Искатель, 2006 №3

— Мы одиноки во Вселенной.

Навигатор произнес эти слова, ни к кому не обращаясь, глядя на стенной экран, на затянутую золотистыми облаками планету. Впрочем, кроме Художника рядом с Навигатором никого и не было. Скоро очередная посадка, очередное разочарование.

— Не верю, — пробасил Художник, — а вдруг мы именно здесь найдем цивилизацию, которая преодолела барьер Андра. Землянам ведь удалось.

— Чудом.

— А вдруг и Эпии повезло. Эпиа… совершенство, планета прекрасных снов. Ей должно повезти.

— Будет как везде. Планетный радиошум наши приборы засекли на расстоянии пятисот световых лет от Эпии. Когда до нее оставалось сто световых лет, радиошум оборвался. Выходит: местная цивилизация существовала четыреста лет по изобретению радио, а это и так на сто лет больше, чем допускает барьер Андра. Век уже прошел после того, как состоялись местные термоядерные похороны.

— А вдруг не состоялись? И эпиане что-то придумали и перепрыгнули проклятый барьер?

В ответ на иллюзии дилетанта Навигатор имел право усмехнуться и пожать плечами, но он только сказал:

— В прошлый раз, перед посадкой на Сармину-5, ты говорил то же самое.

— Да, я верю в человеческий разум…

Громкий хохот, молодой и безудержный, грянул за спинами спорящих. Он и Она, увлекшись ласками и забыв о том, что при посадке вес возвращается в полной мере, грохнулись с дивана. Хохот повторился. Поцелуи не лучшие помощники в борьбе с гравитацией.

Наконец молодые люди вернулись на диванчик, умудрившись при этом не прервать затяжной поцелуй. Экипаж корабля на милую возню не реагировал. Он. Она. Две молодые особи. Секстуристы без функций и обязанностей. Не до них.

Только старый Капитан обернулся, но ничего не сказал. Много плазмы улетело с той поры, когда к научным космическим экспедициям относились с почтением, а к высадкам на кислородные планеты готовились, как к бою. Другими стали звездолеты. Абордажные бриги превратились в комфортабельные лайнеры для туристов, а в рубках звездолетов теперь стояли пуфики и цвели цветочки в горшочках.

Корабль скользнул по верхней кромке золотистых облаков и вошел в них. Визоры сменили диапазон, и стенные экраны зазеленели. Звездолет летел над зеленым океаном Эпии. На горизонте горной грядой показалась суша. Скоро спорщики получат ответ.

Все присутствующие члены экипажа не сомневались: Навигатор прав, а Художник — нет. Барьер Андра непреодолим. и они сейчас увидят то, что не раз видели на других планетах.

Разрушенные небоскребы, радиоактивные пепелища, отравленные реки. Банды, воюющие за остатки относительно чистых ресурсов. Обычная картина конца человеческой цивилизации, так и не преодолевшей барьер Андра.

А ведь когда этот уже полузабытый мыслитель сочинил понятие «последнего барьера», назвав так разрыв между массовым распространением оружия массового поражения и неизбежной первобытной ненавистью в людских душах, никто его придумки не заметил. Мол, очередная эсхатологическая страшилка кабинетного работника. Ну считает некий философ, что сочетание сверхоружия с неизжитой первобытностью обрекает любую технологическую цивилизацию на гибель — что с того? Стандартный способ привлечь к себе внимание, всего-то.

Вскоре о философе и вовсе забыли. Стартовала Эпоха Корректности, повсеместно утверждались ее Правила. Транснациональные компании вовремя поняли, что мировой порядок можно спасти лишь уничтожением абсолютных святынь и атомизацией общества. И тогда богатый Север с примкнувшими к нему постисламскими государствами заменил Третий Интернет на глобальную инфосферу и развязал последнюю мировую информационную войну. Земля превратилась в планету одиночек. Ликвидация святынь лишила экстремистов знамен, под которыми не страшно умирать и не стыдно убивать, а фанатик-одиночка — это уже проблема сержанта полиции, а не геополитики.

Вспомнили о философе, когда пришло время дальних космических полетов и открытия кислородных планет с остатками уничтоженных человеческих цивилизаций на них. Тогда и переименовали «последний барьер» в барьер Андра. Работал он с четкостью гильотины. Прошло триста лет с появления радиовещания? Самоуничтожение. Три века технического прогресса минуло? Пожалуйте на термоядерную казнь. Обычно крах наступал из-за конфликта циничных, богатых и прагматичных государств со странами бедными, несчастными и религиозно-фанатичными; иногда пытались с помощью термояда решать социальные или национальные конфликты, но всегда в основе самоуничтожения лежала первобытная ненависть к иному. Так что сто лет радиомолчания Эпии надежд не оставляли.

— Не верю! — вновь забасил собравшийся с аргументами Художник. — Век тишины — ну и что? А вдруг эпиане преодолели уровень обычной техноцивилизации и стали сверхцивилизацией?

— Ерунда, — Навигатора утомил этот бессмысленный спор, и он не скрывал раздражения, — давно доказано, что сверхцивилизации невозможны в принципе. В метагалактике миллионы кислородных планет. Появись хотя бы на одной сверхцивилизация, она давно распространила бы свое влияние на всю Вселенную. Мы же ее звездолетов что-то не наблюдаем, следовательно, само существование сверхцивилизаций под неким природным запретом. Это очевидно и должно быть ясно даже художнику. А на Эпии будет как везде. Остовы небоскребов, разрушенные города, и нечего предаваться пустым фантазиям!

На этот раз хохот грянул с утроенной силой, причем в смех молодых вплелась густая басовая нота.

Корабль вывалился из облаков и плавно увернулся от летевшего навстречу летучего сада. К небесам тянулись своими фигурными башенками циклопических размеров и фантастической красоты небоскребы.

Такие могли быть созданы только сверхцивилизацией. Звездолет летел над Эпией, и города, один прекраснее другого, проплывали внизу. Самое главное: все они были целехоньки.

Счет их шел на тысячи. Миллионы. Миллиарды.

Они были всюду: на площадях и бульварах, в жилых помещениях и храмах, в подвалах и на крышах небоскребов, и даже в аллеях летучих садов. А когда они сталкивались друг с другом, раздавался звон, похожий на звон колокольчиков.

Сработаны были все прямоугольники из легкого серебристого металла, размеры их сторон лежали в пределе от одного метра до двух, и соотношение сторон всегда равнялось 0,63. Практически — золотое сечение.

Художник сразу назвал их «рамами», и иначе их уже не называли.

Почему такое количество рам устилало планету? Что за «картины» в них красовались сто лет тому назад? Вразумительных ответов на эти вопросы за первую неделю работы экспедиции никто дать не смог, впрочем, как на тысячи других вопросов, да и на самый главный из них: куда подевались эпиане?

Винтообразные небоскребы стояли целые и невредимые. Вдоль океанских берегов простирались прекрасные живописные города с белоснежными лайнерами у причалов. Но на всей планете не было ни одного жителя. Исход состоялся ровно сто лет тому назад и организован был образцово. Создавалось впечатление, что в считанные дни все эпиане погрузились в невиданных размеров звездолеты и навеки сгинули в далях космоса.

По утрам, как и прежде, на бульварах и улицах появлялись десятки тысяч роботов-уборщиков. По вечерам города вспыхивали миллионами разноцветных огней. Только некому было любоваться этой красотой. Планета походила на жену звездолетчика: ждет она, ждет своего милого, а тот все не летит, то ли затерявшись среди звездных туманностей, то ли очаровавшись пленом неведомых миров.

Увы, исчезло не только население Эпии, не осталось на ней и никаких носителей информации. Библиотек, инфотек словно никогда и не существовало на Эпии. О местной цивилизации кое-что можно было узнать лишь по многочисленным фрескам на стенах зданий да по скульптурным композициям на городских площадях.

Началась вторая неделя экспедиционной работы. Споры на корабле по поводу исхода не прекращались.

Большинство гипотез разрабатывали тему кризиса и мегаугрозы. Эпиане могли улететь на планету с невыработанными ресурсами. Может быть, они смогли определить, что местное солнце находится на грани взрыва и превращения в сверхновую звезду. Мощное жесткое излучение, ударившее из центра галактики, также могло спровоцировать исход. Самую оригинальную версию выдвинул Навигатор. Мол, очутившись перед барьером Андра, эпиане не стали вводить на планете Правила ЭКо, но, чтобы спастись от самоуничтожения, разделились на группы и нации, сели в звездолеты и разлетелись по разным планетам. Были и еще более несерьезные объяснения, но что удивительно, из всего экипажа лишь один человек молчал по поводу исхода, хоть и считался фантазером.

До Художника, работавшего посреди аллеи, было еще далеко. Они шли по мягким, ковровым плитам и нежно обнимали друг друга. Золотые листья раскрытыми веерами опадали с густых крон и заметали серебристые прямоугольники. Просторная высокая аллея выглядела храмом. Она шепнула:

— Тебе не скучно со мной?

— Нет, — Он крепче сжал ее плечо, — мне здорово. А тебе не скучно со мной?

Ответа Он не дождался, девушка ответила вопросом на вопрос:

— Тебе действительно хорошо?

— Да. Спасибо, милая. Все получилось замечательно.

— Мне тоже понравилось.

— Может, в следующий раз купим тур экстремального секса?

— Разве тебе было плохо сейчас?

— Нет. Замечательно.

— Пусть все так и будет, мой хороший. Какие мы сегодня замечательные фрески нашли — ну и бани на этой планете! А позы изображены какие интересные. До чего додумались!

— Сверхцивилизация.

— По-моему, у нас получилось не хуже. А если мы еще эпианские сексприспособления попробуем! Смотри, Художник, кажется, решил отдохнуть. Пошли к нему, он интересно рассказывает. Тебе не хочется?

Она заглянула своему дружку в лицо и повторила уже утвердительно:

— Тебе не хочется. Потому что он из бывших отчужденных?

— Не пойму я его.

— Я сама его поначалу побаивалась. Все-таки бывший отчужденный, да и взгляд у него такой, будто мы все в жизнь только играем, а он узнал о ней что-то самое важное, настоящее.

— Еще бы. Пять лет без инфосферы.

— А я без нее и дня не проживу! Пошли, а? — улыбнувшись, Она снова заглянула ему в лицо.

— Ладно. Только Художник мне говорил, что не любит, когда ему мешают во время работы.

— А мне, что будет рад видеть меня в любое время! Вдохновляю я его.

Она подмигнула, лукаво улыбнулась другу и потащила его золотой аллеей.

Звякнул колокольчик — это Он споткнулся о серебристый прямоугольник, и присевший на этюдник Художник резко обернулся.

— Это вы?

На лице его мелькнула тень разочарования и тут же исчезла.

— Кого-то ждешь? Наверное, мы помешали? — спросила Она.

— Нет, нет. Я рад. Минуту.

Подступившись к полотну, он положил несколько энергичных мазков, сделал шаг назад, оценивающе наклонил голову. Отстранился. Затем вернулся к молодым людям.

— Сегодня я натянул холст на здешний прямоугольник. В нем особая энергетика. Уверен, сто лет тому назад в этих рамах были прекраснейшие картины, которые эпиане забрали с собой.

Она незаметно подмигнула дружку и самым невинным голоском пролепетала:

— А Навигатор говорит, что в серебристых рамах были пленочные экраны, носители всей информации Эпии, и живопись тут ни при чем.

— Навигатор мыслит по приборам, ему местный колорит не понять и не почувствовать. Здесь жила цивилизация художников: кто бы еще мог построить такие небоскребы и такие города? Это ведь сама эстетика в камне.

— А куда улетели эпиане? Навигатор…

— Так и спросите у Навигатора! Наверняка он вам расскажет кучу умностей.

— У него много версий, а ты молчишь.

Художник басовито хохотнул, что-то его развеселило. Резко оборвав смех, он сказал:

— Знаешь, почему я молчу? Я знаю ответ, я знаю, куда они улетели, а вот Навигатору этого не узнать никогда.

— Почему?

— Да потому, что эпиане никуда не улетали. Я чувствую: они здесь, рядом. Однажды проснемся, а вокруг нас бурлящие города. Навигатору такого не понять. Он человек правил, а такому никогда не понять логику сверхцивилизации. Сама наша экспедиция бессмысленна, ей ничего не добиться. Они ищут эпиан, а надо найти их душу. Эх, мне бы найти один-единственный холст, одну картину. Неужели среди миллиардов оставшихся рам мы не найдем хотя бы одну с картиной? Вот тогда… смотрите!..

Он потащил туристов к своей картине и едва не свалил ее.

— Что я изобразил? Говорите.

— Ну, аллею. Осень.

— Чепуха! Смотрите в глубь. Нет? Это ведь окно в рай, в сказочный храм. Неужели не чувствуете, что там, в сокрытой дымкой дали, таится ответ на ваш самый главный вопрос? И что в глубине аллеи к вам может подойти самый лучший ваш друг?

Он хмыкнул:

— Да не хочу я здесь ни с кем встречаться. Мне и одному хорошо.

— Не спорю, тебя так воспитали. Нас воспитали. Мы — союз одиночек. Я ни в коем случае не критикую Правила, но они лишили нас права на убеждения, а с убеждениями мы потеряли и лучшую часть души. Вместо того чтобы выстрадать общие идеалы, мы замкнулись в себе. Общество распалось на молекулы, а о чем молекулам говорить друг с другом? Мы обрели инфосферу, но потеряли настоящих друзей.

— Идеалы, настоящие друзья — ведь это все древний хлам, отвлекающий отдела и развлечений. Зачем он нужен?

— Тебе я не могу объяснить. И все-таки: жили когда-то замечательные, великие люди, которые мечтали о всечеловеческом братстве, о том, чтобы спасти мир не запретами, а душами, о том, чтобы не к разъединению прийти, а к единству. Да, мы разбежались, чтобы не покусать друг друга, а счастливы ли мы?

— Разумеется. Мы счастливы! — звонко воскликнула Она. — И не меньше эпиан.

— Эпиане, — Художник вновь перешел на шепот-бормотанье, — надеюсь я на них. Это был счастливый мир, и только через искусство мы поймем его душу. Только бы найти то, что было в рамах. Уверен, мы увидим прекраснейшие картины!

Раздался звонок общего вызова. Связь была плохая, но голос Навигатора все узнали сразу.

— Всем, и в первую очередь — Художнику. Я нашел фрески с изображением не пустых рам. Похоже, это действительно картины, да еще прелюбопытные. Нашему Художнику понравится. Даю координаты…

Коммуникаторы определяли место, откуда приходит сигнал, с точностью всего в сто метров, поэтому Он, Она и Художник внимательно слушали Навигатора. В его голосе иногда прорывалась саркастическая хрипотца. Наверное, эфир шалил.

Туристы на своем двухместном аэре прилетели первыми и сразу прошли в зал, где их встретил Навигатор. На громадной фреске были изображены идущие эпиане со знакомыми серебристыми и на этот раз не пустыми рамами в руках.

Движение на фреске было организовано от центра, от стоящего там ясноликого юноши с палитрой в руках; именно от него во все стороны расходились улыбающиеся, счастливые эпиане, несущие большие картины в знакомых серебристых рамах.

Он и Она переглянулись, и грянул молодой смех. На всех холстах во весь их размер было изображено одно и то же — черный прямоугольник.

Смех стих. Вошел Художник. И когда все улетели на корабль, он еще долго стоял перед фреской, перед черными прямоугольниками, вглядываясь в их бездонную пустоту.

— А я знаю, куда делись эпиане!

— Не может быть.

Он попытался притянуть подружку к себе. Она осторожно отстранилась.

Мимо летучего сада, на газоне которого лежали юные туристы, проплывали редкие золотистые облачка. Солнце заваливалось к горизонту. День катания на зеленом островке летучего сада заканчивался.

Она сказала:

— Помнишь, Навигатор говорил, что черные прямоугольники — это инфоэкраны, входы в эпианскую инфосферу.

— Ну?

— Вот эпиане и ушли в свои экраны!

— Не смешно. Все эти уходы в виртуальные миры стали общим местом двести лет назад.

— Пусть. А в чем я не права?

— Ладно. Куда тогда делись сами экраны?

— Не знаю.

— То-то.

— Полетели к Художнику, мне интересно его мнение.

Он хотел что-то сказать своей подружке, но передумал. Вздохнул только и поднялся с травы.

— Это не экраны. Навигатор, как всегда, попал пальцем в небо!

Художник отшвырнул кисть и поднялся со своего низенького стульчика. По золотой аллее гулял грустный осенний ветерок, а тени от этой грусти остались и на холсте.

— Ну почему не экраны? Я так все красиво придумала!

— Потому! — было воскликнул Художник, но пересилил себя и заговорил медленно, чуть давясь, сдерживая свой бас и темперамент.

— Даже на фресках в черных прямоугольниках чувствуется особая энергия. Навигатор прав в одном, в том, что искусство эпиан полно символов; но он забывает, что с Эпохой Корректности мы разучились символы понимать. Но ведь изображенный на фреске фейерверк за спинами уносящих прямоугольники людей тоже что-то значит? Вдруг у эпиан совсем другое зрение? И там, где мы видим черную дыру, они видят оконце в рай? И вообще…

Рассуждал Художник долго и путанно, а закончил своей любимой мыслью:

— …нет, нам никогда не раскрыть тайны эпиан. Прекрасные храмы, вся архитектура, устремленная к небесам, говорят о том, что они не запретили себе решать вечные вопросы. Есть ли Бог? Для чего люди и цивилизация? Что есть Вселенная? Эпиане не испугались этих вопросов и каким-то чудесным образом не погибли. Они преодолели барьер Андра.

— И сгинули в неизвестном направлении, — моментально подхватила Она. — А люди живы.

— Какой ценой? Опустились на четвереньки перед барьером Андра и закрыли на него глаза. Как мы поймем эпиан, если понятия не имеем, в чем смысл существования сверхцивилизации? Отказавшись от богов выдуманных, как мы поймем богов настоящих?

После небольшой паузы Она тихо спросила:

— У тебя есть бог, Художник?

— Есть. Частный. Разрешенный.

— Я так и знала. А зачем он тебе? Неужели без бога нельзя жить просто и счастливо?

— С годами поймешь. Или не поймешь.

— Говорят, частный бог — это очень современно и прикольно, а мне он не нужен.

— Во-первых, это не так уж и современно. Личные, частные духи были еще у североамериканских индейцев, гм, удивительная земля. Во-вторых, любой бог — хорошая опора, особенно если задумаешься о том, что от тебя останется после смерти.

— Чепуха! Какая ерунда! — Выбежав на середину аллеи, Она взмахнула руками и закружилась под вечными, золотыми кронами. — Я буду жить вечно! Никогда не умру! Я не буду стареть! Навсегда останусь молодой! Зачем придумали старость? Какая глупость! Я прикажу себе не стареть! Ведь все зависит только от меня!

Накричавшись, Она захохотала, ухватила под руку своего парнишку, чтобы его увести, но тот неожиданно не поддался и сам спросил:

— А как зовут твоего бога, Художник?

— Его зовут Джон.

— Но это смешно.

— Бог по имени Джон — да, смешно. Он жил несколько веков назад и учил тому, что все люди — братья. Я молюсь его словами.

— А мне вот не нужен бог по имени Джон, и молиться я пока не собираюсь. Кстати, выдай хотя бы одну из твоих молитв.

— Хорошо. Тс-с, — когда Художник говорил что-то важное, он всегда переходил на шепот-бормотанье:

— А разве он не един?

— Мне бы хотелось, чтобы людей связывало еще что-то, а не только секс и инфосфера.

— А зачем?

Своей корявостью вопрос, похоже, озадачил Художника, и он ничего не ответил. Может быть, и не мог ответить.

— Все понятно, — Он обнял свою девчонку за плечи.

Когда Художник уже ничего не мог услышать, Она сказала:

— Все люди — братья. Глупо, наверное, но мне бы хотелось.

— Ерунда пещерная. Надо быть одному, ни от кого не зависеть, ни на кого не надеяться. Иначе не выжить. Это нормально, и я люблю быть один.

— А я?

— Ты — исключение. И не забивай свою головку этой ерундой отчужденных.

— Хорошо, миленький.

Быстро темнело. Вечер превращал золото крон в свинец. В глубине улиц сгустились тени. И чудилось, что затаившиеся в тенях эпиане с неодобрением смотрят на чужую юность, так неосторожно вторгшуюся в неведомый ей мир.

Игровой городок размерами не уступал небольшому земному городу. Он и Она в этом деле знали толк и сразу поняли, что натолкнулись на эпианский центр аттракционов и развлечений.

Огнедышащие драконы и чудовища на фресках, в человеческий рост куклы магов и волшебниц, пещеры, лабиринты, гирлянды, веселые чащи — все напоминало развлекательные парки Земли. Только город был мертв. Ни души. Ни несчастной бродячей кошки. И невысказанное очарование детской карусельки замерзающей в снегах.

Бросив аэр с включенным радиомаяком у высохшего фонтана, юные туристы пошли бродить городом.

Костюмерная обнаружилась в третьем по счету павильоне. Сперва Она немножко испугалась эпианских манекенов, а потом пришла в восторг от громадного зала, битком набитого разнообразной одеждой, которой хватило бы на мегаполисный карнавал.

— Посмотри на это чудо!

Она ухватила белоснежное платье, сделанное из пушистых перьев, и через миг превратилась в принцессу.

— Давай переоденемся эпианами и, когда Художник будет работать, пойдем к нему по аллее. Представляю его физиономию!

Он выбрал алого цвета костюм и шляпу с пером. Перед восьмиугольным зеркалом предстал славный рыцарь.

— Отличная идея. Летим?

Принцесса ласково обвила шею дружка руками и прошептала:

— Не торопись, мой рыцарь. Ведь мы переоделись не только для шутки, правда?

О своих эпианских одеждах юные туристы вспомнили далеко за полдень.

Принцесса и рыцарь шагали городом развлечений. Заблудиться они не боялись — коммуникатор штука надежная.

Сказочный город был прекрасен. Каждая улочка открывала вид на необыкновенной красоты дворец, каждый поворот изумлял и обещал удивительную находку. Время от времени под ногами юных туристов звенели колокольчиками серебристые прямоугольники. Здесь их было особенно много.

— А вот сюда я точно никогда не войду, — сказала Она и указала пальцем в сторону громадной башки с широкой раскрытой пастью. Тройной ряд ее стальных драконьих зубищ оформлял вход в павильон.

Он осторожно, стараясь не дотронуться до металла клыков, заглянул в эту гостеприимно распахнутую «дверь» и увидел ведущие вниз ступеньки.

— Там…

Но Она уже выдернула его из пасти.

— Не надо. Жутковато мне. Гляди, как он глазищами нас гипнотизирует, заманивает.

— Ерунда. Здесь уже сто лет ничего не работает.

— Я прошу тебя.

— Там что-то черное на полу.

— Ну и что?

— Надоели споры наших умников. Вот будет здорово, если мы с тобой первыми во всем разберемся.

И Он исчез в пасти, видимо, с костюмом получив изрядную долю рыцарского мужества. Она топнула ножкой. Прошлась в одну сторону, в другую. Подпрыгнула на месте. А потом на четвереньках, хотя зубы чудовища позволяли входить не наклоняясь, отправилась за своим дружком.

Это был он. Целый и невредимый, без единой пылинки или крошки на поверхности, будто и не прошло сто лет. В глубине его клубились, завораживали черные разводы.

Принцесса шагнула к бездонному провалу черного прямоугольника, но наткнулась на руку рыцаря.

— Постой. Ничего не трогай. Мы должны срочно доложить на корабль. Интересная штучка, какой-то черный туман в раме. Корабль? Капитан? У меня хорошая новость. Какая? Мы нашли его. Не догадываетесь? Да. Черный прямоугольник. Да. Целый. Не тр-р-ро…

Рыцарь прыгнул. Опоздал. Принцесса дотронулась пальчиком до серебристой рамы, и сразу же тройной ряд стальных зубов с лязгом сошелся. Ловушка захлопнулась. И в тот же миг раздался дикий визг — это кричала Она, указывая пальцем куда-то в сторону ступеней. Там, рядом с лестницей, в глубокой и плохо освещенной нише лежали тела двух эпиан.

— Самое главное, что мы успели сообщить о прямоугольнике, наши координаты теперь известны. Нас найдут, догадаются, что мы в ловушке, раз связь пропала. Нас обязательно спасут.

Рыцарь гладил принцессу по плечу, шептал слова утешения. Он лгал. И Она это знала. Координаты коммуникатора определяются с точностью до ста метров, а сто метров — слишком много для здешних лабиринтов. Да пока долетят. А уже трудно дышать, скоро воздуха в этом склепе вообще не будет…

Би-би. Би-би.

Она упрямо нажимала клавишу вызова. Бесполезно. В эфире тишина. Стены подземелья, сделанные из светящегося материала, фактурой схожего с бетоном и пластмассой одновременно, радиоволны не пропускали.

Би-би. Би-би-би.

Она продолжала долбить клавишу. А что оставалось делать? Волшебной кнопки, которая бы открывала стальную тройную дверь, они не нашли. Кислорода в этом бункере оставалось, может быть, минут на двадцать.

Би-би.

Слезы на ее щеках уже высохли, оставив ясно различимые дорожки. В лице, взгляде проявилось оцепенение, вызванное встречей с неизбежной смертью.

Би-би-би…

Она отшвырнула коммуникатор, прижалась к плечу друга.

— Милый, я не хочу умирать. Не хочу. Мы ведь не умрем? Не задохнемся? Придумай, миленький, придумай что-нибудь!

Он уже молчал. Только гладил ее по плечу. Он был молод, но далеко не глуп, пусть таковым порой с вызовом и прикидывался. Он сразу понял, что у них нет никаких шансов, может быть, чересчур сразу.

— Что ты молчишь, миленький? Не молчи, прошу тебя.

— Мы не задохнемся. Это нам не угрожает. Видишь голубоватый газ под потолком? Чувствуешь сладкий запах? Похоже, мы попали в камеру для мумификации. Мы останемся молодыми, как та парочка в нише. Навсегда.

— Я не хочу превращаться в мумию, я жить хочу, миленький.

— Чепуха. Если местные отсюда не смогли выбраться… заснуть, заснуть…

Внезапно он отвалился к стене и свернулся калачиком.

— Миленький!

— Отстань… куда ты?., ха…

Ему хотелось рассмеяться, но сил не хватило. Как смешно она бегает на четвереньках. А черный прямоугольник оббежала — боится его, глупая. Ну зачем она тормошит эти несчастные мумии? Ха, она что, целуется с ними? Чепуха. Все чепуха. Бегай на четвереньках — не бегай. Двигайся — не двигайся. Конец один… смешная, какая она смешная… стащила у мумии золотую побрякушку, ладит себе на висок, сумасшедшая… поднимает черный прямоугольник… прислонила к стене… бедняжка… ну не надо, не надо столько поцелуев, не надо меня целовать… не будите меня…

Видя, что поцелуи не помогают. Она принялась его трясти. Глаза ее сверкали безумием.

— Вставай, миленький, мы спасены. Мы еще успеем спрятаться в черный прямоугольник.

— …сумасшедшая… бедная… иди куда хочешь… меня не трогай!..

Он оттолкнул ее и попытался вновь забиться под стенку. А Она метнулась к мумии эпианина, сорвала с его виска золотистый диск и уже из последних сил подползла к своему дружку. Поднесла к его глазам золотую шайбочку и указала на такую же на своем виске.

— Черный прямоугольник — это не экран, не картина. Это дверь. — Она постучала пальчиком по шайбочке: — Отсюда узнала. Диск — это и коммуникатор, и эпианская инфосфера. Дай тебе его прилажу возле уха, увидишь, там картинки ярче, чем в инфосфере.

— Уйди… убери гадость… я сплю… я в голубых облаках…

Он злобно и больно лягнул ее ногой. Она не отреагировала, достала из широкого браслета крохотный флакончик и принялась духами натирать нос своего дружка. Молодежные духи победили дурман сверхцивилизации. Глаза его открылись, с лица сошла блаженная улыбка. Для убедительности тряхнув его за воротник, Она затараторила:

— Пойми и поверь! Мы спасемся, если ты поймешь и поверишь! Соберись… я сама не все поняла, но спасение в черном прямоугольнике… все эпиане ушли в них, кто в одиночку, кто с семьями… черные прямоугольники — это генераторы идеальных, счастливых вселенных для входящих… Эпиа оказалась гнездом, из которого эпиане разлетелись по миллиардам новых, удивительных миров… каждому человеку, каждой семье — волшебную, дивную вселенную с единым человечеством… эпиане тоже страдали от одиночества, но нашелся гений и изобрел… это здорово!., а мы спасемся… мы получим целый мир, созданный лишь для нас, получим мир, где все люди — братья… давай войдем в черный прямоугольник, он схлопнется за нами в другие измерения и спасет нас… я задыхаюсь, миленький, я не хочу, не хочу превратиться в мумию, как эти… они были слишком счастливы здесь… не захотели иного… а я жить хочу… с тобой, миленький… ты все понял?..

— Да… да пошла ты… — то ли зарычав, то ли замычав, он снова лягнул, попал по ее протянутой руке. Золотая шайбочка покатилась в сторону.

— Пошла ты… со своей счастливой вселенной… меня не трогай…

И Он отполз и забился в самый угол.

Она заплакала.

Возвращение научной экспедиции с Эпии, ее результаты стали сенсацией. За последние десятилетия впервые факт прилета научно-исследовательского корабля попал в топ-десятку новостей инфосферы.

Сенсацию произвели банные фрески эпиан и удивительные сексприспособления, на них изображенные. Необыкновенно простые и эффективные, эти приспособления революционно меняли всю технику секса, а уж в этой области, как казалось до эпианской экспедиции, ничего нового на Земле не будет придумано никогда.

Пресс-конференции членов экипажа транслировались в инфосфере беспрерывно. На одной из них вскользь зашла речь и о странном трагическом случае, имевшем место во время экспедиции.

История действительно звучала странно.

Двое молодых туристов сообщили о находке артефакта, черного прямоугольника. Затем связь оборвалась. В подвале, из которого поступил звонок, были найдены валявшиеся на полу коммуникаторы, пустая рама, при-слоненная к стене, и мумии двух эпиан, юноши и девушки. Выходило, что каким-то непонятным образом черный прямоугольник превратил земных туристов в эпианские мумии, после чего исчез из рамы.

Рассказал всю эту историю капитан звездолета, но так как именно он отвечал за безопасность участников экспедиции, ему никто не поверил.

Молитва Художника