Искатель, 2006 №5

Нужный адрес Стас отыскал с трудом. Только после получасового блуждания в лабиринте запущенных донельзя дворов с заваленными мусорными контейнерами, вокруг которых кружили зажравшиеся голуби и шастали матерые кобели, зло оглядывающиеся на незваного гостя, наконец-то набрел на нужный дом. Трудно представить, что в двух шагах от центрального проспекта города могут находиться такие трущобы.

Теперь ему пришлось пробираться сквозь дебри проходных дворов, среди дюралевых коробок гаражей, заполонивших детские площадки, под веревками с серым от уличной грязи бельем. Солнце почти не пробивалось сквозь густую листву тополей, и порой у Стаса возникало ощущение, что здесь, за фасадом проспекта, город перестал существовать и, давно умерший, превратился в замусоренные здания, лишь одним видом своим напоминающие о прошлом старого града. И только где-то за коробками гаражей раздавались голоса играющих детей. Тонкие, непохожие на человеческие — как эхо давно ушедших дней.

И еще он изредка у подъездов на лавочках встречал старух, ловивших жиденькие лучи неяркого осеннего солнца. Старухи провожали Стаса цепкими взглядами, и он невольно ускорял шаги, чтобы быстрее свернуть за угол, чувствуя, как спину царапает взор очередной мумии с клюкой, застывшей в оцепенении среди запустелого двора. Он ускорял шаги, сворачивал в переулки, проходил под арками, петляя, будто заметал следы. И наконец наткнулся, скорее случайно, на знакомое название.

Офис «Осириса» занимал полуподвал во дворе одной из этих древних построек. Если бы не небольшая вывеска сбоку, догадаться, что здесь может размещаться искомая фирма, вообще невозможно.

Стас подошел и еще раз невольно оглянулся на пустынный двор. Закурил, разглядывая аляповатую вывеску. Непонятно все же, почему они поместили контору здесь, в грязи дворов, а не на самом проспекте, до которого рукой подать?..

То же самое он спрашивал и у своего старого приятеля Жеки еще вчера, когда разглядывал записанный корявым Жекиным почерком адрес. Тот лишь недовольно отмахнулся: «Да откуда я знаю, небось, аренда дешевле. Или не хотят лишний раз светиться… Ну, сам прикинь, старик, сколько народу ломанется, если они начнут работать в открытую?.. А у них и так клиентуры достаточно».

Все рассказанное вчера Жекой было весьма подозрительным. Но и заманчивым, слишком заманчивым, чтобы являться неприукрашенной правдой. А с другой стороны…

АО «Строймонтажсервис», в котором Стас раньше работал, накрылся медным тазом ровно год назад. Строить в городе было не на что и не для кого, если не считать очередников, — но какие у тех деньги. Обычная глубинка, где только долгов на всех и хватает. Это в столице можно вкладывать в землю «зелень» пачками и наутро, как на поле чудес, собирать золотой урожай. Здесь и люди поплоше, и земля победнее. Мертвая земля. После увольнения Стас некоторое время пытался шабашить, прекрасно понимая, что этим не особо разживешься, но сидеть на одной Ленкиной зарплате учительницы старших классов не было сил — и забудьте, пожалуйста, такое словосочетание — «мужская гордость».

Да и Танюшка растет, на следующий год ей самой в школу идти.

Так что Жека подвернулся аккурат вовремя. Выбрался словно из ниоткуда, его на «Строймонтажсервисе» года полтора никто не видел, и — будто момент выждал — с ходу, с самых первых слов после встречи начал расписывать выгоды сотрудничества с «Осирисом».

По Жекиным россказням, контора эта занималась трудоустройством. Брали людей со строительными специальностями — каменщиков, штукатуров, укладчиков, плотников, — но не обходили вниманием и остальных, порой и экзотические специальности требовались: резчики по дереву и камню, чеканщики. Куда именно набирали народ, никто толком не говорил, по слухам, куда-то за границу. Услыхав про заграницу, Стас тогда криво усмехнулся. Мол, мы люди ученые, знаем про эти заграницы, слышали. Вывезут тебя черт-те куда, отберут паспорт, и будешь ты пахать где-нибудь в Португалии, как раб… Или, того хуже, в Зимбабве.

«Не-е, старик, — тут же заметил Жека, — паспорт у тебя не отберут. Паспорт, если хочешь знать, их интересует постольку поскольку. Главное — медицинская книжка должна быть в порядке. Людей они отбирают, как космонавтов: важно, чтоб мужик был здоровый и специальностью нужной обладал». — «Подозрительно это как-то», — с сомнением заметил Стас. Жека немедленно вскинулся: «Да знаешь, сколько наших со «Строймонтажа» уже контракт заключили? Толян Толстый, Колька, Никита, Серега, с которым мы в одном дворе живем…» — «Ну, и что они рассказывают?» — Стас все еще не мог преодолеть скепсис. «Ничего не рассказывают. Контракт заключается минимум на полгода, а этот «Осирис» в городе работает всего четыре месяца. Никто еще просто не успел вернуться оттуда. Но зато Лизавета, Серегина жена, успела купить себе норковую шубу. Клянусь, сам видел рыжье, которое ей в счет аванса Сереги дали. Вроде как обрубок арматуры, только из золота». — «Ни фига, — пробормотал Стас, понимая теперь отчасти, почему «Осирис» не хочет светиться, — но откуда ж они золотишком разжились в таком количестве?» — «А тебе не все равно? Главное, что платят, и платят щедро».

Против такого довода возражать трудно. Особенно в его положении.

Сигарета стремительно догорела до фильтра. Стас выбросил окурок на кучу опавшей листвы и направился к полуподвалу. Позвонил.

Дверь открылась почти сразу же, будто стоявший за ней охранник нарочно выжидал, когда Стас нажмет пластмассовую пуговку.

Смерив явившегося цепким взглядом, охранник без единого слова отступил в сторону, впуская Стаса, и коротко качнул стриженой головой, покрытой едким загаром: тебе, мол, дальше по коридору.

Разница между запущенным внешним видом конторы и интерьером впечатляла. Стерильная белизна стен, покрытых стеклообоями, мягкий рассеянный свет растровых светильников на потолке, абстрактная роспись малахитовой зеленью подле каждой двери, разлапистые монстеры в высоких металлических кадках… Стас торопливо шел вперед, лишь краем глаза отмечая роскошный дизайн обстановки и с каждым шагом больше утверждаясь в мысли: чем бы ни занимался «Осирис», деньги у него точно водятся. В том числе и на авансы, подобные тому, что, по словам Жеки, огребла Лизка.

Короткий коридорчик закончился матовой стеклянной дверью. Стас негромко постучал.

— Да-да, входите! — раздался из-за двери приятный девичий голос.

Комната, в которую попал Стас, оказалась приемной. У множителя, выплевывавшего копию за копией, хлопотала девушка; по-видимому, она и была секретарем. Иссиня-черные волосы, подстриженные под каре, такая же, как у охранника, смуглая кожа. При взгляде на нее почему-то вспоминалась фотография знаменитого бюста Нефертити из школьного учебника.

— Чем могу быть полезна?

Стас смутился, из головы начисто вылетело, что и как в таких случаях надо говорить. Пожал плечами, скорее вздрогнул, не вынимая рук из карманов куртки.

— Я… собственно… по поводу работы.

Вышло это неуклюже и почти заискивающе. Девушка, однако, понимающе кивнула и улыбнулась:

— Проходите в эту дверь. Там вас примет наш менеджер по найму.

Кабинет за неприметной дверью подошел бы не какой-то малоизвестной фирме по трудоустройству, а преуспевающему банку. В такой обстановке Стас почувствовал себя сущим оборванцем. За обширным столом восседал неопределенного возраста человек в безупречном черном с искрой костюме. Он также был нездешне смугл и горбонос, гладко зачесанные назад волосы блестели под светом бра. Золотой «Паркер» в его руке быстро писал что-то, но стоило Стасу войти, как менеджер поднял голову.

— Проходите, садитесь. — Он завинтил колпачок ручки и глазами указал на кресло для посетителей. Стас медленно присел на край обтянутого кожей сиденья.

— Здравствуйте…

— Итак? — спросил менеджер, игнорируя приветствие, суховато, будто в продолжение давнего разговора.

Стас вдохнул поглубже — как перед прыжком в воду с высокого берега.

— Я слышал… вам нужны рабочие строительных специальностей…

Менеджер откинулся на кожаную спинку кресла, не отрывая изучающего взгляда от Стаса; его длинные тонкие пальцы играли золотой авторучкой. На левой руке червонно блеснул перстень-печатка с каким-то затейливым иероглифом.

— Да, мы заинтересованы в людях, имеющих строительные специальности. — В голосе кадровика прозвучала допустимая в таких случаях нотка заинтересованности, но лицо оставалось по-прежнему непроницаемым.

— Я каменщик, — добавил Стас и, проклиная себя за почти угодливую поспешность, продолжил: — Также имею опыт отделочно-монтажных работ… Могу работать и с электротехникой.

— Очень интересно, — вежливо заметил менеджер. — Боюсь, с электротехникой вам работать не придется… Так, говорите, вы каменщик?.. Позвольте взглянуть на ваши документы.

Стас вытащил из-за пазухи пакет — паспорт, трудовую, медицинскую книжки и прочее, что могло пригодиться, выложил на стол. Менеджер подался вперед, придвинул бумаги к себе. По лицу кадровика невозможно было определить ход его мыслей. Секунды, отсчитываемые настенными часами, тянулись с невыносимой медлительностью.

Наконец менеджер поднял на Стаса непроницаемо-черные глаза.

— Очень хорошо. — Он снова откинулся на спинку кресла, складывая ладони домиком. — Вы нам подходите. Мы могли бы принять вас на работу. Но… сперва я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Я слушаю. — От волнения Стас почувствовал, как голос стал деревянным.

— Вас устроит работа в условиях… э-э-э… жаркого южного климата?

Стас пожал плечами. Слова о Зимбабве вспомнились как сон в летнюю ночь — и тут же мгновенно исчезли с горизонта сознания.

— Мне приходилось работать в Ялте, в Адлере, там тоже жарковато.

— Вы по меньшей мере полгода, на которые заключается контакт, не сможете связаться со своей семьей — ни позвонить, ни написать… Это условие контракта.

Снова Стас не нашел лучшего ответа, чем пожатие плечами.

— Простите…. А это место, оно… за границей?

На лице менеджера промелькнуло нечто, что могло бы сойти за намек на усмешку. Почти неуловимый.

— Пока контракт не заключен, я не могу посвящать вас в подробности… Но… да, работать вам предстоит за границей.

— Загранпаспорт у меня есть, — поспешил добавить Стас. — Я просто не захватил его с собой, не знал, что понадобится…

— Не беспокойтесь, Станислав Павлович. Загранпаспорт нам не нужен. Достаточно… — менеджер сделал мимолетную паузу, как будто подбирая верное слово, — того, что есть. Единственное, что нас интересует, — это ваше согласие. Итак, вы готовы ознакомиться с контрактом?

Казалось, мир покачнулся после этих обыденных слов. В черных глазах менеджера, со спокойным ожиданием смотревшего на него, таился антрацитовый блеск. В мозгу вихрем мчались бессвязные обрывки мыслей. Стас потряс головой, осторожно, словно, боялся потерять хотя бы одну из них. Сглотнул пересохшим горлом. И наконец медленно, словно преодолевая какое-то ватное сопротивление воздуха, кивнул.

И тотчас на безупречно гладкую поверхность стола, будто материализовавшись из воздуха, лег лист контракта.

…Солнце палило нещадно; жар лился с низкого, серого от зноя, прокаленного неба, будто расплавленная медь.

Солнце Древнего Египта.

Стасу еще повезло: ему досталось место в тени каменной глыбы, которую несколько десятков человек, почти голых, если не считать набедренных повязок, медленно толкали вперед. Одни, подобно бурлакам с картины Репина, тянули канаты, опутавшие глыбу, другие должны были перетаскивать и подкладывать по ходу движения гладко отесанные валки, по которым скользил монолит, третьи — в числе которых был и Стас — с помощью деревянных рычагов подталкивали глыбу вперед пядь за пядью. Возле самой глыбы, на груде каменного мусора, словно капитан на мостике корабля, возвышался меднокожий надсмотрщик. Рядом с ним несколько босоногих музыкантов ритмично стучали в барабаны, задавая ритм.

— И — раз-два, взяли!.. И еще, взяли!.. — разносился зычный голос. Кричал и отдавал команды он, разумеется, на древнеегипетском, но интонации были столь выразительны, что понимались без перевода. Впрочем, за проведенное здесь время Стас успел выучить дюжину-другую слов — вполне достаточно, чтобы найти общий язык с местными.

Еще один слаженный толчок десятков потных человеческих тел, и монолит чуть продвинулся по широкому пандусу вперед, дав возможность секундной передышки. Мимо толкающих плиту прошли, протащились вниз три десятка других рабочих, коим предстояло впрягаться в новый камень у подножия храма и тягать его под неумолкающие стуки барабанов и крики вверх, на второй строящийся ярус. Всего, по слухам, их должно было быть три.

Полтора месяца… вернее, сорок восемь дней… Стас попытался вспомнить тот, покинутый, мир, но вспоминалось плохо, будто ушедший в небытие, полузабытый сон. Лена, Танюшка… Жека с его россказнями… «Осирис». Смуглый менеджер с перстнем…

Прочитав условия договора, Стас сказал, что подумает до завтра. Менеджер наклонил голову в знак согласия. Дома Стас с Ленкой до полуночи полушепотом разговаривали на кухне, чтобы не разбудить дочку. Лена отговаривала его, повторяла, что это подозрительно и странно… но — деньги. Проклятые деньги! И жена, и Стас прекрасно понимали, что нигде он не сможет заработать столько, сколько предлагает «Осирис». Что контора за полгода работы предлагает обеспеченность на ближайшие лет десять. Что они разом выберутся из унижения вечно просящих в долг до ближайшей шабашки и заживут как все… как положено жить. Что… да еще слишком много таких «что», о которых всегда думается с душевной мукой, как о вновь разбередившейся ране.

Наконец Ленка сдалась, сказав «делай как знаешь». Стас кивнул, обнял жену, и они еще долго сидели так, молча, под светом заливавшей кухоньку луны.

Наутро он сразу поехал туда и сказал, что согласен. Менеджер лишь молча кивнул и жестом пригласил Стаса в следующую комнату. Там стояла странная штуковина, похожая одновременно и на разукрашенную гирляндами телефонную будку, и на поставленный вертикально саркофаг. Мигали какие-то огоньки, что-то гудело, шипело, скрежетало… Стас не успел ничего рассмотреть, как его попросили войти внутрь «саркофага». Крышка захлопнулась, гудение перешло в вой, вызвав приступ головокружения и ощущение падения в никуда…

И все. Он здесь.

Сорок восемь дней из ста восьмидесяти по контракту.

Стас улыбнулся печально. В конце концов, участвовать в постройке храма великой владычицы Верхнего и Нижнего Египта царицы Хатшепсут, дочери бога Амона, — ну разве это не работа по его специальности? Да еще на которую отбирают только лучших. Только достойнейших быть строителями Джесер джесеру — священнейшего из священных мест фиванского некрополя — каждое утро отправляют к скалам, из которых медленно, но верно выступает огромный храм.

Подобного он нигде и никогда не видел. Хотя историю Египта времен фараонов знал вроде бы неплохо. Но только в его знаниях обнаружился досадный пробел, восполнять который предстояло на своем горбу, познавая могущество Египта времен Восемнадцатой династии. Исходить некрополь, уже застроенный бесчисленными гробницами фараонов и их приближенных, заглядываясь на поразительные творения зодчих, живших порой за полторы тысячи лет назад. До нынешнего его времени. Начиная с тех, кто строил храм первому правителю Фив, основателю Одиннадцатой династии Ментухотепу Небхепетра. Святилище фараона здесь, недалеко от нынешнего места строительства, в сотне метров, и во многом похоже на ныне возводимое. Но сколь мало и убого кажется оно в сравнении с храмом Хатшепсут, детская возня в кубики. Впрочем, его построили очень давно. Даже по меркам времени, в котором Стас теперь пребывал.

Джесер джесеру, возводился в отдалении от построек других правителей, в самой глуби некрополя, словно бросал вызов всем предыдущим правителям. Это и был вызов: впервые на трон Египта взошла женщина, провозгласившая свое божественное происхождение и дерзновенное равенство прежним царям, тысячелетняя история которых записана на стенах храма Амона в далеком Карнаке. Не регентом при малолетнем сыне, Тутмосе Третьем стала она, но полноправной правительницей Обеих Земель. А чтобы доказать это, предприняла поход в загадочную страну Пунт, завершившийся блистательной победой: местные жители, едва увидев мощь египетского флота и войска, сразу признали себя вассалами Египта. И обильные дары потекли нескончаемым потоком в великодержавные Фивы.

Здесь была часть этих даров: на свободных от стройки территориях разбивался сад, целиком состоящий из деревьев и кустарников неведомой страны. Еще ближе к храму вырывались два Т-образных озера — мимо них и пролегал путь в храм, — от самой границы орошаемых земель, отмеченных мощными пилонами в виде ярко раскрашенных сфинксов — возле них в шалашах ютились создатели комплекса — и до изножья нижнего пандуса. Путь, предназначенный жрецам святилища. И самой Хатшепсут.

Стас видел ее всего лишь раз, две недели назад. Тогда он еще только привыкал к яростной дневной жаре, ночью сменяющейся лютым холодом, к работе от рассвета до заката, к самим рассветам и закатам, более походящим на включение и выключение света в огромной зале — столь стремительно они проходили.

Царица явилась взглянуть на воплощение своей мысли, на творение рук своего архитектора. Молодая еще женщина в одеждах фараона, решительно выступавшая впереди длинной процессии. Невысокая ростом, она не терялась на фоне мощных стражей, напротив, оттеняла их и статью, и шагом; а всяким словом или жестом низводила до собственной тени. Всех, кроме зодчего. Стасу достаточно было взгляда, чтобы понять причину.

День только разгорался: солнце, уподобленное пушечному ядру, выстрелило из-за восточного гребня скал и стало стремительно карабкаться в зенит, орошая омертвелый воздух жаром утра. При появлении процессии смолкли барабанщики, наступила непривычная тишина. «На колени!» — поспешил рявкнуть надсмотрщик, сам незамедлительно падая ниц. И вся многотысячная толпа, зашевелившись разом в последнем движении, трепетно замерла. Царица взошла на пандус, свита суетливо толпилась окрест; одним движением руки Хатшепсут повелела всем, кроме архитектора, оставить ее. Подняла глаза: на нее смотрели десятки собственных изображений пилястр — колоссальных статуй царицы в образе Осириса, в белом одеянии, со скрещенными на груди руками, удерживающими царские скипетры с длинной подвесной бородкой. Хатшепсут улыбнулась чему-то, фараон должен во всем быть фараоном, примерно так сказала она. И прошла в дальние пределы первого яруса храма, мимо замерших резчиков, изображавших на стенах доставку обелисков из каменоломен близ священного Карнака к вырубленному глубоко в недрах скалы, почти готовому святилищу Осириса. Стас слышал ее голос, звучным эхом разносившийся по портикам, она говорила с одним только зодчим Сененмутом, но акустика храма позволяла им лишь беседовать о будущем храма и молчать о себе. Впрочем, обоим хватало и перехваченных украдкой взглядов, от которых Сененмут останавливал речь, а царица потупляла взор.

Стас смотрел на них, склонив голову, пристально разглядывал две фигуры, и сердце его невольно то замирало, то билось, все убыстряя темп. Он уже слышал о младшей дочери Хатшепсут — Меритре, рожденной в союзе с Сененмутом, теперь зодчий является ее наставником. Первая, Нефрура, уже покинула сей бренный мир, верно, еще больше сблизив, говорящих сейчас о царстве Осириса словами, за каждым из которых скрывался иной смысл. Стас опустил глаза, сморгнул невольно: тысячелетнее горе вернулось к нему, промчавшись сквозь века и отыскав его даже здесь, в заупокойном храме. Слишком близкая, невыносимо похожая история. Будто специально для него повторившаяся.

Царица и Сененмут ушли незаметно, лишь внове зазвучавшие барабаны вернули Стаса в привычный ритм работы. Но Хатшепсут еще долго являлась ему во снах, обретшая в них невыносимо знакомые черты, и этим будоража и без того переполненный впечатлениями разум, покуда единообразие действий не истерло первые, самые острые воспоминания о прекрасной царице и вечные жажда и голод не вернули его назад, к камням, где горячий воздух, налетавший со стороны пустыни, обжигал носоглотку и легкие, скрипел на зубах мелким песком, а вездесущая пыль липла к потной коже, к вечеру покрывавшейся коркой соленой грязи.

Уже в первую неделю кожа Стаса загорела до оттенка круто заваренного чая, сделав его похожим на местного, и лишь рост да выгоревшие на солнце светлые волосы выдавали в нем пришельца из иного времени.

Впрочем, в глаза его внешность почти не бросалась. Здесь было полно наемных работников из самых разных времен и стран, большинство из XIX–XX веков. Но были и такие, что пришли из начала следующего века и даже немного позже. Сокровища страны Пунт позволяли царице не скупиться на рабочую силу, которой, видимо, не хватало даже в Обеих Землях.

Поначалу Стас держался обособленно: он прибыл в одиночку, в то время как остальные оказывались на земле Египта группами в несколько человек, порой до дюжины. А потом познакомился с Вениамином из особенно большой компании, прибывшей незадолго до его появления. Вениамин завербовался в конторе «Осириса» в 2015 году, можно сказать, дал деру, когда в его родном Ростове-на-Дону случилась серьезная заварушка, стоившая немалой крови жителям города. Если верить его рассказам, тогда настала пора вербоваться куда угодно, хоть в пекло, лишь бы унести ноги.

Очень быстро они стали друзьями — как-никак, почти земляки. Странно было, что в «Осирисе» все же взяли Вениамина — сильно отличался он от здешнего контингента. Худой, нескладный, в очках с тяжелыми линзами. Он раньше работал в туристической компании, финансировавшей археологические экспедиции местного музея, сам неоднократно участвовал в них, увлекался трудами Льва Гумилева и мечтал отыскать нечто необыкновенное. Можно сказать, ему это удалось.

Очки в сочетании с набедренной повязкой смотрелись диковато. Обгоревший Вениамин здорово походил на Махатму Ганди.

— Меня в учебниках истории всегда удивляли масштабы древнего строительства, — говорил он вечерами, когда они хлебали самодельными ложками супец, составлявший их ужин. — Взять те же пирамиды. Там на строительстве трудились сто тысяч человек, там — чуть не двести. Но ведь людей-то в те времена было намного меньше, чем в наше! Даже если согнать в рабство все окрестное население, столько не наберется… А военные кампании, проводившиеся в самый разгар храмового строительства? Египет вечно воевал с соседями.

— Знаешь, а я в толк никак не возьму, каким ма-каром жрецы выискали способ перемещения во времени.

— Вот этого я и сам понять не в состоянии. Хотя расспрашивал, разнюхивал долго. Только одна гипотеза, и то довольно бредовая. Но, тем не менее, о чем-то подобном обмолвился жрец Осириса, когда совершал ритуал над умершим надсмотрщиком — незадолго до твоего прибытия. Похоже, около тысячи лет назад в одном из заброшенных храмов в Гизе жрецы нашли машину времени, оставшуюся, как утверждается, еще от потонувшей Атлантиды. По крайней мере, на это напирал сам жрец. Вполне в рабочем состоянии. Жрецы, видно, сразу смекнули, как использовать аппарат для своей выгоды. Раз не хватает рабочих рук для строительства тех же пирамид — теперь их можно нанять в любом будущем. А вербовать народ — что может быть проще? Достаточно найти подходящее место и время.

— Это верно, платят здесь хорошо, вот и отбоя от желающих поработать нет. Как только приходит нужда, а она на нашей планете частый гость, и хоть в Средние века, хоть в твое, хоть в мое время.

— Ты прав. И уходящему на заработок уже неважно, чего это будет стоить. Взять меня, мне было главное уйти. А остальное казалось настолько несущественным… после всего случившегося, — Вениамин замолкал, вспоминая. А потом продолжал с новой ноты: — Нет, я не зря попал именно сюда. В страну, где культ мертвых, культ Осириса, наиважнейший из всех. Знаешь, здесь только раб или самый последний бедняк не может позволить себе мумификацию, обеспечивающую прямую дорогу к судие вечного царства. Что говорить о прочих. Ведь у них по рукам чуть не шпаргалка ходит, какие три вопроса может задать Осирис добравшейся до него душе — и от правильности ответов зависит, получит ли душа успокоение или будет вечно бродить, обретая лишь краткий приют в собственном мумифицированном теле.

— Да, смешной народ…

— Просто глубоко верующий в смерть и всю свою сознательную жизнь готовящий себя к ней, — отвечал Вениамин. — В отличие от нас, ни во что, кроме денег, не верующих. Иначе не сидели бы мы здесь.

— И все же я считаю себя христианином, — возражал обычно Стас. — А потому верю в жизнь, ибо Христос «восстал из мертвых, смертию смерть поправ».

— А ожидание конца света и царствия грядущего, не означает ли все той же подготовки к переходу в иное состояние?

— Но в жизнь вечную.

— Ну, хорошо, скажи мне, возможна ли по сути своей вечная жизнь? И что подразумевать под вечностью — время существования нашей вселенной? Или нечто большее?

— После конца вселенной времени просто не будет, по крайней мере, так считает наука. И тогда жизнь, коли она сохранится, вполне может считать себя вечной.

— Да она попросту не заметит такой вечности. Ведь жизнь всегда есть ожидание чего-либо. А безвременье — удел ее извечной подружки.

И следом, помимо других доводов, Вениамин обычно приводил известный афоризм о том, что «жизнь — это смертельная болезнь, передающаяся половым путем». А если Стас оказывался бит его аргументами, читал любимое хокку, написанное позабытым автором, в противовес всему сказанному ранее, дабы возобновить их диалог:

Подобные споры у них возникали довольно часто за все время их знакомства. Но особенно в самые последние дни, когда Вениамина подкосила болотная лихорадка. К несчастью этих мест, обычное дело среди туземцев и строителей некрополя.

Осмотревший наскоро больного, жрец Осириса дал знать: недужному осталось недолго. Если не быть готовым, его душа вечно будет блуждать по миру, не зная покоя, не находя даже кратковременного пристанища в собственном мумифицированном теле. Но Вениамин покачал головой в ответ на предложение о процедуре приобщения к таинству: все заработанное золото он пожелал перевести в Ростов. «Кому?» — спросил жрец, и по тону его голоса стало ясным главное: «Осирис» прекратил свою деятельность в этом времени, в этом городе; контора спешно закрылась, обрезая последнюю связь с прошлым будущим.

Тогда он кивнул в сторону Стаса.

— Все равно у меня никого из близких уже нет, — хрипел он, обращая тусклые глаза, заполненные послеполуденным зноем разлившейся по телу болезни. — Все ушли, только я и остался. Хотел сделать подарок одной… да видно не судьба…

Он неожиданно приподнялся на локтях, вгляделся в задремавшего Стаса — время неумолимо скатывалось к полуночи, над некрополем всходила кровавая луна, до рассвета пожинавшая свой тяжкий урожай. Каждый день уходило несколько человек: уставших, не выдержавших, сломавшихся, махнувших рукой. Очнувшись от дремы, Стас поглядел на друга и осознал с колющей болью в сердце, что и этот день не будет исключением. Вот только среди ушедших будет и самый дорогой ему человек на окрестные несколько тысяч лет.

От этой мысли он вздрогнул, словно лихорадка передалась и ему.

— Знаешь, почему я здесь? — спросил Вениамин. — Почему я решил бросить все после декабрьских погромов и бежать куда глаза глядят? — Стас покачал головой. — Все дело в нем. В храме.

Он попытался поднять руку, но силы оставили болящего, Вениамин снова упал на камышовую подстилку. Стас поднял его, привалил к неостывшему камню, обломку храма.

— Я был здесь с семьей в день открытия. 2011 год, поздняя осень. Пятьдесят лет с начала реставрации. Сначала ею занимались польские археологи, советские, потом, после развала, все свалилось на плечи местных властей. Это не пирамиды в Гизе, интерес не тот. Давно забытый храм, разрушенный после прихода арабов. Пусть он и был священным местом на протяжении тысячелетий. Еще греки и римляне молились здесь, выспрашивая исцеление от болезней, — странно смотрелись их письмена рядом со статуями Имхотепа и Аменхотепа. На открытии говорили, что не надеялись воссоздать все великолепие храма, собирали по крупицам, просеивали пески, выспрашивали музеи: не попадали к ним облицовка, статуя… — он надолго закашлялся. А когда Стас хотел его укрыть, заговорил снова: — И все же он был предо мной. Восьмое чудо света, три яруса удивительных картин на стенах портиков о богах Египта, о делах царицы, о жизни… нашей жизни. Я бродил по нему, я поражался, я восхищался, я… Мне никогда не могло прийти в голову, что история сделает такой виток. Что я, волею судеб, попаду сюда. Я не поверил, когда мне предложили. Я не мог отказаться: после того как увидел храм, уже не посмел отречься от этой затаенной мечты.

Стас поднял голову. Сириус светил высоко в небе, предвещая скорый разлив вод Нила. 1510 год до нашей эры, ранняя весна. Лишь только через два века греки нападут на Трою, подумалось почему-то ему.

— Строить храм, — произнес Стас, не отрываясь, глядя на звезды.

— Этот храм, — ответил Вениамин. — Именно этот. — И после долгой, томительной паузы продолжил: — Ты говорил о жизни, мы столько спорили с тобой на эту тему, а ведь и здесь и сейчас, и там и тогда миром правит смерть. И этот заупокойный храм робкое тому подтверждение. Как, скажем, и церковь Успения Богородицы, что бы ни говорили служители грядущего культа… Знаешь, я просто хочу стать частью ее, причаститься ею. Оставим в стороне культы, я закоренелый атеист, чтобы верить в мумификацию и благость Осириса. Но они, — кивок в сторону реки, где в небольшом дощатом доме жил жрец Осириса, — они поняли бы меня. Колесо сделало полный круг, замкнув меня в себе. И я сейчас строю то, что видел, воссозданное из руин, когда-то прежде. Удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение… Смерть сильнее жизни, и когда жизнь на земле прекратится, она останется, и все созданное во славу ее, сохранится. Как пирамиды, как этот храм. Вечность бессильна перед ней. Вечность склоняет голову перед деяниями во имя смерти… Все мы — одни из дерзновенных создателей во славу царицы, мир ее грядущему праху. Царицы этого мира.

Он замолчал и уже не говорил более. А наутро, когда звезды закатились и на востоке начало белеть небо, предвещая скорый восход светила, он ушел. И едва погас Сириус и солнце все так же стремительно выпрыгнуло из-за скал, Стас подозвал знаками служек жреца бога смерти, в скорбном молчании собиравших остатки полночного пира. Вениамина завернули в полотно, ставшее его саваном, и положили в общую могилу, вместе с теми, кого в эту ночь увела с собой луна.

Стасу разрешили поприсутствовать при скором погребении. Могилу наскоро закидали землей, и только малый холм остался робким следом на глади земли. Весенний разлив смоет его, стерев земную память.

Стас развернулся и побрел к ждавшему его камню. Теперь уже в одиночестве, взялся за деревяшку, напряг мышцы и под заунывные крики надсмотрщика, под несмолкаемый бой барабанов, продолжил свой бесконечный путь по пандусам. В том самом томительном одиночестве, которое, пребывая ныне в неведомых мирах, а может быть, совсем рядом, разделил с ним Вениамин. Веривший в смерть, он даровал ему, единственному своему товарищу, шанс на спасение, на бегство от нее — на годы жизни и тысячелетия вечности. Словом, одной верой своей.

Стас качнул головой, стряхивая пот, навалился на палку и принялся толкать монолит вперед. В конце концов, работа закончится, как и любая другая, выполнявшаяся им прежде. Надо только напрячься, стиснуть зубы, надо только верить, не считая часы и дни, надо только отбросить мысли и, вслушиваясь в пульсирующий бой барабанов, подобный колотью собственного усталого сердца, толкать и толкать вверх гранит, так похожий на огромный сизифов камень. Надо верить в сказанные давно… или так недавно… или еще не сказанные слова: «все пройдет, и это тоже». Надо жить. И теперь уже не только ради себя, ради Ленки и Танюшки, оставшихся в неведомом будущем, но и ради того, кто ровно сорок дней говорил с ним о смерти, давая этим силу выжить. Выкарабкаться из оставшихся по контракту дней, вернуться и… снова вернуться — но уже в тот Египет, где храм Хатшепсут, восставший из праха, возродится в прежнем своем великолепии. К которому приложена и его рука — за три с половиной тысячи лет до второго открытия. Колесо обязано двинуться внове, возвращаясь вместе с ним, — и тогда, в память о Вениамине, он сможет произнести слова, хотя бы отчасти схожие с теми, что изрекла сама царица, приказав запечатлеть их в граните: «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила…»

Он должен выбраться, он обязан. Он дал слово, не сдержать которое невозможно. Ибо дано оно другу в самый миг расставания с ним. И еще той, что забрала его друга в вечное странствие. Им обоим. На следующие три с половиной, а может и больше, тысячи лет.