоколами и направился к прокурору.

— Герасим Александрович, похоже, в тупике я, — он, понурясь, стоял перед непосредственным начальником.

— И на старуху бывает проруха, — хмуро высказался прокурор. — Торопову бы потрясти, да повода нет. Мог ведь быть и наемный убийца, и брошка ему в уплату пошла. Правда, с остальными драгоценностями неясно. А наемника, как ветра в поле, не сыщешь. И момент удачный выбран, спал пьяный. И о свидании наверняка было известно, и о том, что гостья уйдет. Не знаю, Горшков, что и делать с тобой. В отпуск отправить, что ли?

Подчиненный подавленно молчал.

— Ну ладно, рыцарь печального образа. Пусть дельце это полежит у меня в сейфе, вдруг что-нибудь еще выплывет. А ты пока другими делами займись.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Что, Ядвига Павловна, снова припадок? — Соседка выглянула из двери, сгорая от любопытства.

— Да, Евочке вдруг стало плохо, — с неохотой ответила Немова, придерживая племянницу за талию, она поднималась с ней по лестнице.

Взгляд у Евы был отсутствующий, хотя ноги она передвигала вполне самостоятельно. Тетка завела ее в квартиру, заставила выпить таблетку и уложила в постель.

Услышав шаги на лестнице, соседка прильнула к глазку. С третьего этажа спускалась горбатая тетка Яко-вой. «Вот уродина, — подумала бабка. — И как только Ева терпит ее? Сама такая красавица. Заболела отчего-то. Опять тетка ее домой привела. И не пьет совсем. И на наркоманку не похожа, свежая такая всегда. Говорит, сознание теряет во время припадка. Поэтому, наверно, тетка и следит за ней, боится, упадет, ударится да вдруг и помрет».

Соседка давно была на пенсии, жила одна, от безделья целые часы проводила на скамейке возле подъезда или сидела на широком подоконнике в комнате. Многое видела, многое замечала, многое знала, но помалкивала: меньше болтаешь, дольше живешь. Эта странная пара сразу привлекла ее внимание: красота и уродство. Что-то противоестественное чудилось в том, когда горбунья едва ли не тащила молодую женщину на себе — как преступник жертву, как хищник — добычу. Уходила Ева всегда одна, а возвращались они иногда вдвоем на машине Ядвиги, и та буквально вытаскивала племянницу через дверцу. Уже два раза соседка видела, Странно, однако, все это выглядело. Возможно, они где-то встречались в городе, раз Ядвига следила за девушкой. Именно поэтому оказывалась рядом в нужный момент. А если все было нормально, то она и не показывалась на глаза. Ева и одна не раз возвращалась поздно вечером, и совершенно нормальная: свежая, веселая, красивая и совершенно здоровая. Странно, однако, все это.

— Евгений Алексеич, — раздался в трубке голос Дроздова, — опять труп на даче.

— Мужчина?

— Да. Сосед сообщил. Мы выезжаем. За вами заскочить?

— Выхожу.

Рассказывал сосед, юркий мужичонка с морщинистым лицом и отчаянной жестикуляцией. По внешнему виду — любитель спиртного.

— Я, значит, стучу, не рано, нет, время-то уже двенадцатый, знаю, у Петра Петровича, царствие ему небесное, всегда выпивка в наличии. Я не нахальный, я сам покупаю завсегда, но изредка рюмочку попрошу, а Петр Петрович, душевный человек был, никогда не отказался. Даже, бывало, и сам капельку выпьет за компанию, как говорится…

— Гражданин, ближе к делу. Время, значит, после одиннадцати?

— Ага, проникало по радио, оно у меня всегда включено. Пока собрался, пока дошел, ну, тут побыл маленько, до автомата пока дошел, вот и считайте…

— Значит, стучите… — перебил Сеня.

— Стучу. Не открывает. А я знаю, что он дома. Маши-на-то вон во дворе. Раз она здесь, то и хозяин на месте. Опять стучу. Никакого звука. Пошел, в окно заглянул, шторы открыты, а он лежит. Вот так, как сейчас, — мужичонка кивнул в сторону трупа. — Ну, думаю, крепко же спит Петр Петрович. Стал в окно стучать, вижу — не шевелится. Тут чтой-то подозрение меня взяло. Опять к двери, хвать за ручку, а она не заперта.

— А сразу не дернули? Когда первый раз стучали?

— Ну, как можно. Что я, хулиган какой-то — в чужой дом ломиться. Я хоть и пьющий, но манеры знаю. Я даже и не думал, что дверь может быть не заперта. Мало ли что. А Петр Петрович, грешным делом, поспать любил, до полудня иной раз не появлялся по выходным. А сед-ни же суббота как раз.

— А дальше что?

— Вошел я тихонечко, боязно чтой-то стало. Еще позвал его: Петр Петрович! Не шевелится. Ну, подошел, вижу — рана на спине…

— Почему вы решили, что он мертв? — быстро спросил Горшков.

— Я же не дебил какой-то, кой-чего соображаю, кой-чего повидал в жизни. Крови-то сколько вытекло, и цвет коричневый, видно, что не свежая.

Горшков с Сеней переглянулись: молоток мужик, и правда соображает.

— А когда приехал ваш сосед, не помните?

— Да я малость, — мужичонка замялся, — перебрал вчерась, рано уснул — кажись, еще восьми не было.

— Вы один были?

— Один, один, я завсегда один, друзей не держу.

— А на других дачах никого не видели?

— А зачем мне? Я не любопытный, чужими участками не интересуюсь, только с Петром Петровичем и держал знакомство. Да и забор у нас общий, сами видите. Мы с ним как бы на особинку среди всех. Это Петр Петрович сделал, попросил, чтоб я заодно и за его дачей присматривал, я же на пенсии, а он еще молодой, начальником работает, всю неделю в городе, а выходные — здесь.

— А семья у него есть?

— Жена померла в прошлом году, а деток не было.

— Ну а гости бывали у Петра Петровича?

— А как же? И мужчины были, и дамочек привозил.

— А последний раз когда у него гости были? И кто — мужчины, женщина?

— Точно не помню, да и ни к чему мне это — за чужими подсматривать. У меня своих дел хватает. Недели две уж, поди, прошло. Дамочку он привозил, два дня тут загорала чуть не голая. Больше с тех пор никого не видел, врать не буду.

— А вы постоянно тут живете?

— А где ж еще? У меня и печка есть. Езжу, конечно, в город по делам разным. Но всегда с утра. Ночую только здесь, мы с женой разменялись, я ей комнату в коммуналке оставил, а себе дачу забрал.

— А женщину вы не запомнили? Как она выглядела?

— Да обыкновенная женщина, чернявая такая, в кудряшках, фигура, конечно, — он хихикнул. — Все при ней, как говорится. Петр Петрович — тоже козырный мужчина.

— А возраст?

— Ну, это я не знаю, в паспорт не заглядывал. Вела себя вроде как молоденькая, прыгала, визжала, он ее водой из шланга обливал. А вообще, мне показалось, не молоденькая она. Но и не пожилая. В самом соку женщина.

— Лет тридцать? Сорок?

— Это кому как. Для меня лично и в сорок пять — баба ягодка опять, — он снова хихикнул игриво.

— Ну, спасибо, гражданин Волохов. Прочитайте и подпишите.

— А чего читать? Я и так помню свои показания.

«Ты гляди, какой подкованный», — улыбнулся Горшков.

— Вы свободны, товарищ… — И он, будто кто его потянул, заглянул под кровать, опустился на четвереньки…

— Как тебе это нравится, Сеня? — В носовом платке он держал яблоко с воткнутым в середину ножом с черной эбонитовой рукояткой.

Сеня уставился во все глаза, даже рот приоткрыл.

— Вот это сюрприз, Евгений Алексеич, — наконец вымолвил он. — Похоже, убийца — один и тот же человек, и не простой, а с причудами. Или с придурью, то есть со сдвигом по фазе. Если бы здесь присутствовала Якова, ну, была бы в гостях у Петра Петровича — до его смерти, — я подумал бы, что ее преследует Отелло. Выслеживает, выжидает, когда она уходит, прокрадывается в дом и всаживает нож в спящего.

— А яблоко?

— Символ греха.

— Здорово! Тебе бы фантастические рассказы сочинять, Сенечка. Не пробовал? — У Горшкова вдруг поднялось настроение. — Проколов в твоей версии много, но рациональное зерно есть. Убийство из ревности вполне допустимо. Хотя трудно представить, что Отелло после убийства позарился на деньги и безделушки. Украдено ли здесь что-нибудь, узнать будет затруднительно. Обязательно нужно опросить сотрудников с места работы, узнать о тех, кто бывал здесь. Возможно, у ныне покойного был близкий друг. Что вы скажете, Борис Николаевич? — обратился он к судмедэксперту.

— Почти уверен, ножевое ранение нанесено одной рукой. Удар точно в сердце. Подробности, как всегда, после вскрытия.

— Хорошо. Арсений, собери вещдоки. Какой, однако, однообразный натюрморт: коньяк, конфеты, виноград, яблоки… Несомненно, в гостях была женщина. Да и хозяин в неглиже. Небезопасно, оказывается, приводить к себе женщин на интимный ужин.

В лаборатории института фармакологии в результате многолетних опытов был наконец получен уникальный в своем роде препарат — лекарство от любого, самого тяжелейшего стресса. Прошло два месяца со дня открытия, а сотрудники всё ликовали. Новое слово в медицине! Небольшое количество гранул передали для проведения экспериментов в нервное отделение психбольницы. Результаты оказались просто потрясающими, даже самые начальные, когда лекарство использовалось в мизерных дозах. После нескольких дней приема больные не могли вспомнить причину, вызвавшую нервное расстройство.

Добровольцы из лаборатории проводили испытания на себе. Причем выяснилось, что диапазон его действия весьма разнообразен. Одна из лаборанток приняла гранулу перед тем, как лечь спать, примерно за час. Прекрасно помнила, как разделась, легла, как муж обнял ее… Утром, ластясь к нему, сказала:

— Извини, милый, я тебе даже спокойной ночи не пожелала, сон сморил…

— Ты что, Люся? С тобой все в порядке? Или ты шутишь? И «спокойной ночи» ты сказала, и все остальное было как обычно. Ты, правда, сразу уснула.

А у нее — полнейший провал в памяти.

Экспертная медицинская комиссия отнесла препарат к группе наркотических веществ пролонгированного действия и наказала строго-настрого хранить в опечатанном сейфе как лекарство группы «А».

Отпечатки пальцев на одной из рюмок оказались идентичными отпечаткам Яковой.

— Вот тебе и красавица, которая не причастна. Что теперь скажешь, Сеня? — слегка саркастически вопросил Горшков.

Сеня виновато опустил глаза.

— Может, и правда Отелло?

— Очень смутно теперь представляю этот образ. В виде фантазии — еще куда ни шло. А в реальности? Вдруг под хрупкой телесной оболочкой таятся титанические силы? Тут тебе и яблоко вписывается. Змей-искуситель — мужчина, а? Отмщение за всех женщин, за весь женский род! — почти патетически воскликнул Горшков.

— Ну, вы даете, Евгений Алексеич! — с восхищением отреагировал Сеня. — Это было бы так романтично, если бы не было так жестоко. Не могу поверить, что женщина с такой ангельской внешностью способна на убийство. Да еще ножом. Да еще в сердце.

— Не веришь — проверим. Съезди-ка за подозреваемой.

Якова, сопровождаемая Сеней, вошла в кабинет и, присев по жесту Горшкова на стул, лучезарно улыбнулась:

— Разве я не все рассказала?

— Увы, — Горшков усиленно хмурил брови, противясь обаянию сидящей напротив женщины, — не все, Ева Абрамовна. Вам знакомы эти предметы? — он положил перед ней яблоко с ножом.

— Что это? — Ее взгляд выражал непритворное удивление. — Можно?

Горшков кивнул. Она взяла в руку яблоко, поднесла ближе, увидела засохшую кровь; глаза ее мгновенно расширились от ужаса, яблоко выпало, ударилось о стол.

— Господи, что это? Зачем? Откуда? Почему вы спрашиваете у меня? Нет, я никогда не видела ничего подобного!

— Яблока не видели? Ножа?

— Нет! Нет! — она почти кричала. — В таком ужасном виде. Там кровь…

— Да, это кровь убитого вами человека, — неожиданно заявил Горшков.

— Нет! Нет! — Ее глаза стали закрываться, и она начала сползать со стула.

Сеня успел подхватить ее за плечи, Горшков налил стакан воды. Якова пила, и зубы стучали о стекло.

— Извините, я должна принять лекарство, — она достала из сумки таблетку.

Прошло несколько минут, и Якова успокоилась. Она уже не улыбалась.

— Вы знаете этого человека? — Горшков показал ей фотографию убитого.

— Это Петр Петрович.

— Как давно вы его знаете?

— Несколько дней.

— Где вы с ним познакомились?

— Я опаздывала в кино, и он любезно подвез меня. Когда прощались, он пригласил меня на дачу.

— И вы пошли?

— Нет, мы поехали. Он ждал меня в пятницу после работы.

Горшков посмотрел на Сеню, тот в ответ качнул головой: «Ну, что я тебе говорил? Святая невинность».

— Ева Абрамовна, неужели вы не боитесь ехать одна к едва знакомому мужчине?

— Но меня охраняют.

— Кто? — Горшков подался вперед, налегая грудью на стол.

Сеня едва не подпрыгнул от восторга: «Ну, что я говорил! Отелло! Который не брезгует и чем-нибудь ценным. Значит, она о нем знает? Неужели не подозревает, что убийца — он? Хотя… при такой наивности…»

— Бог. — И она поглядела прямо в глаза Горшкова.

— И вы надеетесь, что он поможет, если ваш знакомый окажется насильником? — в полной растерянности спросил Горшков.

— Конечно. Я каждый день молюсь утром и вечером, а по выходным хожу в церковь.

«Христова невеста выискалась. Верующая, оказывается, — разозленно думал старший следователь. — А, была не была, спрошу. Может, это наведет на какой-то след».

— Извините за бестактность, Ева Абрамовна, но я вынужден задать вам вопрос, имеющий самое прямое отношение к делу. — Он перевел дух и выпалил: — Вы были близки с Тороповым?

— Конечно, нет. Об этом даже и речи не было. Он просто пригласил меня в гости, весело провести время. И потом, я уже говорила, что уснула. — Якова взглянула на него с обидой: дескать, что вы такой бестолковый?

— Простите, ради Бога. Но… а Петр Петрович?

— Конечно, нет. Мы просто провели время. И…

— Вам стало плохо, и вы прилегли…

— Так и было. Но откуда вы знаете? Петр Петрович вам сказал? На меня всегда так странно действует спиртное. Я отказываюсь, но мужчины такие настойчивые. Не знаю, зачем им это надо.

«Нет, это уже слишком! Если она не ломает комедию, а говорит искренне, то откуда взялось это ископаемое? Она что, с другой планеты к нам свалилась на тарелке? Или еще на чем-нибудь, не менее фантастическом. О Господи! Этого мне только не хватало — иметь дело с инопланетянкой. Да возьми любую женщину! Да в наше страшное время!» — Он сидел как истукан, машинально перебирая бумаги.

Краем глаза видел, что и Сеня пребывает в шоке. Якова спокойно переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, отчего оба так неожиданно замолчали.

— Пожалуйста, выйдите на минутку в коридор, — наконец выдавил Горшков.

— Евгений Алексеевич, что же это такое? Кто она — святая или сумасшедшая? — с восторженным ужасом спросил Сеня.

— Инопланетянка, — растерянно обронил Горшков. — Нет, убийца не она. Это какое-то жуткое недоразумение. Или — не менее жутко задуманное преступление. Еву используют как приманку. Может, месть? Мститель выводит свою будущую жертву на объект, то есть красивую женщину, и дальше все идет по сценарию. Но этот человек должен быть знаком с ней! Знать, что она не пьет, что даже от малой дозы ее клонит в сон. А что, если ей дают снотворное непосредственно перед свиданием? Но — кто? Мститель? Странный метод сводить счеты, используя живого человека, будто червяка на крючке. — Горшков размышлял вслух, а Сеня слушал, старательно пытаясь отыскать что-нибудь и в своих мозгах.

— Евгений Алексеич, мне кажется, ваша версия ближе к истине, чем моя. Отелло отпадает. Во-первых, за что убивать этих мужчин? Ведь между ними и Яковой ничего не было. Во-вторых, не в манере ревнивцев совершать подобное втайне. Обычно убийства из ревности совершаются в состоянии аффекта, когда любовники застигнуты врасплох…

— Кино насмотрелся? Книжек начитался? Ну-ну, развивай свою мысль, — с легкой досадой перебил Горшков: оперяется птенец.

— И, в-третьих, вы совершенно правы: глупо убивать из ревности спящего, а значит, беспомощного человека. Нет утоления душевным мукам ревнивца, — продолжил Сеня.

«Когда это я говорил? Что-то не припомню. Хотя рассуждает он верно». — Горшков слушал вполуха, думая о своем.

— Евгений Алексеич, а давайте прямо спросим у Яковой: есть ли у нее такой знакомый или знакомая? Может, когда вы опрашивали сотрудников, у нее никого не было, а теперь появился.

— Ладно, пригласи.

Якова вошла, села.

— Ева Абрамовна, неужели вы ни с кем не дружите, не общаетесь? — так задушевно, как только смог, спросил Горшков.

— Почему же? — она простодушно улыбнулась. — С Богом.

— Но Бог — это не более как отвлеченное понятие, символ веры. Разве вам не нужен живой человек?

— Нет. Я все рассказываю Ему, и Он все понимает.

— Но он не может дать вам совет!

— Зато Он ведет, направляет меня по жизни. Я всегда ощущаю Его присутствие, всегда знаю, когда поступаю хорошо, и Он доволен, и когда плохо, и Он недоволен.

— Вас кто-то учил верить в Бога? — вполне серьезно, без малейшей иронии полюбопытствовал Горшков.

— Нет. Это пришло само собой.

— И давно?

— Нет, не очень.

— Значит, кроме Бога, у вас нет близких друзей или подруг? — чувствуя бесплодность беседы, Горшков спросил скорее машинально, чем осознанно.

— Друзей и подруг нет. Не было.

— А вы знаете, где обнаружено это яблоко?

— Нет. — Якова равнодушно покосилась в сторону необычного натюрморта: наверно, утомилась.

— Под кроватью Торопова.

— Странно…

— И под кроватью убитого Петра Петровича тоже. — Он впился взглядом в ее лицо. — Что вы на это скажете?

— Что, и Петр Петрович убит?

— Да, зарезан после вашего ухода. Это вам не кажется странным?

Ни испуга, ни удивления не отразилось на ее лице — полное спокойствие.

— Ничего не понимаю. Я ушла, он спал. Коньяку почти всю бутылку один выпил. За что же его убили?

— Вот это мы и пытаемся выяснить. Надеюсь, с вашей помощью…

— Но при чем здесь я? Я ухожу от спящих, а не убитых.

— Скажите, а что за лекарство вы пьете? — внезапно вмешался Сеня.

— Успокаивающее, мне врач прописал. Сказал, что я легковозбудимая и, если не купировать возбуждение таблеткой, может случиться приступ с потерей сознания. Это у меня с детства. У меня мать умерла, когда мне было тринадцать лет, а вскоре и отчим повесился. Меня тетка воспитывала.

— Она жива? Где она сейчас?

— Жива. Мы с ней редко общаемся, я ее не люблю.

— Где она живет, работает?

— Живет неподалеку, работает завлабораторией в нашем институте.

— Имя, фамилия, отчество?

— Ядвига Павловна Немова.

— Хорошо, Ева Абрамовна, вы свободны. Пожалуйста, постарайтесь никому не говорить о нашей беседе.

— Мне не с кем обсуждать свои дела. Кроме Бога.

— У вас есть еще таблетки? Оставьте одну, пожалуйста, — снова вмешался Сеня.

— Вот, — она протянула ему таблетку.

Лекарство действительно оказалось обычным успокаивающим.

На беседу с Немовой Горшков отправился в институт.

— Чем обязана? — низкорослая, как все горбуны, женщина в белом халате задала вопрос сразу, едва старший следователь предъявил ей удостоверение.

У Немовой был небольшой отдельный кабинет в глубине помещения лаборатории.

— Я бы хотел побеседовать с вами о Еве Яковой.

— О Еве? А что с ней? — Ни малейшей тревоги не слышалось в голосе женщины.

— Об этом немного позже. Какие между вами отношения? Родственные? Дружеские?

— Я обязана отвечать?

— Думаю, да. Если вам небезразлична дальнейшая судьба племянницы.

Немова закурила, помолчала. Сощурясь, бросила мгновенный острый взгляд на Горшкова.

— Хорошо, я отвечу. У Евы в тринадцать лет произошла психическая травма: отчим принудил ее к сожительству. Вскоре умерла моя сестра, перед смертью рассказав о трагедии, произошедшей на ее глазах, что отчасти способствовало ее преждевременной кончине. Попросила меня забрать девочку к себе. Я попыталась, но этот зверь меня прогнал. К счастью, он повесился. Я забрала Еву. Мы неплохо ладили с ней. После школы она окончила библиотекарский техникум, я устроила ее сюда, чтобы присматривать за ней. Но она вела себя очень скромно, парней и мужчин близко к себе не подпускала.

С полгода, как я стала замечать, что мое общество ей в тягость, ведь мы жили в одной комнате. Я нашла ей по соседству однокомнатную квартиру, хозяева которой уехали на три года за рубеж и сдали ее в аренду. Она переселилась туда и сразу стала избегать меня. Я подумала, что, может быть, у нее появился друг. И действительно — однажды я случайно увидела, как она входила в кафе с мужчиной. Я, конечно, сразу попыталась предостеречь ее, напомнила об отчиме. Разумеется, очень деликатно. Она выслушала довольно спокойно, и вдруг — потеряла сознание. Мы разговаривали с ней в моей машине. Я сбегала в автомат за газировкой, достала из ее сумки две таблетки, кое-как привела в чувство и заставила выпить успокаивающее. Через некоторое время она как-то размякла, я подвезла ее до дома, довела до квартиры. Вероятно, доза оказалась великовата. Обычно она пьет по одной таблетке. А я с перепугу дала ей две. Вот, собственно, и все. А с чего вы заинтересовались Евой? Она в чем-то замешана?

— Она замешана в двух убийствах. Улики, правда, косвенные.

— Не может этого быть! — Глаза Немовой расширились и неподвижно уставились на Горшкова.

Он поежился: неприятный взгляд, пронизывающий насквозь.

— К сожалению, это так. Оба мужчины оказались зарезаны, по всей вероятности, одним и тем же человеком. Вскорости после ухода Яковой.

— Надеюсь, вы не так глупы, чтобы подозревать Еву? Девочка мухи не обидит.

— Не знаю, глуп я или нет, но факты — упрямая вещь. Я уверен, что ваша племянница не убивала, но есть, несомненно, какая-то связь между ней и убийцей. Вот это я и пытаюсь выяснить. Если Якова не причастна вообще, то некоторые улики выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать — загадочно.

— Например?

— В обоих случаях на месте преступления обнаружено яблоко с воткнутым в середину ножом — орудием убийства.

— Яблоко греха… — вдруг отчетливо выговорила Немова, и в ее взгляде возник мрачный блеск.

— Почему вам пришло это в голову? — с удивлением, смешанным с подозрением, быстро спросил Горшков: вот ведьма!

— Ну как же! Где Ева, там яблоко. От него все грехи человеческие: прелюбодеяние, грабежи, убийства.

— Вот видите, и вы связали Еву и убийцу — невольно, из-за яблока.

— Глупости. Выскочило нечаянно. Я вчера как раз «Библейские сказания» Косидовского читала. Знаете, ассоциативное мышление у женщин развито сильнее, чем у мужчин.

— А кроме того, что Ева стала избегать вас, какие еще изменения в ней вы заметили?

— Да пустяки! Может, просто повзрослела.

— Но все же?

— Стала более медлительна, более сосредоточена в себе. Спрошу о чем-нибудь, она сначала посмотрит, будто не понимая, и лишь потом ответит. Глядит иногда на меня так, будто впервые видит.

— Это не связано с ее травмой, с ее болезнью?

— Вы имеете в виду ее повышенную нервную возбудимость?

— Да.

— Она сама вам говорила?

— Да.

— Не думаю. У невропатолога она наблюдается уже три года, и пока все без изменений, то есть не лучше, но и не хуже.

«К чему она клонит? К тому, что у Яковой начинается душевная болезнь? Раз нервы ни при чем. Я лично ничего подобного не заметил. Разве вопиющая наивность… Немова, похоже, себе на уме». — Горшков поставил точку в протоколе.

— Прочитайте и распишитесь.

Она, не читая, поставила свою роспись.

— Да, кстати, а давно Евин отчим повесился?

— Десять лет прошло.

— Было следствие?

— Да.

— И что?

— Самоубийство. Допился до белой горячки.

— Сильно пил?

— Вообще не просыхал. Разве трезвый человек совершил бы насилие над собственной дочерью, подростком?

Из института Горшков вернулся в прокуратуру, спустился в подвал, где в небольшой комнате находился архив. Дела хранились в течение десяти лет. «Хоть бы повезло», — думал он, роясь в картотеке. Ему повезло: еще месяц, и дело было бы уничтожено — за давностью лет. Сизов Иван Иванович — отчим Евы. Заключение экспертизы гласило: асфиксия. Пробегая глазами мелкие строчки, написанные патологоанатомом, Горшков внезапно остановился, перечитал раз, другой: «… две коагуляционные борозды, одна первичная — ниже кадыка, другая — вторичная под подбородком, возможно соскальзывание…»

«Идиот! — обругал Горшков неизвестного судмедэксперта, — сам ты соскользнул… с ума, если написал такое. Возможно, Сизова сначала задушили, а потом инсценировали самоповешение. И я, кажется, догадываюсь, кто мог это сделать. Только что мне это даст? Десять лет — долгий срок».

— Ну что, Горшков, опять несешь свою папочку? — встретил его прокурор. — Какое заключение?

— Заключения нет, Герасим Александрович. Даже версии нет. Есть подозреваемая — Ева Абрамовна Якова, но нет ни одной улики против нее, кроме отпечатков на рюмках, от чего она не отказывается. Уверен, убийца — не она. Есть домыслы, которые к делу не подошьешь. Появилась еше одна фигура, весьма и весьма подозрительная. Вот и все.

— Ладно, давай сюда протоколы. На досуге полистаю, может, какая идейка осенит мою старую голову. Занимайся пока тем случаем на пустыре…

— Евгений Алексеич, неужели поражение? — вне себя от огорчения за своего старшего, горячо почитаемого товарища спросил Сеня.

— Эх, Арсений, плохи наши дела. — Полным именем своего молодого коллегу из уголовного розыска Горшков называл лишь в минуты крайней безнадежности.

— Честно сказать, у меня ум за разум заходит, как начну думать об этих двух убийствах, на первый взгляд, весьма заурядных. Наверно, действительно надо на ме-сяц-два отвлечься, а потом со свежими силами взяться. Вдруг вас осенит? Сколько раз бывало…

— Во-первых, где взять свежие силы? Если бы в отпуск на месячишко, — мечтательно протянул Горшков. — А во-вторых, если до сих пор не осенило… Хотя, знаешь, друг-коллега, сильно мне не понравилась тетка Яковой — Ядвига Павловна. Имя-то какое — Яд-вига. Сначала изобразила из себя благодетельницу по спасению бедной девочки от похотливого козла-отчима. Потом… Есть у меня подозрение, что именно Ядвига задушила пьяного Сизова, а потом подвесила. У горбунов зачастую сила неимоверная. Ты бы видел ее руки — жилистые, костистые, как у мужика-грузчика. Играючи задавить может…

— А зарезать? — вдруг перебил Сеня.

— Зарезать? — переспросил Горшков. — И я подумал…

— А почему нет? Как вы считаете, если бы на Еву напал хулиган, стала бы тетка ее защищать?

— Не сомневаюсь. Она бы горло перегрызла любому за племянницу. Я заметил, с какой нежностью она говорила о девушке. Даже лицо преображалось, светлело. Так что это возможно, но не вероятно. По словам Яковой, все было тихо-мирно во время встречи и с тем, и с другим. Ее потянуло спать… Может, перед свиданием она принимала таблетку?

— Но почему засыпал мужчина? При вскрытии никаких следов лекарственных препаратов не обнаружено.

— А тебя в сон не клонило после бутылки коньяка?

— Я столько не выпью.

— Может, причина в этом. От малой дозы коньяка давление поднимается, от большой — резко падает. Дама спит, ну, и он пристраивается рядышком.

— А почему голый?

— Ну, это ты у него спроси. Понимаешь, есть еще один момент — весьма интересный. Я сказал Ядвиге насчет яблока. Она тут же отреагировала оригинальной фразой: «яблоко греха».

— Н-да. В этом что-то есть. Как она объяснила эту метафору?

— «Библейскими сказаниями», якобы вчера читала и случайно вырвалось. А еще намекала, что с Евой не все в порядке.

— В смысле?

— Ну… — Горшков постучал указательным пальцем по лбу.

— Вот уж не сказал бы. По-моему, все о'кей. Хотя и склонна к срывам. Все они, женщины, такие…

— Не скажи. Ядвига не такая, у нее, наверное, нервы железные. Говорю, что Якова в двух убийствах замешана, а она и глазом не моргнула. Такая на многое способна. Ладно, Сеня, давай по домам. Утро вечера мудренее. Забудем на время о «яблоках греха».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло три месяца. И Горшков, и Сеня стали постепенно забывать о двух нераскрытых убийствах, хотя они и числились по-прежнему за ними. Заедала текучка, и совершенно не было времени поразмышлять над загадкой «яблока греха». Ножи остались лежать среди других вещдоков, яблоки сморщились и усохли, и Горшков, если на глаза ему — в магазине на витрине, в руках у ребенка — попадался этот фрукт, ощущал внутренний дискомфорт.

Как-то у них с Сеней совпало дежурство по городу, приятно было время от времени поговорить по телефону. Было около одиннадцати, когда раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.

— Евгений Алексеич, тут у нас Ядвига Павловна Немова. Желает говорить лично с вами и срочно.

— Сейчас буду.

УВД находилось в двух кварталах ходьбы, и Горшков одолел их за пять минут. Черные с проседью волосы Немовой были растрепаны, глаза лихорадочно блестели, она нервно терла ладонь о ладонь. Увидев входившего Горшкова, вскочила со стула, бросилась навстречу.

— Я на машине. Быстрее поедемте со мной. Это не очень далеко, — она схватила его за рукав, потянула к выходу.

— Да что случилось, Ядвига Павловна? На вас лица нет!

— Вы все поймете. Там… Я все расскажу. Пожалуйста! Только нужен врач. Позвоните в «скорую»…

— Адрес? — видя, в каком состоянии находится Немова — женщина с «железными нервами», он решил подчиниться.

— Это дом лесника.

Горшков набрал 03.

— Старший следователь прокуратуры Горшков. Срочно подъезжайте на развилку в сторону леса, там встретимся, — бросил трубку. — Сеня, позвони Николаеву, пусть подменит меня на пару часов.

— Будет сделано, — Дроздов был заинтригован.

Дверь небольшого бревенчатого дома была распахнута настежь. Немова побежала первая, развевая полами черного плаща. «Фурия», — подумал Горшков, поспешая за ней. Замыкал цепочку врач «скорой». Женщина не вошла, а буквально ворвалась вовнутрь, кинулась к широкой лежанке в углу комнаты. Остановилась как вкопанная.

— Где она? Где Ева? — повернулась к Горшкову, не видя его: ее взор бессмысленно блуждал по единственной комнате.

Снова повернулась к лежанке, наклонилась, осматривая подушку в розовой наволочке, простыню, откинутое светлое покрывало.

— Я сошла с ума, — она с силой потерла лоб рукой. — Воды! Пожалуйста, дайте воды!

Врач, недоуменно переглянувшись с Горшковым, зачерпнул жестяной кружкой воду из ведра, стоявшего на табурете возле порога, подал женщине. Стуча зубами, она выпила до дна.

— Ничего не понимаю. Она должна быть здесь. Я убила ее. Я не хотела… Может, она только ранена? Но где она? Он не забирал ее, понимаете? Мы уехали оба. Она оставалась здесь. Куда она могла деваться? — Немова была явно не в себе.

Мужчины стояли молча. В эту минуту послышался визг тормозов, и в дом вбежал стройный светловолосый мужчина в одной рубашке, застегнутой криво и кое-как заправленной в брюки.

— Держите ее! — он крепко схватил Немову за руку. — Это она убила Еву! Проклятая горбунья!

— Минутку, гражданин! — вмешался Горшков. — Разве вы не видите, что она и не думает убегать?

Мужчина вздрогнул, недоуменно огляделся, отпустил руку Немовой. И- вдруг кинулся к лежанке.

— Где Ева? Она жива? «Скорая» успела?

— Но мы никого здесь не обнаружили — ни раненой, ни убитой, — Горшков понял, что перед ним хозяин лесной избушки. — Может, вы объясните, куда девалась ваша гостья?

— Что вы городите? Куда она могла деваться? Я оставил несчастную с ножом в спине и погнался за убийцей. — Мужчина гневно уставился на Горшкова. — И вообще — кто вы такие?

— Я — старший следователь прокуратуры Горшков.

Судя по вполне осмысленному взору хозяина дома, он почти пришел в себя. Ядвига же никак не прореагировала на его грубое прикосновение и продолжала стоять возле лежанки, шевеля губами и уставясь в одну точку.

— Но почему вы оказались здесь? Я заезжал на станцию «скорой», и мне сказали, что машина уже выехала ко мне.

— Мы приехали по просьбе гражданки Немовой.

— Убийца привела вас на место преступления? Кошмар какой-то. — Он переводил взгляд с Горшкова на стоявшую к нему спиной женщину, с нее — снова на следователя.

— Место есть, а преступления пока нет, — озадаченно возразил Горшков.

— Но я же не псих! У меня никогда не было галлюцинаций! — Он снова взвился: — Я оставил Еву с ножом в спине…

— Разберемся! — коротко бросил Горшков.

На «скорой» он вернулся в город, в прокуратуру, врачу отдал распоряжение отвезти Немову в психбольницу, после чего подошел к машине лесника, ехавшего следом за «скорой».

— Пройдемте!

— Итак, Владимир Елисеевич, — Горшков уже занес краткие биографические данные в протокол допроса свидетеля. — Расскажите как можно подробнее, что произошло.

— Мы встречались с Евой Яковой почти месяц — гуляли в парке, ходили в кино, в кафе. Наконец она согласилась поехать ко мне, в мою избушку.

— Извините, какие между вами были отношения? Дружеские? Или?..

— Она понравилась мне с первого взгляда. Такой девушки никогда прежде я не встречал.

— А она? Как она к вам относилась?

— Мне кажется, то есть я надеюсь, что небезразличен ей. Иначе зачем она встречалась бы со мной?

— Прошу, продолжайте!

— Понимаете, — он вдруг заволновался, заерзал на стуле, — мне неловко рассказывать вам…

— Советую вам преодолеть естественную мужскую сдержанность. Интимные подробности можете опустить, — Горшков правильно понял, почему мужчина замялся.

— В общем, все было просто замечательно. Мы выпили шампанского, о чем-то говорили, и вдруг Ева побледнела, потом покраснела и сказала: — Я хочу любить тебя! Хотя мне уже хмель ударил в голову, я почему-то растерялся. Она всегда была очень сдержанна, не позволяла даже прикасаться к себе, а тут… Пока я раздумывал, почему она резко переменилась — от недотроги к… ну, скажем, легко доступной девице, Ева разделась…

— У вас горел свет?

— Нет. Уже нет. Перед тем как сказать эту фразу, она выключила бра.

— Продолжайте.

— Она легла и сказала: «Иди ко мне!» Я тоже разделся и лег. — Лицо мужчины покрылось пятнами стыда, он не знал, куда девать глаза.

— Достаточно, — сжалился Горшков. — Как произошло убийство?

— Еву вдруг с силой придавило ко мне, она слабо вскрикнула и стала неподвижной. В ужасе я осторожно выбрался из-под нее и тут услышал чьи-то удаляющиеся шаги. Вскочил с постели, включил свет. О боже, это было ужасно, — он закрыл руками лицо. — В спине Евы торчал нож. Я сразу кинулся к машине, чтобы ехать за «скорой». По тропинке, удаляясь от дома, бежала женщина. Между деревьев я увидел машину…

— В темноте?

— Разве вы не заметили, что сегодня ночь полнолуния? Когда она открывала дверцу своей машины и повернулась боком, я понял, что она горбатая. Пока я завел свою, она была уже далеко. Но я все же почти нагнал ее при въезде в город, а потом вдруг потерял из виду…

— Она поехала в милицию, — пояснил Горшков. — Но почему вы не оказали помощь девушке?

— Я был уверен, что ее нельзя трогать, где-то читал или слышал. И решил не рисковать и привезти врача. — Он печально усмехнулся: — Но почему она заявилась к вам?

— Как ни странно, но она преследовала ту же цель, что и вы: ей нужна была «скорая». А поскольку мы с Ядвигой Павловной — старые знакомые, она и обратилась за помощью ко мне.

— Так вы ее знали раньше?

— Да, она — родная тетка вашей девушки — Евы Яко-вой.

— Как? И Еву вы знали раньше? — Безграничное удивление появилось на лице мужчины.

— Владимир Елисеевич, это отдельный разговор. Давайте закончим ваши показания. — Горшков потер набрякшие от усталости веки. — Уже третий час…

— Но я все рассказал. Остальное вы знаете.

— Скажите, когда вы сидели с Евой вдвоем, выпивали, разговаривали, вы не ощущали чего-то необычного?

— Чего именно?

— Ну, может, вам послышались какие-то посторонние звуки. Шаги, например…

— Вы имеете в виду ощущение опасности?

— Можно сказать и так. Место, где вы живете, достаточно удаленное от города, уединенное.

— Но я живу в этой избушке несколько лет, и, слава богу, никаких происшествий не случалось: ни зверь, ни тать в человечьем обличье не забредали. Первые два года я, конечно, постоянно был начеку, но постепенно привык…

— И потеряли чувство опасности, — досказал Горшков.

— Я был так поглощен Евой…

— Ничего удивительного — такая красота.

— Куда же она пропала? — вдруг спохватился мужчина. — Не могла же раствориться в воздухе. И постель… Будто на ней никто и не лежал, ни одного пятна крови… А нож? Вы нашли нож?

— Наши сотрудники уже производят осмотр вашего дома и близлежащей местности. Прочитайте и распишитесь вот здесь, — указал Горшков место росписи. — Можете быть свободны. Понадобитесь, вызовем повесткой. Если у вас появится что сказать, звоните 02. Мне доложат.

Свидетель уехал, и Горшков погрузился в оцепенелое раздумье: «Странное происшествие. Оба твердят об убийстве, а потерпевшей нет. Если ее не забирали ни Немова, ни Дудников, то, значит, это сделал кто-то еще, о ком не знают ни он, ни она, когда оба они — и преступник, и свидетель — мчались в город. Но — зачем? С какой целью? Спасти? Или — уничтожить труп? Как этот некто оказался на месте преступления, если оно имело место? Случайно? Преднамеренно? Кто это может быть? Отвергнутый ухажер? Бывший любовник, горящий жаждой мести? Сначала выследил, а потом решил отомстить? А Ядвига? Кстати, способ убийства тот же самый — нож в спину, — как и тогда, с теми двумя мужчинами. Неужели она убила и тех двоих? Но — Еву… Почему Еву? Может, случайность? Намеревалась убить Дудникова… Постой, постой! Он сказал, что выбрался из-под… — Даже мысленно Горшков ощутил неловкость оттого, что вторгается в такие подробности интимных отношений. — Значит, удар ножом предназначался ему. О Господи! Но откуда взялся еще кто-то?» Его размышления прервал вошедший Дроздов.

Горшков и не заметил, что наступило утро и его коллега вернулся с осмотра места происшествия, куда он сам его послал.

— Евгений Алексеич, — невыразительным голосом обратился он к Горшкову. — Не иначе черти унесли нашу потерпевшую.

— Неужели ничего?

— Следов много, и от мужской обуви, и от женской. Сняли отпечатки с бутылки, с фужеров, с дверной ручки…

— Нож?

— Так искали, что иголку бы нашли. Светло ведь. Евгений Алексеич, а может, они оба психи, и всё лишь в их больном воображении?

— Нет, Арсений! Если допустить даже, что они психи, то надо допустить также, что они сговорились. Ведь оба показали, что убийство было совершено! Или — покушение на убийство.

— Но я понял, что никто из них не прикасался к потерпевшей, не увозил ее. Куда она подевалась? Я же говорю, черти уволокли.

— Если не они, то кто-то еще. Пока их не было.

— Уже целая толпа получается, — сыронизировал Сеня. — Откуда он взялся? Из-под земли или с неба упал?

— Вот и я думаю: откуда? Кто? — вздохнул Горшков. — Ну, ладно, утро вечера мудренее. Хотя оно уже наступило. Давай-ка на пару часиков по домам, а потом в клинику к Немовой. Может, ее показания прояснят что-либо.

— Немова нуждается в длительном лечении, у нее тяжелая психическая травма, — категорически заявил врач.

— Но она, возможно, преступница! — не сдержавшись, выкрикнул Горшков: этого только не хватало.

— У нас она больная, — бесстрастно констатировал врач.

— Ну, хорошо. Я могу с ней побеседовать?

— В данный момент можете. Ей только что сделали растормаживающий укол.

В сопровождении медсестры Горшков прошел к палате Немовой. Дверь палаты постоянно запиралась на ключ. Щелкнул замок, он вошел.

— Постучите, я подожду за дверью, — и медсестра заперла за ним.

В клинике было несколько спецпалат, где содержались подозреваемые в преступлениях, которые нуждались в проведении психиатрической экспертизы на вменяемость. В такой палате находилась и Немова. Неслышно приблизившись к кровати, Горшков долго смотрел на мертвенно-бледное лицо с темными полукружьями закрытых глаз.

— Гражданка Немова, вы меня слышите?

Веки дрогнули, но глаза не открылись.

— Кто вы?

— Я старший следователь Горшков, вы были у нас ночью.

— Вы ее нашли?

— Пока нет.

Врач предупредил, что больную нежелательно волновать, иначе ее состояние может резко ухудшиться.

— Ядвига Павловна, вы не могли бы рассказать, что произошло? Как вы оказались возле избушки? И почему? — Он старался задавать второстепенные вопросы, хотя уже знал на них приблизительные ответы.

— Я боялась за девочку и поехала следом. Он мог обидеть ее, — бесцветным голосом ответила Немова. — Я стояла возле двери и вошла в дом, когда погас свет.

— Зачем?

— Еву надо было спасать.

— Она кричала? Звала на помощь?

— Нет, она не могла этого сделать.

— Но почему? Ей заткнули рот? Связали?

— Нет, она была без сознания.

— С чего вы взяли? Вы же не могли ее видеть. Было темно! — Горшков невольно повысил голос.

— Я знала. У нее был устойчивый отрицательный рефлекс на мужское тело. Это было неизлечимо. А эти садисты…

— Значит, вы хотели убить его?

— Ну конечно же! Неужели непонятно? Когда я поняла, что ошиблась, было уже поздно, и я бросилась за помощью к вам.

— Если вы не могли видеть жертву, то как вы могли понять?..

— У Евы такая хрупкая спина и кожа, тонкая, как ткань… Я услышала, как она вскрикнула… — Из закрытых глаз Немовой потекли слезы. — Умоляю, найдите девочку! Может, она жива… — Руки больной задергались.

— Сестра! — Горшков вскочил со стула, застучал в дверь. — Доктора!

Через несколько минут лечащий врач Немовой появился в кабинете, где его ожидал Горшков.

— Как она? — нетерпеливо спросил он.

— Нормально. Она уснула.

— Доктор, мне нужно взять у нее показания, она должна расписаться. Когда это можно будет сделать?

— Не могу сказать определенно. У нее паралич век, надеюсь, временный.

— В таком случае, буду ждать вашего звонка.

— Да, Сеня, плохи наши дела. Преступница может избежать наказания за свои преступления, оставшись др конца дней в психбольнице.

— Разве есть худшее наказание? Помните, у Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума! Нет, легче посох и сума».

— Все это так, друг Сеня. Но тогда это дело останется неразгаданным и будет мучить меня долгие часы, дни, а может, и годы. Ну, это так, лирическое отступление. — Горшков выпрямился на стуле, посуровел. — Еще не все потеряно. Главное сейчас — найти потерпевшую, живую или мертвую. Я договорюсь с твоим шефом, чтобы выделил тебе в подмогу двоих ребят, можно из практикантов. В первую очередь — морг, затем — все до единой больницы с хирургическими и травматологическими отделениями. Далее. Объявления по радио, по ТВ, информацию в газетах — обязательно с фотографией потерпевшей. Придется вломиться в ее квартиру. Санкцию на обыск я организую, а ты бери понятых и действуй. Да, в конце объявления задай вопрос: не заметил ли кто-нибудь чего-нибудь необычного, если находился в указанном месте в указанное время.

— Например, нечистую силу… — пошутил Сеня.

— Арсений, нам не до шуток, — строго оборвал Горшков. — Да, еще. Может, кроме Яковой, в этой местности в этот промежуток времени видели кого-то еще. Я сейчас поеду к Дудникову, надо кое-что уточнить. Вопросы есть?

— Пока нет.

— Тогда действуй!

Дудников полностью подтвердил свои первоначальные показания.

— Вы утверждаете, что Ева не теряла сознания?

— За кого вы меня принимаете? — возмутился Дудников. — Я что, зверь? Или маньяк? Я… она очень нравилась мне…

— Я вам верю. Скажите, куда, по-вашему, могла исчезнуть Ева?

— Если бы я знал!.. — горестно вздохнул Дудников. — Просто ума не приложу. Если бы эта горбунья не была с вами, я бы подумал, что она вернулась и увезла Еву. Но…

— Когда вы бывали с девушкой в кино, в кафе, в парке, вы не замечали, что кто-то следит за вами?

— Не-ет, — удивленно протянул Дудников. — Мне даже и в голову не могло прийти такое. Зачем?

— Ну, скажем, отвернутый ухажер или бывший любовник, случайно встретивший Еву в вашем обществе.

— Но она говорила, что у нее никого не было!

«Странно, а те двое? Хотя уж они-то никак не могли следить за ней, ибо давно уже покойники», — подумал Горшков.

— Что ж, будем искать, — с наигранной бодростью сказал он.

Вернувшись в прокуратуру, Горшков прочитал результаты экспертизы. Следы мужской обуви принадлежали Дудникову, следы женской — Немовой и, по всей вероятности, Яковой. Отпечатки пальцев на бутылке и одном из фужеров — Дудникова, на другом — Яковой. Пришлось Горшкову поднять нераскрытое дело о двух убийствах, где фигурировала потерпевшая. Отпечатков пальцев Немовой обнаружено не было. Следов или отпечатков еще одного лица разыгравшейся трагедии, на присутствие которого надеялся следователь, обнаружить не удалось. «Черти не черти, но не сама же она ушла, не касаясь земли, или улетела с ножом в спине, — ломал он голову. — Или вернулся Дудников, забрал труп и выбросил или закопал где-нибудь подальше от дома. Но, во-первых, времени у него было явно недостаточно, во-вторых, нет смысла — убила-то Немова, а в-третьих, на артиста он не похож. Я, во всяком случае, не заметил в нем ни малейшего притворства».

Прошла неделя. Все поиски, объявления были безрезультатны. Ни живой, ни мертвой Яковой найдено не было, как не оказалось и свидетелей, видевших ее. Вокруг избушки Дудникова в радиусе километра группой оперативников был произведен повторный тщательный осмотр местности: ни следов обуви, ни клочка одежды, ни свежевскопанной земли, ни капли крови, ни ножа — орудия убийства. Ничего, что могло бы навести на след потерпевшей.

Уныние овладело Горшковым: чтобы так бесследно исчезнуть, будь то раненый человек или труп, нужно превратиться, по меньшей мере, в невидимку. Такую загадку ему еще не приходилось отгадывать. Человеческому разуму это не под силу.

— Герасим Александрович, что будем делать? — доложив о результатах, вернее, об их отсутствии, спросил Горшков.

— Что-то, Евгений Алексеевич, раскис ты совсем. Не все так безнадежно, как тебе представляется. Судя по вашей беседе с Немовой, и тех двоих мужчин зарезала она. Есть свидетель третьего — предполагаемого — убийства. Есть признание убийцы, правда, не запротоколированное. Нет трупа — это плохо. — Прокурор забарабанил пальцами по стеклу, покрывавшему стол.

— Будем искать.

— Само собой. Но в первую очередь займись Немовой. Необходимо снять с нее письменные показания, в том числе и по тем двум убийствам.

— Я жду звонка от лечащего врача, когда с ней можно будет побеседовать.

— Позвони сам. Снимешь показания и сразу передавай дело в суд.

— Ясно, товарищ прокурор.

На вопрос о состоянии Немовой, врач слегка замялся.

— Что вы молчите? В чем дело? Ей хуже?

— К счастью, нет. Но я бы посоветовал вам сейчас ее не беспокоить.

— Почему?

— По ее просьбе.

— Что-о?

— Она просила меня, чтобы я не пускал вас к ней.

— Как именно она изложила свою просьбу? Прошу повторить дословно.

— Она сказала: «Пожалуйста, не разрешайте следователю приходить ко мне. Я сама все напишу. Мне нужно, прежде чем я умру, снять с души эту тяжесть».

— И она в состоянии писать сама? С глазами все в порядке? А ее психическое состояние? Она нуждается в экспертизе?

— Я бы сказал, что в данный момент она вполне вменяема. И она начала писать.

По голосу врача Горшков определил, что он относится к больной с явным сочувствием: «Он ведь не знает, что она совершила два убийства, а возможно, и третье».

— Хорошо, я не приду, пока она не закончит. Но почему она говорит о смерти? — вдруг встревожился следователь.

— Каждый из нас может умереть…

— А если она задумала самоубийство?

— Не исключено.

— И вы так спокойно говорите об этом? Вы — врач?!

— Если бы мне предстоял выбор между психбольницей и тюрьмой, я бы, пожалуй, предпочел смерть.

— Ну, знаете! По-моему, у вас не слишком подходящие мысли для человека гуманной профессии. Я прошу вас сразу же разыскать меня, как только она закончит свою исповедь. Возможно, она и сама пожелает передать написанное мне лично.

— Хорошо.

Горшков сразу доложил прокурору о том, что узнал от врача.

— Будем ждать? Или мне все-таки сходить к ней?

— Ни в коем случае. Ты можешь только навредить своим появлением. Будем полагаться на врача, хотя он и не вызывает у меня доверия. Знаешь, Горшков, а не внедрить ли нам в клинику под видом нянечки нашу новую сотрудницу Любу Шилову?

— Но там же штаты! Все друг друга знают.

— Поговори с главврачом, пусть кого-нибудь на недельку отправят в отпуск, а Шилову зачислят временно. Ты же знаешь, что творится в больницах, людей катастрофически не хватает. Проблем, я уверен, не будет. Проверни это дело сегодня же.

— Есть! — ответил Горшков.

ЧП произошло в воскресенье, поздно вечером, после полуночи. Вся больница: и медперсонал, и больные — уже спали. Дежурная медсестра долго смотрела телевизор с новой видеокассетой, не включая звука, да так и уснула, положив голову на стол. Лишь Люба Шилова не имела права спать. Она вязала, сидя на кушетке, изредка поглядывая в открытую дверь небольшой комнатки, где находилась. Напротив была палата Немовой. Вдруг дверь бесшумно приоткрылась, и в коридоре появилась женская фигура в длинной белой рубахе. Шилова от неожиданности поднялась, уронив при этом вязание, и ступила вперед.

Немова, а это была она, исчезла. На цыпочках Люба переступила порог, вытянула голову вправо, куда направилась больная. Обзор коридора закрывал стоящий возле двери справа шкаф. Соблюдая меры предосторожности, она сделала три шага к нему, выглянула и увидела Немову. Та сидела на стуле слева от стола со спящей медсестрой, боком к Шиловой. Светился экран — шел какой-то фантастический фильм. «Неужели она пришла посмотреть телевизор?» — подумалось девушке. Она опять глянула в сторону Немовой, та сидела не двигаясь. Люба перевела взгляд на экран: изображение людей исчезло, появились какие-то слова. Телевизор был повернут в сторону стола, и девушке было плохо видно. Слова бежали как на компьютере.

Шилова снова перевела взгляд на Немову и замерла: та приподнялась со стула и в неестественно напряженной позе уставилась на экран. Любе вдруг стало страшно, по коже заструились мурашки. Медленно текли секунды — одна, другая. Внезапно Немова- выпрямилась во весь рост, глухо вскрикнула и рухнула на пол. Вскочила, протирая глаза, медсестра. Шилова бросилась из своего укрытия к распростертому телу, схватила руку, нащупала пульс.

— Что такое? Кто это? — медсестра опустилась рядом на колени.

— Это больная Немова, — тихим голосом ответила Шилова. — Звоните в милицию.

— Но зачем? Я сейчас сбегаю за врачом, он в ординаторской… — Медсестра вскочила на ноги.

— Врач не нужен. Она мертва.

— Любовь Кирилловна, как же так? Что произошло? Что ее могло потрясти? Ведь инфаркт! — Горшков сочувственно смотрел на подавленную случившимся девушку. — Это из ряда вон!

В глазах Шиловой стояли слезы: она с треском провалила первое серьезное задание. Теперь ее могут уволить или будут держать девочкой на побегушках.

— Евгений Алексеич, я не знаю, я все рассказала, правда! Медсестра спала, а больше, кроме нас, ни одной живой души!

— А мертвой? Может, Немовой что-то привиделось за окном? Оно за телевизором и не было задернуто шторой.

— Но ведь второй этаж!

— Ну, это не проблема. Существует лестница. Кстати, внизу как раз обнаружена подходящая. К тому же — поза. Вы сами описали ее как «неестественно напряженную…»

— Об окне я не подумала, к сожалению, — Шилова совсем упала духом.

— Любовь Кирилловна, выше голову. Вы неплохо справились с очень серьезным поручением. Не ваша вина, что обстоятельства сложились непредвиденные…

Шилова ушла, а Горшков стал читать написанное Немовой на больничной койке. Листы с текстом были изъяты из-под ее матраса в присутствии лечащего врача и понятых.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Показания Ядвиги Павловны Немовой.

Муж моей сестры сожительствовал одновременно с нами обеими. О нашей с ним связи никто не знал и не подозревал. Забеременели мы тоже одновременно. Я родила на три недели раньше у себя дома без посторонней помощи. Сестра родила в роддоме нежизнеспособную девочку. Я подкупила врача, принимавшего роды, и мы совершили подмену. Дочь моей сестры, то есть племянница, умерла у меня на руках. Я схоронила ее на пустыре недалеко от дома. Моя дочь стала дочерью моей сестры, она назвала ее Евой. Наш общий муж вскоре умер, и никто, кроме врача, не знал мою тайну. Вскоре и врач погибла, попав под машину. Когда случилась беда с Евой и умерла моя сестра, я задушила этого изверга, а потом инсценировала самоповешение. Подмену я совершила ради того, чтобы в будущем Ева не стыдилась матери-горбуньи.

Когда девочка повзрослела, она по-прежнему боялась мужчин и одновременно испытывала к ним отвращение. Но природа требовала своего, и я знала, что рано или поздно Ева преодолеет страх и отвращение. В то время как она познакомилась с первым мужчиной, в нашей лаборатории был получен опытным путем новый лекарственный препарат. Я решила защитить дочь любыми средствами, иначе она могла сойти с ума. Она делилась со мной всем, часто против своей воли. Если я начинала подозревать, что она что-то скрывает от меня, я давала ей психотропное средство, растормаживающее подсознание.

К даче этого садиста я приехала раньше их, узнав адрес от Евы, оставила неподалеку машину и спряталась в доме. Когда он навалился на нее, Ева потеряла сознание. Я говорила уже об отрицательном рефлексе. Он наверняка понял, что она без чувств, но продолжал свое дело. Стон наслаждения стал его предсмертным стоном. Я всадила ему в спину нож, потом вытащила, в мозгу мелькнуло: яблоко греха. И я воткнула нож в яблоко и закинула под кровать. Затем кое-как одела мою девочку, взяла ее на руки и отнесла в машину. Там я увидела на ней золотые украшения, сняла цепочку, два кольца и брошь, завернула все это в свой платок и выбросила по дороге домой. Когда она пришла в себя в своей квартире, я под видом успокаивающих таблеток дала ей гранулу с новым препаратом. Утром зашла к ней, она как ни в чем не бывало собиралась на работу.

— Ну, как прошло свидание? Ты вчера рано вернулась.

— Я заходила к тебе?

— Ну да!

— И что же я говорила?

— Что выпила немного коньяка и неожиданно уснула. Когда проснулась, обнаружила, что твой кавалер тоже спит. Ты оделась и пошла домой, вернее, поехала на автобусе.

Ева помнила то, что происходило до того, как она потеряла сознание, и то, что я внушила ей после. Новый препарат воздействовал на участок мозга с блоком памяти, как бы стирал то, что было с человеком до приема гранулы. То же случилось и со вторым ее ухажером. Я совершила оба убийства, отомстив за мою невинную девочку. И не раскаиваюсь.

Я безумно любила свою дочь, я убила бы любого, кто посмел обидеть ее. И третьего, этого лесника, я хотела убить. Почему вместо него оказалась Ева? Я не могла убить ее. А может, и не убила? Иначе, куда она подевалась, если была мертва? Может, я лишь задела ее? И она осталась жива? Если я все же убила ее, то моя жизнь потеряла смысл и я должна умереть. Я не призналась ей, что она моя дочь. Вдруг она возненавидела бы меня? У такой красавицы — и мать-горбунья. Красота и уродство — две вещи несовместные. Как тетку она меня еще воспринимала, хотя временами я чувствовала, что она с трудом терпит меня, что я порой вызываю у нее отвращение. Мне было больно. Но что моя боль в сравнении с моей любовью и преданностью?

Моя бедная девочка, моя дочь… Я скоро приду к тебе, и на том свете не дам тебя в обиду, я защищу тебя. Без суда и следствия я сама выбрала себе наказание — смерть.

Подписано собственноручно: Немова».

Дочитав до конца, Горшков в великом изумлении откинулся на спинку стула: «Вот так номер! Ева — ее родная дочь. Это невероятно, но я склонен поверить. Материнская любовь такова, что мать вполне способна на преступление — ради своего ребенка. Где же конец этого клубка? Есть убийца, но нет трупа. Есть труп, но кто убийца? Нет сомнений, что Немова готовилась к самоубийству. Возможно, задумала повеситься или отравиться. И то и другое она могла сделать без особых проблем. Но чтобы способом самоубийства оказался инфаркт?! Убежден, что она увидела что-то или кого-то, и это послужило причиной смерти. Вдруг она увидела мертвую дочь? Но — каким образом?» — Горшков стал перелистывать написанное, будто пытался найти отгадку между строк. В дверь постучали.

— Войдите, — недовольно крикнул он.

Вошла Люба Шилова и в нерешительности остановилась возле двери.

— А, это ты, Люба! Что-то случилось?

— Евгений Алексеич, я вспомнила, что работал телевизор, хотя и без звука. Шел какой-то фантастический фильм.

— И что, Немова смотрела?

— Не знаю, смотрела ли она фильм, но мне показалось, что взгляд ее устремлен на экран. Может, она просто сильно задумалась…

— Погоди, погоди! А когда она привстала со стула, что было на экране? Ты помнишь?

— Да, хорошо помню. Я еще удивилась, пошли какие-то слова, как на компьютере, текст полз вверх, но не очень быстро. Немова вполне могла прочитать, расстояние между нею и телевизором было не больше двух метров.

— А ты?

— К сожалению, нет. Телевизор стоял ко мне боком, видеть видела, но прочесть не могла.

— Ну, а когда шел фильм, ты могла разобрать, о чем?

— Вроде, об инопланетянах. Аппараты, похожие на тарелки, существа в блестящей облегающей одежде…

Ну, знаете, как обычно показывают в наших русских фильмах.

— Та-ак, а вдруг разгадка именно тут кроется? Когда Немова вскрикнула и упала, ты не взглянула на экран? Кончился текст или нет?

— Виновата, Евгений Алексеич, но я сразу кинулась к ней.

— Спасибо, Люба, ты мне здорово помогла.

Горшков снял трубку, набрал номер.

— Сеня! Привет! Появилось кое-что новенькое, интересненькое. Придется тебе съездить в клинику. Нужно изъять у них новую видеокассету с фантастическим фильмом и еще раз тщательно осмотреть палату Немовой.

— Хорошо, Евгений Алексеич! Мы, правда, ее уже осматривали.

— Возьми кого-нибудь в помощники. Как закончите, сразу ко мне. Я тут писаниной буду заниматься.

В плевательнице возле кровати Сеня обнаружил скрученные в мелкие шарики клочки бумаги.

— Срочно в лабораторию. Вдруг порванная записка?

— Может, ее собственная писанина? Не так написала и порвала, — недоверчиво возразил Сеня.

— Будем время терять?

— Иду, иду!

— Отнесешь, спускайся в зал для просмотра, я буду там.

Фильм действительно был об инопланетянах, о внеземной цивилизации. И летательные аппараты в виде популярных тарелок, и существа с антеннами в виде рожек на голове… И вдруг! Горшков задержал дыхание: фильм прервался, и пошел текст — крупными печатными буквами. Он нажал кнопку замедленного движения пленки: «Спасибо, Что ты убила меня. Они забрали меня домой, на планету Хита. Мне хорошо, мой мозг закодирован на бессмертие, мое тело состарится и умрет, а мозг они — существа высшего разума — переселят в другое юное тело, и так будет вечно, и я буду существовать вечно. Я бы хотела взять с собой и тебя, но ты живая, но ты живая, но ты живая…» Все. Горшков поставил кассету сначала. То же самое. Пришел Сеня. Они просмотрели еще раз — третий — уже вместе.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Горшков.

— Похоже на мистификацию, — задумчиво обронил Сеня.

— Ловкая работа, должен признаться. Ты не узнал, откуда у них появилась кассета?

— Медсестра сказала, кто-то из больных дал. Кто, не запомнила. Именно в тот вечер, когда произошло ЧП. Надо спросить больных.

— Этот текст — явная бредовуха. Но зловещую роль для психически расстроенного человека сыграла. Неужели Немова была настолько плоха или настолько готова к смерти, что чья-то скверная шутка вызвала у нее инфаркт?

— Евгений Алексеич, есть у меня подозрение, что был произведен массированный удар. Уверен, была записка, потом этот текст и, возможно, что-то еще.

— А если это «что-то» или «кого-то» она увидела в окне? Например, Еву?

— Ого, Евгений Алексеич, да у вас богатое воображение! Вам бы ужастики писать, — подковырнул Сеня.

— Но не можем же мы найти Якову!

— А с какой целью человек или двое людей решили мистифицировать Немову? Просто запугать? Или довести до самоубийства?

— К самоубийству она готовилась сама. Насчет запугивания — не вижу смысла.

— Но они могли не знать о ее намерениях!

— В этом ты прав, пожалуй. Но кто этот человек или люди? Какое отношение они имели к покойной? К ее племяннице? То есть дочери? Просто голова кругом. Ну ничего, попытаемся разрубить этот гордиев узел. Зато мы избавились от тех двух нераскрытых убийств. Пой-дем-ка, друг Сеня, в лабораторию.

Бумажные шарики действительно оказались клочками порванной записки с незнакомым почерком. Текст экспертам удалось восстановить полностью: «Смотрите после полуночи телевизор. Ключ под матрасом. Привет от Евы».

— Н-да, немудрено свихнуться — от одной записки. Медсестру, конечно, усыпили. А вот нашу Любу, к счастью, проморгали. В противном случае задание могло бы для нее плохо кончиться. Значит, Сеня, завтра с утра в клинику — опросишь больных, побеседуй еще раз с медсестрой. Буду ждать твоего звонка. Да, кстати, и насчет ключа. Как он мог оказаться в чужих руках? В палату, вероятно, попал вместе с запиской.

Через час раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.

— Евгений Алексеич, я из клиники, из кабинета главврача. Медсестра призналась, что никогда прежде с ней такого не было. Если и засыпала иногда на часок, то не раньше трех часов ночи. Сказала, что на столе стоял стакан с водой, и она его выпила. Вы были правы, наверняка снотворное. Вспомнила она и больного. Я сразу поговорил с ним. Кассету ему передал мужчина и попросил отдать медсестре, мол, интересный фильм, пусть посмотрит. По телевизору до 11.45 шел детектив, и медсестра смотрела не отрываясь. Она сама сказала. После окончания поставила кассету, и тут ее потянуло в сон и она вырубилась.

— Рассчитано все до минуты. Тебе не кажется?

— Еще бы! Прямо с математической точностью. Нашу Любу только не учли.

— И слава Богу! Описание мужчины больной дал?

— Больной есть больной, да еще психический. Очень беглое и неточное описание: высокий, светловолосый, с усиками, то ли в куртке, то ли в плаще.

— Что-то не припоминаю в нашем деле светловолосых, с усиками, — Горшков помолчал. — А впрочем… Дудников же — светловолосый! Но без усов. Правда, рост у него не скажешь, что высокий.

— Смотря для кого. Больной-то коротышка. Да, еще. Я тут лестницу осмотрел повнимательнее и кое-что нашел.

— Ну не томи, Сеня! Следы?

— Следов предостаточно, будто толпа проходила. Не мудрено, там как раз тропинка в отделения.

— Тогда что?

— Клочок волос цвета темного золота. Почти как у Евы. Только на живые не похожи, скорее — парик или что-то в этом роде. Так что ваше предположение не лишено основания. Конечно, не сама Ева, вряд ли она жива, а вот, скажем, манекен, изображающий девушку…

— Кто бы его поднял на второй этаж да еще по лестнице?

— Тогда, может, кукла?

— А ты видел когда-нибудь куклу ростом со взрослого человека?

— Видел.

— Где?

— В кино.

— В кино и не то можно увидеть. У тебя все?

— Да.

— А ключ?

— Сие никому не ведомо. В двери его никогда не оставляют, в палате тоже. Возможно, украден с поста.

— Ладно, составь мне подробную бумагу с опросом свидетелей и можешь чуть-чуть отдохнуть.

— А вы?

— Совершу небольшой вояж.

Горшков постучал, прошло минута-другая, прежде чем дверь отперли: на пороге стоял хозяин дома Дудников.

— Не ожидали? Предупредить не мог, телефона у вас нет. — Горшков цепко схватил растерянное выражение лица Дудникова и тут же объяснил себе: человек ни сном ни духом, а я — как снег на голову.

— Ну, что вы! Гостям всегда рад. Проходите! — он отступил в сторону, пропуская следователя.

В комнате было сильно накурено, в пепельнице лежало несколько окурков. Профессиональным взглядом Горшков отметил, что окурки разные, будто курили два человека: сигареты с фильтром и папиросы. Окно было распахнуто настежь.

— Накурил, проветриваю. — Дудников прикурил очередную папиросу.

— А с фильтром у вас сигаретки нет случайно? Я бы тоже за компанию подымил. Свои забыл, — Горшков похлопал по карманам.

Дудников едва заметно усмехнулся, но следователь уловил усмешку: непрост, оказывается, этот парень.

— К сожалению, с фильтром кончились.

— Жаль. У вас неприятности? — дружелюбно поинтересовался Горшков.

— Почему вы так решили?

— Курите много. По себе сужу. — В действительности Горшков не курил.

— Большей неприятности, чем та, что произошла, у меня еще не было. Из головы не идет. Что только я не передумал за это время! — В его голосе звучала неподдельная тоска. — Может, у вас новости?

— Собственно, за тем я и приехал, чтобы поделиться с вами последней новостью. Немова умерла.

— Умерла? — излишне громко выкрикнул Дудников и вскочил со стула. — От чего? Когда?

«Неужели мне послышалось? И Дудников что-то излишне эмоционально воспринял известие о смерти Ядвиги Павловны. Она ему едва знакома, можно сказать, чужой человек». — Горшков, незаметно оглядывая комнату, ответил — с небольшой заминкой: — Вчера ночью, от инфаркта.

— Она так и не вышла из клиники?

«Откуда он знает, что она находилась в психбольнице?» — Смутные подозрения зароились в мозгу Горшкова.

— Нет.

— Значит, вы так и не узнали, зачем она убила свою племянницу?

— Перед смертью она успела дать показания. — Горшков с удивлением наблюдал, как бледность покрывала лицо стоявшего возле окна мужчины. — «Господи боже мой, не он ли убил ее? Но зачем? О нем в ее предсмертном послании нет ничего порочащего, никакого компромата, как говорится. А он явно напуган. Пожалуй, зря я отправился сюда один. Да еще никому не сказал, куда поехал».

— За что же она убила Еву?

— Она ошиблась.

— То есть?

— Убить она хотела вас.

— Но что я ей сделал?

— В тот момент ничего. Но она защищала свою дочь.

За окном раздался звук падающего предмета.

— Что это? — Горшков кинулся к окну.

— Нет! Нет! Я не пущу вас! — Дудников загородил оконный проем.

Горшков бросился вон из дома, завернул за угол. Дудников опередил его, выпрыгнув из окна. Он, стоя на коленях, держал на руках золотоволосую голову Евы и, покрывая поцелуями лицо, шептал:

— Ева, любимая, очнись! Мы же не знали, что она — твоя мать…

«Показания Евы Абрамовны Яковой.

Я не любила тетку и боялась ее. Я не знала, как и с помощью чего, но она держала меня в своей власти, мешая мне жить так, как я хотела. Она постоянно внушала мне ненависть и отвращение к мужчинам. А мне хотелось любить. Я познакомилась с одним мужчиной, его убили. Второго — тоже. Я не любила их, но меня тянуло испытать близость с мужчиной. Чем больше я думала об этих загадочных убийствах, тем больше склонялась к мысли, что это дело рук Ядвиги. И эти яблоки с ножом… Это было предостережение мне, что она не допустит, чтобы я вкусила яблоко греха. Что она будет убивать всех, кого я выберу в любовники, кого я полюблю.

Когда я познакомилась с Володей, я поняла, что этого мужчину я могу полюбить. Я всячески пыталась скрыть от Ядвиги наше знакомство. Однажды она пришла ко мне и принесла очередную упаковку с успокаивающими таблетками. Но я уже не хотела пить лекарство, я превосходно себя чувствовала, я была счастлива, я полюбила. Тетка все же уговорила меня выпить одну на ночь. Я выпила и вдруг ощутила непреодолимое желание поделиться с ней своим счастьем и все ей рассказала. С того проклятого вечера я потеряла покой и сон. Теперь я боялась не столько за себя, сколько за любимого человека.

Наконец я не вытерпела душевных мук и рассказала Володе все — с самого детства. Мы придумали план. У приятеля Володи была привезенная из Японии надувная кукла. Тело у нее было как настоящее. Я купила на барахолке парик с волосами такого же цвета, как мои, и такой же длины. Когда я погасила свет и легла в постель, то незаметно сползла на пол, а Володя положил на себя куклу. Все произошло так, как мы ожидали. Ядвига бросилась к постели, всадила нож, я вскрикнула под кроватью. Ядвига побежала, Володя — за ней. Я поднялась с пола, оделась, свернула испорченную куклу и, надев туфли Володи, вышла из дома. Он вскоре вернулся за мной, завез меня к своему приятелю, где я и находилась все это время, а сам помчался к станции «Скорой помощи».

Когда мы узнали, что мою тетку не задержали, а отправили в больницу, мы растерялись. Засадить Ядвигу в тюрьму — единственный способ избавиться от нее. Некоторое время я бы еще скрывалась. А когда суд вынес бы ей приговор, мы с Володей поженились бы и навсегда уехали к его родителям в деревню, далеко отсюда. То, что ее поместили в психбольницу, нарушало все наши планы. Я сказала Володе: «Хорошо, если бы она там и осталась. Давай поможем ей сойти с ума». Я понимала, что это жестоко, но и она была слишком жестока ко мне. Он долго не соглашался. Тогда я решила его обмануть, сказав, что просто хочу напугать ее. Володин приятель — он врач-хирург — написал записку, текст придумала я. Надев халат, он прошел в отделение — там у него работает знакомый врач. Ядвиги как раз в палате не было. Он оставил там ключ и записку, договорился с больным о кассете, подсыпал снотворное в графин с водой и даже наполнил стакан. Куклу мы заклеили, и Володя поднялся с ней на второй этаж и прижал ее к окну. Мы с Геной караулили во дворе. Я полностью признаю свою вину.

Подписала собственноручно — Якова».

Пока Горшков читал показания, Ева беззвучно плакала. Слезы обильно текли по ее лицу, и она их не вытирала. Наконец Горшков закончил чтение.

— Неужели вы не догадывались, что Ядвига Павловна — ваша мать? — мягко спросил он.

— Никогда, — она громко зарыдала. — Ни одним словом, ни одним намеком… Если бы я знала! Но и она… Как она могла, зная, что я ее дочь, пичкать меня таблетками, как подопытного кролика? Это бесчеловечно!

— Конечно, можно поставить ей в вину, что она давала вам психотропные средства, но они, кстати, в малых дозах и не в систематическом употреблении совершенно безвредны. Вероятно, ваша мать считала, что все средства хороши для защиты единственной дочери.

— Если бы я знала! — повторила Ева. — Неужели мы не поняли бы друг друга?

— Гражданка Якова, я вынужден взять с вас подписку о невыезде — до суда.

— Вы не задержите меня? — удивленно спросила девушка.

— Не вижу причин для задержания.

— Но я убила свою мать!

— Вашу вину в смерти Немовой определит суд.

«Показания Владимира Елисеевича Дудникова.

Ядвига Павловна Немова умерла по моей вине. Она упала, когда увидела куклу, загримированную под Еву. Это целиком была моя идея. Якова ни в чем не виновата. Прошу судить меня по всей строгости закона.

Подписал собственноручно — Дудников».

— Не могу сказать более определенно, но, возможно, вы оба виновны лишь косвенно. Я прочел заключение экспертизы: у Немовой было больное сердце. Она могла умереть еще тогда, когда подумала, что убила Еву.

— Но и тут моя вина! — нетерпеливо воскликнул Дудников.

— Вы защищали себя и любимую женщину. А если бы не приняли мер предосторожности? Кого-то из вас на самом деле не было бы в живых. Как вы узнали, что она в доме?

— Я видел, что ее машина едет следом; потом слышал шаги, у меня острый слух; потом, когда Ева погасила свет, скрипнула дверь…

— А вам не пришла в голову мысль просто задержать ее?

— Что бы это дало? Она могла бы выйти сухой из воды, придумать какое-то оправдание своим действиям. Ева — не свидетель. Разве легко доказать покушение на убийство?

— Разумеется, трудно, — согласился Горшков. — Ну что ж, расстаемся до суда.

«Слава Богу, — с облегчением подумал он, когда Дудников ушел, — дело кажется, завершилось. Завтра с утра передам в суд».

Горшкова разбудил ранний телефонный звонок.

— Евгений Алексеич, простите, что так рано…

— Что случилось, Сеня?

— Из морга исчез труп Немовой.

— Ты в своем уме? Как это исчез?

— Мне только что сообщил дежурный патологоанатом. Вечером, как обычно, он сделал обход, все трупы, в том числе Немовой, были на местах. Пошел утром, перед сдачей дежурства, а стол, где лежало ее тело, пустой. Неужели и правда инопланетяне забрали? Раз живых не берут… Да и Ева, может, не Ева вовсе, а лишь ее оболочка?

— Ты что, спишь и сны видишь? Срочно выезжаем на место происшествия!