Искатель, 2006 №5

Он осознал себя в пустой комнате с оклеенными газетами стенами.

Как всегда. И, как всегда, он был обнажен и сидел на корточках в углу; бесстрастный свет голой лампочки, свисающей на длинном шнуре с центра потолка, стирал стыдливые тени, беспощадно выявляя его наготу и наготу комнаты, и это роднило его с комнатой, да и лампочка не раздражала — его больше не интересовали компромиссы. И это тоже было привычным.

Радуясь появившейся легкости, он поднялся на ноги, подошел к облупившемуся перекошенному шкафу и достал оттуда незамысловатый черный костюм. Пока он одевался и гримировался, его начала бить дрожь скорого облегчения, освобождения от сковавшего разум желания, от багровой пелены, застилающей взгляд.

Скрытый ночью, окутанный дождем, он стоял в телефонной будке и накручивал диск. Никаких контор, только «индивидуалки» — те, кто «желает познакомиться» на свой страх и риск, в одиночку. Ошибка. Серьезные намерения. Отказ. Контакт, кокетливое: «Жду с нетерпением». — «А уж я-то как!» — но он не сказал этого вслух, опасаясь ее спугнуть. Повесив трубку, он еще с минуту стоял, прислонившись лбом к стеклу, и ждал, пока успокоится сердцебиение, а потом пошел сквозь потоки воды, и в центре бури не было никого, кто мог бы запомнить его бледное лицо и лихорадочно сверкающие глаза, выхватываемые из тьмы вспышками молний.

Обитая черной тканью дверь отворилась, и он жадно впился глазами в лицо женщины. Некрасивая, но не это интересовало его: должно быть в этом лице что-то от ЕЕ лица, в каждом есть — иначе не пришла бы ему в голову эта золотая мысль. Да, вот оно — добрая складка на верхних веках… И переносица. Да, эта полоска, прикрываемая очками, будто бы украдена у НЕЕ.

«Вы Сергей?» — лукаво-бесстыжий, оценивающий взгляд из-под крашеной челки.

«Сегодня меня зовут так», — по-хозяйски ответил он этим глазам, упиваясь своим тоном. Купив женщину, он мог общаться с ней как хотел и как не мог с какой-либо другой хотя бы потому, что ни одна не пойдет с ним бесплатно. Проблемы общения, комплекс неполноценности, сублимация ассоциаций, тяжелое детство: деревянные игрушки, прибитые гвоздями к потолку, — все это давно пройдено, диагностировано, классифицировано, неоднократно пролечено, только все без толку — он по-прежнему боится женщин. Но это уже не волнует его, проблема стала гораздо глубже и в триста раз сложнее — он больше не хотел их. Он хотел только ЕЕ, признанную красавицу конторы, неприступную и недоступную ни для кого, — даже смешно, если бы не было так серьезно. До крика серьезно, до боли. Безумно серьезно. Бессмысленно серьезно. А теперь еще и смертельно.

«Сексодром готов, — сказала женщина, застелив кровать свежей простыней. — Я тоже готова».

«Раздевайся», — процедил он глазам; потом, развалившись в кресле, смотрел на это.

«Слушай, — совсем другим тоном, покусывая губу и нерешительно хмурясь, обратился он к женщине, — у меня есть маленькая слабость, за которую я готов доплатить, ну, скажем, треть от оговоренного».

Настороженное: «Да?..»

«Я хочу, чтобы ты надела маску».

Облегчение: «Какую?»

«У меня с собой», — ответил он уклончиво.

Женщина пожала плечами: «Ладно. Давайте рассчитаемся».

Он отдал деньги, потом достал маску, выполненную одним умельцем в далекой деревне по его специальному заказу.

Женщина хмыкнула, надела маску и стала ЕЮ.

Вновь сбывалась его мечта: он обладал ЕЮ, он брал ЕЕ жестко, быстро и нарочито грубо — за все отказы, что были до НЕЕ, за все взгляды, которые не видели его, за вечный страх быть отвергнутым. Он брал ЕЕ, и ОНА билась и стонала под ним от страсти, и это наполняло его уверенностью в себе; только чем дольше все продолжалось, тем яснее становилась ему наигранность ЕЕ чувств. ОНА опять обманывала его, опять смеялась над ним. Даже под ним ОНА отвергала его.

И он взревел, и его пальцы нашли ЕЕ горло, и ОНА закричала, но крик стал хрипом, сдавленным бульканьем, а потом и вовсе прервался, и ужас, с которым смотрели на него глаза сквозь прорези маски — ЕЕ глаза! — позволил ему кончить.

С минуту он блаженно лежал рядом с телом, ощущая полное удовлетворение и с легкой печалью провожая отпускавшую разум страсть, чувство свободы и силы, но нужно было вставать и отступать, пока багровая пелена окончательно не рассеялась, потому что она поможет замести следы, поможет ничего не забыть, и тогда можно будет вновь спокойно жить, ловить невидящий его взгляд, отступать в сторону и мечтать — неделю, две, месяц, — пока желание не вернется, не заполнит его, медленно и неотвратимо вытесняя остальные интересы, не замкнет разум на себя, и он опять превратится в кипящий сосуд, и вновь осознает себя в пустой комнате.

Он не мог забыть свое первое убийство, как ни желал этого. Наследство ненавистного дядюшки, полупарализованного и не без гусей в голове, передозировка барбитуратов — бытовуха, но с нее начался этот порочный круг, который лишь расширяется и не выпускает его из себя. Дело в том, что у убийства были свидетели. Даже не свидетели, а те, кто МОГ что-то видеть. И он был вынужден убить и их тоже. Но чем больше он убивал, тем больше становилось свидетелей.

Он перестал нормально спать, потому что любой шорох мог оказаться шагами, возмездием. Когда он понимал, что его могла видеть еще одна группа людей, его бросало в жар и в холод; он знал, что времени нет, что его могут сдать в любую минуту, и летел сломя голову, с недоработанным планом, импровизировал на ходу и убивал.

Наследство давно присудили ему, и это было хорошо, потому что теперь отпала необходимость отвлекаться на другие проблемы типа работы и существенно расширились возможности заметать следы. Он покупал наемников, чтобы устранять свидетелей, а потом других, чтобы убрать убийц. Но все равно в конце он убивал сам. Он понимал, что по-настоящему обезопасить себя можно, лишь действуя с максимальной жестокостью, то есть убивая саму возможность какого-либо знания о себе.

И только иногда, днем, он страдал не от страха, а от осознания потери: ведь добивался он этих денег не для такой жизни, ведь были какие-то планы, мечты… Только он больше не помнил их. Рассудок отказывался концентрироваться на отвлеченных понятиях, а таковыми он считал все, не касающиеся поиска свидетелей и планирования убийств. Он хотел бы действовать планомерно, но страх заставлял его совершать судорожные движения и судорожные поступки, и, может быть, в бессистемности была его сила.

Он нагнал своего очередного свидетеля в темном переулке. Вспотевшая левая рука сжала в кармане рукоятку револьвера. Поравнявшись со свидетелем, он схватил его правой рукой за шиворот, пинком под колени бросил на асфальт, ткнул револьвером за ухо и дважды спустил курок. Дуплетное эхо прокатилось по улице. Он втянул голову в плечи и, нырнув в тень, быстро пошел прочь.

Дома переулка полыхали ему в спину глазницами окон, и его вновь забила дрожь.

Иллюзорность мира потрясает.

Литература говорит, что я интроверт до предела, но это не мешает мне ощущать мир как экран телевизора, по которому показывают пьесу, созданную специально для меня и только мне одному. Но по-настоящему пугает понимание того, что мир РЕАЛЕН — там, за звенящей пустотой, за ватой, поглощающей высокие звуки, вне тумана, пропитавшего мой мозг и искажающего лица, что актеры с экрана тоже ВИДЯТ меня.

Я хочу боли — боль пробудит меня ото сна.

Я боюсь боли — мое тело помнит ее жестокость.

Лучше я причиню боль другим — может быть, их крики помогут мне проснуться…

Женщины в городе поменяли лица. Теперь, куда бы я ни посмотрел, я вижу ЕЕ лицо; они все стали как ОНА, и мне больше не нужна маска. Телевизор в комнате говорит ЕЕ голосом. Окна домов — цвета ЕЕ глаз. Но меня это не радует, потому что ОНА одна! Они прячут ЕЕ, но я найду… Я не знаю, чего во мне больше: любви или ненависти, — мне кажется, это одно и то же чувство. Я ненавижу ЕЕ, и это придает моей жизни смысл, я ищу ЕЕ, и мне нет покоя, я ошибаюсь и с трепещущим сердцем пытаюсь исправить свои ошибки, я горю. Я должен владеть ЕЮ. Сначала я накажу ЕЕ своей любовью, а потом убью.

Но меня пугает эта одноликая толпа, и даже статуи имеют ЕЕ лицо и тело, они двигаются, когда на них не смотришь. Мне кажется, ОНА растворилась в них, отдала каждой из них частичку своей души, маленькую себя. Тогда мне придется трахнуть и убить их всех.

Я сам выстроил для себя западню. Я убил слишком много народа, и еще. больше могли что-нибудь видеть, что-нибудь слышать, что-нибудь ощущать. Почти все знают меня в лицо, а ветер листьями тополей шепчет мое имя. Нигде я не могу быть в безопасности — кровь хозяев, выплеснутая на стены, разбудила дома, и они тоже хотят мести. Таким образом, я уже не могу сойти со своего пути, а значит, вынужден и впредь действовать с абсолютной жестокостью.

Я подорвал десятиэтажку на окраине, я спалил сквер Декабристов. Теперь даже небо хочет моей смерти: облака лепят сцены, кого и как я убивал.

Убийства наполняют меня новым, неведомым ранее чувством — чувством новой свободы, безграничной мощи и абсолютной власти. Это сродни экстазу, это больше чем жизнь. Но я ошибся: чем больше я убиваю, тем гуще становится туман моего разума. Мир расплывчат, металлические стоны города более понятны, чем речь людей. То, что я отошел от мира, не значит, что мир отринул меня, но это значит, что я сверху. Пользуясь моей невнимательностью, город может растоптать меня, но иногда я способен развернуть его улицы в нужную мне сторону. И все равно я не могу создать поток такой силы, чтобы он смыл туман в моем мозгу. А может, мир действительно нереален и существую только я? Мой разум сопротивляется этой приятной мысли хотя бы потому, что существуют еще как минимум двое: их дыхание диссонирует с механическими вздохами Вселенной, их движения не вписываются в органическую ткань мироздания. Я пойду к женщинам, ставшим на удивление похожими друг на друга, и спрошу у них про первого. Я буду слушать сточную канаву у фабрики и узнаю имя второго.

Может быть, вместе мы сможем сделать то, что я не смог сделать в одиночку.

В сумеречной комнате они вращались друг вокруг друга, как танцующие в невесомости астероиды, хотя двигался из них только один: высокий статный мужчина, весь в черном — брюки, водолазка, пиджак, — с матово-белой восьмигранной звездой на шее. Он говорил:

— …наше родство. Родство душ, если хотите. Может, мы вообще триединство? — Он улыбнулся. — И в этом наша сила.

Второй человек в комнате — маленький, диспропорциональный, с неправильно сросшейся заячьей губой — совершал руками судорожные движения, и его горящие пальцы рисовали в воздухе образ женщины.

— Стелла! — иногда восклицал он. — Ее зовут Стелла!

И тогда третий мужчина, неприметный, во всем сером, на секунду отворачивался от окна, и его белозубая улыбка озаряла комнату, после чего он вновь приникал к прицелу снайперской винтовки. Иногда он стрелял, и тогда какой-нибудь человек на улице падал ногами кверху, как мишень в тире.

— Только вместе мы сможем добиться того, к чему каждый из нас стремится, — продолжал человек в черном. — И тогда мы сможем вернуться.

— На выжженную землю? — с сарказмом осведомился человек со снайперской винтовкой.

— На ту землю, о которой мы все мечтаем, — поправил его человек в черном. — На землю, где женщины послушны…

— Стелла! Ее зовут Стелла!

— …где мы стоим над законом и совершенно недоступны, где мы живем в блаженном равновесии с окружающим.

— Но сначала мы должны будем почти всех убить, — заметил маленький человек.

— Конечно! — воскликнул человек у окна. — В этом и заключается наш метод воздействия на мир!

Выстрел.

Человек в черном поднял руку с растопыренными пальцами:

— В наших руках средоточие сил. Из моих пальцев струятся нити. Эта — нить времени, эта — пространства, эта — нить судеб, а эта — нить смерти.

— Но нити жизни нет в наших руках.

— А она и не нужна нам.

— Я понимаю. Но нам нужен транспорт.

Вздрогнули нити пространства и времени.

— Выбирай. Лошади, мотоциклы, а можно и пешком — наш шаг будет той длины, какой мы захотим.

Выстрел.

— Да, мы сможем сделать это.

— Мы уже породили волну Изменений.

— Так когда мы выходим?

Выстрел.

— А мы уже вышли.

Черный Фронт накрыл Севастополь. Ничто не могло остановить его. Ракеты падали во тьму с гулким бульканьем, как здоровенные булыжники в бездонный пруд, и с тем же успехом. Корабли, выстроившиеся цепочкой через залив, стреляли и стреляли, пока Фронт не накрыл их. Кораблей больше никто не видел. Самолеты, звено за звеном, шли на Фронт, но на подлете превращались в пылающие комочки и падали на землю.

А Черный Фронт выпускал щупальца, и они накрывали поля и деревеньки, и деревень больше не было, оставались лишь скелеты домов да обтянутые серой кожей тени людей. Они слонялись между черными искореженными деревьями и тупо смотрели в объективы камер лунными глазами. А потом падала непроглядная тьма — Черный Фронт поглощал их. Неизвестно откуда ползли слухи о трех человекоподобных фигурах, двигавшихся внутри Фронта и вместе с фронтом.

Мои родители жили в Севастополе. Уехать они не успели.

Но уехавших хватало. Люди бежали на восток, они заполняли улицы городов, в том числе и этого. Некоторые, не останавливаясь, ехали дальше, разнося зерна паники. Другие на какое-то время останавливались, и уровень преступности неуклонно рос. Кроме того, им всем нужна была работа. Высококвалифицированные специалисты шли в грузчики.

Так я потерял работу.

Денег оставалось в обрез, продукты стоили безумно дорого, билеты — еще дороже, а Черный Фронт приближался. Ждать дольше — значило терять и без того скудные средства и бесценное время. Сегодня же беру в охапку Лену и уезжаю; если не смогу достать билет — уйдем пешком, но Михаил не должен подвести.

Михаил не подвел.

«Два билета на последний вечерний поезд, сказал он. — Это — последние. На вокзал советую двигать прямо сейчас: за места будет бойня, билеты на самом деле мало что решают. Фронт будет здесь самое позднее — завтра утром, но ты же знаешь, он может прийти гораздо раньше. Тогда поезда пойдут один за другим». — «Аты как? — спросил я. — Остаешься?» Михаил улыбнулся одним углом рта: «Я что, ломом битый? Мой поезд уходит через два часа с административной платформы». Он передал мне билеты — два оранжевых прямоугольника — и уехал.

Положив билеты в карман, у самого сердца, окрыленный, я позвонил Ленке и пригласил ее с вещами на ближайшую станцию метро. И она пришла, но — с Ильей. Я не сразу все понял и отозвал девушку в сторону. Илья топтался, как наивная двухметровая жердь, и исподтишка поглядывал на нас.

— У меня только два билета, — прошептал я, наклонясь к Ленкиному уху.

Она посмотрела на меня широко распахнутыми отчаянными глазами:

— Без него я не поеду.

— Но почему?! — разозлился я.

— Я не могу без него жить, — просто ответила она.

— А Я НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ!

Она промолчала.

— У меня только два билета, — повторил я, надеясь что она УСЛЫШИТ.

— Значит, мы с ним пойдем пешком, — ответила она.

Мир вращался вокруг меня все быстрее, звуки накатывали волнами и захлестывали с головой. В тоннелях метро бесновалась толпа, моя очередь к кассе давно прошла, но я бессильно стоял перед обнявшей себя руками девушкой и смотрел в ее васильковые глаза. Она составляла смысл моей жизни, и без нее у меня не оставалось совсем ничего.

В этот момент ржавый металлический стон прокатился над городом. Толпа вздрогнула, как единый организм, и ринулась штурмовать поезд.

По-моему, именно в тот момент я впервые изменил реальность.

Толпа бежала прямо на нас, они бы затоптали Лену. Я прижал ее к себе, в моем сознании что-то повернулось, и пространство искривилось вокруг нас. Толпа обтекала нас, как река — скалистый островок. О, как я надеялся, что толпа затопчет Илью, но он стоял слишком близко к нам, а я еще сам не понял, каким образом вмешался в структуру пространства. А Лена билась и рвалась в моих объятиях. Обескураженный, я отпустил ее, и она бросилась к Илье и замерла на его груди. Скрипнув зубами, я отвернулся.

— Что это? — спросила она за моей спиной.

— Черный Фронт, — ответил за моей спиной он.

— Всего лишь щупальце, — неприязненно огрызнулся я, с удивлением ошупывая его структуру своим сознанием. — Пойдемте.

Ощутив прилив сил, я раздвинул толпу, потолок, слой земли, протянул на поверхность мраморную тропу.

На поверхности царила паника. Вся широкая полузастроенная площадь у будочки метро бурлила, затопленная потоком людей, а далеко за ними, за зданиями, взбиравшимися на пологий склон холма, виднелась в небе смоляно-черная полоса. Поток обезумевших, орущих, волокущих раздутые сумки и визжащих людей начал спадать.

Я принял решение. Резко обернувшись, я вытащил из кармана у сердца две свернутые в прямоугольники бумажки — несбывшуюся надежду на жизнь — и засунул их в Ленин карман, впервые и в последний раз прикоснувшись к ее груди, и заговорил:

— Поезда сейчас пойдут один за другим. Ваш — последний. Места занимайте сразу, прямо сейчас, потому что за них будет бой.

Я раздвинул пространство в прямую дорогу до вокзала.

— А ты?! — Лена с беспокойством посмотрела мне в глаза.

— А я задержу их, сколько смогу.

Она отчаянно замотала головой, и эта реакция, как и ужас в ее голосе, были словно бальзам на мою рвущуюся душу. И потому я был непреклонен.

— Нет! Я не могу так! — кричала она, и я повернулся к Илье:

— Забирай ее, если дорожишь.

И он увлек ее по пробитой мною улице, и она постоянно оглядывалась, а я стоял к ней спиной, широко расставив ноги, на фоне черной полосы, охватившей горизонт, потому что для меня было очень важно, чтобы она запомнила меня именно таким, чтобы, просыпаясь среди ночи рядом с ним, она вспоминала, как я остался, чтобы она могла уйти.

И она ушла, постепенно ушли и другие, и я остался один на ветреной площади, и вдруг расхотелось терять жизнь из-за какой-то вздорной девчонки, но жить без нее тоже не было сил.

Черный Фронт приближался. Вот он уже медленно сползает по внутреннему склону холма, и девятиэтажки на его пути кривятся, складываются, комкаются и опадают — то беззвучно, то с грохотом горного обвала. Стена Черного Фронта приближалась, и вот уже мне стали видны движущиеся во главе его фигуры трех демонов, но как я ни напрягал глаза, не мог разглядеть — скачут ли они на конях, едут ли на мотоциклах или идут пешком. Я понял, что настала пора вступать в бой. Поудобнее усевшись на асфальте, я принялся искривлять пространство, замыкая его в кольцо.

Видимо, демоны впервые столкнулись с противодействием схожей с их силы: они не сразу поняли, что происходит, и около часа я кружил их по склону холма. А потом я почувствовал сопротивление. Демоны разделились и пошли на захват широкими клещами, а пространство искривлялось крайне неохотно. Я создал вертикальное кольцо, потом заставил его крутиться на манер беличьего колеса, но оно покатилось прямо по склону с демонами внутри, и Черный Фронт вошел на площадь. Кольцо лопнуло, демоны встали полукругом и обрушили на меня шквал молний. У меня не осталось времени на контратаки. Я свивал молнии в спирали и швырял обратно, с ужасом чувствуя, как пространство сворачивается вокруг меня в огромную сферу. Скатившись в подземелье метрополитена, я выиграл минуту и разорвал ее, но когда вынырнул на поверхность, они уже были вокруг.

Я замер, готовый к обороне, но демоны только улыбались мне.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что в конце концов мы все равно тебя убьем, — заговорил стоявший прямо передо мной демон сна. — Это лишь дело времени.

— Но может быть, сначала я убью одного из вас, — прохрипел я из чистой бравады.

Демон страсти справа от меня захохотал, а демон сна серьезно ответил:

— Ну, это вряд ли. Ты ведь не властвуешь над реальностью, ты всего лишь пользуешься полем изменений, которое создаем мы. Ты, конечно, оторвался от реальности, но не настолько. Тебе еще не хватает опыта и безумия.

— Ты хочешь умереть, но не готов, — сказал демон страха. — Ты просто боишься, зависнув без опоры под ногами. Ты хочешь убежать и радуешься, что можешь уйти красиво, оставив после себя легенду. Но ты не готов умереть.

— Такому эгоисту надо предложить достойную альтернативу легенде, — встрял демон страсти.

— Поэтому мы предлагаем тебе стать демоном, — закончил демон сна. — Ты получишь достойную тебя власть.

— Ты оставишь достойный тебя след.

— Горизонты не ограничены. Ничто не сможет остановить нас. Ничто не сможет остановить тебя.

И она сможет увидеть меня, отвергнутого и угрюмого, равного среди равных во главе Черного Фронта.

— А вам-то какой прок от всего этого? — спросил я, чтобы окончательно прояснить ситуацию.

— Никакого, — пожал плечами демон страсти.

— Разве ты не чувствуешь меду нами родства? — спросил демон страха.

Демон сна улыбнулся мне.

Где-то в проулке заржал конь.

Где-то в проулке взревел мотоцикл.

В моих ногах забурлила энергия.

Я встал рядом с ними.

Искореженные черные останки моста топорщились в стороны, как разлохмаченные волосы. Из тонувших вагонов пытались выбраться люди, люди заполонили равнину, люди пытались вплавь форсировать реку. Илья тащил за руку Лену, а она, в свою очередь, тащила свой рюкзак и с ужасом оглядывалась на настигающий их Черный Фронт и спускавшихся к сошедшему с рельс, застывшему на грани катастрофы поезду демонов. Там, где копыта их коней касались земли, она чернела и покрывалась сетью трещин.

Демон страха смеялся, из его растопыренных пальцев струились молнии, молнии шарили по людям и время от времени цеплялись за кого-нибудь, и тогда человека скручивала судорога и бросала на землю.

Демон страсти был везде, и его было много. С воем он падал на женщин, валил их, насиловал, а потом рвал на куски.

Демон сна ехал неторопливо, откинувшись на сиденье мотоцикла, закрыв глаза, и, улыбаясь, как меломан, наслаждающийся музыкой, впитывал атмосферу бойни. Иногда он подстегивал происходящее ударами пронизывающей боли.

Четвертый демон ехал потупившись, но когда он поднимал угрюмый взгляд, деревья чернели и осыпались, земля корчилась, вода вставала стеной и швыряла людей на берег, вагоны стонали и скручивались в узлы, падали с насыпи на пытавшихся укрыться людей, фонтаны огня достигали небес. И Лена узнала в четвертом демоне Андрея. И закричала. И Андрей увидел ее, и взгляд его обжег льдом. Сознание покинуло ее. Последнее, что она видела, были демоны, шествующие сквозь вихри огня и крови.

Когда она очнулась, вокруг простиралась голая, покрытая пеплом и растерзанными телами равнина, внизу река несла свои воды, ставшие черными и маслянистыми. Но Лена испытала острый приступ облегчения — просто от того, что демоны ушли.

Много дней спустя я, по своей природной глупости, произнес:

— Наверное, быть с вами — моя судьба.

На что демон страха, отсмеявшись, отозвался:

— Судьба — это я!

— Злая судьба, — поправил я.

И тогда демон сна вдохновенно произнес:

— Знавал я одного маньяка, а может, просто придумал его, что, в общем-то, одно и то же, поскольку мои фантазии реальны, в чем вы все уже убедились. Так вот, он был уверен, что творит кристально чистое добро. Представьте сами: лежит перед ним девушка потрясающей красоты и совершенно мертвая, в луже собственной крови; и он знает, что может вернуть ее к жизни, для этого надо медленно вставить нож четко в рану на ее груди, повернуть и резко выдернуть. И тогда в это молодое, восхитительное тело вернется жизнь, и она снова сможет видеть свет солнца… Только почему-то каждый раз они первым делом в ужасе смотрели на него и кричали, и он, обескураженный, отступал в кусты. Фишка здесь в том, что этот маньяк двигался в обратном времени, жил из будущего в прошлое, понимаете? И чтобы узнать человека, ему нужно было сначала родить его таким вот странным образом. Поймать его было совершенно невозможно, потому что ловили его в его собственном прошлом. И погиб он по-глупому: в нашем прошлом умерла девушка всего за несколько минут до того, как в своем будущем он мог оживить ее. В этот момент он и нарвался на пулю разъяренного милиционера: на нем была кровь и в руке он сжимал нож. Самое смешное, что этот выстрел и породил его для нашего течения времени. Вот что такое судьба.

Больше никто не проронил ни слова. Пообедав тушенкой из тех, кого мы убили сегодня, каждый занялся своими делами, благо время можно сжимать или растягивать до нужных тебе размеров.

В тот день я вернулся назад, на выжженных пустошах нашел Лену, вывез ее за Черный Фронт, в город, до которого мы еще не дошли, там накормил, одел, умыл, снабдил косметикой, после чего лег с ней. Она была страстной и послушной, но все это так отдавало страхом, было настолько пресно… Если здесь и была любовь, то — собачья. Раздосадованный, я вышвырнул ее ВОВНЕ, спокойный за ее судьбу, потому что уже тогда я догадывался о том, про что позже сообщил нам демон страха. И уже тогда эта догадка наполняла мою душу сомнением.

Мы ужинали в черном замке, преображенном нами, и, хотя каждый вносил свою лепту, получалось почти одно и то же: клыкастые-шипастые монстры, замороженные на разных стадиях атаки, и люди в позах ужаса и покорности. Оглядев работу, демон сна сказал:

— Ну что ж. Может быть, для кого-то и мы движемся в обратном времени.

Это он вспомнил один свой давний рассказ, едва ли даже с середины пути. А сейчас наша работа почти завершена, по крайней мере, конец уже виден.

Итак, мы ужинали за длинным сервированным столом со свечами, и нам прислуживали некоторые из тех, кого мы сегодня убили. Время от времени меня волновала какая-нибудь из девушек, тогда я подзывал ее и за волосы наклонял к своим чреслам. Но это не мешало слушать, о чем говорит новенький. Хотя он самый молодой из нас, говорит он забавные вещи. Например, сейчас он рассказывал, что встречал однажды подобного нам, только не поверил ему.

— …почувствовал свои возможности посреди ночи. Где-то поссорились двое влюбленных из-за глупой ошибки, совершенной одним из них. От этой ссоры страдали оба, и всего-то нужно было вернуть время на четыре часа назад, оставив им память. Он пришел к ним, говорил с ними, а потом перевел стрелки их часов на четыре часа назад и вернулся, только время наложилось само на себя в его голове, и он почти забыл о том, что сделал. Он сказал мне одну очень интересную вещь: мы все время от времени бываем Богом, только забываем об этом или даже не понимаем этого. По очереди…

— Так где ты, говоришь, его встретил? — с интересом спросил демон сна.

— В дурдоме, — ответил новенький.

— М-м, — с ироничным уважением протянул демон сна, а демон страха задумчиво согласился:

— Да уж, чтобы стать высшим существом, надо оторваться от реальности. Этот тип оторвался оч-чень далеко, — и продолжил обсасывать куриную косточку.

— Если вдуматься, — демон сна цыкнул^ зубом, чтобы убрать застрявший кусочек пищи, — то мартышкиным трудом он занимался. Если уж они из-за пустяка помириться не смогли, то назавтра снова поссорятся.

Новенький не отозвался, он задумчиво наматывал на витую серебряную вилку спагетти в кроваво-красном кетчупе. Мне тоже надоел этот разговор, и я потихонечку покинул зал.

У меня появилась тайна: оказывается, Стелла не растратила себя, раздавая свою душу по кусочкам всем женщинам мира, и хотя они прятали ее, я ее нашел, единственную и настоящую. Я насиловал и убивал всех женщин, встречавшихся на моем пути, это стало не более чем привычкой, я с недоумением вспоминал себя прежнего, почему-то благоговевшего перед человеческими самками с мешочками жира на передней стенке грудной клетки. Но Стелла — совсем другое дело. Я не убил ее, я запер ее на брошенной вилле, окутал пространственной сферой и всюду таскал за собой, невидимую, но рядом.

Вот и сейчас я подошел к ней, и, как обычно, она с криком ужаса убегала от меня по комнатам, а я смеялся, и догонял ее, и наказывал болью: ножом, огнем, бичом и солью — пока она на коленях, обнимая мои ноги, не начала просить смерти. И тогда я овладел ею, и мой смех стал рычанием, и мои когти рвали ее плоть, она захлебывалась моим потом и своей кровью и уже не могла кричать, только хрипела, и тогда я кончил. И оставил ее. И ушел, весело насвистывая.

Я знал, что когда для всех все кончится, у меня будет где продолжить.

Посреди черного неба, в ложе черных холмов, как в ладонях, лежит оазис с голубым небом, золотистым песком, изумрудными деревьями и спрятанным в них сказочным городом.

Я стою на одном из черных холмов. Как мы ни оттягивали этот день, он пришел. День последний. Я стою над единственным клочком мира и сплю, и во сне я жду, когда соберутся все. За моей спиной стоят демон страсти и новенький, и при воспоминании о последнем я хмурюсь. Он — единственный фактор, вносящий диссонанс в стройную картину, выстроенного мною мира. Дело в том, что он тоже реален, как и я, в отличие от всех остальных, да и от мира как такового, которые всего-навсего снятся мне. Ладно, о нем подумаю позже: возвращается демон страха. Он обескуражен.

— Знаете, что, демоны, — говорит он, — а ведь мы не на Земле.

Я уже все понял и радостно скалюсь, а демон страха продолжает:

— Я только что был там. Земля осталась далеко позади, такая же, какой и была, когда мы были людьми. А мы… Я даже не знаю, где мы есть.

— Мы в мире нашей мечты! — кричу я, и мой крик громом раскалывает небеса. — Мы в мире, который создали сами!

Демон страха поднимает на меня печальные глаза:

— Но это аннулирует саму идею нашего пути. Когда мы растопчем этот оазис, ничего не кончится.

Мой хохот гремит над миром:

— Верно! Мы сможем развертывать ленту реальности до бесконечности!

— Но ведь была какая-то цель… — растерянно бормочет демон страсти.

Я презираю его:

— Идиот! Власть и есть самоцель! С каждой каплей боли я погружаюсь все глубже в мой сон, и вместе с тем растет моя сила! Отрыв от реальности, помнишь?! А ты? Вот ты добился своей цели, получил свою бабу…

— Откуда ты знаешь?! — в смятении орет он. Идиот, еще бы мне не знать, ведь он мне снится!

— Попробуй сдвинуть с места Черный Фронт!

Демон страсти хмурится, на лбу его выступает пот. Черный Фронт клубится, но не двигается с места. Я смеюсь еще громче:

— Осуществленная мечта отбирает силу! Она ей больше не нужна!

Меня кружит огонь восторга и ярости, демон страсти оказывается вовлеченным в этот хоровод.

— Останови-ка вот это! — Со смехом я швыряю в него пригоршню молний. Они врезаются в его грудь, и он отлетает на десяток метров. Он рычит, покрывается шерстью, выпускает когтелезвия, но и только. Я жажду его крови.

— Попробуй остановить МЕНЯ! — Я прыгаю на него, пробиваю хиленькую защиту и впиваюсь в его плоть. Хлещет кровь, выглядывают внутренности, он кричит, потом захлебывается. Упиваясь убийством демона, я краем глаза вижу, с каким отвращением смотрит на меня новенький, а демон страха отступает в тень, исчезает. Тоже дурак: я всегда смогу найти его в своем сне.

Этот кровавый ублюдок прав. Достижение цели убивает силу.

Я убил всех, кто видел, как я убиваю; я достиг такой власти/силы, что месть остальных не представляет для меня опасности; я больше не на Земле. Я растерял свой страх. Я тоже не смог сдвинуть с места Черный Фронт. И тогда я сбежал сюда, на Землю, к истокам. Я верну себе свой страх, и тогда я догоню их. Я убью демона сна.

Вокруг меня ночь, и многоэтажки озаряют мне путь своим домашним светом. Интересно, в какой момент я ушел отсюда? Каких свидетелей я должен убить сейчас? По тротуару идет человек. Почему бы не начать с него?

Я приблизился, выпустил когтелезвия — жалкие остатки былой роскоши — и бросился на него. Вскрикнув, он повалился на асфальт под моей тяжестью, но вдруг извернулся, и я оказался под ним. Растерянность пожрала еще одну мою секунду, и в несколько ударов боль захлестнула мой живот, пах, обе голени. Вскочив, моя несостоявшаяся жертва напоследок выпустила тугую едкую струю из баллончика мне по глазам.

Корчась на асфальте, пытаясь продрать глаза, я рыдал и ревел, потому что это было нечестно и неправильно, не так! Улица утопала в криках, и я не знал, мои они или нет, только вдруг это море разорвал вой милицейской сирены. Свет фар больно хлестнул по воспаленным, слезящимся глазам, мне что-то повелительно кричали, но я не слушал, потому что это потеряло всякое значение — жертва ушла от меня. Выставив когтелезвия, я прыгнул на свет.

Серия ударов в грудь отбросила меня на асфальт. Стук пульса в ушах заглушил выстрелы.

Что ж, значит, падшие демоны не возвращаются.

Демон сна поднялся от растерзанного тела демона страсти и обернулся ко мне. Он улыбался, по его подбородку стекала кровь, а в темных пустых глазницах тускло мерцали два лунных камня. Я отвернулся от него.

— Ну что, Андрей, закончим начатое? — обратился он ко мне.

— Демон страха ушел, — сообщил ему я.

— Знаю, — равнодушно согласился демон сна. — Он уже мертв.

— Возможно, — мне было все равно.

— А ты молодец. Не ожидал. Когда ты оставил в живых ту девку, я было поставил на тебе крест, как на них, — он неопределенно качнул головой. — А ты не дал себя закабалить, выкинул ее вон, выкинул свой якорь. Тебя ничто не привязывает к реальности, как и меня. У нас одна дорога. Пошли.

Меня выручила заря, вдруг разлившаяся на северном горизонте. Демон сна встрепенулся:

— Ого! К нам кто-то пожаловал. Уж не сам ли старик Иегова? — Он мимолетно улыбнулся мне, но в этой улыбке скрывался страх. — Пойдем разберемся.

И гигантскими шагами он устремился на север. Я посмотрел ему вслед: справится сам, это всего лишь божок-однодневка, подобный тому, с кем я разговаривал в психдиспансере. А существует ли Другой, тот самый Иегова?.. Этот вопрос меня сейчас не занимал. Многотонный груз ответственности лег мне на плечи — ответственности творца. Я смотрел с холма на оазис (всего день на разрушение) и думал о том, что с него можно начать возрождение этого молодого, рожденного в боли и крови мира. В голове крутилась фраза: «Мы в ответе за тех, кого приручаем» — но это правда. На кого еще во всей огромной холодной Вселенной может положиться этот новорожденный мирок, если не на меня — своего создателя?

Я принял решение и направился на север, туда, где бушевал бой. Взмахом руки я изгнал чужака из моего мира. Демон сна повернулся ко мне с улыбкой радости и изумления, но, увидев мое лицо, посуровел.

Я размазал его по горизонту, после чего, пользуясь его замешательством, разорвал в клочья и разбросал вокруг.

Он воссоздался с ревом ярости и боли и ринулся на меня. Я закрутил пространство в спираль, придав ему ускорение, и демон сна врезался в гранитную скалу. Я пригвоздил его десятком пробоин, всадил в них стальные шипы и впаял их в камень и плоть.

Демон сна взревел. Оставляя на шипах кусочки плоти, он отодрал от себя скалу, размахнулся и швырнул ее в меня. Я бы развернул ее обратно, прямо ему на голову, но на пике траектории демон сна расколол ее, и часть обломков опрокинула меня на землю. Демон сна раскрутил над головой вихрь энергии и хлестанул ею по мне. Адская боль заставила меня закричать, но мне удалось преобразовать часть энергии, поглотить и вернуть ему. Падая, он обрушил на меня небесную твердь.

Возрождение оказалось очень болезненным процессом, но я торопился, потому что за моей спиной оставался беззащитный оазис. И я оказался прав: демон сна уже миновал меня в стремлении добраться до него. Я схватил его за спинной гребень и швырнул в море. Свинцовые волны встали на дыбы и, превратившись в миллиарды лезвий, пошинковали демона в лапшу.

Он воссоздался среди ярости волн, раскрутил вокруг себя смерчи и швырнул их в меня. Я воздвиг отражатели, и они полетели обратно, превращенные в металл. Демон сна не обращал на это внимания. Он бил по воде, посылая в меня волну за волной, и они разбивались о мой отражатель, а потом стали проходить сквозь него… и сквозь меня… Я разрушил отражатель и устало смотрел, как, полупрозрачный, демон сна бушует среди волн. В своей ярости он погружался в свой сон и проваливался сквозь реальность, уходя все дальше по ленте миров, которую сам и разматывал, — дорогой боли. А я остался здесь, потому что мой мир стал моим якорем.

Он ушел, и когда-нибудь я последую за ним по мертвой земле, чтобы восстановить ее, догнать его и окончательно стереть из реальностей, отринутых им, но не отказавшихся от него. Но это когда-нибудь потом. А сейчас я слишком слаб и молод, и всех моих сил хватило бы на то, чтоб возродить этот рожденный по ошибке мир, перед которым я так виноват.

Я пройду по его земле и выкрашу его небо голубым. Я испарю ту жижу, в которую мы превратили воду, и наполню впадины океанов своими слезами, а уж потом атмосфера пропитается влагой, оставив соль, и прольется дождями, породив реки, а чтобы им было откуда течь, я подниму к небесам горы: из черного гранита и сверкающего хрусталя. Я разобью на земле цветущие сады и спрячу в них города-дворцы, чтобы они ждали того времени, когда расплодившиеся в оазисе люди придут к ним и станут жить в них. Я создам геологические пласты, костяки динозавров, напишу учебники истории, создам стариков и вложу в них память минувших веков — чтобы у созданных нашей яростью людей этого юного мира было ощущение слежавшегося монолита времени под ногами, фундамента, с которого они легко смогут начать развитие, считая, что продолжают его. Я буду помнить уроки Земли, и здесь не будет боли и страха.

А легенды… Они сложат их сами. Легенды о том, что их мир создан четырьмя демонами, которые поссорились, и один из них вдруг осознал свою ответственность, и сияние солнца над их головами — как его просьба о прощении. И он до сих пор окутывает каждого из них своей заботой, как теплым одеялом, и это будет правдой, потому что у меня никогда не было и не будет ничего более родного, чем этот хрупкий шарик, доверчиво устроившийся в моих ладонях.