Искатель, 2006 №7

Братья

К ночи городок Сетубал окутали черно-лиловые тени. Взошла луна, облила светом далекие горы, побелила старинную колокольню над приземистой церковью. Лунный свет проник в узкие улицы, заискрился в листве деревьев.

Дом с садом, от которого веяло запахом цветущего миндаля, отделялся от других небольшой площадью, наполовину погруженной во мрак. Из этого мрака явился человек в плаще с капюшоном. Мимо него проскользнула кошка; мелькнула перепончатыми крыльями летучая мышь, внезапно снизила свой изломанный полет.

Человек в плаще сделал попытку вскарабкаться на садовую каменную ограду. Преодолев небольшую высоту, он сорвался обратно на мостовую, при этом резко звякнули ножны его меча. Пробормотав проклятие, неизвестный задумался и стал терпеливо ждать.

Спустя некоторое время дверь в доме заскрежетала изнутри железным замком и, приоткрывшись, выпустила дрожащее пятно света от фонаря. Послышались голоса, произносившие слова прощания, один был, несомненно, голос молодой женщины. Дверь отворилась шире, вышел высокий мужчина в наброшенном на левое плечо плаще, заблестело дорогое шитье камзола. Слуга с масляным фонарем прихрамывал рядом.

Не успели они пройти и десяти шагов, как человек, ждавший на улице, заступил им путь.

— Что надо? — надменно спросил вышедший из дома и положил ладонь на рукоять меча.

— Мне не нравятся ваши поступки, — сказал человеке опущенным налицо капюшоном. — В отсутствие Гаспаро Эанниша вы ночью приходите в его дом, нанося бесчестье не только ему, но и всем его знакомым.

— Я судья Сетубала, назначенный королем Португалии. И мне не подобает выслушивать упреки незнакомцев, к тому же трусливо скрывающих свое лицо. Прочь — или я вызову городскую стражу!

— Сеньор, вы оскорбили фидалгу[2] Пауло да Гаму и ответите за свои поступки.

— Мне кажется, вы разгневаны тем, что не успели оказаться на моем месте, — с насмешкой произнес судья. — Все остальное — пустые рассуждения, оправдывающие вашу ревность.

— Больше я не собираюсь слушать ни одного слова! — раздраженно бросил Пауло; его клинок блеснул при свете луны. — Защищайтесь, если вы на это способны…

Судья снял с плеча плащ, мешавший ему фехтовать, и тоже обнажил меч. Вначале он твердо и искусно парировал нападение молодого человека, но через несколько минут запыхался и стал отступать. Пауло теснил его все больше, хотя и получил укол в грудь. Острие меча уткнулось в серебряную ладанку, которую он носил постоянно. Кровь потекла под рубашкой, однако он продолжал нападать, ранил судью в бедро и рубящим ударом перебил ему ключицу. Судья упал, выронив меч, а его слуга, размахивая фонарем, завопил:

— На помощь! Моего господина убили! Люди, сюда!

Тем временем звон оружия, топот и невольные выкрики сражавшихся привлекли внимание жителей соседних домов. Несколько человек показались в узких оконцах. Кое-кто вышел из дома, прихватив с собой топор или кочергу.

Но виновник поединка давно скрылся. Его никто не стал преследовать. Судью унесли на носилках к лекарю. Любопытные, обсудив происшествие, снова легли спать.

Прошло часа два, городская стража продолжала обход Сетубала. Внезапно заметили человека в плаще с опущенным на лицо капюшоном. Начальник стражи остановил неизвестного, стражники в латах и шлемах, с алебардами в руках, окружили его.

— Не вздумайте оказать сопротивление, — сказал начальник стражи. — Вы арестованы.

— Но я не совершил никакого преступления, — возразил неизвестный. — Иду по своим делам и не понимаю, почему вы меня задерживаете.

— Я должен привести вас к алькайду[3]. Не буду отбирать ваш меч. Следуйте за мной. А вы, — напомнил начальник своим солдатам, — будьте начеку. В случае чего, не дайте ему сбежать.

В доме алькайда спали, хотя в караульной горел факел и двое стражников, сидя за дощатым столом, играли в кости.

Начальник стражи постучал в дверь, ведущую к покоям алькайда. Высунулась взлохмаченная голова сонного слуги.

— Мы привели неизвестного человека, похожего на преступника. Но он имеет право носить оружие, это дворянин. Попроси сеньора алькайда оказать любезность и решить дальнейшую судьбу задержанного.

Через полчаса вышел седобородый, представительного вида сеньор в бархатной накидке и в шапке правителя.

— Откиньте с лица капюшон и назовите себя, — потребовал алькайд, усаживаясь в кресло, украшенное в навершии спинки золоченым гербом.

— Я Васко да Гама, сын алькайда города Синиша Эстевао да Гамы и придворный его величества короля Маноэля, — сказал, откинув капюшон, молодой человек со смуглым лицом и темной бородкой.

— Знавал, знавал я почтенного Эстевао да Гаму. Когда-то участвовал вместе с ним в походах против мавров, а также при взятии Танжера, — добродушно улыбаясь, проговорил алькайд Сетубала.

— Я тоже вместе с братом участвовал во взятии Танжера, хотя был еще совсем юнец. И я припоминаю вас, сеньор Диого да Са.

— Кстати, о вашем брате, сеньор Васко. Не далее как сегодня ночью — ох, уж эта беспокойная ночь! — его опознали как участника поединка с судьей нашего города. Судья серьезно ранен, находится в весьма тяжелом состоянии. Я вообще не одобряю поведение и заносчивость этого сановника. Кроме того, я не осведомлен о причине их ссоры. Надеюсь, ваш брат не является зачинщиком. Однако его будут разыскивать, дабы он предстал перед судом для выяснения всех обстоятельств этого досадного поединка.

— Мой брат правомочен сам отвечать за свои проступки, — сказал спокойно Васко да Гама.

— Я освобождаю вас, сеньор Васко. Передайте мое глубочайшее почтение вашему отцу, Эстевао да Гаме, моему старому товарищу. Между прочим, я слышал, будто его величество предлагал ему возглавить флотилию, — чтобы, обогнув Африку, найти путь в Индию.

— Это правда. Король предложил моему отцу столь лестное и ответственное поручение. Но отец счел возможным отклонить его, сославшись на возраст и слабое здоровье.

— Ну, разумеется! — воскликнул алькайд. — Старый служака Эстевао беспокоится не столько о себе, сколько о выдвижении сыновей. Я сделал бы на его месте то же самое.

— Его величество выразил пожелание видеть во главе флотилии если не старшего, то кого-нибудь из младших в семье да Гама. — Васко сообщил это алькайду с озабоченным видом, решение короля его волновало.

— Тогда вперед, сеньор Васко. Ваш брат после сегодняшнего случая вряд ли будет утвержден на должность командора. Остаетесь вы, сеньор Васко. Немедленно езжайте в Эвуру, в резиденцию его величества. Весь двор находится сейчас там, и, возможно, увидев вас, король примет новое решение.

— Благодарю вас, сеньор алькайд, я тотчас отправлюсь ко двору.

Васко да Гама поклонился и вышел из караульного помещения.

— Видишь, какую птицу ты сегодня словил, — сказал алькайд, обращаясь к начальнику стражи. — Король Маноэль, верно, вспомнил, как при покойном короле Жоао, этот молодец проявил смелость, энергию и очень ему помог. Французские корсары, с ведома своего короля, напали на нашу каравеллу, груженную золотом и возвращавшуюся из Гвинеи. Недолго думая, Васко да Гама объехал все побережье Португалии и захватил французские торговые суда, оказавшиеся неподалеку. Наш король мог теперь угрожать французскому конфискацией его товаров. Отплатили, словом, друг другу: француз нашему в ухо, а тот его по носу. Смех, да и только…

— Так что ж, ваша милость, может быть, король Маноэль и назначит молодого смельчака командором флотилии. А сеньор Васко да Гама доплывет до Индии, вернется с несметными сокровищами и прославится на весь свет.

Отплытие

Ранним утром Васко да Гама сел на коня и в сопровождении слуг поскакал в Эвуру, город, где были построены прекрасные дома, церкви и дворец. Летом там находился королевский двор, шелестели платья знатных дам и плащи придворных кавалеров; некоторые из них носили звание Дом, говорящее о принадлежности к высшей аристократии.

Через несколько дней Васко сумел оказаться на малом королевском приеме. Там присутствовало небольшое число вельмож и знаменитых мореходов, имевших опыт плавания вдоль африканского побережья.

Король Маноэль, лысоватый человек, с надушенной бородкой, в светло-голубом камзоле и коротком плаще, отороченном дорогим мехом московите кого соболя, с жемчужными четками и алмазным крестиком в руке, прохаживался среди придворных, оживленно беседуя с ними.

— Мы не можем больше покупать пряности и шелк у венецианцев по такой безумной цене, — говорил Маноэль с выражением государственной озабоченности на холеном лице. — Разумеется, венецианцы поднимают цены, руководствуясь тем, что сами дорого платят египетским маврам, покупающим пряности в Индии за бесценок. А пройти другим путем невозможно. Проклятые турки захватили все восточное Средиземноморье.

— С Божьей помощью, государь, наши… вернее, ваши опытные мореходы уже доходили до южной точки Африки, которую славный командор Бартоломео Диаш назвал мысом Бурь, а покойный король Жоао переименовал в мыс Доброй Надежды… — с тонкой улыбкой поддерживал тему епископ Эвурский, сухощавый, медоточиво-лукавый старец в черной сутане и пурпурной шапочке кардинала. — Осталось выйти к восточному берегу Африки и сделать последний рывок.

— О, вот для этого рывка я ищу верного, отважного и непреклонного человека, — продолжал рассуждать Маноэль, разводя руками в перстнях и брабантских кружевах, — человека, который пойдет до конца и не повернет назад, как это случалось до сих пор с нашими славными командорами…

— Такие люди, государь, иной раз возникают совершенно непредвиденно и совершают полезнейшие дела. — Славящийся образованностью Дом Хайме, герцог Браганца и Гийомар, любил приводить поучительные примеры из древней истории, чем очень раздражал короля. Однако на этот раз он высказался безусловно справедливо. — Кто ожидал такого успеха от сына генуэзского шерстобита Коломбо, предложение которого отверг король Жоао, но подхватила Изабелла Кастильская, женщина истеричная и неумная… Кто ожидал, я повторяю, что этот полусумасшедший фантазер, которого теперь называют великий адмирал Кристобаль Колон, откроет на западе за океаном новые земли, привезет груды золота и сделает захудалую Испанию мощной и богатой державой?

Упоминание о Колумбе, Испании и золоте так расстроило Маноэля, что он покинул круг беседующих, сел на трон и сидел, подперши подбородок, со скучающим видом. К нему приближался время от времени кто-либо из придворных, изящно кланяясь. Король милостиво наклонял голову.

Выбрав'подходящий момент, когда король на минуту остался свободен, приблизился Васко да Гама. Почтительно поклонившись, он услышал:

— Сеньор Васко? Подойдите ближе, еще, еще. Мне требуется сказать вам нечто очень важное. Мне сообщили про вашего брата, будто бы он попал в весьма неприглядную историю, устроил поединок с каким-то судьей и ранил его. Это неприятно. Ведь я хотел назначить вашего брата командором флотилии, готовящейся к отплытию в Индию. Конечно, можно не обращать на эти дурные известия особого внимания. Но все-таки мнение наших подданных и требования закона имеют значение. Вообще, по достижении Индии, мало быть опытным моряком. У нас в Португалии хорошие кормчие. Прежде всего, требуется воин, администратор и умный дипломат. Я буду рад, если вы возьметесь выполнить поручение, для осуществления коего придется много потрудиться.

Васко да Гама преклонил колено и поцеловал руку короля.

— Я, государь, ваш слуга и исполню любое поручение, хотя бы оно стоило мне жизни, — сказал он.

— Распоряжайтесь всем по своему усмотрению. Вам одному я даю любые полномочия, — подтвердил свое решение король Маноэль.

Молодой командор занялся подготовкой к плаванию необычайно рьяно. Он скрупулезно проверял состояние кораблей и качество оснастки вплоть до крепости канатов. Он следил за погрузкой съестных припасов и потому не спускал глаз с лодок, на которых везли к кораблям, стоявшим на рейде реки Тахо, против лиссабонского причала, мешки с мукой, сухарями, бобами, горохом, вкатывали по трапам бочки с водой, вином и уксусом. Под его наблюдением поднимали на борт тюки с товарами — сукном, красными шапками, стеклянными бусами, небольшими зеркалами и ножницами. Особенно строго проверялись ящики с янтарем, серебряными и золотыми монетами.

Среди матросов, солдат и офицеров каждой каравеллы — флагмана «Сао-Габриэль», «Беррио» (настоящее название «Сао Мигуэль»), «Сао Рафаэль» и вспомогательного судна «Сао Михаэль» были боцман, кормчий, бомбардир и восемь артиллеристов, цирюльник (он же лекарь), приказчик, переводчики: Аффонсо, проживший несколько лет на реке Конго и знавший негритянские диалекты, Мартинеш и Нуньеш, владевшие арабским языком. Со своей беспокойной паствой плыли старший священник Перо да Ковильянеш и молодой падре Жоао Фигуэра, а также канатчик, столяр, медник, оружейник и повар.

Настал вечер 7 июля 1497 года от Рождества Христова. С братом Пауло и офицерами Васко да Гама, в блестящих латах, темном бархатном камзоле с фламандскими кружевами, прибыл в церковь святой Марии Бетлеемской в пригороде Лиссабона. Здесь они исповедовались и причастились, слушая рокочущие аккорды органа, и с пламенной надеждой в глазах смотрели на огромное — под потолок — изображение Иисуса распятого, на большой образ святой Марии.

Перед церковью стала собираться толпа. Родственники уходящих в плавание, и просто посторонние: матросы с разных кораблей, солдаты, ремесленники, состоятельные горожане, иностранцы, женщины из простонародья и знатные дамы — все в черных платках и платьях. Они волновались, переговаривались, молились и оплакивали смельчаков, отправлявшихся в такое далекое и опасное путешествие, из которого большинство вряд ли вернется.

— Знаешь ли ты, Жоаннито, что на их пути будут страны, где живут люди-дьяволы с собачьими головами? Любого христианина они могут загрызть без всякой причины, потому что это уже область Сатаны, — доверительно рассказывал какой-то моряк приятелю. — Мало того, их ждут острова, на которых гнездятся птицы с железными клювами и когтями, с медными перьями. Когда эти птицы взлетают, то застилают солнце, наступает мрак. И тогда сатанинские птицы бросают вниз свои медные перья… А каждое перо-то, как стрела, пронзает человека насквозь…

— Да что медные птицы и люди с собачьими головами, — вмешался седобородый солдат со шрамами на лице и деревянным протезом вместо правой ноги. — Этих чудовищ можно еще как-нибудь избежать, спрятаться в трюме или уплыть от них поживее… А вот от черных великанов-людоедов никуда не деться. Как только корабль пристанет к их берегу, они тотчас выбегают из леса, хватают людей и пожирают вместе с одеждой и сапогами.

— Боже милостивый, спаси и сохрани, возврати родителям, детям и женам… Помоги, святая дева Бетле-емская, избави от мучений и скорбей… — рыдала пожилая женщина, у которой сын уходил в плавание.

— Так ведь надо стрелять по великанам из арбалетов… А еще лучше из аркебуз[4] свинцовыми пулями… — возражал старому инвалиду светловолосый парень в одежде ремесленника: коротком суконном кафтане и войлочной шапке.

— Дело все в том, что шкуру людоедов не пробить ни стрелой из арбалета, ни даже пулей, — махнул рукой солдат с протезом. — Шкура у них тверже камня.

— Поглядите, вместе с командором идет весь цвет наших мореходов. И каждый командует каравеллой, — объяснял соседям добротно одетый человек средних лет с бритым лицом (скорее всего, стряпчий из городской управы). — Вот Гонсалу Альвариш и Николау Коэльо, доплывавшие почти до самого южного мыса Африки. С ними силач Жоао ди Коимбра и Гонсалу Нуньеш… Нету только славного Бартоломео Диаша… А вот и Пауло да Гама. Повезло ему, гуляке и дуэлянту. Благодаря брату у Пауло закончены неприятности с правосудием. Всемилостивый король отдал под его начало прекрасную каравеллу «Сао Рафаэль».

— Многие из этих капитанов возвратились живыми и невредимыми, хотя и заходили далеко к югу. Но неизвестно, что их ожидает дальше. А если там и вправду такая жара, что медные скобы делаются мягкими, железо лопается, а белые люди превращаются в негров?

— При урагане и без всяких чудовищ гибнет немало кораблей… А сколько моряков умирает от голода, мучительных болезней и тухлой воды…

— Они плывут ради своего короля, ради святой апостольской церкви и всего христианского народа, — назидательно проговорил, перекрестившись, богослов-испанец из университета в Толедо.

— Если удастся найти путь в Индию, у всех жизнь превратится в праздник, будет счастливой и сытой, — убежденно твердил купец в длинном плисовом балахоне, пришедший с домочадцами и приказчиками.

Рыдания женщин, молитвы и причитания создавали впечатление, будто берег перед церковью стал местом множества одновременных похорон. В толпе воспринимали уходивших в плавание как обреченных на неминуемую гибель.

Васко да Гама был тронут проявлениями сочувствия стольких разных людей. Он невольно почувствовал слезы на глазах. Но через минуту взял себя в руки, сурово сжал губы и повел команду на прощальную торжественную мессу[5]. После богослужения все направились к пристани. Там ждали лодки, готовые отвезти моряков на корабли.

Впереди шествовали священники с серебряным крестом и кадильницами. Прелат[6] произносил напутственную молитву. За священниками в одиночестве, с высоко поднятой головой, сосредоточенным и бледным лицом медленно шагал Васко да Гама, держа в обеих руках зажженную свечу. Вслед за командором шли, тоже со свечами, офицеры, матросы, солдаты и остальные, отплывающие с флотилией.

На берегу все опустились на колени. Прелат принял общую исповедь и даровал отпущение грехов всем, кто сложит голову в путешествии. Команда погрузилась в лодки и поплыла к кораблям.

За ночь до отплытия на корабли привезли десять изможденных, обросших косматыми бородами людей. Их охраняли вооруженные алебардами солдаты в железных кирасах. Это оказались осужденные на казнь преступники. Васко да Гама брал их с собой для особо опасных поручений и чтобы оставлять их, если понадобится, в дальних или враждебных странах, собираясь забрать на обратном пути.

Каравеллы были давно готовы к отплытию. Носы кораблей украсили богатой, ярко раскрашенной и позолоченной резьбой — изображением святого покровителя судна. Команда разошлась по местам. Прозвучали трубы. Над мачтой флагманского корабля взвился королевский флаг. Затрещали барабаны, застучали бубны и тамбурины, заиграли волынки и флейты. Под благословения, причитания и рыдания толпы подняли якоря. По вантам скользнули вверх матросы; расправились и надулись ветром паруса. Четыре каравеллы медленно тронулись по течению Тахо к морю.

Через Западный океан

Васко да Гама поднялся в свою каюту и принялся с двумя офицерами просматривать карты. Лучшие навигационные приборы: астролябии, квадранты, песочные часы, рыбка из тонкого полого железа, посаженная на иглу, то есть компас, и записи, в которых отразился опыт плавания португальских капитанов, в том числе подробные сведения достигавшего мыса Доброй Надежды Бартоломео Диаша, — все это находилось в распоряжении командора и хранилось в специальном шкафчике, который запирался на ключ. Время от времени командор перечитывал страницы из книги знаменитого путешественника, венецианца Марко Поло, побывавшего в Индии.

Плавание началось спокойно, при сопутствующем ветре и небольшом волнении океана. Прошли стороною Канарские острова. Они являлись владением испанцев, и командор не хотел привлекать их внимание к новой экспедиции короля Маноэля. На островах Зеленого мыса находились португальская морская база, порт, небольшая крепость и францисканский монастырь. Здесь решили сделать остановку. На нескольких шлюпках поплыли ловить рыбу возле отмелей Терра Альба. Матросы веселились, занимаясь привычным делом, стараясь не думать о предстоящих тяготах и опасностях. Они тащили на каравеллы полные корзины живого блескучего серебра, шутили, хохотали, пели матросскую песню:

Насолили несколько бочек рыбы впрок и каждый вечер жарили свежую на кострах.

Командор приказал вывести из трюма преступников, отданных по его просьбе королем Маноэлем, и сказал им:

— Я спас вас от виселицы. Сколько еще продлится ваша жизнь, знает только Бог. Но если вы будете замечены в воровстве, плутовстве, предательстве или захотите сбежать, то будете висеть на реях. А сейчас я прикажу снять с вас цепи.

После этого он опросил каждого, за что того приговорили к казни. Большинство оказались разбойниками и грабителями, нападавшими на купеческие обозы, совершившими убийства мирных людей. Командор приметил среди них человека небольшого роста, смуглого и ловкого с виду, взгляд его не был столь угрюмым, как у других.

— Как тебя зовут, кто ты и за что осужден? — спросил Васко да Гама.

— С вашего позволения, ваша милость, я зовусь Жоао Машаду. Служил на каравелле «Сао Бенедикт», участвовал в морских боях с маврами. Раненный, оказался в плену у марокканского султана, где выучил арабский язык. Из плена при благоприятных обстоятельствах сбежал. Осужден за убийство соперника в поединке.

— Что явилось причиной ссоры?

— Не хотелось бы признаваться, ваша милость, но причиной ссоры и поединка была женщина.

— Позовите Нуньеша, — приказал командор.

Кликнули Жоао Нуньеша, переводчика, который к тому же, по общему мнению, являлся доверенным лицом командора. Нуньеш задал бывшему преступнику несколько вопросов по-арабски и заключил, что тот отвечает свободно и знание его безупречно.

— Возможно, ты понадобишься мне когда-нибудь для важного дела, Машаду, — задумчиво произнес Васко да Гама.

— Всегда от всей души к услугам вашей милости.

Настало время продолжить плавание. Пополнили запасы провизии свежим мясом и фруктами, заготовили на долгий срок пресную воду.

Сначала каравеллы, продвигаясь к югу, держались по привычке африканского берега. Но внезапно небо приобрело недобрый свинцовый оттенок. С юга подул ветер, крепчавший с каждым часом. К ночи ветер продолжал дуть с тем же постоянством и достиг почти ураганной силы. На каравеллы стали наваливаться опасные огромные валы с шипящими гребнями. Все матросы на палубах тянули канаты, убирая паруса. Капитаны стояли рядом с рулевыми.

— Вот он, распроклятый мыс Божадор! Возле него всегда нарвешься на шторм, — хрипло прокричал, вцепившись в канат, матрос Николау Бильбао своему напарнику, молодому парню, побелевшему от ужаса. Голос его едва можно было различить за диким ревом взбесившегося океана. — Тут не только Индии не увидишь, а и мыса Доброй Надежды. Если ветер еще усилится, пойдем ко дну кормить рыб. Погляди-ка на нашего командора, сеньора Васко. Ему, видать, все нипочем. И смерти он, что ли, не боится… Помилуй нас Господи, да не отправятся тела наши на морское дно, а души прямо в адское пекло.

Васко да Гама словно не обращал внимания на волны, ослепляющие и оглушающие людей, несущие в своей пенящейся, крутящейся лавине неизбежную гибель. Лицо его приняло выражение злобного упрямства. Ни малейшего намека на страх и сомнение не заметно было в его крепко сжатых губах и глазах, прищуренных от брызг, долетающих до него.

— Дорога в Индию оказалась для нас закрыта, сеньор Васко, — в отчаянии простонал офицер Альвариш. — Дальше к югу мы не пройдем. Каравеллы перевернутся.

— Я принимаю решение круто изменить курс, — сказал командор. — Спускаемся к кормчему Перо д'Алемкеру.

Цепляясь за канаты, они пробрались к рулевому.

— Сеньор Васко не склоняется перед вызовом судьбы, чтоб ее, проклятую, побрал дьявол и его присные! — крикнул Альвариш в ухо д'Алемкеру, навалившемуся грудью на ворот руля. — Поворачивай на запад, мы меняем курс!

— Скверно, — произнес кормчий стоявшему рядом с ним помощнику. — Как же мы вернемся потом к африканскому берегу? Мы пропадем в неведомых для нас водах.

— Маневр не лишен риска, Перо, — ответил кормчему Васко да Гама. — Но ветер дует без изменений, хотя и достиг большой силы. Будем пробиваться на запад, искать самый выгодный путь.

Каждая волна кренила «Сао Габриэль» и рвала с рей крепко привязанные к ним, убранные паруса. Матросы, мокрые, истерзанные, работали из последних сил. Неожиданно, как по мановению волшебника, волны перестали топить корабль. Командор, оглянувшись, посмотрел на остальную флотилию. Суда, проваливаясь в водяные пропасти, едва удерживались на краю ревущих валов. Однако все были на плаву.

— Прекрасно, появилась надежда и возможность продолжить наше плавание, — сказал мореходам Васко да Гама, усмехаясь и отфыркивая с усов соленую пену. — Вместо того чтобы бороться со штормом, мы уходим от него. Оставайтесь с рулевым, Альвариш. Я пойду в каюту, проверю наш курс по карте.

Пенистые водовороты почти перестали гулять по палубе. Еще сутки буря не унималась, хотя и стала слабеть. Волны постепенно обретали широкий и мерный бег. Небо казалось дымчатым, тучи еще клубились. На горизонте мелькнул далекий свет погруженного в океан и окутанного тьмой солнца.

С каравеллы «Сао Рафаэль», где командовал Пауло да Гама, раздались торжествующие крики. Люди радостно размахивали руками. Смертельная опасность миновала. Португальцы поплыли в глубь неведомого Западного океана.

Прошла еще неделя, и страшной бури как не бывало. Ослепительное солнце, кобальтовое — без единого облачка — небо и поражающий даже опытного морехода своей загадочной необъятностью океан. «Что же находится еще дальше на западе? Синий туман, море зеленого мрака? Этот океан особенно недоступен пониманию, неожидан и грозен, — думал командор Васко да Гама, вглядываясь в мерцающее марево. — Когда закончатся эти безветренные изматывающие дни, недели и месяцы? Когда сменятся свежим попутным ветром зной и душные звездные ночи с всплывающими из глубин светящимися рыбами и странными чудовищами с гигантскими щупальцами или крокодильими мордами?»

Он подходил к кормчим, советовался с ними, возвращался к картам, испещренным извилистыми зелеными, красными, синими линиями, латинскими названиями и очертаниями континентов.

На флагмане «Сао Габриэль» с раннего утра били в колокол. Пели «Те Deum»[7], получали еду: овсяную кашу, хлеб с луком, вино и сардины в постные дни. Вино иногда заменяли черносливом и сыром. Соленое или вяленое мясо команда ела на обед по воскресеньям, вторникам и четвергам. На каравелле пряталось в трюмах множество крыс. Три-четыре кошки не могли уменьшить их количество. По рассказам старых матросов, бывали случаи в дальних плаваньях, когда, не имея никакой пищи, люди ловили и ели крыс.

После завтрака команда тянула канаты, лезла на реи проверять крепления парусов, которые по временам наполнялись слабым ветром. Матросы слонялись почти без дела. Только кормчий с помощником стояли на корме, положив руку на тяжелый ворот руля.

Солдаты и офицеры в расстегнутых, пропотевших рубахах располагались под навесом из парусины. На головах у многих были повязаны вылинявшие цветные платки. Истомившиеся люди опускали за борт деревянные ведра на веревках, поднимали океанскую воду и обливались, стараясь хоть немного избавиться от жары.

Так же все происходило и на других кораблях флотилии: на «Сао Рафаэле», где капитаном был Пауло да Гама, на «Беррио», который по-настоящему назывался «Сао Мигуэль», с Николау Коэльо во главе, и на грузовом судне «Сао Михаэль», которым командовал Гонсалу Нуньеш.

Под парусиновым навесом моряки говорили о разных случаях и чудесах.

— Друг мой Фернао, — обращался к своему приятелю офицер со смоляной бородкой и живыми серыми глазами, со шрамом поперек лба, — ты говоришь, почему я не поехал к отцу в Алентежу? А что мне там делать, в забытой Богом деревеньке? Нет ничего более удачного, как пойти в плавание. Считай, нам с тобой повезло. Я сражался с маврами, получил тяжелые раны. Но когда Португалия была освобождена, мне не нашлось применения, как и многим молодцам-рубакам с мечом на боку, со шрамами на лице и теле.

— Ты прав, Дантело, куда нам еще проситься, если не в далекое плавание? Жизнь человеческая на земле стоит ничтожно мало. А в путешествии через неведомые моря и того меньше. Вообще теряет всякую цену. Каждый из нас знает, что не может твердо рассчитывать на возвращение к родному причалу. Мой знакомый Габриэло Сантуш плавал с командором Диашом до самой южной оконечности Африки. Измучились все до крайней степени, изголодались до того, что подняли бунт и заставили командора возвращаться домой.

— Вот и не добрались до Индии, — засмеялся коренастый, кудрявый и рыжеватый боцман Алонсо, — не привезли мешки с золотом, рубинами да изумрудами. А жалованье, полученное от королевских чиновников, прогуляли, наверное, еще до отплытия. Нищими поплыли, нищими и вернулись.

— Добро бы все вернулись, — продолжал вспомнивший о плавании командора Диада. — А вот как закончил жизнь Габриэло Сантуш. Погиб он — не смытый волнами во время бури, или в абордажном бою от меча корсара, или от стрелы черного дикаря. Самое обидное, на обратном пути, во время остановки, когда многие пошли поискать какой-нибудь пищи, пошел и он с тремя приятелями. Отойдя подальше от берега, те трое сговорились, убили бедного Габриэло, зажарили его на костре и съели, как самые распоследние язычники-людоеды. Потом кто-то узнал про это страшное дело и донес судьям. Под пыткой негодяи сознались, их повесили. Да Габриэло-то от того легче не стало.

Говорили, качали головами, изнывали от жары.

Многие чувствовали слабость, головокружение. Подходили к трюмам и заглядывали вниз, вздыхая и бормоча проклятия.

В трюмах находилось уже не свежее продовольствие, скудный запас тухловатой воды, товары для обмена с туземцами и огненные припасы — свинец, порох и ядра для бомбард, а также арбалеты, мечи, топоры, алебарды, секиры, абордажные крючья.

В помещении команды на соломенных циновках лежали больные. Особенно много было страдавших от цинги. Десны и ноги несчастных чудовищно распухали. Некоторые больные, доведенные до отчаянья, острыми ножами подрезали себе десны. Казалось, им становилось легче и хотя бы появлялась возможность открывать рот. Другие терпеливо и молча угасали, словно лампада, в которой выгорело масло.

Неделя шла за неделей. Океан был пустынен. Трепеща и сверкая на солнце, проносились стаи летучих рыб, похожих на странных серебряных птиц. Настоящие птицы, бурые и бело-черные, ширококрылые, почти не делая взмахов, летели над поверхностью океана.

По предварительным прикидкам опытных кормчих, флотилия отошла от африканского берега почти на тысячу миль. Корабли сделали огромную дугу в неведомом океане. Благодаря чутью и одновременно точным расчетам, они миновали полосу штормов. Девяносто три дня португальцы не видели берегов, скитаясь в открытом море.

Африка

Опираясь на поручень капитанского места, глядя зоркими глазами в необъятную, слившуюся синеву неба и океана, Васко да Гама раздумывал над тем, что ожидает небольшую португальскую флотилию на пути в Индию. Вдоль побережья восточных морей хозяйничают пираты разных вер и цветов кожи. Берега Африки населяют неизвестные дикие племена. Ближе к Индии должны встретиться поселения и корабли арабов. Придется лавировать, хитрить, обманывать, но добиваться своей цели.

Корабли зашли слишком далеко на запад. Полоса штормов осталась позади, пора было менять курс. Мореплаватели повернули на восток. Прошло немало времени, прежде чем они увидели зеленые водоросли. Цвет. океана постепенно менялся: из тускло-синего он превратился в коричнево-синий и посветлел, когда розовый веер солнечных лучей явился из-за далекого берега. На кораблях подняли флаги и дали залп из бомбард[8] в честь победы над стихией.

Перед португальцами раскинулась широкая бухта с плещущей по прибрежным камням пеной. Бросить здесь якоря оказалось чрезвычайно удобно и надежно. Васко да Гама вышел на палубу, накинув дорогой плащ и держа в руках тонкое древко с ярко-алым, расшитым шелками командорским стягом. Офицеры, солдаты и матросы выстроились на палубах четырех каравелл. Появился патер Перо да Ковильянеш и поднял над головой серебряный крест.

— Я поздравляю вас всех, — сказал Васко да Гама торжественным тоном. — С Божьей помощью и благодаря мужеству команды, мы совершили часть того дела, которое поручил нам король Маноэль. Мы достигли южного берега Африки. Нам следует обогнуть его и идти в северном направлении, по пути к Индии. И да славится наш король и святая апостольская церковь, ради которых мы должны отдать свои силы! Во имя Троицы и всех святых!

Команда с криками радости подбросила шапки и взмахнула платками. После чего патер объявил, что сегодня день святой Елены и предложил назвать неизвестную бухту в ее честь. Командор изъявил свое согласие. Эту часть моря и африканской земли назвали бухтой святой Елены.

— Пусть капитан Коэльо возьмет небольшой отряд, сядет на шлюпки и обследует ближайшую местность. Нам срочно требуется пополнить запас пресной воды. А кормчие пусть определят долготу и широту, занесут их в корабельный журнал и на карту, — закончил свою речь командор.

Николау Коэльо отправился с группой моряков за пресной водой. Вернувшись, он сообщил, что открыл большую горную реку. Чистая, ледяная на ощупь вода бурлила на острых камнях, лилась струями с высоких карнизов, с ревом выплескивалась на скалы, но к устью успокаивалась, приятно журча и позванивая разноцветной галькой. На лодках принялись возить к кораблям бочки, наполненные свежей водой.

Группа солдат с офицером отправилась на берег, чтобы обследовать прилегающую к бухте местность. Неподалеку они увидели рощицу, там португальцы заметили двух черных, деловито снующих туземцев. Один из них держал подожженный сук и отгонял дымом диких пчел. Другой ковырял острой щепкой в дупле дерева, стараясь раздобыть мед.

Когда солдаты приблизились настолько, что услышали сердитое гудение пчел, а запах дыма защекотал им ноздри, негр с горящим суком, внезапно повернув голову, увидел португальцев. Его черное лицо изобразило ужас. Он гортанно вскрикнул, отшвырнул дымящуюся головешку и пустился бежать, перепрыгивая через кусты и продолжая кричать. Второй туземец не сразу сообразил, почему убежал его товарищ. А сообразив, даже не пытался бежать или сопротивляться.

Офицер приказал отвести его к лодкам и переправить на каравеллу. Дикарь сидел, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. Его доставили на «Сао Габриэль». Это был первый туземец, найденный португальцами в этих местах.

Васко да Гама решил завоевать доверие дикаря. Он сделал соответствующие распоряжения, и двое матросов, усевшись рядом, ели, пили и гостеприимно угощали туземца. Пойманный постепенно успокоился. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, он тоже стал есть и пить.

На другой день к берегу подошли несколько дикарей, одетых в шкуры неизвестных животных. У них были копья с закаленными на огне роговыми наконечниками. За ними бежали собаки пестрой масти.

— Ей-богу, наши португальские псы лают так же, — сказал матрос, по имени Фернао. — Просто удивительно, занесло нас ветрами в несусветную даль, а собаки такие, как у нас. Вот чудеса!

— А ты бы хотел услышать, как они запоют, будто соловьи? — насмешливо спросил солдат, побывавший в других экспедициях и живший в Гвинее на западном берегу Африки. — Собака есть собака, лает везде одинаково. Только люди разговаривают по-разному. Вон, испанцы живут недалеко от Португалии — можно сказать, совсем рядом. А как начнут болтать, так поначалу и не поймешь.

— Тут почти всё как у нас ранней весной, — вмешался боцман Алонсо. — Глядите: кустарники вроде нашей ивы, деревья наподобие тиса или бука, или вроде мелколиственного дубка. В низменных местах, где камней поменьше, трава зеленая.

— Ты верно подметил, Алонсо. Похоже во многом на наши места. Всюду галки летают, кармораны да чайки. Ну, прямо у городка Синиша, вблизи рыбацкого поселка.

— Я видал горлицу. Атам, над лужком, звенят жаворонки. Жары нет, прохладно. К ночи холодно даже, — заметил солдат, бывавший в Гвинее. — Странная какая-то Африка.

Знающие западные негритянские диалекты переводчики и пришедшие туземцы не понимали друг друга. Кожа у здешних жителей имела неприятный сероватый оттенок.

— Ну, прямо как будто негра обмазали грязью, — шутили португальцы, знавшие рослых, темно-коричневых или иссиня-черных африканцев с западного берега.

Местные жители казались матросам нескладными и малорослыми. Их непропорционально выпяченные ягодицы очень смешили португальцев[9]. Скуластые, узкоглазые, с плоской переносицей люди подвешивали к ушам раковины, а на шее носили подобие неуклюжих бронзовых ожерелий. Определить их возраст было довольно трудно.

— Никого не трогать, не обижать. Не отнимать ничего, — строго приказал командор.

По его приказу перед туземцами разложили мешочки с перцем и кардамоном, золотые браслеты, нитки жемчуга и изумрудов. Эти ценности взяли специально, чтобы, показывая в разных местностях, узнать, есть ли здесь такие товары.

Но дикари равнодушно смотрели на выставленные драгоценности. Было понятно, что они таких товаров не знают. С тем они и ушли, прихватив подаренные им зеркальца и бубенчики.

Появилось стадо китов, кормившихся кишевшими в водорослях морскими рачками. Пауло да Гама решил поохотиться на китов, нырявших вблизи каравелл. Две лодки с матросами, вооруженными гарпунами и пиками, подошли близко к киту. Охота началась, сам Пауло и опытный боцман метнули гарпуны. Один гарпун скользнул мимо, другой попал в цель. Эта затея едва не стоила жизни Пауло и его матросам. Кит с вонзившимся в него гарпуном нырнул и потащил за собой на канате лодку. Китобои чуть не погибли. Повезло, что это случилось на мелком месте. Вторая лодка подобрала неудачливых товарищей.

Потом, отжимая вымокшую одежду и сожалея об упущенной добыче, матросы рассказывали друг другу разные случаи и сказки об охоте на морских животных.

— Самое вкусное мясо у морской коровы, — говорил занимавшийся когда-то таким промыслом матрос Дантело. — Только достать ее очень трудно. Пасется она вблизи берега, а поди — достань. Жует себе водоросли, как обыкновенная корова на лугу, всплывает редко и осторожно. Вымя и живот у нее, будто у стельной рогатой, а размером в несколько раз больше. В тихую погоду можно выманить ее из глубины; сидеть на носу лодки, звать ее и плакать: «Выйди ко мне, моя крошка, высунь свое милое личико. Пожалей меня, красотка, малюточка». Она подплывает, высунет из воды тупоносую морду и язык высунет. Тут не зевай, скорее бей гарпуном в глаз или в бок, под левую лапу, а то она схватится зубами за край борта и перевернет лодку…

К концу дня произошло событие, ускорившее отплытие португальцев. Никто не решался ослушаться приказов командора. Но дерзкий солдат Фернао Велозо самовольно отправился в деревню к туземцам якобы просто из любопытства. Никто не придал этому особого значения. Однако, отплывая на последней лодке от берега, португальцы увидели бежавшего с горы Велозо.

— Помогите, спасите! Не покидайте меня одного! — кричал злосчастный, хрипя и задыхаясь. За ним мчались туземцы с копьями. Матросы вернулись к берегу, чтобы вступиться за товарища. Началась драка. Дикари, казавшиеся хилыми, проявили себя ловкими и верткими бойцами. Сначала бились кулаками, пинали сапогами скользкие голые тела туземцев. Наконец матросы по-настоящему пришли в ярость и достали из ножен тесаки. Негры тоже, свирепо крича, взмахнули копьями.

Один из солдат отпустил тетиву натянутого арбалета, и железная стрела насквозь пробила грудь чернокожего воина. Пришлось отступать. Португальцы беспорядочно повалились в лодку, оттолкнули ее от берега и, надсаживаясь, стали грести к кораблям. Сбежалась большая толпа дикарей. На лодку и корабли посыпался град камней, засвистели стрелы.

Бунт

Васко да Гама был раздосадован. Тихая бухта стала опасной. В любую минуту могло произойти нападение туземцев. Ночью, воспользовавшись темнотой, они могли подплыть и незаметно взобраться на корабли. Командор приказал поднять паруса. «Сао Габриэль» повернул от берега в океан, другие каравеллы последовали за ним.

Погода в этих местах стояла холодная и ветреная. Сизые облака мчались, не предвещая близкого потепления. Моряки не решались приближаться к неведомой стране. Каравеллы шли вдоль каменистого берега на восток. Места для стоянки не находилось.

Однажды Пауло да Гама решил высадиться с небольшой группой матросов, чтобы поискать свежей дичи. Среди волн, разбивающихся с тучами брызг о бурые скалы, протянулась узкая полоска земли. Причалив к ней, португальцы прошли дальше и поднялись на крутой склон, поросший кустарником.

Наконец отряд охотников вышел на плоское плато. Здесь росла масса высоких, желтовато-метельчатых тростников. Через полчаса один из португальцев заметил грациозную антилопу с изогнутыми в виде лиры рогами. Он приготовил арбалет и начал осторожно подкрадываться, стараясь не спугнуть животное.

Антилопа неожиданно сделала несколько шагов и стала невидимой среди густых тростников. Охотники с досадой поняли, что теряют возможность добыть свежего мяса.

Страшный рев, напоминающий раскаты внезапного грома, заставил их вздрогнуть и остановиться. Сомнений не было: побывавшие в колониях западной Африки сразу узнали рычанье льва. Но мощь и ярость этого рыканья их поразила. И тотчас же они разглядели самого хищника. Это был гигант — огромный самец с редкой по пышности черной гривой, высотой в холке превосходивший лошадь. Лев медленно выдвинулся из шелестящей массы тростника и грозно смотрел на замерших людей. В его зеленоватых глазах горело выражение самоуверенной силы, недовольства и почти разумного удивления.

— Только не двигайтесь, — прошептал матрос Николау Бильбао. — Умоляю вас, сеньор Пауло, не делайте ни одного движения.

— А если выстрелить в него из нескольких арбалетов? — шепотом спросил Пауло.

— Не надо. Мы сразу его не убьем. Он бросится — и некоторые из нас погибнут. Такой лев ударом лапы перебьет хребет буйволу.

Долгое время люди стояли в нескольких шагах от черногривого льва, не решаясь двинуть ни рукой, ни ногой. Лев, казалось, постепенно успокоился. Словно выражая презрение к кучке карликов, он открыл громадную пасть с огромными, будто кривые кинжалы, клыками и продолжительно зевнул. Пасть была настолько широка, что, подумалось охотникам, могла бы целиком проглотить человека. Наконец лев посмотрел в сторону и так же неожиданно, как и явился, ушел в тростники.

Португальцы вытерли холодный пот. Посовещавшись, решили вернуться на каравеллу. Пятясь, держа арбалеты натянутыми, они покинули плато, спустились на низкую полосу земли и немедленно отплыли. И, будто вслед им, с плато, из густых зарослей, раздалось громоподобное рыканье, от которого сердце невольно вздрагивало и кровь стыла в венах.

Каравеллы продолжали путь среди больших пенистых волн, ускорявших свой шумный бег вместе с усилением ветра.

Опять начался шторм. Васко да Гама старался вдохнуть бодрость в людей. Но команда роптала, все больше и больше раздражаясь. Многие матросы, окоченевшие и изнуренные непрерывной тяжелой работой, не получая много дней горячей пищи, требовали повернуть корабли. Дни были короткими, а ночи длинными. Шел холодный дождь.

Кормчий Д'Аленкер и его помощник заявили командору, что обеспокоены состоянием кораблей: течь приняла угрожающие размеры, продолжать плавание невозможно.

Вечером у каюты командора беззвучной тенью возник бывший преступник Машаду. Он тихо постучал и скользнул в каюту.

— С позволения вашей милости, я должен предупредить вас о настроении команды, — сказал Машаду.

— Я знаю о недовольстве людей, но улучшить их положение сейчас не в моих силах. Это испытание, посланное нам Господом. Надо его перенести.

— Кормчий подстрекает матросов. Я буду находиться поблизости, ваша милость. Разрешите мне носить под одеждой кинжал.

— Хорошо, Машаду, разрешаю тебе носить кинжал.

На другой день матросы стали собираться кучками. Они уже не глухо роптали, а, не скрываясь, осуждали упрямство командора.

Васко да Гама вышел из каюты, поднялся на капитанский мостик. Все заметили, что он тоже сильно похудел, казался больным и бледным. Команда, собравшись на палубе, еще раз выразила начальнику свое недовольство и возмущение. Шум ветра заглушал крики людей. Они потрясали кулаками и проклинали день и час, когда согласились участвовать в этом плавании. Но Васко да Гама крикнул мятежникам:

— Отплывая от Лиссабона, я поклялся королю не поворачивать назад. Всех, кто заикнется об этом, выброшу за борт!

— Мы не желаем погибать из-за вашей прихоти! — вопили матросы. — У нас полно больных, умирающих от холода и цинги! Кто будет кормить дома наших детей, если мы не вернемся?

Дерзкий Велозо, из-за которого при первой стоянке случилась ссора с туземцами, подзуживал остальных и, обратившись к кормчему, сказал:

— Нас пугали, что мы почернеем и зачахнем от зноя. А теперь начальники хотят уморить нас холодом и голодом.

— Поворачивайте назад, командор! Здесь нет пути дальше! — требовала команда.

— Мы обещали королю Маноэлю дойти до Индии. Еще немного усилий, и вас ждет слава и богатство, — пытался уговаривать матросов Васко да Гама. — Разве вы забыли свои обещания?

— Не надо нам славы. А богатства нам все равно не видать. Мы хотим живыми вернуться домой, — отвечали ему отчаявшиеся, истощенные люди.

— Назад не пойдем, даже если сотня человек погибнет у меня на глазах, — мрачно отрезал командор и ушел наверх, в свою каюту.

К утру шторм затих. На лодке, в сопровождении четырех матросов, приплыл к флагману капитан маленькой каравеллы «Беррио» Николау Коэльо. Он хмуро протолкался сквозь зловеще бубнящую толпу матросов и поднялся к Васко да Гаме.

— Приветствую вас, командор, — сказал Коэльо. — Но у меня дурные вести. Я знаю, на «Сао Габриэле» бунт. Мои матросы тоже ропщут, хотя пока еще мне подчиняются. Кормчий с помощником на стороне команды. Они сговорились арестовать вас и возвратиться назад. Причем сначала хотят высадиться в Испании. Потом послать обращение к королю Маноэлю и ждать от него письменного прощения. Положение угрожающее, командор. Что вы на это скажете?

— Я переезжаю к вам, на «Беррио». А потом начну действовать.

— Рад служить вам, командор.

Васко да Гама позвал своих офицеров и слуг. К ним присоединился Жоао Машаду. Обнажив мечи, приближенные Васко да Гамы и сопровождающие капитана Коэльо окружили командора и прошли к лодке. Командор переехал на корабль Коэльо.

Оттуда он пригласил кормчего Перо д'Алемкера и его помощника для переговоров. Ничего не подозревая, оба явились. Они думали добиться уступок от упрямого командора. Офицеры Николау Коэльо схватили бунтовщиков, отобрали у них навигационные приборы и связали. Васко да Гама вышел на трап, взял рупор и размеренно, спокойным голосом произнес:

— Матросы, у вас нет больше кормчих. Нет никого, кто смог бы показать вам дорогу назад. Этих людей я арестовал. Они приедут в Португалию в цепях, если не умрут раньше.

Мятеж на корабле закончился. Погода улучшилась. Мореплаватели увидели залив и устье реки. К утру на берег вышли черные люди. Их было человек двадцать. Васко да Гама в лодке подъехал к берегу. Он приказал одарить туземцев пригоршней бубенчиков и стеклянных шариков. После осмотра кораблей командор выяснил, что особенно сильно течет грузовое судно и не выдержит дальнейшего плавания. Тогда он велел перегрузить провизию и все ценное на другие корабли. Судно зажгли, оно горело всю ночь. Молча стояли португальцы и смотрели, как горит часть их далекой родины, маленький дом, доставивший их в эти неприветливые места. Корабль горел во тьме багровым пламенем, на лица солдат и матросов падали тревожные отсветы. Они уже перенесли много бед и лишений и потеряли нескольких товарищей. Огонь освещал темные силуэты кораблей и отражался в тихом заливе.

Впервые в обмен на зеркальца туземцы давали ценные вещи — браслеты из слоновой кости. Они пригнали дюжину быков, несколько коров и четырех овец. Васко да Гама приказал выменять у них жирного быка. Когда торг закончился, негры стали играть на костяных дудочках, похожих на флейты. Затем они начали танцевать, делая характерные дикарские жесты и гримасы. Мужчины прыгали и скакали, женщины вращали бедрами и трясли голыми грудями.

Командор велел своим трубачам играть. Трубы мелодично и звонко зазвучали. Матросы танцевали свой любимый танец сначала медленно, потом все быстрее и веселее. Вместе с ними начал танцевать и сам грозный начальник флотилии Васко да Гама. «Ведь он еще молод, — подумал о командоре Николау Коэльо, — этот небогатый фидалгу из рыбацкого городка Синиша, что в провинции Байшу-Алентежу, где налоги королю и церкви платят с улова рыбы. Пожалуй, в эту минуту матросы простили ему его суровость, упрямство и властолюбие. Он ведь тоже португалец и сейчас от души веселится после того, как тяжелые обстоятельства миновали, а все наелись свежей горячей говядины».

На другой день после торга негры опять плясали. Но внезапно они начали выражать недовольство без всякой причини и угрожающе взмахивать руками, в которых появились камки и дротики. Подростки, громко щелкая ременными бичами, погнали прочь от берега скот и женщин.

Васко да Гама решил проучить туземцев. На берег высадился отряд солдат в блестящих латах, с длинными пиками и арбалетами. Негры бросились бежать. Тогда вдогонку им выстрелили две бомбарды. Негры в ужасе побросали свое оружие. Скоро они скрылись за горой и больше не появлялись.

Из мачты сгоревшего грузового судна «Сао Михаэль» португальцы соорудили большой крест на холме. Перед отплытием португальцы увидели островок неподалеку от берега. На нем были лежбища тюленей. Огромные сивучи ревели, сотрясая воздух и показывая страшные клыки. Пробить их шкуру было невозможно даже копьем. Матросы охотились на маленьких самок и беззащитных детенышей. Кроме того, они настреляли птиц, у которых не росли перья на крыльях. Этих нелетающих птиц-пингвинов назвали «фотиликано».

Каравеллы поплыли дальше вдоль берега выглядевшего все приятнее. Сначала унылое однообразие нарушали одинокие деревья. Затем появились раскидистые кусты, а вдали зазеленел густой лес. Становилось теплее. Португальцы праздновали Рождество. На кораблях отслужил молебствие патер. Поскольку Рождество по-португальски «NATAL», то так и назвали берег, мимо которого плыли: страна Наталь.

Двадцать дней корабли не приставали к берегу. Кончался запас питьевой воды. Наконец заметили устье реки, удобное для стоянки. На берегу собралась толпа. Это были негры племени банту, не похожие на готтентотов, оставленных среди неприветливых скалистых мест.

Васко да Гама подарил высокому старику — вождю племени — серебряный браслет, зеленый жилет, красные штаны и мавританскую шапку. Вождь тотчас надел на себя подаренную одежду. Переводчик Мартим Аффонсо, которому знакомы были наречия банту на западных африканских берегах, сумел объясниться со старым негром. Тот пригласил бородатого, в медном шлеме и кирасе Аффонсо в свою деревню. Их сопровождали прекрасно сложенные, мускулистые молодые воины в коротких юбках, вооруженные огромными луками и копьями с железными наконечниками. Много миловидных женщин с детьми и стройных, совсем обнаженных девушек встречали вождя и гостя возгласами изумления.

Деревня состояла из пятидесяти хижин с соломенными крышами в виде высоких конусов. Переводчика пригласили в отдельную хижину и угостили вареным петухом с кашей. Вернувшись, Аффонсо рассказывал, что петух на вкус оказался точно такой, как и в Португалии. Аффонсо сопровождали посланцы вождя, доставившие на корабли связанных за лапки кур.

Целых пять дней провели португальцы в местности, которую назвали «Страна добрых людей». За куски материи и зеркальца туземцы охотно меняли массивные медные браслеты, ожерелья и кольца. Здесь запасли продовольствие, воду и топливо.

Подул попутный ветер, и Васко да Гама приказал выходить в море. Берега были покрыты густым тропическим лесом, увитым лианами. Пели, верещали, издавали мелодичные или резкие крики множество птиц. Любопытные обезьяны, разглядывая португальцев, свешивались с ветвей.

Негры были всё те же — сильные, высокие, дружелюбно настроенные по отношению к морякам. Приходили туземцы обменивать на тряпки и бубенчики продовольствие и медные украшения. Местные почти голые красавицы с бритыми головами, с губами и носами, проткнутыми медными и оловянными кольцами, зато с атласной кожей и пламенным взором нравились морякам и у некоторых вызывали сильное желание. Но командор запретил какое-либо тесное общение с ними, чтобы не нажить неприятностей.

В мутной широкой реке кишели крокодилы. Не обращая на них внимания, туземцы вылавливали принесенные течением с верховьев деревья и сушили на берегу.

Как-то среди ночи моряков разбудил рокот барабанов. Одни барабаны громко и взволнованно стучали на берегу, другие глухо отвечали им из-за поросших лесом холмов. Вспыхнули костры у хижин. В отсветах огня блестели мускулистые тела бьющих в барабан воинов. То отрывистые, то протяжные, многократно повторяемые или одинокие удары будто разговаривали с теми барабанами, что звучали издалека.

Утром на реке появился большой баркас, не похожий на длинные негритянские лодки. Стройные гребцы по команде старшего поднимали и опускали весла. По бортам между ними стояли воины с перетянутыми узорчатыми ремешками могучими мускулами. У них были длинные пики с отточенным лезвием длиной в локоть и шириною в ладонь. На поясах висели изогнутые острые тесаки. На корме, под матерчатым навесом, сидели двое. Один — тучный старик с морщинистым лицом, другой — худощавый юноша. Переводчик Аффонсо выяснил у местных жителей и доложил командору, что это великие вожди. Они щеголяли зелеными шапками и желтыми, обшитыми красной тесьмой, шелковыми бурнусами.

Вожди посетили каравеллу «Сао Рафаэль». Пауло да Гама позвал переводчика Мартима Аффонсо. Перед вождями разложили яркие материи, связки стеклянных бус, зеркала и красные шапки. Старик презрительно оглядел пеструю кучу и что-то сказал молодому. Тот крикнул слугам на берег, там засуетились. Скоро на корабль доставили тюки белой и желтой, искусно разрисованной хлопчатой материи.

Португальцы поняли, что эти вожди знают другие товары, нежели те, что нравились прежним туземцам. Пауло провел вождей и показал им «Сао Габриэль» и «Беррио». Молодой вождь пояснил, что он уже видел такие большие корабли.

Через некоторое время вожди в желтых бурнусах сели на свой баркас. Гребцы взялись за весла, и баркас пропал из виду, исчезнув за поворотом реки.

Васко да Гама созвал в свою каюту Пауло, Коэльо и Нуньеша как капитанов каравелл, переводчиков Аффонсо, Жоао Нуньеша, а также офицеров Альвариша, Жоао ди Коимбра и Жоао да Са. Он специально не пригласил священников, как бы подчеркивая этим: совещание имеет сугубо военный характер.

— Что вы думаете об этих «вождях»? — спросил у соратников командор. — Что означает их появление и такое же внезапное отплытие?

— Позвольте мне, ваша милость, сказать то, что я думаю. Кое-что из сказанного этими вождями я понял, когда они говорили между собой. Они не знают — кто мы, пока они не приняли нас за христиан. Но эти черные вожди уже явно находятся под влиянием, а может быть, и на службе у мавров. — Аффонсо закончил свою тираду взволнованным тоном.

— Да, — подтвердил Николау Коэльо, — я тоже предполагаю возникновение новых трудностей, не сравнимых со всеми прежними. Раньше мы воевали с бурями, ветрами и океаном, с голодом, холодом и болезнями. Теперь мы столкнемся с людьми. С коварными, жестокими и хитрыми маврами, которые, как видно, подбираются к этим местам.

Высказался и Пауло да Гама:

— Неверные наверняка стремятся найти то же, что ищем в землях Западной Африки мы: золото, слоновую кость, драгоценные камни и черных рабов. Во всех мавританских странах требуются невольники. Поэтому, я думаю, здесь кончаются земли вольных племен, которыми управляют их негритянские вожди. Дальше начнется другой мир, и нам требуется быть готовыми к его опасностям.

Флотилия больше месяца находилась вблизи селения доброжелательных туземцев. Снова чинили, очищали от раковин и водорослей днища каравелл. Наконец закончили корабельные работы, запаслись пресной водой и продовольствием. Поплыли дальше в северном направлении.

Арабский мир

Через четыре дня показались небольшие зеленые острова. Мелкие, более крупные; между ними отмели, банки, вдали полоска материка. Моряки увидели среди островов залив. Когда португальские корабли вошли в него, навстречу устремилось множество лодок: и под косым парусом, и управляемые десятком гребцов, сверкавших на солнце потными черными спинами, и челны на двух-трех человек. Они дружно окружили прибывших.

На одном из островов, среди пышной тропической растительности, белел город. Оштукатуренные дома утопали в садах. Пальмы высоко вздымали свои раскидистые, будто веер, кроны. На них росли плоды величиной с дыню.

На рейде, перед островом с городскими постройками, стояли четыре больших корабля и около сотни мелких. Португальцы сразу определили по форме «мавританские» морские суда. Они знали, что арабы делают свои корабли, не применяя гвоздей. Доски крепко связывают толстыми веревками и скрепляют деревянными клиньями. Потом дно и борта пропитываются кокосовым маслом. Товары арабские мореходы раскладывают на палубе и накрывают кожами. Португальцы знали, что арабские моряки умеют пользоваться компасом, квадрантом и мореходными картами.

— Ну, вот мы и встретили наших старых врагов, — сказал Васко да Гама брату, который приехал к нему на «Сао Габриэль».

— И соперников, — добавил Николау Коэльо. — Теперь держись только. Если они узнают, что мы христиане, начнутся всякие подвохи и неприятности.

— Надо их перехитрить, хотя бы первое время, — говорил, глядя на приближавшиеся к флагману лодки с навесами, Пауло да Гама. — Зовите Мартимеша и Нуньеша. Будем разговаривать с маврами.

— Только это не белые мавры. Видно, они сильно перемешались здесь с неграми, — заметил Коэльо.

На борт «Сао Габриэля» поднялось несколько смуглых людей в белых наголовниках-платках, державшихся с помощью черного войлочного кольца, и в расшитых шелком зеленых, оранжевых и полосатых одеждах.

Переводчиком служил не Мартимеш или Нуньеш, знавшие хорошо арабский, но не успевшие вовремя подъехать, а бывший приговоренный к казни, матрос Жоао Машаду. Он два года находился в мавританском плену и выучил язык.

Поднявшиеся на борт поклонились Васко да Гаме, признав в нем старшего на корабле. Беседа началась.

— Что вы за люди? — спросил Васко да Гама.

— Мы местные торговцы, подданные султана Мозамбикского Мусы ибн Мбика. По его имени, да благословит его Аллах, назван и город.

— Это ваши корабли? — спросил командор, указывая на четыре корабля с цветными парусами.

— Нет, это корабли очень богатых и могущественных купцов из Аравии. Но приплыли они из Индии.

— Чем они гружены?

— На них изделия из золота и серебра с изумрудами и рубинами. Привезли много жемчужных бус. Кроме того — груз перца и имбиря.

— Где берут эти товары?

— Золото — здесь, в Мозамбике; его привозят с приисков Софалы, с материка. Остальное они доставили оттуда, куда вы держите путь…

— Там много этих товаров?

— Пряности, жемчуг и драгоценные камни находятся там в изобилии.

Васко да Гама вежливо остановил беседу и распрощался с мозамбикскими торговцами, пригласив их снова посетить судно. Гостей с поклонами проводили и собрали совет капитанов. Решено было, пока это возможно, скрывать, что пришли христиане из Португалии. Когда офицеры разошлись, командор оставил Жоао Машаду.

— Переводчики у нас есть. Мы обойдемся на переговорах с помощью Нуньеша и Мартинеша. А для тебя, Жоао, у меня есть важное поручение.

— Весь к услугам вашей милости.

— Ты свободно говоришь по-арабски, знаешь повадки неверных, разные их молитвы и поговорки, не так ли?

— О да, ваша милость, все это я запомнил, пока сидел в марокканском плену.

— Я хочу, чтобы ты переоделся в платье неверных, в халат и тюрбан простолюдина. Затем ты незаметно, ночью, сойдешь с «Сао Габриэля» и переправишься на остров поближе к городу. Следует всячески изловчиться и поступить на один из тех богатых мавританских кораблей, что приплыли из Индии и, возможно, скоро отправятся обратно. Суть моего поручения состоит в том, чтобы ты, Жоао, раньше нас добрался до индийского берега, куда-то сюда… — командор показал бывшему преступнику на карте приблизительные и недостоверные очертания вожделенной страны чудес. — Видишь? Где-то здесь тебе должно прижиться, затеряться среди портового люда и ждать нашего прибытия. Если с Божьей помощью мы доберемся до Индии, ты будешь моим соглядатаем и советчиком. Если нам не удастся свершить задуманное королем Маноэлем… значит, мы погибли. Ты свободен продолжать свою жизнь как захочешь и сможешь.

— Святая Дева поможет вам, ваша милость. А я, коли жив останусь, честно буду вас ждать.

— Скажешь Нуньешу, чтобы подобрал тебе подходящую одежду. Вот десять золотых туманов, эти деньги ходят среди турок и персов. Действительны они и для мавров.

— Да хранит вас Бог, ваша милость.

Вечером прежние посетители снова явились на каравеллу. Васко да Гама позвал переводчика, и беседа продолжилась.

— Труден ли путь в том направлении, куда мы хотим плыть? — спросил командор.

— Впереди мели и много островов. Неопытный кормчий может погубить судно, — отвечали подданные мозамбикского султана, хитро сощуривая глаза и поглаживая бороды. — Вдоль берега скалы или болота. Встречаются кое-где города, в которых живут правоверные мусульмане.

— А христиане здесь есть? — небрежно поинтересовался командор, показывая всем видом, что задал свой вопрос из отвлеченной любознательности.

— Севернее есть большое государство неверных[10], — сообщили любезные мозамбикцы с гримасами отвращения к самому содержанию вопроса. — Иногда они попадают сюда как пленные рабы.

— На какой же основе процветают здешние города мусульман? — На этот раз к гостям обратился Пауло, чтобы разнообразить тему и продлить беседу.

— Мы и другие города правоверных существуем благодаря перепродаже драгоценностей и золота из Софалы. Но главное — это караваны черных рабов. Уже не одно столетие невольников погружают на корабли и доставляют в Аравию и более дальние султанаты и эмираты.

После отбытия гостей Васко да Гама долго расхаживал по своей каюте, наклонялся над картой, разложенной на столе, и взволнованно думал: «Итак, путь в Индию нащупан, остается преодолеть его. Достижение цели, ради которой я сам и мои люди перенесли столько тягот и страданий, кажется совсем близким. Главное, не упустить этот счастливый жребий, не совершить досадной промашки. Не допустить обмана или нападения со стороны этих пройдох-мусульман. Все время быть начеку и держать ухо востро».

Однажды местные купцы известили командора, что его судно хочет посетить сам султан Муса ибн Мбик. Начались хлопоты и суета. Командор, офицеры, солдаты и матросы приоделись, почистились.

На большой, пестро разукрашенной лодке, прикрытой навесом из светло-зеленой ткани, с длинным золоченым шестом, на котором развевались цветные ленты, приехал пожилой мавр с выкрашенной хною бородой. С ним вели хитрую, витиеватую беседу, льстили ему и поддакивали.

Султан, видимо, считавший португальцев турками или арабами из каких-то далеких стран, попросил показать ему Коран. Португальцы начали выкручиваться и отговариваться, толкуя нечто не совсем внятное. Тогда султан Муса сам подарил капитану Коэльо священную книгу мусульман в сафьяновом переплете с красивой арабской вязью. Ему в свою очередь тоже преподнесли подарки: новую шляпу с галунами, нити кораллов и шелковую куртку синего цвета.

Султан приподнял брови в некотором недоумении. Однако не стал останавливать внимание на явной бедности даров и попросил отвезти его к берегу на португальской лодке. Дома он приказал передать командору большие горшки с пряным кушаньем из риса, фиников, шафрана и гвоздики. Он согласился продать португальцам провизию для дальнейшего пути и дать двух проводников-лоцманов.

Той же ночью, подманив медной монетой рыбака-негра, с «Сао Габриэля» уплыл на утлом челне переодетый бедным арабом Жоао Машаду. И тогда же с судна непредвиденно исчез еще один бывший осужденный Дамиано Родригеш. Хватились его только на другой день и доложили командору. Но Васко да Гаме было не до того.

Португальцы разузнали у султанских гребцов, что лоцманы живут на одном из островов в заливе. Не теряя времени, не дожидаясь, когда они добровольно приедут на корабль, командор решил поторопить события. Мавры могли почуять обман. Каравеллы снялись с якоря и направились к тому острову, где жили обещанные султаном лоцманы. Спустили на воду две шлюпки, команда взяла оружие. На одной шлюпке поехал командор, на другой — Коэльо. Быстро нашли деревню на острове, отыскали лоцманов, привели их на шлюпки и, окруженных солдатами, повезли к «Сао Габриэлю».

В это время с корабля раздался тревожный крик. Из города к острову лоцманов неслись, рассекая воду, шесть больших лодок, набитых черными воинами султана. На солнце блестели копья, видны были длинные узкие луки и желтые, с красным узором, деревянные щиты. Лодки с воинами пересекли залив и приблизились к кораблям. Но португальцы успели подняться на палубу и затащить с собой лоцманов.

Подойдя к борту, боцман Алонсо знаками дал понять маврам, чтобы они убрались обратно. Когда это не помогло и черные воины стали проявлять враждебность, дали залп из бомбард. Лодки круто повернули и уплыли к городу.

Теперь приближаться к берегу было опасно, а ветер препятствовал продвижению в северном направлении. Далеко в глубине материка синели горы. Над горами, раскинув крылья, парили грифы. Ветер опять дул в лоб кораблям. Их отнесло в залив, к островку, на котором находилась деревня лоцманов.

Неделю португальцы ждали, пока сменится ветер. Еда кончилась. Пришлось выменивать у жителей деревушки коз или кур. Из Мозамбика прибыл посол от султана, важный, красивый «белый мавр» в большой зеленой чалме, что говорило о его принадлежности к «сеидам», то есть потомкам пророка Мохамеда (как объяснил всезнающий Нуньеш). Посол говорил спокойно и держался с большим достоинством, как подобает послу султана.

— Мой господин, султан Муса ибн Мбик, несколько удивлен поспешностью и своеволием мореплавателей. Все в руках Аллаха, к чему так торопиться? — вежливо попенял командору посол. — Вот подует попутный ветер, и вы спокойно отправитесь в нужном вам направлении. Что же касается выстрелов из пушек, то султан просит наказать стрелявших, так как уверен, что это дерзость подчиненных противоречащая благородству начальника флотилии.

— Да, конечно, я накажу стрелявших в султанских воинов, — заверил Васко да Гама посла. — Это было случайное недоразумение. А не пожелает ли почтенный посол попробовать немного хорошего ароматного и сладкого вина, привезенного нами с далекой родины?

Командор ждал отказа, зная про запрет употребления вина у мусульман. Отказ посла дал бы повод к окончанию разговора и отбытию мозамбикского посла. Но, к удивлению португальцев, «белый мавр» согласился выпить. Португальцы перемигнулись, подали кубки и налили в них крепкого, выдержанного вина. К вину предложили мед и фрукты. С удовольствием выпили сами и наблюдали, как нарушает запрет своей веры знатный посол. Потомок пророка Мохамеда выпил довольно много, очень повеселел, и его, почтительно поддерживая под локти, проводили к посольскому баркасу.

— Какой хороший человек этот посол, — со смехом говорил Пауло, присутствовавший при торжественной встрече. — Если бы все мавры были такие покладистые, с ними можно было бы договориться кое о чем без драки.

Ночью сам Васко да Гама и Николау Коэльо с матросами на трех шлюпках отправились искать пресную воду. С собой взяли одного из пленных лоцманов. Рот ему завязали куском материи от его собственной чалмы, руки крепко стянули за спиной веревкой, которую придерживал здоровенный солдат. Ночь была безлунная, черная. Ветер шелестел во тьме раскидистыми листьями кокосовых пальм и бананов. Отовсюду слышался плеск морских волн. Раздавались резкие тревожные крики ночных птиц. Лоцман то ли действительно не мог отыскать источник пресной воды, то ли запутался и растерялся нарочно. До самого утра пробродив по острову, воду так и не нашли.

— Переведи ему, — с досадой сказал командор Мартинешу, — если он следующей ночью снова не найдет источник, я его повешу.

На другой вечер португальцы опять взяли лоцмана и пошли искать воду. Хорошо, что солдаты тщательно вооружились. Их ждал отряд воинов с мечами и копьями. К счастью для португальцев, огнестрельное оружие еще не дошло до этих мест.

— Стрелять без пощады, иначе мы останемся без воды! — громко крикнул командор солдатам.

После первых же выстрелов, после грома и дыма пушек, отряд мавров разбежался и скрылся в кустах. Дорога к источнику была свободна, и португальцы запаслись водой.

Следующий день начался со значительной неприятности: воспользовавшись суматохой из-за перестрелки на острове, сбежал негр-раб Жоао ди Коимбры. Когда Васко да Гама узнал об этом, то решил, что обратного пути не будет. «Скорее всего, — подумал он мрачно, — беглый раб покажет нас в самом худшем свете для мавров: христиане, нищие бродяги и морские разбойники».

Его мысли подтвердились буквально через час. Приплыла лодка с воинами, держащими наготове луки и стрелы. Среди них стоял человек в красной одежде с нашитыми на груди и плечах металлическими бляхами — нечто вроде облегченного панциря. В его руках был кривой меч с золотой насечкой и круглый желтый щит с красным орнаментом.

— Позовите вашего начальника, — потребовал человек с мечом и щитом.

Васко да Гама вышел в блестящих латах и шляпе с эгретом. Он спокойно встал у борта, два солдата, в кирасах и шлемах, с двух сторон прикрыли его своими телами.

— Что ты хочешь передать нашему начальнику? — по-арабски обратился к приехавшему в лодке Мартинеш.

— Султан Муса ибн Мбик лишает вас своего общества и благоволения за то, что чужеземцы, как неблагодарные и алчные гиены, гнусно обманули его. И если вы еще раз высадитесь на берег любого из островов, то получите достойный отпор! — прокричал воинственный посланец султана. После чего дал знак гребцам, и лодка торжественно уплыла.

Командор стиснул челюсти, холодно посмотрел вслед уплывшим и сказал:

— Придется проучить этих наглых мавров. Да так, чтобы они запомнили нас надолго.

На корме нескольких лодок укрепили бомбарды, зарядив их ядрами. Вооруженные до зубов португальцы сели в лодки и поплыли к берегу острова, где находился источник. На берегу мавры выстроили заграждение из досок и поваленных деревьев. В приблизившихся к острову португальцев полетели стрелы и камни из пращей. Тогда начали палить бомбарды. Берег огласился воплями раненых и умирающих туземцев. Густой сизый дым пушек впервые заклубился над этими водами. Перебив часть защитников столь жалкой крепости, мореплаватели вернулись на корабли. Но теперь к пресной воде каждый раз нужно было пробиваться с боем, ибо стало ясно, что мавры считают их своими злейшими врагами.

— Ну что ж, кажется, началась война. И мы будем вести себя безжалостно, как на войне, — произнес командор на совещании капитанов.

Для почина португальцы захватили две груженые лодки. Гребцы сразу бросились в воду. Обе лодки были наполнены домашним скарбом, рыбацкими сетями, горшками с маслом, сундуками, где хранились мужские и женские одежды, ящиками с бобами и просом. Обнаружили ларец, в котором находились пузырьки с ароматной водой для притираний. Там же лежали книги на арабском языке неизвестного содержания.

Васко да Гама все роздал матросам. Книги предпочел оставить себе.

Теперь, проплывая мимо населенных островов, в ответ на враждебные выкрики и брошенные камни он приказывал стрелять из бомбард. Попутного ветра не было очень долго. Каравеллы оставляли за собой необитаемые зеленые острова, откуда доносились неведомые ароматы и крики пестрых тропических птиц.

Момбаса и Мелинди

Постепенно местность менялась, острова и мели исчезли. Корабли целый день шли в открытом море. Ночь переждали на якорях, а утром приблизились к гористому берегу, изрезанному ущельями и долинами. По холмам и отрогам гор кудрявились зеленые рощи. С верхушки мачты заметили многочисленные стада антилоп, буйволов и жирафов. И даже одно медлительное стадо слонов.

На другой день показались две парусные барки, груженные апельсинами. Барки подошли к «Сао Габриэлю». Два мавра в полосатых халатах и белых наголовниках с войлочным кольцом вокруг головы перешли на корабль, чтобы показать путь к оживленному торговому порту, который назывался Момбаса. Вечером каравеллы бросили якоря при входе в гавань.

Неподалеку на берегу белели дома, мечети с остроконечными минаретами. Мавры в полосатых халатах рассказали, что в городе правит султан или шейх, и, как они утверждали, кроме мусульман, в Момбасе живут христиане, управляемые своим начальником. Проходя по улицам и базарам, португальцы встречались с местными «христианами». Но жившие в Момбасе иноземные купцы были индусами.

Однажды, перемещаясь по гавани, корабли португальцев сделали неправильный маневр и столкнулись друг с другом. Два мозамбикских лоцмана, воспользовавшись замешательством следивших за ними солдат, внезапно бросились с верхней палубы «Сао Габриэля» в воду. Мавританская лодка тут же подобрала беглецов, и догнать ее было невозможно.

Васко да Гама пришел в ярость, гнев его настолько всех испугал, что полдня к нему не смел никто подойти. Наконец с «Сао Рафаэля» приехал Пауло. Только с братом командор начал разговаривать.

— Будь прокляты эти глупцы и раззявы! — говоря о кормчих и матросах, по вине которых произошло столкновение, выругался он. — Теперь мы потеряли проводников. Наше плавание снова находится под ударом, и цель наша отдаляется. Но дело нечисто, следует провести расследование.

Командор приказал привести и пытать двух мавров, захваченных португальцами с лодок у Мозамбика. Мавров приволокли, связали. Боцман Алонсо вскипятил масло и капал им на кожу, вынуждая признаться в коварстве и заговоре. Мавры стонали, корчились и, не выдержав боли, заговорили. Оказалось, они знали о приказе султана Мозамбика и сговоре его с султаном Момбасы. Каравеллы португальцев хотели заманить в гавань и неожиданно атаковать со всех сторон, не дав возможности применить бомбарды.

— Думаю, это еще не все, что задумали против нас неверные, — произнес Васко да Гама. — Повторить пытку.

Неожиданно один мавр выскользнул из рук солдат, перевалился через борт и упал в воду. Спустя некоторое время, то же самое удалось и другому пленнику. Поскольку ночь была черна как сажа, а факелы принесли с опозданием, то осталось невыясненным: утонули связанные мавры или их подобрали лодки из Момбасы.

Через день, в полночь, мавры, тайно подплывшие к «Сао Рафаэлю» и «Беррио», пытались перерезать якорный канат. Несколько воинов с кинжалами забрались на корабли. Вахтенный, случайно обнаружив их, закричал:

— Тревога! На нас напали!

Хватая оружие, португальцы выскочили на палубу. Они размахивали мечами и в бешенстве искали врагов. Но мавры успели попрыгать за борт, забрались в баркасы и исчезли во тьме.

Факелы горели с треском, багровые отсветы пятнали черную воду внизу. На каждый случайный плеск или подозрительный звук солдаты наугад стреляли из арбалетов.

— Вы слишком ленивы и расслаблены, — выговаривал командор подчиненным. — Нам могут испортить снасти, пробуравить днище или устроить пожар, пока вы будете спать. Удвоить команду на вахте! Караулам не смыкать глаз!

Так прошла неделя, попутного ветра не было. Португальцы находились в постоянной тревоге: днем стояли у бомбард, ночью дежурили при факелах с натянутыми арбалетами. Наконец ветер изменился, и каравеллы покинули гавань Момбасы.

Продолжая плавание, португальцы заметили недалеко от берега две большие, тяжело груженные лодки с людьми. Каравеллы начали погоню за ними. Первой лодке удалось войти в одну из речек, пересекающих побережье, и скрыться. Другую захватили. Выловили всех, старавшихся спастись вплавь, втащили на шлюпки. Их было шестнадцать человек.

Добыча со второй лодки привела матросов в хорошее настроение. Кроме золота и серебра в больших ящиках, среди мешков с зерном и горшков с вареным мясом, на лодке нашли молодую женщину, жену одного из пленников — важного старика в роскошном халате и шелковом бурнусе. Женщина казалась перепуганной насмерть.

К вечеру показался новый мавританский город. Приблизившись, каравеллы бросили якоря. Пленные сказали, что это известный порт Мелинди.

В гавани находились многочисленные арабские и индийские корабли с развевающимися цветными стягами и расшитыми парусами. Лодки, управляемые черными гребцами, сновали от них к берегу, перевозя людей и товары. Но к португальским судам никто не приближался. Васко да Гама понял, что в городе знают о захвате лодки богатого старика с молодой женой. Он созвал к себе Пауло, Коэльо, переводчиков и офицеров.

— Я решил быть великодушным, миролюбивым и щедрым с маврами этого города, — сказал он, усмехаясь. — Этого требуют обстоятельства. Поссорившись с правителем и жителями Мелинди, мы рискуем не получить лоцманов, а добыть их силой не всегда возможно. И тогда придется долго плыть вдоль бесконечного побережья, разыскивая неизвестный нам путь в Индию. А вражда с прибрежными мавританскими городами может привести к беде. Так что следует отпустить важного старика с его толстухой, закутанной в покрывало, и через него подружиться со здешним шейхом, султаном или как там его называют…

На рассвете следующего дня португальская лодка высадила на песчаную косу неподалеку от города старого богатого мавра с поручением передать султану Мелинди («Сайиду Али», — подсказал освобождаемый пленник) дружественные предложения начальника флотилии. Вернувшись на «Сао Габриэль», моряки увидели, как подплыл баркас и забрал с песчаной косы старого мавра.

В середине дня лодка с навесом из пестрых циновок подгребла к флагману. На борт поднялся освобожденный накануне старый мавр и три почтенных седобородых шейха. Их послал султан Мелинди. Они склоняли перед командором золотисто-шафрановые чалмы. В виде подарка слуги втащили на палубу четырех белых жирных овец. Овцы жалобно кричали и упирались. Приехавшие привезли ответ от султана Сайида Али. Он обещал дать лучшего лоцмана до Индии, провизию для команды и предлагал свою дружбу.

Следующие дни ушли на обмен подарками и любезностями. Султан, белокожий дородный араб средних лет с благоухающей ароматами черной бородой, в отделанной зеленым шелком и расшитой серебром одежде, в огромной белой чалме с золотыми нитями, подъехал к кораблям на разукрашенной лодке. Командор, тоже одетый в парадный камзол и бархатный плащ, выехал навстречу в шлюпке.

Султан складывал на груди холеные руки, сверкая дорогими перстнями, и наклонял чалму в сердечном приветствии. Он приглашал, сладко щуря глаза, посетить его дворец — обнесенные стеной белые домики с резными деревянными решетками на окнах, с брызжущими и плачущими фонтанами во дворах. Но Васко да Гама побоялся ловушки.

— Король, мой повелитель, — сказал он тихим голосом, как бы показывая тем свое благоговение к самому упоминанию о португальском монархе, — запретил мне покидать борт корабля. Если я ослушаюсь, весть об этом обязательно дойдет до него и мне будет очень плохо.

Командор передал султану написанное накануне письмо, якобы привезенное от короля Маноэля. После чего он сплел хитрый рассказ о могуществе и богатстве своего властелина, пославшего столь мощный флот к султану Мелинди. «Конечно, — думал Васко да Гама, — нельзя же рассказывать правду этому захудалому сарацинскому[11] царьку, хозяину маленького мавританского городишка».

Гребцы-португальцы слушали цветистую ложь своего командора с каменными лицами. Переводчик Нуньеш, напряженно потея, старательно переводил на арабский.

Султан сидел на своей пестрой лодке под вышитым навесом и покачивал под толчки тихих волн огромной чалмой. Сбоку от него стоял, расставив ноги в красных шароварах и туфлях без задников, смуглый сутулый человек с одутловатым лицом евнуха. Торжественно и мрачно он держал перед собой прямой меч в серебряных ножнах, украшенных дорогими камнями. Это был главный палач султана.

После окончания встречи над гаванью Мелинди разнеслись резкие звуки труб.

Васко да Гама приказал отпустить всех пленников, в том числе жену богатого старика, чем еще больше расположил к себе султана. Опять явились седобородые шейхи в шафрановых чалмах. Командор снова был приглашен во дворец и вторично отказался — вежливо, но твердо, хотя Сайид Али, в пылу восточного гостеприимства, обещал оставить на каравелле под видом заложников своих сыновей.

Тем временем командор послал в Мелинди Фернао Альвариша завязать сношения с находившимися здесь христианами. С офицером приплыли на лодке смуглые чернобородые и длинноволосые люди. Одежда их состояла из набедренной повязки и рода ладанки, которую они носили на груди на длинном шнуре. Как выяснилось из разговоров с ними, они были не в ладах с маврами. Индусы предупредили португальцев на ломаном арабском, что от жителей Мелинди можно ожидать коварства и всяких плутней.

Когда их подвели к походному иконостасу и они увидели икону с изображением Мадонны с младенцем Иисусом, индийцы распростерлись ниц и, пока каравеллы находились в этом городе, приходили молиться. Португальцы искренне считали их христианами какой-то восточной ветви апостольского вероучения. Только пожилой патер Ковильянеш несколько усомнился в этом, вслушиваясь в возгласы голых богомольцев «О Деваки! О Кришна!». Командору тоже не доставляли удовлетворения братья по вере, столь похожие на туземцев-язычников. Однако он помалкивал, чтобы не разочаровывать команду.

Наконец благоприятный ветер, наличие двух лоцманов, присланных султаном, бочки с пресной водой, трюмы с достаточным количеством продовольствия, а также отдохнувшая команда и его собственное приподнятое настроение побудили командора отдать приказ об отплытии. Султану были переданы через посредников слова благодарности и пожелание встречи на обратном пути.

Каравеллы подняли паруса и покинули гавань Мелинди. Лоцманы стояли рядом с кормчим-португальцем. Одного из них звали Ахмед ибн Маджид; на местном диалекте его называли Малемо Кана — «Ведущий по звездам». Второй лоцман тоже имел торжественное прозвище, означавшее «Лев моря». Васко да Гама с удовлетворением думал: «Большой удачей оказалось приобретение таких знающих мореходов. Да они еще и получили от султана приказание всячески помогать по прибытии в Индию его новым друзьям».

Когда португальские каравеллы стали еле видны из оконца султанского дворца, Сайид Али, наблюдавший за ними долго и пристально, сказал со вздохом своему седобородому советнику (тому самому важному старику в роскошных одеждах, которого командор поначалу захватил вместе с женой и слугами):

— Неумный правитель Мозамбика и самодовольный петух, правящий в Момбасе, еще горько пожалеют, что поссорились с этими нищими иноверцами, впервые приплывшими к порогу нашего дома. По словам их предводителя, главный властелин, находящийся далеко отсюда, будет многократно посылать свои корабли в Индию мимо наших маленьких городов. Даже эти три судна, обладающие орудиями войны, которых нет у нас, оказались страшными для воинов Мозамбика и Момбасы.

— Это так, мой повелитель. Ты самый умный и дальновидный из всех султанов. Сумеют ли правители индийских городов справиться с такими гостями, еще неизвестно. По воле Аллаха, они поплывут обратно, и Мелинди снова окажется на их пути.

— Мы должны встретить их с тем же радушием и любезностью. И с еще большей щедростью. Ибо они лишь разведчики. Пройдет год-другой, и очень возможно, в Индию за пряностями и драгоценными камнями прибудет флот из двух или трех десятков кораблей. Думается мне, наступают новые времена. Арабское господство здесь, в Африке, а потом и в Индии, и других странах скоро пойдет на убыль перед натиском неверных — с их мощными пушками, с их более совершенными кораблями, с их свирепой настойчивостью и железным порядком в войске… и, кажется, таково решение Аллаха.

Султан Мелинди взял холеной белой рукой золотую чашу с апельсиновым соком и прислушался к доносившемуся из гарема шаловливому смеху юных наложниц. Возвел задумчивый взгляд к покрытому узорами потолку и милостивым наклоном головы отпустил своего седобородого советника.

Страна чудес

Несколько дней корабли шли вдоль берега. Потом лоцман сменил курс, и африканское побережье растаяло в пластах жаркого воздуха. Жара усилилась, ночь не приносила отдыха. Вода в бочках быстро испортилась. Многие матросы начали болеть, некоторые умирали. Лечить их было некому, потому что умер и лекарь. Днем солнце стояло прямо над головой. Тени почти не отбрасывали ни мачты, ни навесы из циновок.

Снова, как в самом начале плавания, каравеллы плыли среди безбрежного океана, искрящегося густой синевой с белыми гребешками волн. Стайки летучих рыб, трепеща, взлетали вокруг флотилии. Иногда это живое серебро падало на палубу, к радости моряков. И опять играли рядом с кораблями, показывая черные горбы, дельфины. Попутный ветер дул с удручающим постоянством. Моряки с тревогой подумывали о том, как они поплывут обратно.

Командор спросил об этом лоцмана ибн Маджида.

— Не беспокойся об этом, господин, — улыбаясь, сказал арабский лоцман. — В разное время года ветры дуют здесь подолгу в одном направлении. Когда ты решишь возвращаться назад, мы подождем определенного месяца, и попутный ветер обязательно будет к вашим услугам.

Солнце палило невыносимо, матросы либо слонялись у борта, либо изыскивали способы спрятаться куда-нибудь от беспощадных лучей. Только беспечный Пауло да Гама нашел где-то лютню и к вечеру развлекал своих подчиненных, перебирая струны и напевая простые песни:

Однажды произошло странное событие. Стоял жаркий и почти безветренный день. Море было спокойно, но внезапно сильный толчок потряс судно.

— Эй, кормчий! — закричал с испугом боцман Алонсо. — Никак налетели на камни… Куда же смотрят эти проклятые мавры?

— Да уж, видать, точно налетели, — проговорил его приятель Дантело.

Матросы убрали паруса, спустили шлюпки и начали выгружать провизию. Как вдруг еще один удар привел португальцев в смятение. Бомбарды сорвались со своих мест, бочки покатились по палубе, сбивая людей с ног. Море заревело, и огромные валы, вздымаясь, налетая друг на друга, обрушились со страшным грохотом на корабли, хотя ветра не было. Новые удары привели матросов в ужас.

— Боже милостивый, за что ты караешь нас! — взвыл обычно самоуверенный солдат Велозио; он рвал на себе волосы, вытаращив глаза и совсем обезумев. — Погибли, погибли!

На кораблях началась паника. Люди не понимали, что происходит.

— Говорят, огромное чудовище нападает со дна океана на корабли! — кричали одни.

— Что за чудовище? — не верили другие.

— Да величиной с гору… Переломает корабли, а потом всех проглотит, — плакал старый плотник с «Беррио».

Тут к вышедшему из каюты командору быстро подошел ибн Маджид. Он стал объяснять что-то, не дожидаясь переводчика. Но Васко да Гама понял его, поднялся на корму и громко объявил в рупор:

— Друзья, успокойтесь! Само море дрожит при виде португальцев. Не бойтесь — это землетрясение.

Паника сразу прекратилась, хотя удары волн некоторое время еще продолжались. Матросы ловили катавшиеся по палубе пушки и бочки, веревками привязывая их к бортам. От последнего удара свалился за борт растерявшийся до оцепенения Велозио, огромная волна поглотила его. Стоявшие поблизости крестились и бормотали молитвы. Неожиданно разразился проливной дождь, едва не потопивший лодки, спущенные на воду.

Васко да Гама ушел в свою каюту. Сев за стол, зажег свечу. Долго просматривал книгу Марко Поло и других путешественников, побывавших в Индии. По их описаниям, Индия — это страна несметных сокровищ, пряностей, драгоценных камней. Говорилось о мощи индийских царей, о боевых слонах, о несметной коннице. О грозных крепостях и роскошных дворцах правителей. Командор хмуро листал книги и с тревогой думал, что у него только три небольших корабля, поредевшая, измученная долгим плаванием команда. В случае осложнений вся надежда была на бомбарды. Пороха и ядер для них пока хватало. В ссорах с африканскими султанами бомбарды сыграли решающую роль. Но он не знал, есть ли огнестрельное оружие у индийских владык. А что, если есть и его преимущество только мнимое? Тогда — хитрость, изворотливость, убедительная ложь, даже лесть и подобострастие, когда понадобится. Если же в военном отношении его сила безусловна, тогда — твердость, уверенность и, если будет необходимо, безжалостность и жестокость.

Сквозь сплошные струи проливного дождя, завесившего серым пологом горизонт, вахтенный разглядел горы. Лоцман сказал, что из-за дождя не может точно сказать, где они находятся. Но это, без сомнения, Индия.

Дождь кончился. Ночь была тихая. Влажный теплый ветер приносил запахи сырой земли и пряных трав. На берегу кто-то зажег факелы. На кораблях поставили дозорных, остальным было приказано готовиться к любой неожиданности.

На флагманский корабль тихо съехались Пауло да Гама и Николау Коэльо и молча прошли в каюту командора.

— По правде говоря, — начал неожиданно Пауло, — мы ничего толком не знаем об этой стране. Нам надо многое выведать, разузнать…

— Главное, отделить действительность от вымысла, от легенд и басен. — Командор положил обе руки на стол и почему-то глядел на них, медленно сжимая и разжимая кулаки. — Прикидываясь кем угодно, мы прежде всего должны проявить себя разведчиками, шпионами… как в стране врага.

— Я думаю, следует распространить слух, что наши три каравеллы — только часть флотилии могущественного государя Португалии. Нас, мол, разнесла по морю страшная буря, и мы случайно заблудились… А они… остальные… отстали от нас, — предложил Пауло.

— Правильно, Пауло, я тоже думал примерно так же. Что скажешь, Николау?

— Я слушаю вас, командор. Считаю: вы с братом хитростью и умом стоите друг друга. Я заранее присоединяюсь к вашему плану, — сказал Коэльо. — Может быть, они побоятся напасть на нас, поверив, что скоро подойдет основная эскадра с большим войском, с сотней бомбард, богатыми подарками, с послом и свитой.

Васко да Гама встал, прошелся по каюте и приоткрыл дверь. Рядом с дверью стояли на карауле два солдата в кирасах и шлемах.

— Ну что там, Гаспаро? — спросил командор, прислушиваясь к тихому плеску моря и вглядываясь во тьму, скрывшую индийский берег.

— Кто-то ходит с факелами по берегу, сеньор командор, — отвечал солдат. — Может, береговой патруль. А так — все спокойно.

Командор вернулся к столу, снова сел.

— Значит, договорились. Я всем местным властям стану объяснять, что я — только моряк, управляющий королевской эскадрой. А позже приплывет сам посол. Вступать в переговоры с индийцами будем только мы трое. Остальным разрешается говорить лишь об обыденных вещах. Ну, например, спрашивать цены на товары или узнавать названия городов.

— Правильно, — подтвердил Коэльо, — нечего всем языки чесать. Полезнее помолчать.

— И еще об одном деле я хочу тоже распорядиться заранее. Если индийцы — христиане, то, наверно, какие-нибудь еретики или схизматики и не следуют законам нашей католической церкви. Пусть никто не удивляется по поводу несоответствия их обычаев с нашими и по поводу веры с ними не спорит. Если мы впоследствии укрепимся на этом берегу, у воинствующей церкви и ее верных слуг будет достаточно средств, чтобы вернуть заблудших в лоно истинной веры, а неверных и язычников уничтожить и обуздать.

Рассвело, моряки увидели город. Вдали темнели синие изломы гор. У берега и дальше, вдоль улиц, среди пальмовых рощ и фруктовых садов стояли домики (глинобитные и деревянные). Домики крыты пальмовыми листьями. На окраине города высились мечети и минареты, увенчанные полумесяцем.

— Это Каликут, самый богатый порт на побережье, — сказал, всмотревшись, арабский лоцман.

Дворец правителя утопал в садах и укрывался за высокой каменной стеной. Еще лоцман из Мелинди сказал:

— Обычно сюда приходит много арабских, персидских, цейлонских и малайских кораблей. Но сейчас на рейде всего одно судно, потому что сезон торговли прошел.

Васко да Гама приказал лоцману ибн Маджиду купить рыбы у местных рыбаков. Расплатившись серебряной португальской монетой, он рассчитывал привлечь внимание рыбаков, грузчиков и мелких торговцев, толпившихся в порту.

Все индийцы были только в набедренных повязках, некоторые носили синюю или красную выгоревшую чалму, завязанную по-другому, иначе, чем у мусульман. Остальные ходили с непокрытыми головами. Рыбак, продавший рыбу на португальский корабль, спросил лоцмана — кто они. Лоцман рассказал заготовленную командором басню про заблудившуюся эскадру «великого короля могучей державы» и про то, что эти три судна — только малая часть грозной флотилии, которая вскоре должна подойти к Каликуту.

Рыбак побежал рассказывать услышанное; каликутский порт через час уже гудел как пчелиный рой от разговоров о приплывших из неизвестной далекой страны кораблях, и распространялась легенда о затерявшейся в океане флотилии. Васко да Гама надеялся, что пылкое воображение восточных людей дорисует недосказанное лоцманом. А через торговцев, воинов, слуг эти россказни достигнут дворца.

Туземцы предлагали португальцам рыбу, кокосовые орехи, винные ягоды, связанных за лапки живых кур и голубей. Васко да Гама приказал все предложенное купить и хорошо, не торгуясь, со всеми расплатиться. Он купил даже дрова, привезенные дровосеками с гор, хотя португальцы в них не нуждались. Командор сказал при этом:

— Я велел дать денег бедным людям, чтобы труд их не пропал даром. Ибо привык щедро отплачивать тем, кто желает мне добра.

Услышав эти слова от переводчика, лоцман понял, чего хочет командор, и громко повторил сказанное им для индийцев. Это вызвало у простодушных бедняков удивление, пересуды, невольные преувеличения. Через день весь город знал о щедрых и добросердечных чужеземцах.

Васко да Гама поручил писцу и переводчику Жоао Нуньешу поговорить с горожанами, имевшими более высокое положение, нежели рыбаки, грузчики и дровосеки. А также выяснить, по возможности, достигли ли сведения о чужеземных кораблях правителя и каковы его намерения по отношению к ним.

Португалец отправился с торговцем, привозившим на каравеллы провизию. Проходя по пестрой и шумной базарной площади, он случайно познакомился с маврами из Туниса, говорившими по-испански. Увидев человека, одетого как европеец, мавры вскричали:

— Дьявол тебя возьми! Как тебя занесло сюда?

Нуньеш скромно сказал, что португальские корабли приплыли за пряностями. После беседы с ним, которую хитроумный писец вел очень осторожно, тунисцы пригласили его в дом, угостили белым хлебом и медом. На «Сао Габриэль» Нуньеш возвратился с одним из новых знакомых. Нуньеш представил его Васко да Гаме.

— Какая удача! Счастливое предприятие! Множество рубинов, множество изумрудов! — поклонившись командору, стал выкрикивать мавр, подвижный молодой человек, которого звали Эль Масуд. — Вы не зря проделали такой долгий и трудный путь. В этой стране вы приобретете богатство!

Португальцы поразились, услышав от иноземца и иноверца, на таком расстоянии от своей страны, ободряющие речи, да еще на понятном языке. Веселого, услужливого Эль Масуда, говорящего по-испански и, кроме арабского, знающего немного индийское наречие, стали называть Монсаид. Васко да Гама пригласил его к себе на службу и в дальнейшем решил рассчитывать на этого человека.

Рассказывая об Индии и желая угодить новому господину, Монсаид превращал по ходу рассказа всех не-мусульман в христиан. На вопросы о царствах и товарах Индии говорливый мавр диктовал писцу в присутствии командора:

— Пиши, писец. Властелина города Каликута зовут Заморин, а по-индийски Самудрия Раджа, что означает «Царь морского берега». У него сто тысяч воинов, считая с подчиненными князьями и союзниками. Собственные силы его малы. В основном, это стража в городе. Из Аравии в Индию привозят медь, кожи, розовую воду, ткани, ртуть.

— Про другие индийские страны, — напомнил командор.

— Пиши, писец. Коронголор — христианская страна. Король может выставить сорок тысяч воинов. Перец там дешевле, чем в Каликуте. Еще есть очень большой остров, Шри-Ланка называется. Наверное, самый большой остров в мире. Жители черные. Все христиане. Самый большой в мире рубин у местного короля. Подданные ходят голые и едят один рис. Король может выставить четыре тысячи воинов и много боевых слонов. Вся лучшая корица поступает оттуда.

— Как сражаются боевые слоны? — Васко да Гаму очень беспокоили слоны; непонятно было, действенными ли против них окажутся бомбарды.

— Деревянный домик (там четыре стрелка) ставят на слоновью спину, прикрепляя широкими ремнями. Слону на каждый клык надевают по пяти обнаженных мечей, а в хобот дают тяжелую цепь, чтобы он бил ею врагов. Из домика слону отдают приказы, и он выполняет их, как разумное существо. А перед битвой слонов поят вином, чтобы разъярить.

— Что еще?

— Еще есть Малакка — христианское царство. У короля десять тысяч воинов и тысяча коней. Кони в Индии плохие, быстро устают и годны только для колесниц. Из этой страны идет вся гвоздика. Из империи чинов[12] туда привозят фарфор, шелк и олово. Там водятся попугаи с красными, как огонь, перьями.

— Дальше.

— Пиши, писец, — говорил по-испански мавр.

Он знал о ценах на пряности в Александрии Египетской, о пошлинах, которые взимают за пряности в разных странах, о далеких царствах Суматре, Сиаме и Бирме, которые пока командора не очень интересовали.

Затем Монсаида отвезли на берег. Он отправился в свой дом, чтобы отдохнуть, а наутро вернуться помогать португальцам в их делах.

Дома его встретил Хамиджун, тоже тунисский мавр, знающий испанский язык. Вышла смуглая девушка, прикрывая пол-лица прозрачной кисеей. Она поцеловала руку Монсаиду.

— Тебя так долго не было. Я соскучилась по тебе, господин.

— Принеси еду. Рис, курицу и фруктовый напиток.

— Ты и правда хочешь стать поверенным и переводчиком у неверных? — спросил приятель. — Не рискуешь ли ты, Эль Масуд? Ведь местные мусульмане могут на тебя обозлиться.

— Выслушай меня внимательно, Хамиджун, — сказал приятелю Монсаид, приступая к еде. — Хотя, по закону, следует молча благодарить в душе Аллаха, дающего насыщение, я не буду терять время. Сообрази, какие складываются обстоятельства. После того как пал халифат в Испании и Португалии и неверные создали свои варварские королевства, они на этом не успокоились. Они бросились всюду, куда может доплыть судно под парусом. И вот они здесь. Я вижу их стремление захватить рынки пряностей, драгоценных камней и золота. И ты не хуже меня знаешь, Хамиджун, что эти португальские мореходы не остановятся ни перед чем. Любое преступление, обман, насилие — привычные для них средства достижения цели. Хотя правоверные султаны во всем этом вряд ли отстают от христианских королей. Но сейчас наступает время людей Европы. Алчность их беспредельна, упорство несгибаемо, а воинское мастерство и организованность приведут их к победе. К тому же в государствах мусульман еще нет бомбард, Фальконетов и аркебуз, которыми обладают неверные. Сражаться с ними, вооружившись луками, стрелами и мечами, — все равно что выходить против тигра с палкой. А эти три корабля и горсточка солдат — лишь пробный поход. Завтра их будут тысячи, и они возьмут рынки в свои руки, — закончил рассуждения Монсаид, обгладывая куриное стегнышко.

— Что ты хочешь посоветовать при таких изменениях жизни? Как мне быть? Ведь даже волос не упадет с головы человека, если не захочет Аллах.

— Последуй моему примеру. Стань пособником и слугой нищих мореплавателей. Или покинь эту страну, уезжай как можно дальше отсюда. — Монсаид подошел к девушке, сидевшей на ковре, и тихо произнес: — Ты повисла на моих ресницах, Сурейя. Так говорят влюбленные индусы. Когда ты придешь разделить мое остывшее ложе?

— Удались в спальню, и жди, пока на край темного окна, как ломоть золотистой дыни, ляжет луна.

Дворец Заморина

Васко да Гама нетерпеливо ждал людей от правителя. Прошло несколько дней, но они не являлись.

Командор спросил совета у бойкого, всезнающего Монсаида.

— Приезжие обязаны первыми направить послов во дворец, — сказал мавр.

К властителю Каликута поехали два португальца и Монсаид. Командор приказал им известить Заморина, что он привез письмо от короля Португалии.

После визита к Заморину людей командора на «Сао Габриэль» прибыл в разукрашенной лодке человек в набедренной повязке, с богато инкрустированным треугольным щитом и до белизны наточенным мечом. Это был наир — воин из гвардии Заморина. Он привез от раджи письмо по-арабски. Заморин писал, что в ближайшее время ветры должны усилиться и каравеллам оставаться на рейде небезопасно. Португальцам предложили перевести суда в ближайшую гавань. Васко да Гама согласился.

Через несколько дней ему доставили царское приглашение.

Васко да Гама оделся в лучшее платье и велел нарядиться своим спутникам. С собой он взял тринадцать португальцев и Монсаида. На лодку поставили бомбарду, замаскировав ее коврами.

Покидая корабль, командор временно передал командование Пауло да Гаме и приказал:

— В случае если со мною случится что-нибудь дурное, не пытайся меня спасать, ибо это приведет к гибели кораблей и команды. Если ты, Пауло, получишь известие о несчастии, ты должен будешь немедленно плыть в Португалию и сообщить королю Маноэлю об открытии пути в Индию.

Отдав последние распоряжения, Васко да Гама спустился на берег.

Его ждал наместник Заморина, толстый маленький старик в белом тюрбане, с красной крашеной бородой. Он сидел на ленивом, перекормленном иноходце в богатой сбруе. Звали наместника Вали. «Нечестивый мавр», — подумал, кланяясь ему, Васко да Гама. Полуголые черноусые и длинноволосые наиры верхом на конях окружили его, блистая обнаженными мечами.

Целая толпа пестро одетых музыкантов грянула причудливый восточный марш. Звенели цимбалы, трещали трещотки и маленькие барабанчики, пронзительно визжали дудки. Гулко бухал наккар — огромный барабан из буйволовой кожи. Наккар был подвешен между двумя буйволами, по нему били большими колотушками четыре барабанщика. И эта орда беспрерывно гремела, свистела, гудела и бесновалась все время, пока португальцы следовали за толстым Вали на жирном иноходце к дворцу Заморина. Васко да Гама сел в предложенный ему паланкин, его потащили рослые полуголые индусы. Вокруг живописно гарцевали красавцы-наиры, разгоняя бичами народ.

Привлеченные грохотом оркестра, сбегались со всех сторон бронзовые, чернобородые индийские крестьяне в набедренных повязках и выгоревших тюрбанах, парсы[13] на осликах, как один, в огненно-красных чалмах, мусульмане в белых и голубых чалмах и полосатых халатах, женщины в ярких одеяниях-сари, с круглыми серьгами в ушах и маленьким колечком в проткнутой ноздре, с круглым тилаком — священным знаком между бровями. Женщины несли медные кувшины и маленьких голых детей — на плече или привязав к бедру; некоторые индуски поражали португальцев красотой. Встреченные по дороге двуколки местных жителей, запряженные мулами, волами или старым истощенным конем, жались к обочине, опасаясь расписного вельможного паланкина, странных иноземцев в блестящих латах и шлемах, надменного Вали и свирепых всадников с мечами и плетками.

Через два часа была остановка. Португальцам предложили воду, жареную рыбу и рис с пряностями. Васко да Гама отказался от угощения, но его спутники с удовольствием подкрепились, хотя и не снимая шлемов, не расстегивая лат, не выпуская из рук оружия. После завтрака шествие спустилось к реке, погрузилось на широкий помост, укрепленный на двух баркасах, и поплыло вниз по течению. Наиры и музыканты ехали следом на других лодках.

По берегам реки тянулись рисовые поля. Большое колесо с лопастями, приводимое в движение ногами крестьянина, переступавшего целый день на месте, медленно вращалось и со скрипом поднимало воду из реки. Неподалеку по расчищенному кругу гоняли быков с завязанными глазами, вращая каменный жернов, из-под которого старик ковшом собирал струившуюся белым ручейком муку.

Кое-где лес подступал к реке. На отмелях стояли важные цапли-марабу. Поблескивая, прыгала на перекатах мелкая рыбешка, дети ловили ее сачком. Вниз по реке скользили низкие, груженные тюками баржи; с рыбачьих лодок опускали сети. Паром перевозил через реку селян и путников с тяжелыми корзинами на головах. Бедная, захолустная жизнь людей и намека не давала о сказочных богатствах и поразительных чудесах.

В заводи, среди водяных цветов, будто серое бревно, лежал крокодил, поджидая жертву. У другого берега несколько темнокожих подростков мыли лежавшего на боку слона. Подростки ходили по слону, как по бугристому кожаному острову, натирали его пучками соломы и поливали из черпаков водой. Слон помогал, набирая в хобот воды, и весело брызгал на себя. Эта картина привлекла внимание португальцев. Усмехаясь и подталкивая друг друга, солдаты наблюдали, как свободно здесь обращаются с этим огромным животным и совершенно его не страшатся. Наконец за излукой показался город Каликут. Над домами горожан, в зелени садов высился дворец правителя.

Сначала иноземных гостей подвезли к большому каменному храму с широкими ступенями, спускавшимися к реке. Предложили совершить здесь моление для успеха предстоящего у Заморина приема. Васко да Гама согласился и первый стал подниматься вверх по ступеням.

— Что это за храм? — спросил у Монсаида Альвариш.

— Христианский, — ответил с серьезным видом Монсаид, однако португальцу в его глазах показалось что-то двусмысленное и лукавое.

Их встретили бритоголовые, полуголые люди. Они приветливо улыбались и протягивали входящим пропитанные смолами палочки, которые следовало поджечь. Палочки тлели в руках португальцев, издавая приятный аромат; вился голубоватый дымок, напоминая им привычные церковные свечи.

— Какие у них в церкви нарисованы святые-то на стенах, смотреть страшно, — шепнул солдат Диого солдату Гаспаро.

— Да, прямо чудища какие-то, прости меня Господи. У кого зубы изо рта торчат на вершок, у кого четыре руки…

— У кого пять. Зато с коронами на головах. Может, какие праведные короли?

Сам командор уже сообразил, что индуистские храмы к христианству отношения не имеют. Однако он не подавал вида, будто им овладевают сомнения. Чтобы расположить к себе индийцев, совершил торжественное моление, складывая руки у груди, низко кланяясь перед недвижно пляшущими многорукими и голыми идолами. Глядя на него, офицеры и солдаты тоже кланялись и крестились.

Помолившись в индийском храме, португальцы продолжили шествие к дворцу Заморина. На городских улицах любопытных собралось гораздо больше, чем на пригородной дороге. Густая толпа напирала со всех сторон. Звучали непонятные возгласы, разносился терпкий запах пота, смешанный с запахом кокосового масла. Процессия пробиралась по городу с невероятным трудом, хотя наиры поднимали лошадей на дыбы и не жалели бичей, разгоняя толпу. В конце концов дошло до того, что и сами португальцы принялись кулаками и даже кинжалами прокладывать себе дорогу среди этих почти голых, скользких от пота горожан, которые, казалось обезумели и готовы были претерпеть любые побои и гонения, лишь бы развлечься столь редким зрелищем.

Только когда из крепости навстречу процессии вышел новый отряд с палками и бичами, заморским гостям удалось пробраться к воротам правителя. Ворота медленно раскрылись. Васко да Гама увидел широкий двор, мощенный отшлифованными плитами, насаждения каких-то диковинных цветов и растений, издававших приятный, но непривычно дурманящий аромат, и ровные ряды рослых воинов, стоявших с копьями вдоль стены.

Дальше, в пестро разрисованном строении, начиналась приемная Заморина. Низкорослый толстяк Вали с красной от хны бородой пригласил командора и остальных проследовать за ним. Внезапно навстречу вышли еще четверо придворных, одетых точно так же, как наместник Заморина. Это тоже были мавры в серебристых халатах, белых чалмах и с крашенными хной бородами.

Наконец, войдя во дворец, португальцы оказались в маленьком, выложенном цветными плитками дворике. На ступенчатом возвышении сидел в золотом кресле темнокожий черноволосый человек средних лет в одной только белой набедренной повязке — в виде юбки, окаймленной множеством золотых колечек с рубинами. На голове Заморина сверкал остроконечный колпак, весь усыпанный самоцветами. Черные волосы правителя, собранные позади в узел, перехватывала нитка крупного жемчуга. На левой руке индуса сиял золотой браслет, изукрашенный мелкими драгоценными камнями и огромным алмазом. Массивные золотые серьги с крупными рубинами довершали наряд правителя Каликута, не считая жемчужного ожерелья и толстой золотой цепи искусной работы.

Справа от раджи стоял мальчик с красным, окованным золотом щитом и коротким мечом с золотой насечкой. «Может быть, это сын Заморина или его родственник…» — подумал Васко да Гама, несколько взволнованный таким количеством драгоценностей в наряде индуса. Впрочем, слева другой мальчик, тоже лет десяти, держал золотую чашу. Стоявший за спиной своего повелителя седобородый старик подавал ему свернутый лист бетеля[14]. Заморин задумчиво жевал бетель и сплевывал в чашу красную, словно кровь, слюну.

Васко да Гама приветствовал Заморина, подняв руки к небу и затем прижав к груди, то есть действовал настолько правильно, насколько был осведомлен о восточных жестах почтения. Человек с седыми волосами, с таким же, как у Заморина, бритым лицом и ослепительно сверкавший почти такими же драгоценностями, предложил португальцам сесть. Слуги внесли резные скамьи, другие поставили перед гостями подносы с фруктами и маленькие серебряные кувшины с холодной водой.

Повелитель Каликута, спокойный и доброжелательный с виду человек, попросил начальника иноземцев кратко изложить послание короля. Видя в окружении Заморина мавров, которые, скорее всего, занимали здесь высокое положение и могли навредить португальцам, Васко да Гама попросил Заморина принять его наедине. Заморин отнесся к его просьбе без всякого замешательства или раздумья. Он поднялся и перешел в соседнее помещение, где стояло роскошно убранное коврами и подушками ложе. Они сели довольно близко друг к другу. Монсаид старательно переводил, иногда слегка перевирая или прибавляя кое-что от себя.

— О великий повелитель индийского царства! — начал говорить Васко да Гама, чтобы польстить Заморину и потому что считал такое обращение самым подходящим для восточного владыки. Вслед за тем он рассказал и о своем короле «повелителе многих стран и обладателе несметного богатства». — Не подумай, о царь индийцев, будто король Маноэль, посылая корабли так далеко, ищет золота, серебра или драгоценных камней, ибо у него всего этого в изобилии, — продолжал португалец, — а из желания заключить союз с другими, особенно христианскими государями.

Командор заметил, как правитель Каликута, обращая внимание на некоторые слова, совершенно равнодушно отнесся к нажиму при упоминании о «христианских» государях. Исходя из этого, Васко да Гама заключил в уме, что индусы христианами все-таки не являются. Потом Заморин сказал:

— Я рад приезду гостей из столь отдаленного государства. Я надеюсь, что между Каликутом и Португалией будут мир и дружба, что наши гости будут довольны и обретут здесь то, ради чего так долго плыли через моря.

Встреча закончилась уже ночью, и португальцы покинули дворец. Командора снова несли в паланкине, остальные шли пешком. Впереди шествия факельщики поднимали над головами смолистые куски дерева, освещая дорогу. Сопровождал гостей мавр, который, по словам Монсаида, продавал от имени Заморина товары иностранным купцам. Сначала португальцы двигались довольно успешно и уже предвкушали скорый отдых на кораблях. Но внезапно налетел ветер, закрутил дорожную пыль, потушил факелы, и хлынул всесокрушающий, немыслимо обильный тропический ливень. Через минуту португальцы промокли насквозь, прежде чем мавр — приказчик Заморина — привел разгневанного посла и его удрученных спутников в свой дом. Всех разместили на большой дощатой веранде, устланной коврами. Зажгли светильники, принесли рис и фрукты. Но португальцы были расстроены.

— Будь проклят этот нечестивый сатанинский дождь, — сетовал кто-то из солдат. — Во что превратилась наша праздничная одежда… Кружевные оторочки измялись, плащи полиняли, перья на шлемах поломаны… А уж обувь… обувь-то совсем испортилась. Когда же она высохнет, то сморщится, как жабья кожа. Ее уж никуда на выход не наденешь…

Однако дождь продолжался, и Васко да Гама обратился к хозяину дома с просьбой найти коней или хотя бы одного коня для него, чтобы добраться до побережья. Коня привели, он был неплох.

— Почему конь не оседлан? — приходя в ярость, спросил Монсаида командор. — Разве я деревенский пастух, чтобы ездить на неоседланном коне?

Монсаид поговорил с хозяином дома.

— Он утверждает, что здесь, на побережье, все ездят таким образом, господин, — сообщил Монсаид.

— Ложь! Я не верю, чтобы знатные люди елозили на конской спине без седла, стремян и подпруги. Это подстроено маврами. Они хотят унизить меня как посла христианского государя. Это намеренное оскорбление. Я отказываюсь ехать на таком коне.

Монсаид пытался сообщить о раздражении начальника хозяину дома, на что тот только пожал плечами.

— Ждите, — сказал приказчик Заморина.

К утру дождь постепенно прекратился. Уставшие, вымокшие португальцы едва добрались до кораблей.

Через несколько дней надо было посылать Замори-ну подарки. Их достали, осмотрели, почистили. В Каликуте подарки для государя полагалось предварительно показать придворным.

На «Сао Габриэль» прибыли приказчик Заморина, сопровождавший португальцев на обратном пути, и краснобородый толстяк Вали. Перед ними разложили двенадцать кусков полосатой шерстяной ткани, четыре красных капюшона, шесть шляп, четыре нити кораллов, ящичек с шестью серебряными чашами для омовения рук, ящик тростникового сахара, две бочки оливкового масла и два бочонка меда.

Мавры с удивлением оглядели подарки и не смогли удержаться от смеха.

— Это всё? — спросили они.

— Да, — перевел Моисаид.

— Раджам-государям такое не дарят. Самый бедный арабский купец подарил бы больше, — сказал приказчик. — Если у вас нет редких и изысканных вещей, дарите просто чистое золото.

— Тем более, по словам твоего начальника, в его стране золото просто некуда девать, — прибавил Вали.

Васко да Гама понимал, что здесь не дикая Африка, где за маленькое зеркальце чернокожий вождь давал горсть золота или пять молоденьких рабынь.

— Скажи этим псам, — вымолвил, еле сдерживаясь, Васко да Гама, — что я не привез золота. Я не торгаш, я моряк и посол. Это не королевские подношения, а мои собственные. Если король прикажет мне еще раз приплыть в Индию, он доверит мне более роскошные подарки. А если Заморин это не примет, я не пошлю ему ничего.

Выслушав его слова, приказчик холодно произнес:

— Я не посмею передать государю подобные дары. И тебе, почтенный посол, не советую это делать.

И все-таки Васко да Гама не верил приказчику и толстяку Вали. Он показывал эту груду дорогих, по его мнению, вещей арабским и индийским купцам, посещавшим из любопытства португальские каравеллы. Они в один голос заявляли, что подарки никчемные, что их стыдно предлагать властителю Каликута. В глазах этих купцов португальцы были обманщиками и нищими бродягами.

Командор не верил. Он считал: все дело в том, что мавры хотят очернить его перед Заморином, и приходил в ярость. Хитрый Монсаид дипломатично помалкивал. Командор настаивал на новой встрече с Заморином, но советники раджи откладывали свидание во дворце день за днем.

Странная Индия

Однажды Васко да Гама сказал Монсаиду, с утра приплывшему на «Сао Габриэль»:

— Я кое о чем хочу расспросить тебя, как человека смышленого, знающего и, как мне кажется, желающего быть мне полезным.

Монсаид скромно присел на табурет, изобразив на лице крайнюю степень почтительного внимания.

— Начнем с того, что я не очень-то уверился в христианстве индийцев, хотя ты уверял нас в этом.

Мавр прижал руки к груди и умоляюще залепетал:

— Наверное, я, ничтожный, ошибался. Мне представлялось, будто так оно и есть. Ведь индийцы рисуют своих богов и святых на стенах храмов, устанавливают им статуи, как и христиане. Конечно, их изображения сильно отличаются от того, что мне приходилось как-то увидеть в церкви, но…

— Ладно, я не осуждаю тебя, — прервал испугавшегося мавра командор. — Пусть мои матросы думают, будто они приехали в христианскую страну. В конце концов, я не для выяснения местной веры сюда плыл. Объясни мне другое. Почему мавры имеют такое влияние на Заморина? Многие являются его придворными, его доверенными и советниками. В городе множество мечетей, хотя у индийцев свои храмы, свои обычаи. Объясни мне, в чем тут дело?

Монсаид успокоился и оживился одновременно.

— С позволения вашей милости, объяснить это нетрудно. Уже не одно десятилетие мусульманские владыки военным путем захватывают и присоединяют к своим владениям северные области Индии. Население и раджи сопротивляются, но не могут отразить наступление мусульман. Город Каликут всегда был торговым портом. Его правители скопили свои богатства, предоставляя базары, гавань, часть строений и близлежащих земель в распоряжение приезжих купцов. Поэтому Заморин и зависит от мусульман. Издавна сюда приплывают купцы из Аравии, Ирана, Египта, с африканского побережья. Иногда здесь останавливаются корабли из других царств. Однако, если бы прекратилась постоянная торговля с аравийскими и иранскими купцами, опустела бы гавань, смолкли шумные базары, истощилась казна Заморина. Властитель Каликута потерял бы свою силу и стал бы жертвой враждебных соседей. А врагов у него много. Это раджи Коилуна и Кананора, не считая прочих соперников на этом берегу.

— Я так и думал. Теперь скажи мне, Монсаид, кто такие моплахи?

Монсаид стал объяснять:

— Моплахи — это потомки арабов и индийских женщин. Постепенно они становились все многочисленнее и создали в Каликуте отдельное поселение. Оно представляет собой нечто вроде военного ордена. Моплахов ненавидят индийцы и побаиваются даже приезжие мусульмане. Старается и Заморин не вызвать их недовольства. Прибытие ваших кораблей моплахи встретили с враждебностью. Во-первых, потому что вы христиане, во-вторых, они предвидят ваше будущее соперничество в торговле пряностями, которое находится в их руках. Я думаю, мусульмане, приближенные ко двору Заморина, и начальники моплахов решили принять все меры, чтобы воспрепятствовать вам укрепиться здесь.

Когда после длительных настояний Васко да Гама добился повторной встречи с раджей Каликута, его приняли гораздо скромнее и даже с оттенком пренебрежения. Оркестра не прислали, а отряд наиров, сопровождавший португальцев во дворец, был меньше, чем в первый раз. По дороге спутники Васко да Гамы видели молодых моплахов — вооруженных всадников в цветных тюрбанах, — которые дерзко подъезжали к посольскому шествию, выкрикивали что-то угрожающее и злобно хватались за сабли.

Португальцев заставили ждать перед дворцом четыре часа. Вокруг опять теснилась толпа, шумная, потная, крикливая и назойливая. Моплахи делали издалека непристойные и гневные жесты. Вооруженные мечами индусы-наиры с трудом сдерживали моплахов, будто готовых броситься на пришельцев. Откуда-то из-за моря черных голов прилетела стрела и вонзилась в дерево паланкина. Повернувшись в ту сторону, один из португальских солдат поднял свой арбалет.

— Нет, — сказал из паланкина командор. — Не вздумай стрелять. Но будь повнимательней и передай остальным.

Когда португальцев впустили наконец в один из дворов, вышел краснобородый, в белой чалме толстяк Вали.

— К государю разрешено войти только начальнику чужеземцев и двум сопровождающим, — небрежным тоном сказал мавр.

Васко да Гама взял с собой переводчиком Фернао Мартинеша и молодого писаря, своего секретаря.

Не тратя времени на предварительные церемонии, Заморин, одетый в пеструю юбку, не имевший украшений и без головного убора, спросил с недовольным видом:

— Почему, говоря о богатстве и могуществе своего короля, ты не привез почти ничего?

— Мы плыли сюда не для торговли, а с целью открытия морского пути в Индию. — Командор, которому не предложили сесть, старался держаться с прежним достоинством. — А когда прибудут другие суда, они привезут множество товаров. Письмо же от короля Португалии я имею с собой и готов вручить его властелину Каликута.

— Хорошо, — сказал все так же недовольно Заморин, приняв послание короля Маноэля, красиво написанное на двух языках (португальском и арабском) на свитке с золоченым оттиском герба. — Какие товары есть в твоей стране, чужеземец?

— В моей стране, — отвечал Васко да Гама, не настаивая больше на изобилии драгоценностей и золота в Португалии, — много зерна, шерстяных тканей, железа, бронзы и много чего другого.

— Где же эти товары?

— Я привез лишь образцы. Я бы просил государя разрешить мне вернуться сюда с товарами. А пока оставить пять человек продавать то, что я привез, и покупать индийские товары.

— Нет, я не хочу, чтобы твои люди оставались здесь, — возразил Заморин сердито. — Выгрузи свои товары и продай их. А потом уезжай со всеми людьми.

Португальцы откланялись. Ночь провели в доме богатого индийского купца, отнесшегося к ним очень доброжелательно. Утром прислали паланкин для начальника и охрану. Сопровождать чужеземцев приехал на своем иноходце и старик Вали.

Начался сильный дождь, как всегда неожиданный и сплошной, словно потоп. Море было бурно, ветер вздымал большие волны, и переправляться к каравеллам на лодках стало опасно. Несмотря на опасность, Васко да Гама требовал, чтобы вызвали лодки с португальских кораблей. Однако черноусый наир, начальник стражи, охранявшей посла, клялся, что сделает это при первой возможности, но не теперь, а когда успокоится буря.

— По морю гуляют волны, уважаемый чужеземец, — говорил он, почтительно кланяясь. — Если вы погибнете, государь прикажет меня казнить. Да еще кругом бродят отряды моплахов. Они вооружены и полны злобы. Они ищут случая начать ссору с вами, чтобы в свалке всех перебить. А я отвечаю за вас перед своим господином.

— Почему же нас оставили на берегу в таком убогом доме? Для чего нас держат под караулом?

— Хозяин этого дома выстроил подворье для проезжающих. Здесь вас и разместили на время. Вы не под стражей, а под охраной. Уведи я своих воинов, вы не переживете сегодняшнего дня, — убеждал командора начальник стражи.

Индус снова учтиво поклонился и ушел, закрыв двери снаружи на засов и замки. Припасы, купленные по дороге, кончились. Не было воды. Португальцы не ждали ничего хорошего и были уверены, что вечером или ночью на них нападут.

Настала вторая ночь. Терпеливо перенося духоту, португальцы не снимали латы, держали арбалеты и мечи под рукой. Васко да Гама тревожно ходил из угла в угол: плаванье могло кончиться бедой. Дворик, в котором они находились, казался слишком тесным: с одной стороны закрытые двери каких-то складов, с другой — высокая оштукатуренная стена. В случае нападения трудно встать в оборонительный строй.

Белая стена, освещенная луной, привлекала общее внимание. За ней слышались осторожные шаги, позвякивало оружие. Монсаид тихо предупредил всех, чтобы не приближались к стене. Из-за стены могут кинуть камень, нож или ядовитую змею.

С дерева на глазах у пораженных мореплавателей медленно сполз большой удав и скользнул в дыру под стеной.

— Отправился ловить крыс или обезьян. А то и в чей-нибудь курятник. Но люди его не трогают, он не опасен. Искусно обученный ручной удав даже охраняет маленьких детей в отсутствие взрослых, — пояснил Монсаид.

— Уж очень страшный с виду, — пробормотал один из солдат, — прямо в дрожь бросает.

— Повторяю, он не опасен. Остерегайтесь маленьких пестрых змеек. Их укус — смерть, — сказал Монсаид.

Утром слуги принесли воды. Когда открывали обитую железом входную дверь, моряки увидели двор, полный воинов. У коновязи фыркали кони. Воины-индусы сидели, спали, играли в кости, как это обычно бывает во всяком караульном помещении. Во двор стража выпустила одного Монсаида. Тот вернулся еще более встревоженный, потому что узнал неприятные новости.

Португальцы окружили пронырливого, но полезного им мавра. Монсаид рассказал:

— Вчера приплыл корабль с африканского берега. Приехавшие купцы донесли Заморину о якобы совершенных вами грабежах и бесчинствах. (Португальцы молча переглянулись.) Мавры распустили слух, будто на судах, названных вами кораблями португальского короля, на самом деле находятся беглые преступники, изгнанные из своей страны за разбои и убийства. Письмо короля, говорят они, подделано, чтобы войти в доверие правителей. Они советуют Заморину перебить преступников. Кроме того, местные мавры угрожают Заморину: если Заморин не уничтожит вас, мусульманские купцы перестанут торговать с Каликутом, а будут приплывать в порты, соперничающие с ним, — Кананор и Коилун. Коварный старик Вали обещает впустить сюда отряд разъяренных моплахов. Но я думаю, он побоится предпринять что-либо без разрешения государя.

— Скверно, — выслушав Монсаида, произнес командор. — Но окончательного решения Заморин не принял. Будем ждать, молить о спасении Бога, святую Деву и всех святых. Если же неверные ворвутся, чтобы убить нас, мы дорого продадим свои жизни.

Через несколько часов Монсаиду снова разрешили выйти и поговорить с кем-то из знакомых. Вернувшись (Васко да Гама предполагал, что он больше не вернется), мавр принес хорошие, во всяком случае, обнадеживавшие известия.

Португальцы вновь окружили деятельного Монсаида.

— Среди советников Заморина, — начал бодро молодой мавр, — немало знатных индусов-землевладельцев. Есть и богатые купцы. Они надеются, что в вашем лице, ваша милость, найдут поддержку против мусульман. Вот эти индийские вельможи и доказывают Заморину обратное тому, что распространяют мавры. Индусы напоминают ему, как сдержанно и пристойно вели себя португальцы в Каликуте. Слухи о грабежах на африканском берегу называют клеветой. И умоляют его не трогать моряков из Португалии. Если, мол, их умертвят, то про Каликут разнесется дурная молва. Приезжать будут только мусульмане, а другие не решатся здесь торговать — ни малайцы, ни бирманцы, ни китайцы, ни индусы из других мест Индостана.

— Значит, не все еще кончено для нас? — произнес Жоао Нуньеш, обращаясь к командору.

— Да, будем надеяться на благоприятное течение событий, — взволнованно хмурясь, подтвердил Васко да Гама.

Через сутки дверь заскрежетала замками, заскрипела и распахнулась. Вошел с недовольным видом коварный Вали и улыбающийся начальник индийской стражи.

— Наместник Вали передаст вам повеление нашего государя, — сказал начальник наиров, смуглый, с бритым подбородком и пышными усами, в набедренной повязке, темно-синем тюрбане, с мечом у пояса и золоченым жезлом в руке.

Не кланяясь командору, краснобородый старик в белой чалме отрывисто объявил:

— Владыка Каликута, могучий и мудрый Заморин разрешает тебе, чужестранец, и ограниченному числу твоих людей торговать в Каликуте теми товарами, которые вы привезли на своих кораблях. Как только товары будут доставлены на берег, всех задержанных освободят. Напиши, посол, об этом своим подчиненным.

— Передай владыке Каликута мою благодарность. Передай ему также пожелания здоровья, процветания, благоприятствия и удачи во всех его делах, — торжественно произнес Васко да Гама с глубоким поклоном.

После чего он сел писать письмо брату Пауло. Письмо было следующего содержания:

«Мне кажется, если даже ты пошлешь лодки, переполненные товарами, эти собаки не отпустят меня. Поэтому я умоляю тебя как брат и приказываю как командир: лишь только ты убедишься, что меня не хотят отпускать, поднимай паруса и плыви в Португалию сообщить королю о нашем великом открытии. Если меня убьют, ничего не будет потеряно, просто одним слугой у короля Маноэля станет меньше. Но если ты промедлишь, неверные соберут корабли со всего побережья, нападут на вас и уничтожат. Тогда известие о нашем великом открытии не дойдет до Португалии».

Пауло да Гама все-таки рискнул прислать на берег товары. В тот же день командор и его спутники были переправлены на «Сао Габриэль».

Оказавшись на флагмане, Васко да Гама велел прекратить отправку товаров на берег. Вместе с Монсаидом он принялся составлять письмо Заморину. Монсаид записал пожелания португальского флотоводца бисерной арабской вязью. Снова жалуясь на мавров, командор позволял себе упрекать Заморина в неисполнении предыдущих договоренностей и заканчивал письмо просьбой помочь в продаже привезенных товаров. Монсаид повез письмо правителю Каликута.

В то самое время, когда Монсаид отплывал на португальской шлюпке от флагмана, к другому борту приблизилась, маневрируя среди волн, небольшая легкая лодка. Человек с черной бородой, одетый в старые шаровары, рубашку без рукавов, подпоясанную выцветшим поясом, и в грязноватый тюрбан, придерживаясь за борт корабля, крикнул вахтенного. Матрос подошел лениво, думая, что это либо очередной местный попрошайка, либо какая-то выдумка коварных мусульман. Он плюнул сверху в приплывшего на лодке, погрозил ему кулаком, но все-таки позвал Нуньеша.

Нагнувшись над лодкой, Нуньеш спросил по-арабски:

— Кто ты? Чего тебе нужно?

— Киньте конец веревки для лодки и помогите подняться, — ответил мавр на португальском языке. — Я должен увидеться с командором.

— Жоао Машаду? Не думал, что ты еще жив. Эй, поживее, киньте ему конец веревки и спустите лестницу!

С корабля опустили веревку, которую приплывший просунул в кольцо на носу лодки и завязал. Привязанная лодка запрыгала рядом на волнах. Через борт перекинули и свесили канат с толстыми узлами. Тот, кого назвали Машаду, ловко цепляясь, поднялся на каравеллу.

— Доложите обо мне его милости, — сказал этот странный человек, сняв с головы тюрбан.

Нуньеш быстро пошел к капитанской каюте и через несколько минут Машаду стоял перед командором.

— Да благословит вас Бог, ваша милость, — произнес Машаду, кланяясь. — Вот и свиделись. Я прибыл, чтобы кое о чем вам рассказать.

— Значит, ты добрался до Индии раньше нас? Я не обманулся в тебе, Жоао.

— Как только вы приказали мне наняться под видом мавра на корабль, идущий в Индию, я тотчас так и сделал. Оделся в арабское платье, спрятал свой крест подальше, да простит меня Господь, и договорился с хозяином судна, аравийцем. Попросил его взять меня матросом. Он задал мне несколько вопросов и понял, что я знаю морское дело. А сейчас я хочу предупредить вас по поводу торговли, которую вы хотите начать здесь на берегу. Мавры договорились между собой, ваша милость. Они пойдут на всякие уловки, только бы у наших людей никто не покупал. Лучше бы продавать португальские товары в самом Каликуте и возможно ближе к базару. Иначе это будет пропащее предприятие, ваша милость.

— Если все случится так, как ты считаешь, я буду снова писать письмо к правителю. Как ты пристроился здесь?

— Сначала я помогал аравийскому купцу. Но через месяц он уплыл, и мне довелось крутиться среди базарного отребья — обманщиков, покупателей и продавцов краденого, среди тех, кто живет воровством, а то и грабежами.

— Ничего не поделаешь, Жоао. Приходится нарушать иной раз и заповеди для благой цели. Наши каравеллы и мы все — разведчики нашего короля. Не знаешь ли ты, куда девался другой осужденный, который исчез следом за тобой, хотя я не поручал ему ничего?

— Это Дамиано Родригеш. Он сбежал самовольно и достоин наказания. Но он был вместе со мной и сейчас помогает исполнять ваше поручение.

— Но как он добрался до Индии и живет здесь, не зная языка мавров?

— Он прикинулся глухонемым. Простите его, ваша милость.

— Что ж, пусть будет вместе с тобой, — согласился Васко да Гама. — Следи за всем, что происходит в городе — на базарах, вблизи дворца Заморина, в порту. Вот тебе двадцать золотых крусадо[15], постарайся их обменять, но будь осторожен. Не попадись.

— Будьте спокойны, ваша милость. Эти деньги пойдут на дело, когда понадобится. А с нашими людьми я налажу тайное сообщение, — заверил командора Машаду.

— Вот Нуньеш, мой доверенный человек. Если возникнет нужда передать важную новость, сообщи ему. Он наш торговый агент. Ну, ступай, Машаду, я на тебя надеюсь.

— Храни вас Христос и святая Дева, ваша милость.

Машаду снова надел сарацинский тюрбан, вышел из командорской каюты, спустился в лодку, отвязал ее и поплыл, мелькая среди опасных волн. Вскоре он добрался до берега поодаль от причала.

Моплахи

Лавку с португальскими товарами почти никто не посещал. Иногда заходили мавританские купцы, пересыпали с руки на руку кораллы, янтарь, стеклянные бусы. Презрительно отворачивались от шерстяных тканей и, посмеиваясь, уходили прочь. Так они продолжали вести себя несколько дней подряд, пробовали кораллы на зуб, щупали и отшвыривали красные шапки, спрашивали цену на ртуть и опять смеялись. Португальцы поняли, что над ними издеваются.

Молодые моплахи, в коротких шароварах, в ярких рубашках без рукавов и пестрых торбанах, крутились постоянно вокруг лавки, выкрикивали угрозы и показывали издалека обнаженные сабли. Отходить от лавки в одиночку было опасно. Но португальцы пока терпели.

Как-то вечером, тревожно оглядываясь, зашел Машаду.

— Закройтесь покрепче на ночь. Никому не открывайте, — сказал он. — Уйдите в глубину помещения, не появляйтесь во дворе. Я узнал, что кое-кто из моп-лахов хочет напасть на вас сегодня ночью. Нужно еще раз попросить командора послать письмо Заморину. Пусть позволит перенести лавку в Каликут. Не было бы беды. Однако я и мой товарищ Дамиано Родригеш постараемся быть поблизости и, в случае чего, помешать моплахам.

— У тебя же нет оружия, — заметил хмуро Альваро да Брага. — Может, нам все-таки выйти и помочь вам… если такое произойдет?

— Я и Родригеш притворяемся маврами, но мы не воины. Нам запрещено иметь при себе оружие. У нас есть кинжалы. А вам выходить ночью из лавки и ввязываться в ссору нельзя. Моплахи только этого и ждут. Я пошел. Молитесь, чтобы обошлось…

— А если тебе, Жоао, сплавать еще раз к командору на «Сао Габриэль»… Доложить… — задумчиво произнес Нуньеш.

— Пожалуй, не успею. Да и лодку мою украли.

Машаду выскользнул из лавки и растворился в тени деревьев. Быстро настала черная тропическая ночь. Вскоре показалась, словно золотое блюдо, круглая луна и осветила открытые пространства. Где-то лаяли собаки, потом замолчали. Глубокой ночью раздался отрывистый крик неизвестной птицы. Взвизгнула крыса, на которую напала змея. Неподалеку в зарослях несколько раз начинали тоскливо завывать, как плачущие младенцы, вездесущие шакалы.

Прижавшись к дереву, Машаду говорил высокому жилистому Родригешу, такому же загорелому и чернобородому, одетому в рваный халат и подпоясанному матерчатым поясом:

— Ты видишь?

— Их пятеро. О чем-то совещаются. — Голос раздался сверху, потому что Родригеш ловко влез на дерево и смотрел куда-то, схватившись за толстый сук.

— С пятью моплахами нам не справиться.

— Вот если бы нам мечи и латы…

— Чего нет, того нет.

— Нам, кажется, повезло, — сказал Родригеш с дерева. — Трое не согласились, уходят. А двое направились сюда.

— Вот Христос и сделал по справедливости. Слезай. Не забудь прием с платком, у них сабли. А у нас только кинжалы.

Двое моплахов с саблями за широким поясом подошли к лавке португальцев. Один их них нагнулся у двери, разглядывая, как устроен замок. Достал из сумки на боку узкий предмет, похожий на спицу, стал ковырять в двери.

— Вы что-то забыли здесь, почтенные? — спросил по-арабски Машаду, выходя из тени на освещенное место.

Моплахи отпрянули и схватились за рукояти сабель. Тот, что собирался вскрыть дверь, крупный человек с пышной бородой, злобно сказал:

— Я узнал тебя, мерзкий нечестивый кафир[16], притворяющийся мусульманином. Сторожишь, как преданная собака, порог твоих хозяев? Ждешь, когда тебе вынесут объедки?

— Ты напрасно оскорбляешь меня, моплах. Плохо, что ты не можешь отличить кафира от мусульманина. Я из Магриба[17]. Где тебе знать о таких?

— Ты лжешь, вонючий шакал! Я видел, как ты проползаешь в дом неверных и лижешь им пятки. Ты шпион и предатель.

— Отрубить ему голову! — воскликнул второй моплах, совсем юный, горбоносый воин в пестром тюрбане с концом ткани, опущенным на плечо.

— Повелитель Каликута, добродетельный раджа, не разрешил обижать чужеземцев в его городе. Почему ты самоуправствуешь и нарушаешь его приказ? — Машаду надеялся этими доводами изменить намерения воинственных моплахов.

— Твой раджа тоже неверный язычник, трусливая старая обезьяна… Он боится приплывших из ада франков. Мы сами, без его помощи, отправим их обратно в ад! — от ярости потеряв всякую осторожность, выкрикнул горбоносый и выхватил из-за пояса саблю.

В трех шагах от Машаду отделился, от темноты безмолвный Родригеш. Он положил правую руку за пазуху, вторую упер в бедро. Его поза с выдвинутой вперед ногой и дерзкая усмешка показывали моплахам, что здесь им никого не испугать.

— А вот и второй шпион, изображающий глухонемого… — Моплах в белой чалме тоже блеснул кривой саблей, готовясь к нападению. — Сейчас он, наверное, заговорит и придется укоротить ему язык.

— Проклятая гадина, — сказал по-португальски Родригеш. — Это я тебе отрежу язык…

Не понимая слов, произнесенных Родригешем, моплахи догадались об их содержании. Оба бросились на португальцев, которые сразу разбежались в стороны.

— Ты заговорил! Сейчас ты замолчишь навсегда! — скрипя зубами, пышнобородый напал на Родригеша. Бешеными взмахами сабли он стремился изрубить противника.

Родригеш попытался накинуть на смертоносную сталь свой пояс, но не рассчитал движения и сильно поранил левую руку. Он стал перемещаться, чтобы заманить врага в тень. Моплах поспешил за ним и, потеряв ясность зрения, рубанул наугад. Родригеш случайно запнулся за древесный корень, и моплах попал ему в живот.

Тем временем Машаду, ловко ускользая от горбоносого юноши, левой рукой полоскал в воздухе ярко освещенным белым платком. Неожиданно он оставил платок на настигавшей его сабле. Моплах в пестром тюрбане на мгновение остановился. Это мгновенное недоумение стоило ему жизни: Машаду тут же достал его кинжалом. И сделал прыжок в сторону пышнобородого, оказавшегося к нему спиной.

Моплах занес саблю, чтобы добить раненого Родригеша… Вдруг он выронил оружие, попятился и рухнул навзничь, потому что Машаду молниеносным ударом под левую лопатку пронзил ему сердце.

Машаду нагнулся к Родригешу, хотел его приподнять. Родригеш застонал, он лежал в луже крови. Моплах перерубил ему печень.

— Умираю… Возьми крест у меня за пазухой… — едва прохрипел Родригеш. — Все, прощай…

Наступила тишина, нарушаемая отдаленным плачем шакалов. Опять резко и неприятно вскрикнула птица, словно возвещая о конце смертельной схватки.

— Ну, что ж, судьба к тебе милостива, Дамиано, — пробормотал Жоао Машаду, забирая у мертвого Родригеша бронзовый крестик, две монеты и кинжал. — Тебя должны были повесить больше года тому назад. А ты ухитрился столько еще прожить и погиб в бою с неверными. Грехи нам всем отпущены при отплытии, так что дорога тебе прямо в рай.

Последнее Машаду буркнул себе под нос с явным оттенком сомнения и даже странной насмешки. Он быстро обыскал моплахов, добыл у них несколько серебряных монет. Потом тщательно завернул обе сабли в широкий пояс младшего моплаха. Огляделся зорко по сторонам и исчез.

Утром стража нашла трупы. Прибыли судейские чиновники. Спрашивали у живущих поблизости рыбаков и торговцев. Однако никто ничего ночью не слышал. Обращались к португальцам, потому что их лавка находилась рядом с местом убийства.

Раскладывая товары в лавке, Диого Диаш, приказчик, назначенный командором, объяснил спрашивавшим: из-за опасности нападения грабителей все его люди спали во внутреннем помещении, закрыв на засов двери. А входную дверь самой лавки тщательно заперли ключом. И, разумеется, ничего не слышали.

Монсаид, как мусульманин, подтвердил сказанное Диашем и заявил, что готов поклясться в том на Коране. Но и так было видно, что чужеземцы говорят правду.

Получив тела своих собратьев, моплахи ничего не могли понять. О злостных намерениях убитых они умолчали. Однако ясно видели: неверные, спавшие в своей лавке, тут ни при чем. Решили с прискорбием: на доблестных воинов, гулявших на берегу, напала ночью шайка свирепых разбойников, умертвивших и ограбивших двух смелых моплахов. Так и записали в листе для судейских чиновников. Откуда взялся труп глухонемого нищего бродяги, найденный поблизости и узнанный кем-то из местных жителей, вообще никто сообразить не смог.

А ранним утром, далеко от гавани, где стояли на якорях португальские корабли и находилась бесполезная лавка, где-то в противоположном конце города, при полном безлюдье, появился Жоао Машаду. Он нес под мышкой обернутый тканью сверток.

Узкой и кривой улочкой Жоао подошел к жалкому домику с облезлой стеной. Из-за стены слышалось кудахтанье кур и громогласный клич петуха, ничем не отличавшийся от слышанного им в Португалии.

Машаду стукнул в покосившуюся деревянную дверцу в стене, вылинявшую от дождей и побелевшую от солнца. После длительного молчания раздался осипший со сна старческий голос:

— Кто здесь?

— Дома ли Малик Абу-Хазим, да продлит Аллах его дни? — спросил по-арабски Машаду.

— Я дома. А ты кто, во имя Аллаха?

— Азиз, скромный путник.

Засов стукнул, дряхлая дверца заскрипела. Машаду вошел, пригнувшись, увидел пыльный дворик, который давно не мели и не убирали, кур с петухом и старика, повернувшего к нему иссеченное морщинами лицо с длинной белой бородой. Пятнистый халат старика был распахнут, рубаха давно не стирана, а грязноватый тюрбан съехал набок.

— Что тебе надо? — спросил старик.

— Я принес тебе, многоуважаемый, кое-какие вещи по очень умеренной цене.

Машаду развернул сверток и показал Абу-Хазиму моплахские сабли.

— Сколько ты хочешь получить за такие вещи?

— Всего десять золотых за прекрасно кованное и отточенное оружие.

— Ах, сын греха, ты втягиваешь меня в такое опасное предприятие, что борода моя трясется от страха. Если эти сабли найдут у меня моплахские сыщики или наиры правителя, мне несдобровать.

— Ты ведь не первый раз держишь в своих руках подобные вещи, наипочтеннейший.

— Да, когда-то я умел ими пользоваться. Хорошо, ты получишь свои золотые. А это что?

— Это хороший нож, друг путника. Всего за восемь медных монет.

Старик немного поспорил, однако принес деньги и отдал Машаду.

— Я вижу тебя второй раз, о человек, назвавший себя Азизом. Но кажется мне, по некоторым особенностям твоей речи и по твоим желтым глазам, что ты происходишь не из благородного племени арабов.

— Ты ошибаешься, наиумнейший. Я по рождению магрибец. Мои родители были подданными султана Марокко.

— О Аллах! Как это далеко отсюда. И говорят, будто все магрибцы — колдуны. Прощай и ступай своей дорогой, человек, назвавший себя Азизом.

— Да продлится твоя жизнь, сговорчивый Малик Абу-Хазим, — произнес Машаду, убирая за пазуху монеты.

Успешная торговля

Васко да Гама снова велел Монсаиду написать послание правителю Заморину. Он жаловался в письме на то, что мавры не дают никому покупать привезенные португальцами товары. Просил разрешения перевезти товары в Каликут.

Скоро краснобородый управляющий Заморина Вали явился с толпой носильщиков. Взвалив на плечи тюки с португальскими товарами, полуголые индусы под охраной вооруженных мечами наиров двинулись в Каликут. По приказанию Заморина португальцам отвели лавку на краю главного городского базара. В середине первой комнаты приказчик командора Диаш повесил массивные весы, привезенные из Португалии. Поблизости от входа разложили товары, а в дальнем помещении индусские мастера сделали большие деревянные ящики и оковали их железом. Повесили тяжелые узорчатые замки. Сделано это было по настоянию Монсаида. Опытный мавр посоветовал приготовить отдельные закрома для каждого сорта пряностей.

У входа в лавку стояли солдаты в латах, шлемах и с оружием. На всякий случай они охраняли лавку от мавров.

Базар жил шумной и пестрой жизнью. Весь день не прекращались толчея и гомон. Тянулись ряды торговцев материями. Вышитые цветами прекрасные шали из Кашмира, тончайший муслин — хлопчатобумажная ткань, спорившая красотой и легкостью с шелком, тяжелые парчовые покрывала, шелка и полотна самых ярких расцветок и прихотливых узоров вывешивались напоказ. И конечно, скромные, грубоватые шерстяные ткани, привезенные португальцами, не могли сравниться с этой непревзойденной роскошью.

Старший приказчик Диаш и переводчик Нуньеш только вздыхали, понимая столь очевидное положение. Время от времени Нуньеш выходил из полумрака лавки и прохаживался по базару, погружаясь в его толчею и разнообразие, в полосатый от навесов свет и золотистую пыль, кружившуюся в столбах падающего между рядами жгучего солнца..

Продавцы сладостей и неизвестных португальцам благоухающих плодов пронзительными криками зазывали под свои навесы. Кузнецы грохотали молотом — чинили крестьянские мотыги, колеса двуколок, заступы, ножи, топоры. Среди толпы бродили почти голые изможденные индуистские жрецы с посохом, чашей и колокольчиком — просили милостыню. Им подавали что-нибудь из съестного: горсть вареного риса, пшеничную лепешку, вареную рыбу с пряностями, жареные бобы или сушеный творог.

Горцы пригоняли лошадей и другой скот. Между рядами бродили или лежали в пыли, просвечивая сквозь шкуру позвонками и ребрами, священные коровы. Их никто не смел прогнать с базара. Голые мальчишки с кувшинами воды и прохладительными напитками шныряли среди покупателей и продавцов. Фокусники превращали длинную веревку в твердый высокий посох, устанавливали этот посох на земле, а потом, цепляясь руками и ногами, по нему забирался высоко над головами людей темнокожий подросток. Затем он спускался, и твердый посох снова делался веревкой. Такие же иссушенные солнцем, с оливковыми телами, с заплетенными в косы волосами фокусники показывали другие чудеса. Они вкапывали в землю несколько ножей острием вверх, спокойно ложились спиной на их смертельно заточенные жала, а помощники ставили фокуснику на тощий живот тяжелую корзину, наполненную песком и галькой. Через несколько минут корзину снимали, фокусник поднимался, и все видели, что на его голой спине нет ни единой царапины. Фокусник брал свои ножи, втыкал их в толстую доску и, улыбаясь, просил у зрителей медную монетку. От созерцания индийских чудес у Нуньеша почему-то начиналось головокружение, и он старался скорее уйти подальше.

Около круглого водоема, обсаженного деревьями, пользуясь относительной прохладой, отдыхали и ели путники. Крестьяне, привозившие злаки, овощи и плоды, поили здесь буйволов и ослов. Молодые щеголи в пестрых арабских халатах и тюрбанах или в индийских юбках-дхоти, с обнаженным торсом, браслетом на левой руке и золотым ожерельем, с тросточками из слоновой кости или опахалом из павлиньих перьев, подмигивали стройным полногрудым индускам в цветных сари, не скрывавших ни одной линии тела. Они приходили за водой, бренча медными кольцами на щиколотках и запястьях, улыбались, показывая белоснежные зубы, поводя огромными подсурьмленными глазами. Рядом с ними набирали воду в кувшины мусульманки, с ног до головы закутанные в белые и голубые покрывала. Их сплетни, шутки и перебранки не прекращались весь день. Нуньеш невольно вспоминал оставленную в Португалии мать, свою миловидную черноглазую жену и детей, такие же знойные дни и веселых португалок с кувшинами у городского колодца. Но он старался отогнать воспоминания и печаль и настроиться на деловой лад.

Неподалеку от водоема усталые караванщики останавливали одногорбых верблюдов, высоко поднимавших на изогнутых шеях уродливые головы в клочьях рыжей шерсти. С верблюдов снимали вьюки, к ним направлялись базарные старосты — брать с караванщиков налог. Иногда ходили угрюмые голые мужчины и женщины из касты «неприкасаемых», глухо оповещая о своем присутствии колокольчиком — чтобы кто-нибудь, случайно дотронувшись, не осквернился. Играл на дудочке, сидя с поджатыми ногами на циновке, укротитель змей, перед ним раскачивалась под жалобную мелодию, раздув «капюшон», большая кобра. Монсаид, смеясь, говорил, что у этих кобр вырваны ядовитые зубы.

Моплахи проезжали в коротких шароварах и пестрых чалмах на сухоногих, грациозных арабских скакунах. Девочка из дикого горного племени с листком ниже лобка танцевала под звуки свирели, бубна и барабана. Мусульманский писец в голубой чалме писал тростинкой на бумажном свитке под диктовку просителя; индусский писец наносил замысловатые значки на вощеную табличку.

Перед водоемом была установлена плита, украшенная резьбой и надписью по-арабски. Подойдя ближе, Нуньеш прочитал: «Водоем соорудил Омар-ибн-Ах-мад из Джедды. Прохожий, утоляя жажду, помяни его имя».

Люди передвигались по базару, останавливались, торгуясь и покупая. Мавры, индусы, богатые, бедные, мужчины, женщины — никто не обращал внимания на иноземных воинов, стороживших у дверей лавки, и на товары португальцев, как будто их не было на базаре. Монсаид узнал: по базару гуляют слухи, что португальцы и не торговцы вовсе, а соглядатаи пиратов. Когда они уедут, над теми, кто что-либо покупал у них, будет учинена расправа.

Вооруженные моплахи все чаще останавливались перед лавкой, показывали на стоявших у входа солдат, говорили что-то оскорбительное, побуждая окружающих к обидному смеху. Диого Диаш, главный приказчик командора, решил пробраться на «Сао Габриэль» и доложить о продолжающейся травле.

Ночью Диаш, два солдата и Монсаид пробрались заросшими травой переулками к реке. Следуя за Монсаидом, вышли между старыми развалинами из города. Впереди шумела, впадая в море, река. Мавр долго искал в прибрежном поселке знакомого рыбака. Наконец нашел, осторожно постучал и вызвал хозяина. Приглушенным голосом поторговался, и скоро парусная лодка выплыла в море к кораблям.

Васко да Гама тотчас принял прибывших и выслушал доклад Диаша.

— Мы ничего не продадим из привезенного и не купим ничего, что нам нужно, — жаловался Диаш, разводя руками и в досаде кусая губы. — Мавры, особенно наглые моплахи, издеваются над нами, постоянно крутятся перед лавкой, не пропуская тех, кто хотел бы посмотреть на наши товары.

— Пока мы слабы, будем терпеть и запоминать, — угрюмо произнес командор. — Но когда в следующий раз вернемся сюда с большой флотилией и сотней бомбард, горе маврам. За все обиды мы отплатим им сторицей. А теперь надо просить у Заморина помощи от моплахов.

Утром сочинили новое письмо, и Монсаид отвез его в город. К вечеру пришел ответ. Повелитель Каликута обещал поставить свою стражу у лавки португальцев и не подпускать моплахов близко. Далее он писал, что продаст португальцам пряности с собственных складов, а в обмен примет их товары.

Убедившись в благожелательном отношении Заморина, Васко да Гама позволил команде посещать берег. Капитаны кораблей отпускали матросов посменно, причем было строжайше запрещено разлучаться, тем более ходить по одному. Командор опасался, что моплахи будут выслеживать и убивать португальцев.

Однажды к Альваришу, Нуньешу и Жоао да Са в каком-то тихом малолюдном месте подошел чернобородый человек в одежде бедного мавра. Нуньеш сразу узнал его.

— Машаду? — спросил он бывшего преступника, а теперь по решению Васко да Гама находившегося в Индии с заданиями соглядатая.

— Это я, сеньор Нуньеш, — отвечал Машаду.

Он оглядывался по сторонам, не желая, чтобы его заметили разговаривающим с неверными кафирами-португальцами.

— Как твои дела, Машаду? — в свою очередь спросил офицер Альвариш.

— Все хорошо. А вот у старой лавки мне было худо. Когда сеньор Диаш и Нуньеш, по моей просьбе, закрыли на засов дверь и ушли, запершись во внутреннем помещении, моплахи — их было двое — хотели вскрыть дверь. Пришлось мне и Дамиано Родригешу их одернуть. У них за поясом сабли, у нас кинжалы. Они зарубили Родригеша, а мне, с Божьей помощью, удалось достать обоих.

— Я знаю об этом, — сказал Нуньеш, тоже тревожно оглядываясь. — Там приходила наутро стража, когда нашли убитых. Но мы доказали свою полную непричастность к этому. Нас и оставили в покое. А ты удалец, Жоао, кинжалом уложил двоих с саблями.

— Да уж верно, Господь тебе помогал, — подтвердил Альвариш. — Жаль Родригеша.

— Зато теперь Заморин лавку дал у базара. После письма его милости командора, думаю, торговля пойдет. Ну а я, сеньоры, хотел кое-что предложить вам ради забавы. У меня есть здесь приятели — мавры и индийцы. Один индиец, по имени Раджаб, рассказал мне, что у них сегодня праздник в честь Лакшми — такая небесная красавица, которой они поклоняются.

— Их святая, что ли? — уточнил Жоао да Са.

— Может быть, и святая. Ночью, ради праздника, будет при факелах танцевать священный танец самая красивая девушка в городе.

— Где это произойдет?

— В самом большом храме, где много каменных фигур с пятью и с шестью руками.

— Думаю, такая пляска не благословенное действо, а бесовское радение. Христианам смотреть на это не подобает, — хмуро заявил Жоао да Са.

— Я пойду для познавания обычаев в заморских странах, — сказал Нуньеш. — Разве мы не смотрели на танцы негров, когда плыли вдоль Африки?

— Я тоже иду, — присоединился к нему Альвариш. — Что для этого надо, Машаду?

— Одеться полегче, снять камзол, куртку, сапоги. Надеть рубаху без рукавов и мавританские туфли. Хорошо бы накинуть что-нибудь вроде покрывала. Я вас буду ждать, как стемнеет. Приходите на это место. Раджаб нас проводит.

Когда опустилась ночь, Альвариш и Нуньеш явились без шляп, кутаясь в длинные плащи. А Машаду накинул на голову нечто похожее на бурнус. Молодой индус с бритым лицом и собранными в пучок волосами был до пояса обнажен, одет только в дхоти. Увидев португальцев, приветливо улыбнулся, поклонился по-индийски, сложив на груди сомкнутые ладони.

Все осторожно пошли за индийцем, стараясь держаться стороны, не освещенной луной. Из-за оград слышалось сопение буйволов, фырканье лошадей, жующих свой корм. Где-то в домиках скрипело колесо, постукивал ткацкий станок. На плоских крышах, под навесами из пальмовых листьев негромко разговаривали, доносился писк младенца. Со двора слышался лай и ворчание собак. На ветвях раскидистого толстого дерева шевелились обезьяны. В переулках кое-где раздавался звук цимбал, тихий перебор лютни. Женщина пела протяжно тоненьким детским голосом. Потом все стихло, будто притаившись, и тогда где-то далеко за рекой взмыл плачущий хор шакалов.

Следуя за Раджабом, португальцы по узкой дорожке подошли к темной громадине храма, стоявшего на холме. Иногда, почти незаметные во мраке, двигались фигуры людей, неслышно сходившихся к храму, шуршали легкие шаги босых ног. Когда приближался красный огонь смоляного факела, вспыхивал блеск золотых или медных украшений на запястьях индийских женщин, звякали ножные браслеты. В воздухе носились летучие мыши, реяли ночные насекомые.

Португальцы вошли в храм после группы индусских богомольцев.

— Не говорите ничего, — прошептал Машаду.

Какой-то мужчина, внезапно появившись, что-то спросил. Раджаб так же тихо ответил. Тот, сделав шаг назад, растворился в темноте. Моряки оказались в непроглядной, гулкой пустоте. По тесной, высеченной в каменной стене лестнице поднялись на ощупь и попали на узкий балкон.

Послышались стонущие переливчатые звуки, исходившие из глубины храма. Затем раздались музыкальные проведения смычковых. Нуньеш подумал, что это похоже на португальскую виолу[18]. Внезапно донесся приглушенный дробный ритм барабанов.

Так же неожиданно, как и музыка, явился неяркий колеблющийся свет. Стало понятно, что зажглись лампады — высоко и низко, на разных уровнях темного пространства. Внизу португальцы увидели несколько светильников на высоких подставках, из полутьмы выделился ярко освещенный квадрат.

Будто возникшая с помощью волшебства, в центре его танцевала юная женщина поразительной красоты. Белая кожа ее сияла, отражая мигающий огонь светильников. Танцовщица была совершенно обнаженной. Пояс из нескольких рядов золотых бус охватывал ее бедра, тонкая талия стягивалась узким пояском с крупными сверкающими камнями. Такими же драгоценностями искрились два ожерелья на шее, тройные браслеты на запястьях и кольца бубенчиков на щиколотках.

Волосы танцующей красавицы, черные, отливающие синевой, украшали жемчужные нити бус, золотые знаки луны и солнца, золотые розетки на висках. Прелестное лицо с насурьмленными и неестественно огромными глазами выражало то радостное торжество, то печаль, мольбу и страдание.

Нуньеш едва опомнился от сказочной красоты танцовщицы, от самого сказочного зрелища священного танца. Альвариш и Машаду, с трудом переводя дыхание, тоже глядели оторопело. Молодой индус, сложив ладони, произнес несколько раз: «Девадаси…»

— Что он говорит? — шепотом спросил Нуньеш у Машаду.

— Ну, вроде того… божественная танцовщица или танцующая богиня… Я верно не знаю.

Тревожно рассыпались глухие и гулкие перестукиванья барабанов, недобро отдававшиеся среди стен и колонн. Струны звенели где-то долгими скользящими стонами, дрожа, вибрируя и вдруг обрывая звук. Барабаны учащали удары, а прекрасное тело танцовщицы каждым движением, каждым мускулом отвечало на их учащавшиеся ритмы. Иногда ее тело как будто начинало струиться — так плавны и незаметны были переходы от бешеной страсти к медленной вкрадчивой неге ее движений. Танец продолжался долго, и Нуньешу казалось, что от накала чувств он начинает задыхаться.

Вихрь движений, быстро раскачивавшаяся и внезапно окаменевшая, как статуя, фигура Девадаси… На красных губах танцовщицы играла дерзкая улыбка… Резко и пряно пахло курительными палочками, светлый дым от курений стелился над плитами пола или завивался спиралью вокруг тела жрицы, увлекаемый ее стремительным вращением.

Танец длился долго, к его музыкальному сопровождению присоединился высокий и напряженный мужской голос. Своими быстрыми руладами и острыми выкриками он словно подстегивал танцовщицу. Она уже как будто не танцевала, а металась по освещенному квадрату в центре храма с обезумевшими глазами. Вдруг упала навзничь, светильники погасли, в одно мгновение исчезли лампады на стенах, в гулкой тьме раздалось грозно затихающее шипение — как от уползающей огромной змеи…

— Все, пойдемте скорей, — произнес Машаду.

Португальцы следом за Раджабом молча спустились по узкой каменной лестнице. Крадучись, вышли из храма. Друг за другом нырнули в заросли кустарника. Совсем близко раздался чей-то болезненный вскрик. И снова странная тишина. И опять неподалеку крик и будто бы зов о помощи…

— Что там такое? — встревожился Альвариш.

Раджаб что-то быстро проговорил.

— Он говорит, что жрецы убивают тех ослушников, которые не должны были видеть танец Девадаси, — сказал Машаду.

— Почему они нас не тронули… пока? — вглядываясь в темноту ночи, удивился Альвариш.

Машаду пошептался с Раджабом и объяснил:

— Мы молимся изображению святой Девы Марии с младенцем Христом… По их понятию, это Девадаси с Кришной… И даже на слух получается похоже… Нам можно входить в храм.

Теми же переулками, какими пришли, они обогнули храм и не меньше часа добирались до спящего, беззвучного базара, до торговой лавки португальской флотилии. По дороге исчез Жоао Машаду. Молодой индус сложил ладони, поклонился.

Из темноты приблизились два стражника в индийских чалмах, с пиками наперевес. Раджаб поговорил с ними, они отступили.

Альвариш трижды стукнул в дверь.

— Во имя святой Троицы, откройте.

— Кто там?

— Свои.

Дежуривший солдат открыл им и снова задвинул железный засов. Нуньеш и Альвариш скинули плащи, нашли свое место для отдыха.

— Про то, что мы видели, лучше не рассказывать никому, — шепнул Нуньеш Альваришу.

— Особенно дома, в Португалии… Если мы возвратимся, конечно.

Ссора и месть

Португальские матросы выносили на продажу одежду и принадлежащие лично им безделушки, чтобы купить хотя бы горсть пряностей. Покупали пряности больше для того, чтобы представить их в виде доказательства, подкрепляя дома рассказы о славном плавании в Индию.

Впрочем, Индия разочаровала матросов.

— Вот так чудеса, — говорил боцман Алонсо, — мы верили, будто тут золото можно грести лопатой. А всякие пряности, думали, растут, как у нас в Португалии бурьян у дороги.

— На самом деле, — подхватил матрос Дантело с «Сао Габриэля», — пряности, а тем более золото и драгоценные камни, из простых людей тут никто и не нюхал. Всё в руках богачей — мавров, индийских чиновников, военных начальников и купцов.

— Конечно, у мелких торговцев мы купим имбирь или гвоздику по горсти. Жалованье от короля осталось семье. Вещей, годных для обмена, почти нет никаких. Так что наши матросы тут не разживутся.

Португальцы бродили по городу, видели нищих бедняков, голодных крестьян, падающих от усталости каменотесов и грузчиков. Истощенные, совершенно голые дети бежали за иноземцами, просили еды. На расспросы португальцев, знающих хотя бы несколько индийских слов, здешние люди объясняли, что такое обнищание произошло из-за господства в Каликуте богатых мавров и моплахов.

Тогда Васко да Гама приказал кормить всех, прибывающих на португальские корабли.

— Пусть вести о том, что чужеземцы бесплатно кормят, облетят весь Каликут, — сказал твердо командор. — Пусть об этом узнает и Заморин. Нам необходимо добиться дружественных чувств от этих людей. Хотя, — добавил он невесело, — такое гостеприимство будет очень разорительным.

И командор достиг своей цели, общее отношение к португальцам менялось.

У дверей их торговой лавки вместо солдат встали черноусые наиры Заморина. Они запрещали злобствующим моплахам подходить близко. Главный казначей правителя, важный толстый индус в большой зеленой чалме с павлиньими перьями и рубиновой брошью, сопровождаемый приказчиками и наирами, приказал нести португальцам пряности.

Носильщики тащили мешки с перцем. Затем, через два дня, доставили имбирь.

— Но господин казначей правителя Каликута не мог одобрить такое надувательство, — спорил с индийскими чиновниками и приказчиками ответственный представитель командора Диого Диаш. — Где это видано, чтоб в имбирь примешивали красную глину! Вес каждого мешка становится намного больше. — И, обращаясь к Нуньешу и Альваришу, восклицал по-португальски: — Чтоб этих подлых обманщиков поразила Божья кара! Нет, я еду на «Сао Габриэль» жаловаться его милости! Я не могу этого вытерпеть.

Васко да Гама выслушал Диаша и сказал:

— Терпите, сеньор Диого. Поссориться с ними мы всегда успеем.

В обмен на пряности индусы получали медь, ртуть, кораллы, янтарь, стеклянные бусы, грубоватые португальские ткани. Тем не менее торговля была очень выгодна для моряков.

— Если нам удастся привезти пряности в Португалию, королевские чиновники получат при их продаже огромные барыши, — озабоченно объяснял Васко да Гама Диашу. — Вы же знаете, как разнятся европейские и индийские цены.

После Диаша к командору приплыл взволнованный Монсаид.

— Хотя пряности со складов Заморина поступают пока бесперебойно, моплахи затеяли новые козни, — докладывал расторопный мавр. — Они ходят по базарам со словами: «Смотрите, как мало среди португальцев торговцев, но зато как много солдат. А где же, — говорят они, — флотилия с прекрасными товарами, о которых болтали иноземцы, когда приехали? Нет, это не купцы — это шпионы. Они выведают, что им нужно, и вернутся, чтобы разграбить Каликут». К сожалению, господин, им снова начинают верить.

— Последний раз Заморин написал мне, что не хочет ссоры. Он написал, что приказал добросовестно купить все привезенное нами и расплатиться перцем, имбирем и корицей. — Васко да Гама хмурился, думая о том, насколько шатко их положение, успехи в торговле и даже безопасность.

— Самое важное, господин, я приберег на конец своих донесений. У меня есть знакомый, у которого иногда появляется возможность бывать во дворце Заморина. Это некий Хамиджун аль Рафи. Он узнал, что моплахи послали быстроходный корабль в Египет. И якобы мощный флот египетского султана уже плывет сюда, чтобы напасть на ваши корабли.

— Я снова пошлю письмо Заморину. Может быть, никакого египетского флота и не предвидится, но… Пусть ко мне поспешит сеньор Диаш, — распорядился командор. — А мы с тобой составим пока прощальное письмо.

Четыре дня, получив от командора письмо, Диаш добивался приема у Заморина. Наконец его допустили во дворец. Диаш взял четырех солдат и прибыл к правителю с посланием Васко да Гамы и подарками.

Заморин принял доверенного в захудалом для царского дворца, тесном дворике. Одет был просто, в синей набедренной повязке и почти без украшений: два золотых браслета, нитка жемчуга в волосах. Принял Заморин португальца очень холодно. Солдат приказал оставить за порогом. При нем был старый коварный мавр Вали. Вдоль стен стояли наиры. Переводил слова Диаша переводчик Фернао Мартинеш.

Диаш начал, как обычно, велеречивое приветствие, но Заморин прервал его.

— Мне не нужны твои восхваления, — небрежно произнес Заморин. — А подарки твоего начальника не буду и смотреть, пусть их отдадут приказчику. Письмо я прочитаю потом. Мне больше не о чем с тобой говорить.

— Я передам твои слова командору, государь. Позволь нам уйти.

— Уходите. — Заморин встал и, не оборачиваясь, скрылся за дверью, украшенной перламутром и бронзовыми розетками. Краснобородый Вали ухмылялся с откровенным торжеством. Наиры стояли неподвижно, держа перед собой наточенные мечи.

Португальцы поклонились спине уходящего правителя Каликута. Затем вышли из дворца и направились к лавке, где находились их товарищи и которую охраняли наиры.

Было уже поздно, светила луна. Диаш, Мартинеш и четверо солдат в шлемах и латах, с пиками и мечами, шли привычным путем к базару. В городе воцарилась ночная тишина, нарушаемая обычными звуками: лаем собак, отдаленным говором, воем шакалов из-за реки.

— Тебе не кажется, что за нами кто-то идет? — спросил Диаш у Мартинеша. — Меня не покидает тревога.

— Вы думаете, сеньор, на нас могут напасть?

— Все возможно. Будьте внимательны, — обратился Диаш к солдатам.

— Мы готовы отразить нападение, — ответил за всех рослый Гаспаро. — Мне тоже слышались шаги то сзади, то по сторонам, за кустами.

В это мгновение стрела звонко ударила наконечником по медному солдатскому шлему. Гаспаро пошатнулся, все невольно пригнулись. Диаш достал кинжал. Один из солдат приготовил кривой мавританский нож для метания.

Снова просвистела стрела, ткнулась в стену, тянувшуюся вдоль дороги, и упала на землю. Зашуршало в кустах. Солдат метнул в ту сторону нож. Кто-то вскрикнул, шаги и шуршание отдалились.

Солдаты обнажили мечи, пошли быстрее, внимательно озираясь. Иногда казалось, что за ними продолжают следить — из зарослей или из-за угла дома. Но преследователи так и не решились больше напасть на португальцев.

Когда вошли в лавку, Диаш рассказал о том, что произошло. Все понимали: отношения не только с моплахами, но и с индийскими властями стали напряженными. Пока португальцы находились внутри помещения, к охранявшим наирам кто-то подошел и начал переговоры. Послышался лязг затвора. Лавку заперли снаружи, португальцы оказались в ловушке.

На следующий день по всем базарам и площадям Каликута ходили одетые в красные одежды глашатаи. Они оглушительно били в барабаны и оповещали население, что Заморин изобличил иноземцев как шпионов и запрещает с ними общаться. Арабы-лоцманы из Мелинди, помня о дружбе, связывавшей их султана с начальником флотилии, поспешили на «Сао Габриэль».

Выслушав лоцманов, Васко да Гама стал мрачен. Дело принимало дурной оборот. Было неизвестно, убиты ли Диаш и его товарищи или они в плену. Кроме того, Васко да Гама думал о том, что со дня на день к Каликуту может подойти военная эскадра египетского султана. Надо было предпринимать что-то решительное, но он пока выжидал.

Тем временем приплыли из города какие-то люди. Командор подумал: «Наверное, они не слышали глашатаев Заморина либо явились, чтобы убедиться в тяжелом положении начальника, у которого под стражей наиров находятся доверенные лица и часть нераспроданного товара». Присмотревшись к гостям, Васко да Гама заметил человек двадцать богато разодетых индусов. Скорее всего, они принадлежали к местной знати.

Командор приказал задержать их и препроводить в каюты. Одному из них, на вид самому почтенному, он вручил письмо к Заморину. Командор предлагал обменять захваченных индусов на Диаша и тех, кто находился с ним в лавке.

«Родственники этих знатных индусов будут просить Заморина пойти на мои условия», — решил Васко да Гама.

Диаша выпустили из лавки и под конвоем привели к Заморину. На этот раз правитель Каликута вел себя довольно любезно. Случившееся он объяснил недоразумением и сказал, что освобождает закрытых в лавке португальцев.

— Возвращайтесь на свои корабли, — милостиво разрешил «Царь морского берега», — и отвезите мое письмо вашему королю.

Писец Заморина вручил Диого Диашу обернутый белой вышитой тканью свиток, где были написаны слова приветствия и царские пожелания.

Португалец взял послание, поклонился и покинул дворец.

Когда всех португальцев привезли к каравеллам и они ступили на палубу, Васко да Гама объявил сопровождавшим, что отпускает лишь половину задержанных индусов. Шесть человек он оставляет у себя, пока со склада не привезут оставшиеся в лавке товары.

Как только отпущенные командором индусы отплыли на своих разукрашенных баркасах, в маленькой лодочке к «Сао Габриэлю» примчался полуодетый, растрепанный Монсаид. Он упал на колени перед командором.

— Ваша милость, умоляю вас, — рыдал мавр, терзая на груди свой халат, — позвольте мне остаться на корабле. За мою службу у вас моплахи разрубят меня на куски. Я еле успел от них убежать…

— Хорошо, Монсаид, оставайся, — сказал Васко да Гама. — Ты преданно исполнял мои приказы и, может быть, еще пригодишься.

— Да благословит вас Бог, ваша милость, я всегда буду преданно служить вам. Вы мой господин, я ваш слуга.

После этого Монсаид оправил и подтянул свой халат, вытер слезы, огладил бороду. Он встал рядом с командором, всем своим видом показывая, что бодр, доволен и готов к услугам.

— Переведи-ка, Монсаид, письмо Заморина, — произнес Васко да Гама и отдал свиток мавру.

— В этом послании королю Португалии говорится: «Васко да Гама, твой придворный, прибыл в мою страну, чему я очень рад. Земля моя богата гвоздикой, имбирем, корицей, перцем и драгоценными камнями. В обмен я хочу получить от тебя золото, серебро, кораллы и красную ткань».

К вечеру на десяти лодках привезли куски полосатой ткани, взятые с португальского склада в Каликуте. Наиры и приказчики Заморина предлагали обменять их на шестерых знатных индусов, задержанных на «Сао Габриэле».

Командор сказал Монсаиду:

— Объясни мои слова, и пусть доведут их до сведения Заморина. Остатки товаров мне не нужны. Пленных я повезу в Португалию. Пусть они своими глазами увидят, что мы не воры и не шпионы. А враги наши еще пожалеют о своих происках против нас. Мы вернемся и отомстим. Мы покажем здесь всем, как португальцы отвечают на оскорбления!

И каравеллы тронулись в путь. Паруса наполнились ветром, заплескались волны, рассекаемые корпусом кораблей.

Вооруженные индусы на лодках пытались преследовать португальцев. Васко да Гама приказал дать залп из бомбард. Наиры Заморина продолжали плыть за каравеллами и посылать им вслед тучи стрел. Но ни одна стрела не достигла цели. Тогда индусы стали охотиться за маленьким «Беррио», надеясь окружить его, отрезать от других каравелл и захватить. Положение мореплавателей становилось опасным.

Внезапно началась гроза. Страшная, со сплошными потоками небесных вод, множеством перекрещивающихся ослепительных молний и оглушительными раскатами грома. Берег заволокла пелена дождя. Сильный ветер, будто по просьбе португальцев, погнал их корабли в открытый океан.

Через несколько часов гроза прекратилась, и опять засияло нестерпимо палящее, тропическое солнце. Лодок преследователей не видно было на неоглядном морском пространстве, как не было видно и самой Индии.

Окровавленные острова

Корабли португальцев плыли на север, держась на значительном расстоянии от берега. Лишь с верхушки мачты еле виднелась на востоке полоска индийского побережья. По пути прибирали трюмы, чинили перегородки закромов, отделявших разные виды пряностей.

Васко да Гама с помощью Монсаида допрашивал знатных индусов. По его поручению писец составлял список наиболее ходовых индийских слов и перевод их на португальский. Названия снастей корабля, орудий, животных, воды, напитков, продуктов и наиболее употребительные глаголы выспрашивались то у одного, то у другого пленника, чтобы не сомневаться в правильности записанных слов.

Составили письмо к Заморину. Утром следующего дня каравеллы круто повернули к берегу. Индия снова приблизилась своими непроходимыми зарослями, зелеными полями и обрывами, сурово и скудно желтеющими глиной.

С «Сао Габриэля» спустили шлюпку. Матросы высадили на берег одного из пленных индусов. В своем письме командор писал правителю Каликута, что надеется наладить торговлю с его городом, просил простить за его подданных, взятых в плен, и обещал привезти их обратно; они должны будут, убедительно пояснял Васко да Гама, подтвердить в Португалии его рассказ о достижении Индии.

Когда шлюпка, отвозившая индуса, возвратилась, корабли повернули на северо-запад.

Через день они увидели дальний парус. «Сао Габриэль» и «Сао Рафаэль» погнались за ним и остановили.

Васко да Гама, стоя на высоком носу, увидел арабский корабль с расшитыми парусами, большой и вместительный. По приказанию командора Монсаид спросил у владельца корабля, седобородого мавра в роскошном халате, кто они.

— Мы идем из Аравии в Каликут с богатым грузом парчовых тканей, белой шерсти, изделий из золота и драгоценных камней, дорогой посуды из позолоченного серебра и цветного стекла. Возьми с нас любой выкуп, господин. Но отпусти нас. Если же ты отправишься с нами в Каликут, я бесплатно наполню трюмы твоих кораблей лучшими пряностями. Мы не сопротивляемся. Примени же к нам правила великодушия. Ведь даже на войне щадят тех, кто сдается на милость победителя, — сказал командору владелец корабля.

— Мы не пираты, — ответил Васко да Гама мавру, облизывая пересохшие губы и потемнев от гнева. — Но вы из Каликута, города, где твои единоверцы обидели нас и оскорбили. Я бы удовлетворился хорошей данью, если бы ты не был мавром из Каликута. Я обойдусь с тобой по-другому.

И командор велел разграбить корабль. Португальцы подъехали на лодках и долго возили грузы на свои каравеллы. Затем Васко да Гама, запретив перевозить с корабля мавров, отдал приказ сжечь его выстрелами из бомбард.

Но не успели португальцы вызвать с мавританского корабля товарищей, как мавры схватились за оружие. Они начали сражаться отчаянно, как приговоренные к смерти. Чтобы добраться до берега или подороже продать свои жизни, арабские моряки перерубили якорный канат.

Тогда с «Сао Рафаэля» зацепили мавританский корабль крючьями и бросились на абордаж. Арабы бесстрашно ринулись им навстречу, размахивая саблями и убивая тех португальцев, кто не успел уплыть после грабежа.

С «Сао Габриэля», «Сао Рафаэля» и подошедшего «Беррио» в них начали палить из аркебуз и стрелять из арбалетов. На шлюпках подплывали солдаты с пиками и мечами. Кровь лилась с палубы захваченного корабля. Вопли отчаянья и боли, проклятия и ругательства на португальском и арабском языках, звон мечей, свист стрел из арбалетов разносились над спокойной синевой океана.

Васко да Гама, не обращая внимания на опасность, стоял на открытом месте и приказывал солдатам покинуть залитый кровью и заваленный трупами корабль. Тех мавров, что еще сопротивлялись или барахтались в воде, перебили копьями. Потом португальские корабли отошли от мавританского судна, а с «Сао Габриэля» стали беспрерывно палить по нему из бомбард. Через несколько минут мавританский корабль накренился и, дымясь, затонул со всеми, кто лежал на нем мертвым или был еще жив. На поверхности океана долго оставалось красноватое пятно и клочья одежд.

Вечером на каравеллах отпевали погибших португальцев. Товарищи их плакали и крестились. Затем мертвые тела опустили в воду. Океан всех принял, омыл, покачал на пологих волнах и поглотил своей бездонной пучиной.

— В Каликуте подождут своих наторговавшихся в Аравии родственников, — сказал удовлетворенно Васко да Гама.

Прошло несколько дней; на пути каравелл показались острова. Португальцы подплыли к самому большому острову и вошли в спокойный залив.

— О такой стоянке можно только мечтать! — воскликнул Пауло да Гама. — В этом заливе мы прикрыты, будто подковой, рядами холмов. Каравеллы не будут заметны с моря. Какая удача!

Тотчас причалили к берегу. Матросов отправили рубить лес для починки кораблей. Капитан Николау Коэльо взял с собой нескольких солдат, они осмотрели окрестности и горизонт. Океан был пустынен, величествен и спокоен. Португальцы тоже успокоились, приступили к починке судов. Скребли и готовили бочки для воды.

Николау Коэльо, исследовавший с отрядом лес, наткнулся на развалины индуистского храма. Обезьяны скакали и кричали при виде людей. Из-под замшелой глыбы выполз большой удав. Медленно свивая покрытые узором толстые кольца, удав пересек площадку посреди храма, которая оказалась чисто убранной и выметенной.

Один из матросов схватился за топор, чтобы убить змею.

— Не трогай это ползучее бревно, — сказал ему Коэльо. — Он нас не тронет, его пища — крысы, птицы и обезьяны. Опасаться надо кобру да маленьких пестрых змеек, что свисают иной раз с куста или дерева. Их укус смертелен.

Когда вечером португальцы расположились на отдых, к огню костра вышел из леса оборванный истощенный старик. Лоцман перевел его слова. Из рассказов старика стало ясно: острова безлюдны, храм много лет назад разрушили мусульмане, а он сам — последний священнослужитель. Старик попросил поесть, португальцы его накормили.

Внезапно к флагману прибежал наблюдавший за окрестностями матрос. Он сообщил, что на юге видны небольшие парусные суда.

— Коэльо, иди на «Берио» и потопи их, — приказал командор. — О том, что мы находимся здесь, знать не должен никто.

Дождавшись попутного ветра, Коэльо неожиданно вывел каравеллу из залива и напал на случайных встречных. Это оказались индусские лодки под косым парусом. Пять из них успели уйти из-под обстрела, ядра бомбард не достали их. У шестой лодки сломалась мачта, парус бессильно повис. «Беррио», точно голодный хищник, устремился к беспомощному судну. Люди бросились в море, и скоро их подобрали товарищи.

На захваченном корабле португальцы нашли кокосовые орехи, кувшины с пальмовым маслом и кое-что из незавидных пожитков сбежавших моряков.

— Дело плохо, раз они ушли, — огорчился командор. — Они могут приплыть в Индию, в Каликут, и сообщить о нашей стоянке. А мы сейчас не готовы к нападению большого флота. Тем более если все-таки придет эскадра из Египта.

Васко да Гама посовещался с лоцманом Ахмедом ибн Маджидом.

— Я думаю, господин, эти люди просто местные пираты. Слышал я во время моих морских походов про разбойников какого-то Тиможи. Наверно, это они и есть, — сказал опытный ибн Маджид. — Они не пойдут в Каликут, господин, потому что там им отрубят головы.

Через сутки, к ночи, караульные снова сообщили о приближении чужих кораблей.

Большинство из них стали на якоря под защитой крутого берега. Одно судно повернуло к заливу. Вскоре показалась большая барка, на корме ее находился высокий длиннобородый человек в богатом халате и желтом тюрбане. Увидев португальские каравеллы, он крикнул неожиданно по-испански:

— Я принес вам мир! Обещайте не причинять мне вреда, и я поднимусь к вам на борт.

— Ты будешь почетным гостем, — любезно ответил Васко да Гама. — Поднимайся на борт нашего корабля.

Приплывший на барке с несколькими матросами начал рассказывать о себе. Он родился в мавританской Гренаде, в Испании. После взятия Гренады испанцами бежал в Турцию, оттуда перебрался в Индию. Теперь командует флотом у могущественного мусульманского государя — султана Гоа.

Васко да Гама с улыбкой расспрашивал гостя, а сам осторожно поглядывал на берег. Под прикрытием пришвартованного к берегу «Беррио» Николау Коэльо с тридцатью солдатами крался к приплывшей барке длиннобородого.

Когда командор услышал крики и увидел, как португальцы гоняются за прибывшими матросами, он подал знак. На насторожившегося «почетного гостя» набросились, скрутили ему руки, повалили и подтащили к командору.

Васко да Гама сказал:

— Признавайся, собака, кто подослал тебя? Что замышляют мавры против нас? Говори все начистоту, или твою голову будут поливать кипящим маслом.

Но, несмотря на удары плетей и пытку кипящим маслом, командующий флотом султана Гоа повторял то же самое, что говорил вначале. Обливаясь слезами, он клялся, что не замышлял ничего дурного, и молил о пощаде.

— Хорошо, — произнес командор. — Ты должен помочь нам захватить твои корабли. Помни: попробуешь предать нас, будут тебя терзать так, что возмечтаешь о смерти.

Избитый флотоводец обещал делать все, что прикажут.

Настала ночь. Португальцы приготовились к нападению. Впереди поплыла захваченная барка. На носу ее стоял закованный в цепи султанский флотоводец. В трюме спрятались вооруженные солдаты. Позади, на некотором расстоянии, тихо плыли «Беррио» и «Сао Габриэль». Командор шепотом объявил, что повесит всякого, кто промолвит хоть слово.

— Кто идет? — крикнули с первого султанского судна.

— Свои. Это я, Юсуф бен Гамид, — сдерживая дрожь в голосе, ответил пленный. — Я нашел на острове своих старых друзей.

Когда барка, захваченная португальцами, подошла вплотную к ближайшему судну, португальцы выскочили из трюма и взяли его на абордаж. А бомбарды с «Беррио» и «Сао Габриэля» начали в упор расстреливать остальные корабли из Гоа.

Началась паника: одни мавры с криками ужаса прыгали в воду, чтобы вплавь добраться до берега. Другие пытались укрыться в трюмах. Многие сразу погибли от раскаленных пушечных ядер и выстрелов из аркебуз.

— Убивать без пощады! — раздался с высокой кормы голос Васко да Гамы.

— Нам повезло, — радостно сказал Мартинеш. — Неверные не ожидали захвата. Это не бой, а бойня!

Те, кого португальцы нашли на султанских кораблях, были убиты и утоплены в океане. Некоторым все-таки удалось вплавь добраться до острова и укрыться в лесу.

Однако Васко да Гама считал, что нужно уничтожить всех. Любой добравшийся до индийского побережья беглец мог привести сюда большую эскадру мстителей.

Весь день португальцы ловили спасшихся во время ночного боя. Наконец на берегу собралось около сотни пленников, в основном, индусы. Коэльо, по приказу командора, отобрал самых сильных. Тридцать шесть человек заковали в ножные кандалы и заперли в одной из барок.

Остальных пинками погнали к высокому обрыву над морем. Каждого обреченного пленника пронзали сзади мечом и сбрасывали с обрыва на торчавшие из воды камни, которые жадно облизывали, сверкая, набегавшие волны. Несмотря на мольбы и вопли казнимых, расправа совершалась хладнокровно и деловито. На португальских кораблях играли трубы. Матросы пели и веселились, радуясь захваченной добыче и тому, что прошлой ночью никто из них не погиб.

На кораблях султана Гоа обнаружили маленькие чугунные пушки. Кроме того, португальцы забрали прекрасные луки с тростниковыми стрелами, длинные мечи, секиры с двумя лезвиями и продовольствие: кокосовые орехи, рис, сушеную рыбу. На каравеллы перетащили паруса и годные на дрова доски. Пленников перевели в трюмы. Барки потопили, и матросы занялись починкой своих судов.

— Как называются эти острова? — спросил у лоцмана из Мелинди капитан Николау Коэльо.

— Они называются острова Анжедива, — задумчиво произнес темнокожий лоцман.

— Я бы назвал их Окровавленные острова, — ухмыляясь, пошутил Коэльо.

Обратный путь

Переход через океан к берегам Африки был изматывающе тяжелым. Ветер едва-едва, словно нехотя, наполнял паруса. По нескольку дней царил полный штиль. От Аравии палило жаром пустыни. Тени на кораблях опять исчезли, из трюмов сладко и остро пахло перегретыми пряностями.

И снова началась цинга. Португальцы по-прежнему не знали, чем от нее лечиться. Почти каждый день падре Перо де Новильянеш пел заупокойную службу над мертвецами.

Писец и Диого Диаш в присутствии двух уполномоченных от команды вскрывали замок рундука, где хранилось личное достояние каждого матроса, тщательно оценивали его содержимое, записывали и уносили в трюм, чтобы по прибытии в Лиссабон передать родственникам и наследникам.

Скоро на кораблях осталось по шесть-семь здоровых матросов. Управлять парусами стало трудно. А солнце все сильнее нагревало неподвижную поверхность океана и словно застывшие на этом синем стекле португальские каравеллы.

— Еще пара недель такого плавания, — сказал Васко да Гама прибывшим на «Сао Габриэль» Пауло, Коэльо и Альваришу, — и людей для управления кораблями не останется.

— Падре служит ежедневно молебны святым покровителям каравелл. И это все, что нам может теперь помочь. — Николау Коэльо перекрестился.

— Не знаю, как вам понравится мое решение. Но если ветер позволит, придется возвращаться в Индию, — с выражением угрюмой безысходности произнес командор.

Капитаны переглянулись и тяжело вздохнули.

— Пожалуй, в Индии нас не ждет ничего хорошего. И повторить снова наш теперешний путь мы не сумеем из-за отсутствия матросов, воды и пищи, — сказал Альвариш. — Лоцман считает, что мы поторопились отплыть из Каликута. Еще нет постоянного попутного ветра.

— У нас не было другого выхода. Заморин взял бы нас в плен вместе с кораблями. Или подошел бы флот египетского султана.

Португальцы плыли восемьдесят девять дней. Африка явилась из знойного и душного марева вечером, когда багровое солнце закатывалось за темную полоску земли. Боясь сесть на мель или напороться на камни, командор велел убрать паруса, и каравеллы остановились на ночь. Всем казалось, что они приблизились к берегу Мозамбика.

Однако утром кормчие определили широту, и выяснилось — забрались слишком далеко на север. Скоро мореплаватели увидели белый мавританский город, а на рейде несколько кораблей.

Стоя на палубе и рассматривая издали заманчиво белевшие домики и мечети, Васко да Гама спросил лоцмана:

— Что это за город?

— Это Магадокшо, господин. Самый богатый и оживленный город, выросший на торговле рабами. Сюда тянутся караваны невольников из самых отдаленных мест Африки. За рабами приходят корабли из Аравии и Ирана. Сейчас их мало, нет попутного ветра, — объяснил ибн Маджид.

— Много ли у здешнего султана войска?

— Наверно, тысячи три воинов, господин.

— Хорошо, ты свободен. — И командор обратился к Нуньешу и Альваришу: — Очень опасно приближаться к этому городу. Наши корабли превратились в плавучие лазареты. Лучше избежать столкновения с маврами. Здешние жители могут отомстить нам за Момбасу и Мозамбик, с которыми мы поссорились. Надо идти дальше, не заходя в этот порт.

И португальские каравеллы поплыли к югу, хотя на них по-прежнему свирепствовала цинга. Здоровые на вид люди испытывали вялость и апатию. Пресная вода была на исходе, ее выдавали по мерке. Вблизи берега прибавилось новое мучение. Тучи насекомых осаждали корабли. Черные и зеленые мухи заражали пищу. Пользуясь отсутствием ветра, с прибрежных болот мириадами нападали москиты.

На следующий день спокойно двигались вдоль зеленого берега. Огибая скалистый мыс, вахтенные увидели, как из гавани к ним устремилось множество длинных остроносых лодок с вооруженными воинами. Матросы закричали, зазвонил колокол на «Сао Габриэле». Все, кто мог двигаться, оказались на палубе. Вышел командор.

— Это пираты, здесь их логовище, — взволнованно сказал ему лоцман из Мелинди.

— Что будем делать, ваша милость? — спросил Нуньеш, напряженно вглядываясь в несущиеся к кораблям лодки.

— Прежде нам были не страшны негры с их копьями и стрелами. Но теперь солдаты лежат вповалку. Если подпустить пиратов, положение станет безнадежным, — ответил командор и приказал: — Все к бомбардам! Привести пушкарей под руки. Быстро заряжайте! Упустим несколько минут — погибнем!

При поддержке товарищей пушкари подошли к бомбардам. С трудом зарядили орудия.

— Стрелять по моей команде, — сказал Васко да Гама.

Черные воины приближались полукольцом, беря каравеллы в обхват, перекрывая путь к отступлению. Их лодки стремительно разрезали тихую гладь залива. Слышалась боевая песня. Блестели на солнце мускулистые тела. Одни негры дружно и сильно гребли, другие уже натягивали луки.

Васко да Гама подошел к борту и взмахнул платком. Прогремел залп, корабль вздрогнул, все заволокло дымом. Раздались залпы бомбард с других кораблей.

Когда дым рассеялся, португальцы увидели, что полукруг пиратских лодок распался, некоторые перевернуты вверх дном, остальные спешат к берегу.

Каравеллы пошли дальше. Ночью вахтенный и лоцман из Мелинди позвали командора и обратили его внимание на странно светящуюся поверхность океана. Лоцман ибн Маджид предположил, что будет шторм.

Васко да Гама в рупор сообщил об этом другим капитанам. Подняли всех, кто мог стоять на ногах. Укрепили бомбарды, закрыли отверстия трюмов, проверили снасти, убрали паруса.

С утра начался шторм. Океан заревел, ветер засвистал в реях. Шипя, обрушились косматые волны. К счастью для португальцев, шторм трепал каравеллы недолго и скоро умчался на восток.

На другой день лоцман показал дальнюю, белеющую строениями, зеленую полоску берега. Он улыбался.

— Мелинди, — сказал лоцман.

Васко да Гама тоже невольно улыбнулся. Наконец измученные мореплаватели могли рассчитывать на отдых. Здесь можно было полечить больных и привести в порядок суда. Трубач, по приказу командора, заиграл звонко и торжественно, пушкари дали залп холостыми. Матросы, крича от радости, хлопали друг друга по плечам.

Васко да Гама велел украсить корабли флагами и лентами. Корабли вошли в гавань Мелинди, а навстречу им уже плыли разукрашенные лодки. Посланники султана привезли португальцам овец, кур, апельсины, плоды мангового дерева, кокосовые орехи. Султан Сайид Али поздравлял Васко да Гаму с удачным плаванием, передавал, что давно ждет командора и приглашает его со всеми приближенными во дворец.

Командор на этот раз решил полностью довериться султану Мелинди. И все-таки он взял с собой только брата Пауло, Монсаида, Нуньеша да лоцмана из Мелинди Ахмеда ибн Маджида, верно служившего португальцам и на пути в Индию, и в Каликуте, и на обратном пути. Остальных капитанов, солдат и матросов он оставил на кораблях.

Когда лодка португальцев подошла к берегу, султан Мелинди встретил их, стоя по колено в воде. Не дожидаясь причала, братья да Гама выпрыгнули из шлюпки в воду, чтобы обнять султана. Васко да Гама вел себя как искренний друг, помнящий услуги и знающий им цену.

Они вышли на берег с мокрыми ногами и начали говорить любезности.

— Да сохранит тебя Всевышний и даст тебе славу, достойную тебя, твоих родных и твоих предков! — восклицал Сайид Али, то поднимая руки к небу, то прижимая их к груди. — Как я рад, что вижу тебя снова, доблестный начальник мореходов, и твоего смелого брата, и твоих воинов и матросов! Вы все достойны наивысших похвал, потому что выполнили желание могучего государя, прославленного короля Португалии! Все мое достояние, моих слуг и придворных, весь мой город с его населением, базарами и причалами я предоставляю в полное твое распоряжение, о мой долгожданный гость!

Васко да Гама не остался в долгу и отвечал султану в том же духе цветистого восточного красноречия, при переводе еще и подслащаемого ловким Монсаи-дом.

— Я молю всевидящего и всезнающего наградить тебя, о достойнейший правитель Мелинди, блистающий несравненными достоинствами ума, щедрости, великодушия, гостеприимства и благородства! Только твоя неоценимая помощь, твоя искренняя поддержка, твое благожелательство, твои превосходные и преданные лоцманы дали мне и моим людям возможность исполнить поручение нашего владыки, короля Португалии. Ничтожно беден мой язык, чтобы выразить тебе благодарность, преданность и дружбу. Я сам, и мой брат, и все мои офицеры и матросы чувствуем себя обязанными тебе, о благородный султан, и готовы служить тебе в чем только сможем! — говорил Васко да Гама, тоже прижимая руки к груди и кланяясь. Позади него с радостными лицами кланялись султану Пауло да Гама, Нуньеш, Монсаид и лоцман Ахмед ибн Маджид.

Воины султана, в белых бурнусах и синих от индиговой окраски рубахах, потрясали копьями, выкрикивая что-то гортанными голосами. Пестро одетые черные мальчики с медными кольцами в носу несли кувшины, в которых благоухали прохладительные напитки. Другие, в белых набедренных повязках, держали над гостями зонты от солнца. Двое придворных в полосатых халатах поддерживали братьев под локти, как знак почтительности и любезности.

Приятно беседуя, братья да Гама и султан шли к дворцу через окраины города. Здесь в круглых, плетеных из соломы и веток хижинах жили негры. У входа голые по пояс женщины толкли просо большими деревянными пестами в каменных ступах. Перед торжественным шествием и палками султанской стражи разбегались, поднимая пыль, голые дети, козы, овцы и куры. Женщины прятались в хижины, в испуге бросая песты и разбивая глиняные горшки.

За хижинами, посреди просторной площади, находился рынок рабов. Скованные цепями или с деревянной колодкой на шее, прямо на жаре, здесь сидели в пыли черные люди.

— Почему среди рабов мало мужчин? — спросил Пауло да Гама султана. — Я вижу, в большинстве своем это молодые женщины, подростки и дети. Разве сильный мужчина, способный к тяжелому труду в каменоломнях, при строительстве или для сельских работ, не требуется?

— Эти туземцы по природе своей очень ленивы и бестолковы. Кроме того, взрослые мужчины всегда будут стремиться к побегу, сколько бы времени ни прошло, а если недоглядеть, могут быть опасны. Поэтому, как только отряд, отправленный для ловли рабов, захватывает деревню, мужчин сразу убивают. Так же поступают со стариками и старухами. Вместо мужчин забирают мальчиков или подростков. Душа их еще мягка, как воск. При правильном обучении и своевременных наказаниях из них вырастают умелые и покорные рабы, — пояснил гостю султан.

— Это очень мудро, — сказал Васко да Гама. — Но куда отправляют их в таком количестве?

— Раскупают рабов и для местного употребления. Однако главные покупатели — это купцы из Аравии, Египта, Ирака и других мусульманских стран. Корабли арабских работорговцев плавают этим маршрутом многие сотни лет.

Рынок рабов остался позади. Начался арабский квартал, белея стенами оштукатуренных домиков и укромных дворов, шелестя кронами пальм и тенистых деревьев. Стало гораздо прохладней, улицы были чисто выметены.

Дворец и сад султана занимал почти половину этого квартала. Из-за высокой стены видны были пышные пальмовые листья. Потом португальцы увидели множество роз и других искусно высаженных цветов. На стене были заметны кое-где неподвижные часовые с копьями. Дальше высились тонкие стрельчатые минареты.

При входе, у ворот с двумя башенками по сторонам, стояла стража и, волнуясь, дожидалась возвращения султана с гостями. Загремели барабаны, завыли огромные трубы, оправленные в слоновую кость. Воины склонились перед султаном.

Султана и португальцев подхватили под руки и повели по резной деревянной галерее в прохладное помещение, устланное коврами, на которых грудами лежали вышитые шелком подушки. Несколько приближенных султана сидели на пятках полукругом, положив руки на колени. Когда вошел султан с иноземными гостями, они склонились до пола, потом выпрямились и огладили бороды.

Уже расположившись на пестрых коврах и подушках, султан и португальцы продолжали обмен любезностями.

— Дворец и сад твой, о наш гостеприимный хозяин, подобны представлению человека о рае, столько здесь прекрасных цветов, растений и фонтанов, — переводил Монсаид слова Васко да Гамы. — И так же бесподобно убранство и мастерство строителей.

— Как бы ни был хорош дом хозяина, но прибывшим в него следует судить о его гостеприимстве по тому пиру, что он для них приготовил. — Султан хлопнул в ладони, и сразу же вереница черных мальчиков в белых тюрбанах внесла серебряные блюда и кувшины.

Португальцам подали рис с перцем, шафраном и бананами, жареных кур, нежное мясо барашка в кислом молоке с ароматными травами и приправами, жареную рыбу с изысканными острыми соусами, апельсины, манго, сладости, приготовленные с медом и тростниковым сахаром, прохладительные напитки. Беседуя, султан приказал впустить старшего лоцмана, ходившего с португальцами в Индию.

Лоцман вошел, упал перед своим владыкой и поцеловал ковер у его ног.

— Ну, Ахмед ибн Маджид, по отзывам наших гостей, ты справился со своими обязанностями, — похвалил лоцмана султан и поманил кого-то.

Подбежал старый казначей-евнух с лоснящимся черным лицом и широкими бедрами. Он принес награду султана и передал лоцману что-то обернутое в красную ткань.

— Лоцман и его товарищ достойны всяческих похвал и твоего благоволения, о высокородный правитель, — сказал Васко да Гама. — Но позволь мне изложить свою просьбу, если она не покажется тебе чрезмерной.

— Я исполню любую твою просьбу, лишь бы исполнение ее было в моих силах, — улыбаясь, заверил португальца Сайид Али.

— Тогда я прошу тебя разрешить твоим лоцманам остаться на моих кораблях, пока мы приплывем в Португалию. При повторном путешествии они покажут прямой путь в Мелинди. А для возмещения их временного отсутствия я сейчас же оставлю их семьям двести золотых монет безупречной пробы.

Султан добродушно согласился.

— Возьми щедрое возмещение начальника флотилии, повидайся с семьей и готовься к дальнейшему плаванию, — сказал султан Ахмеду ибн Маджиду.

Тот принял от командора кошелек и молча удалился.

Беседа затянулась до вечера. Кроме угощения и приятной беседы султан пожелал развлечь гостей представлениями фокусников, умеющих глотать горящую паклю, протыкать себе без единой капли крови щеки и ладони узким, как осока, кинжалом, доставать из пустого кувшина бесконечные связки цветных лент и превращать змею в голубку, а голубку — в букет белых роз. Жонглеры подбрасывали и ловили бронзовые и костяные шары, фарфоровые тарелки, стеклянные чаши, большие глиняные сосуды и целый десяток кривых ножей, стоя на одной ноге или залезая на плечи своего напарника.

Затем с низкими поклонами вошли четыре музыканта: трое белых мавров с окладистыми бородами и один черный могучий юноша-барабанщик. Первые услаждали слух гостей прихотливыми арабскими мелодиями, виртуозно владея лютней, ребабом[19], бубном. А черный барабанщик, сверкая ослепительной улыбкой, выбил на барабанах такой грохочущий раскат, такую лавину бешеной страсти, что гости обомлели, наблюдая за мельканием мускулистых рук, исторгавших из натянутых кож и выдолбленных деревянных чурбаков вихрь ритмических звуков.

— О-о-о!.. — воскликнули все, не скрывая восхищения.

— О да, они неподражаемы, по воле Аллаха, — с гордостью подтвердил султан. — Наполните их рты халвой и шербетом и бросьте им на инструменты по серебряной монете за их старания, — приказал Сайид Али придворным.

Те поторопились исполнить приказ своего владыки. Музыканты забрали свои инструменты, поклонились до пола и исчезли.

Уже повисла над пальмами золотая луна, когда закончился прием у султана Мелинди. Гостей провожали на корабли при свете факелов.

Прощаясь на пороге дворца, султан передал для короля Португалии длинное письмо — поздравлял его с открытием пути в Индию, приглашал и впредь посылать свои корабли. Затем начался обмен подарками. Султан посылал королю золотую цепь с драгоценными камнями, а королеве ларец, отделанный слоновой костью и наполненный золотыми кольцами с редкими дорогими камнями. Присовокуплялись белые шелковые ткани с нежным рисунком и изумительного изящества золотая витая нить.

Капитанам трех каравелл султан также сделал богатые дары. Он послал на корабли лодки, груженные ящиками с белыми шелками и цветными муслинами для команды.

А наутро в подарок королеве привезли нечто необычайное — огромный кусок серой амбры, оправленный в серебро. Это был подарок огромной цены. Амбра на рынках всего мира ценилась очень высоко. При виде этого царского дара Васко да Гама приказал команде радостно кричать и трубить в трубы.

Чтобы не ударить лицом в грязь и хотя бы частично отдариться, Васко да Гама послал на берег десять ящиков кораллов, много янтаря, киновари и ртути, кружев, сукна, сатина, рубашек, зеркал, ножей, красных шапок, стеклянных бус. Писцы и приказчики сверяли реестр, Монсаид составлял список подарков для султана по-арабски.

Подумав, командор сказал Нуньешу:

— Пожалуй, я пошлю султану свой фамильный кинжал. Он стоит весьма дорого. Думаю, эта вещь подойдет.

— Еще бы, ваша милость, — подтвердил Нуньеш, понимая, что у Васко да Гамы нет больше никаких драгоценностей. — Кинжал отличной мавританской работы, отделан золотом и самоцветами — чего ж еще желать!

Васко да Гама подобрал с Нуньешем и Монсаидом приличные подарки и для придворных властителя Мелинди.

— Чего теперь жалеть все это добро, — пояснил командор своим соратникам. — Мы плывем обратно, одаривать больше некого, а в Мелинди надо оставить самое благоприятное воспоминание о португальцах.

Но султан не хотел уступать в щедрости. Он приказал скупить у городских купцов лучшие ткани и послал их на португальские корабли. Сайид Али написал в письме командору, что для капитанов эти ткани бедны, но пусть команда оденется в них в день прибытия к себе на родину. Королю он посылал еще огромный слоновий клык, отполированный и покрытый тонкой резьбой. А кроме того, португальцев бесплатно снабдили продовольствием и всем необходимым в пути.

Под крики матросов и звуки труб каравеллы с развевающимися флагами отплыли от гостеприимного берега Мелинди. На берегу тоже кричали, махали платками, били в барабаны и ревели в огромные султанские трубы. Множество лодок сопровождали португальцев по всей гавани, до самого открытого моря.

Как только каравеллы начали преодолевать первые мили на пути вдоль африканского берега, Васко да Гама послал кормчих посменно нести вахту рядом с лоцманами из Мелинди, расспрашивать их и зарисовывать характерные изгибы берега, очертания мысов и бухт. Молодой падре Жоао Фигуэра, который вел дневник с самого отплытия из Лиссабона, снова, по настоянию командора, должен был записывать все необычайное, что случится во время плавания.

Корабли шли тихо, португальцы с трудом меняли курс, медленно ставили паруса. Иногда упускали ветер, не успев вовремя повернуть. Команды кораблей намного убавились. Немало матросов еще болело, особенно на «Сао Рафаэле».

Командор вызвал на флагман Пауло и Николау Коэльо.

— На «Сао Рафаэле» двадцать больных, почти некому ставить и убирать паруса. Я решил пожертвовать этим кораблем для успешного плавания остальных, — сказал он.

— Что ж, я думаю, ваше решение правильное, командор, — согласился Коэльо бодро. — Мне самому такое приходило в голову, да я рассуждал, что надо бы пока подождать.

— Вам легко соглашаться, Коэльо, — с горечью возразил Пауло да Гама. — А я сроднился со своим «Сао Рафаэлем». Сколько на нем пройдено и пережито. Корабль становится для капитана домом во время плавания.

— Ничего не поделаешь, брат, надо преодолеть разлуку с каравеллой, — произнес командор решительно. — Перевезем больных и здоровых, бомбарды и прочее снаряжение, пока погода спокойная. И тебе надо бы отдохнуть. Вижу я, Пауло, тебе нездоровится.

Бросили якоря. С обреченного корабля перегрузили пряности, провизию, порох, ядра и матросское имущество. Сняли паруса, осторожно перенесли деревянную статую святого покровителя каравеллы. Пауло да Гама в последний раз поднялся на свой корабль. Он прошел по палубе, заглянул в трюм, где валялся мусор, доски, обрывки каната, и, еще более угрюмый, покинул судно.

— Дурная примета — бросать целый корабль, — шептал боцман Алонсо матросам Гаспаро и Дантело. — Он еще живет, на нем ни течи, ни пробоины. И мачты на месте. Когда погибает брошенный, но годный для плавания корабль, он может прихватить с собой чьи-то души.

— Не приведи Христос, спаси нас и сохрани. — Матросы перекрестились и помрачнели, глядя, как поджигают судно.

«Сао Рафаэль» сожгли, а два других корабля, где увеличились команды, пошли быстрее. Когда плыли мимо Мозамбика, Васко да Гама решил поставить крест-«падрао» с надписью о принадлежности окрестных земель португальской короне.

Бросили якоря недалеко от знакомого островка, где когда-то силой забрали здешних лоцманов. Мозамбик был на этот раз скрыт завесой тропического ливня.

Несмотря на продолжавшийся проливной дождь, командор приказал во что бы то ни стало поставить «падрао». Ставить «падрао» поехали на трех лодках. С огромным трудом, скользя и падая на глинистой почве, втащили столб на вершину холма. Пауло да Гама, руководивший этой работой, стоял на самом ветру. Надо было под дождем отслужить мессу. Патер Ковильянеш, промокший насквозь, едва бормотал молитвы. Крест на верхушке «падрао» никак не могли укрепить. Для этого следовало растопить свинец, а матросы под проливным дождем так и не разожгли огонь. Командор велел возвращаться на корабль, отказавшись от попытки установить символ королевских владений.

— Плохо, дурная примета, — говорили между собой матросы. — Даже крест поставить не удалось.

— А кто возглавлял установку «падрао»? Пауло, брат командора, бывший капитан «Сао Рафаэля». И без корабля остался, и «падрао» не установил… Плохо это все, — сказал боцман Алонсо.

Через месяц каравеллы вошли в устье реки, где прошлый раз, плывя на север, они сожгли вспомогательное судно «Сао Михаэль». Тогда же поставили здесь «падрао» из мачты судна. Начали тогда мирно торговать с местными дикарями, танцевали и веселились, но внезапно рассорились. Остов сгоревшего корабля так и стоял на берегу залива. Не тронут был и столб с крестом и надписью на верхушке.

Никто из негров не появлялся на этот раз. Это было очень досадно, потому что Васко да Гама предполагал раздобыть провизию. Направить отряд в глубь неизвестной и неприветливой земли он не решился.

Пришел рыжеватый жилистый боцман Алонсо, хотел поговорить с командором.

— Осмелюсь напомнить, ваша милость, про островок, где водятся тюлени и птицы без крыльев, — сказал боцман веселым голосом. — В тот раз мы заготовили много мяса. Надо бы найти этот островок, ваша милость.

— Скажи сеньору Мартинешу, чтобы он приказал снарядить шлюпки для охоты. Будешь его помощником, боцман. — Командор ободрился: намерение раздобыть пропитание для команды стало осуществимо.

Снарядили шлюпки и матросов с топорами и копьями. Отыскали островок, где находились тюленьи лежбища. Целых три дня португальцы били животных, солили и вялили тюленье мясо и мясо пингвинов. Запасали пресную воду. Отправились дальше с уверенным настроением сытых и окрепших людей. От свежей воды и мяса некоторые больные почувствовали себя лучше. Только Пауло да Гама выглядел болезненным и унылым, хотя старался не показывать своего недомогания. Временами его мучил сильный кашель.

Через неделю матрос увидел с верхушки мачты высокие горы с плоскими вершинами. Все поднялись на палубу и молча наблюдали, как каравеллы огибают мыс Доброй Надежды. Васко да Гама подумал, что, проплывая здесь год назад, португальцы, подтверждая его название, надеялись найти вожделенный путь в Индию. И вот они нашли его. Только теперь половины команды не было на кораблях, да и кораблей из четырех осталось два.

Крайняя южная точка Африки скрылась из глаз. Васко да Гама раздал матросам яркие ткани, подаренные султаном Мелинди, и приказал им самим сшить одежду, чтобы приплыть в Лиссабон в праздничных нарядах. Рядом с ним теперь все время находился Пауло. Командор смотрел на брата со скрытой тревогой. По утрам Пауло с трудом поднимался с постели. Дул холодный ветер, и Пауло дрожал от озноба.

Командор всегда был очень привязан к старшему брату. Они вместе делали первые шаги как моряки и воины. Под предводительством отца Эстевао да Гамы оба участвовали в знаменитой осаде Танжера, когда португальцы освободили город от марокканских мавров. А это плавание сблизило их еще сильнее.

— Почему ты не пьешь горячее вино с медом? — спросил Васко да Гама брата. — Монсаид советует тебе делать это трижды в день.

— Я пью, — насильно улыбаясь, стараясь не уронить уверенного достоинства мужчины и дворянина, ответил Пауло. — Кто же откажется от вина? Как бы мне из-за этого не стать пьяницей.

— Не шути, Пауло. Я вижу, ты бодришься. Однако в груди у тебя хрипы. А сам ты очень похудел. Монсаид и лоцман Ахмед говорят — тебя надо растереть теплым тюленьим жиром. И оденься теплее.

— Ох, уж эти мавританские рецепты… — шутил Пауло. — От меня будет вонять, как от матросского сапога.

Васко да Гама все же надеялся, что брат, всегда такой смелый и выносливый, поправится, вернувшись на родину. Надо было спешить, тем более что и другие больные снова стали слабеть и умирать.

По счастью, ветер дул попутный и, наполняя паруса, резво гнал каравеллы вдоль зеленого берега. Чтобы сократить путь, командор приказал уйти от берега в открытое море. Лоцманы из Мелинди стояли без дела — они не знали этих мест. Теперь португальцы сами вели свои корабли.

Попутный ветер дул неделю, потом настал штиль. И опять, создавая влажную духоту, тропический океан едва катил однообразно-пологие волны. И опять в сонной истоме чуть покачивались казавшиеся уязвимыми и хрупкими, как скорлупки, каравеллы измученных мореходов. Штиль сменился неожиданными штормами. Волны трепали и окатывали чуть не до верхушек мачт истерзанные корабли. Во время бури моряки с «Сао Габриэля» потеряли из виду «Беррио». Как было заранее условлено с командором, Николау Коэльо направился прямо в Португалию.

Зайдя на ортрова Зеленого мыса, «Сао Габриэль» поплыл дальше. Пауло с постели больше не поднимался. Когда к нему в каюту кто-нибудь заходил, он спрашивал, какой ветер; всей душой он стремился к родине, где надеялся выздороветь. Васко да Гама старался чаще находиться рядом с братом. Но они почти не разговаривали, не привыкнув проявлять друг к другу нежные чувства. Командор понимал, что бесполезно выражать сочувствие и произносить пустые слова. Он видел: брат совсем плох.

Наконец «Сао Габриэль» прибыл на Азорские острова. До Португалии было уже близко.

Васко да Гама передал командование кораблем суровому Жоао да Са. Он нашел другую каравеллу, чтобы перевезти умирающего брата на остров Тер-сейру. Там находился францисканский монастырь.

— Обязательно везите больного в монастырь, — с огромным уважением и приличествующей печалью советовал капитан местной каравеллы. — Я слышал, будто кроме духовного утешения монахи могут оказать медицинскую помощь.

Пауло подняли с постели, вынесли из каюты и долго не могли опустить в лодку, которая то взлетала на волне, то скатывалась, как в провал, между волнами. Вместе с Пауло переехал и Васко.

Перед переездом проститься с Пауло да Гамой пришли Жоао да Са, Альвариш, Аффонсо, Нуньеш и Монсаид. Пришли и матросы: боцман Алонсо, его приятель Дантело и те, кто остался от команды «Сао Рафаэля». Некоторые из них плакали и крестились. Чувствуя приближение смерти, Пауло да Гама вяло простился с товарищами и безучастно глядел на исчезавший вдали силуэт «Сао Габриэля».

Каравелла, на которую перешли братья, отплыла на остров Терсейру. Все незнакомые люди, окружавшие их, знали о блестящем завершении плавания в Индию. Моряки выражали глубокое уважение командорам, совершившим такой небывалый подвиг, и старались хоть чем-нибудь им услужить.

На Терсейре Васко да Гама нанял носилки для брата и коня для себя. Остров, возделанный колонистами и черными рабами, был достаточно застроенный, зеленый и чистый. Настоятель монастыря, извещенный о прибытии мореплавателей, встретил их у ворот. Во внутренних двориках и галереях было прохладно, цветники благоухали розами, виноград вился по высокой стене.

Тихий звон колокола на закате умиротворял. Монахи пытались лечить больного, однако могли предоставить ему только покой. Пауло поместили в светлую келью, предложили ему мягкую постель, приятное питье, мед. Но он не мог есть. Васко да Гама от пищи отказался.

Монахи надеялись, что здесь все напомнит больному родные края, что это поможет и Пауло начнет выздоравливать. Васко благодарил их за слова утешения, однако в выздоровление брата уже не верил.

— Вашку, ты помнишь, как мы в юности плавали на лов рыбы с соседскими парнями? — едва шептал Пауло, держа брата за руку и вспоминая родной город Си-ниш, раннее утро и возвращавшуюся с моря лодку под парусом, тащившую тяжелую сеть.

— Да, помню, — отвечал Васко, которого Пауло сейчас назвал Вашку, как это принято в городке Си-нише.

— Помнишь, как мы спрыгивали с лодки и по горло в воде тянули сеть, полную рыбы, на песок? — снова шепотом спрашивал умирающий.

И поникший в скорби командор отвечал брату:

— Да, помню, Пауло.

Умирающий начал бредить, он обращался к брату, называя его именами родных и друзей, иногда произносил женские имена. Пришел настоятель монастыря. Принял у Пауло «глухую» исповедь. Больной хрипло дышал, никого не узнавая. Потом стал затихать, дыхание его стало спокойней. Настоятель ушел, а Васко случайно задремал.

Очнувшись, он не услышал дыхания Пауло. Дотронулся до него и ощутил холод смерти. Суровый командор не позволил себе разрыдаться. Он закрыл глаза брату и вышел в галерею, опоясывавшую кельи. Дежуривший неподалеку монах увидел, что по неподвижному лицу этого странного человека текут слезы. Он поставил пюпитр рядом с умершим, зажег масляный светильник и стал читать требник.

Наступило утро, горлицы заворковали на карнизе. С моря прилетел влажный ветер. Тихо прозвучал колокол.

Похоронив Пауло на монастырском кладбище, Васко да Гама отплыл в Португалию.

А тем временем, еще до прибытия в Лиссабон «Беррио» и «Сао Габриэля», с приплывшей от островов Зеленого мыса каравеллы сошел человек. Он торопливо сбежал по трапу. Направился в первый же постоялый двор, нанял лошадь под седлом и поскакал в Эвуру, где находилась летом резиденция короля и располагался весь королевский двор.

Неизвестный ворвался на улицы Эвуры, еле держась в седле от усталости, покрытый пылью, истомленный солнцем, на запаленной, в клочьях пены, храпящей лошади. Его остановил городской патруль. Выслушав объяснения неистового всадника, патрульные пропустили его. Проехав по городским улицам, неизвестный приблизился к королевскому дворцу.

Стражники скрестили перед ним алебарды. Неизвестный выпрыгнул из седла и закричал:

— Пропустите! Я привез важную и срочную весть королю!

Начальник гвардейцев вышел и спросил:

— Кто вы? Зачем?

Усталый гонец продолжал твердить, что ему нужно немедленно увидеть короля и что он принес важную весть. Начальник послал за распорядителем королевского двора. Появился важный старик с окладистой бородой, в дорогом камзоле и бархатном плаще. Узнав о требованиях неизвестного, посмотрев на его пропыленное платье и растерзанный вид, распорядитель засомневался.

— Вы хотите предстать в таком обличье перед государем? Но это невозможно! Надо переодеться и подождать…

— Именно в таком виде я хочу войти к его величеству, ибо мое сообщение не терпит отлагательства ни на минуту! Если вы меня сейчас не пропустите, король рассердится на вас, вот увидите…

Распорядитель вздохнул и развел руками:

— Ну, что же… Надеюсь, у вас нет с собою оружия?

— Конечно, нет. Пусть меня обыщут.

Начальник гвардейцев лично сделал досмотр прибывшему, пожал плечами и сказал:

— Пусть идет, если вы не против, сеньор сенешаль.

— Как вас зовут? — спросил неизвестного распорядитель.

— Мое имя ничего вам не скажет. Я скромный подданный короля, плантатор и торговец рабами. Но я дворянин. Меня зовут фидалгу Артуро Родригеш.

— Пойдемте, сеньор Родригеш. — Он двинулся рядом, двое гвардейцев зашагали позади.

Перед большим вечерним выходом король Маноэль в своем кабинете оживленно беседовал о тайных планах в отношении желанного португальского первенства на Пиренейском полуострове с Домом Жорже герцогом Коимбры и командором ордена Сао Тьяго. Вошел с поклоном седобородый распорядитель.

— Осмелюсь нарушить ваше спокойствие, государь. Вам принесли срочное сообщение. Некто фидалгу Родригеш. Разрешите?

Король удивленно вскинул рыжеватую бровь, усмехнулся и разрешил.

— Они были в Индии! — вскричал Родригеш, падая перед Маноэлем на одно колено. — Они возвращаются!

— Кто возвращается? — предчувствуя необычайную новость, спросил король.

— Каравеллы Васко да Гамы. Они нашли путь в Индию, были там и уже близки к Лиссабону.

— О Боже, какая счастливая весть! — воскликнул Маноэль, покраснев от изумления и радости. — Вы слышите, Дом Жорже? Наконец-то мы нашли путь туда, куда наши мореходы стремились шестьдесят лет!

— Они везут полные трюмы золота и пряностей. Правда, осталось только две каравеллы. «Сао Габриэль» скоро прибудет, а «Беррио» под командой Коэльо придет отдельно… — продолжал Родригеш. — Я все запомнил, ваше величество. Я узнал о возвращении флотилии еще на островах Зеленого Мыса. И тут же отплыл в Лиссабон на первом подвернувшемся судне, а от Лиссабона я без перерыва скакал сюда… Я понимал, насколько вам важна эта весть и сделал все, что мог.

— Благодарю вас за расторопность и преданность, сеньор…

— Родригеш. Умоляю вас, государь, запомните имя вашего слуги… Артуро Родригеш!

— Я не забуду вас, сеньор Родригеш.

— Сам Васко да Гама задержится, наверное. Умирает его брат. Я думаю, ваше величество, он приедет после похорон.

— Все в руках Господних! — Король повернулся к распорядителю двора: — Дайте сеньору Родригешу умыться и переодеться. Накормите его. Он оказал нам большую услугу и поедет в Лиссабон вместе с нами.

Король Маноэль, взяв под руку герцога Коимбры, который был побочным сыном покойного короля Жоао II, быстро направился в тронный зал. Торжественно, хотя и несколько торопясь, вошел, улыбнулся королеве. Подвел ее к трону, королева села. Маноэль остался стоять, глядя на склонившуюся в глубоких поклонах толпу придворных. Когда придворные совершили поклон и подняли глаза на короля, он громко сказал:

— Господа, сообщаю вам радостное известие, которое я получил только сейчас. Возвращаются наши каравеллы под командой Васко да Гамы. Они обогнули Африку, нашли путь в Индию и побывали там. Завтра утром мы выезжаем в столицу, чтобы подготовиться к встрече наших героев.

Король и королевский двор отправились в Лиссабон. Вскоре к лиссабонскому причалу приплыл «Беррио», несколько позже «Сао Габриэль». Капитаны явились к королю, но Маноэль велел всем ждать, пока не приедет с острова Терсейры Васко да Гама.

Наконец состоялась торжественная встреча участников первого плавания в Индию. Из ста шестидесяти восьми человек возвратилось только пятьдесят пять. Некоторые из вернувшихся хвастались перед знакомыми и родственниками мавританскими серьгами, кинжалами и цепочками. Привезли и мешочки с перцем, корицей, гвоздикой, имбирем. Но многие женщины в черных платках ходили в приземистую старинную церковь, чтобы поставить свечи за упокой души мужа, сына или брата — смелых моряков, утонувших во время шторма, убитых в боях с маврами, умерших от цинги и тропической лихорадки.

Наконец вернулся и Васко да Гама.

В назначенный день загудели тяжелой медью колокола лиссабонских церквей. Из окон и с балконов домов горожане вывесили ковры и полотнища ярких тканей. Над дворцом подняли королевский флаг. На мачтах «Сао Габриэля» и «Беррио» тоже развевался королевский флаг и багряный, личный штандарт командора. Моряки шли во дворец под приветственные крики и рукоплескания толпы. Отовсюду сбегался народ, чтобы увидеть героев Португалии. Толпу сдерживали шеренги солдат в шлемах и латах, с алебардами и мечами. Моряки, вернувшиеся из Индии, надели платья, сшитые ими из дорогих восточных тканей. На бархатных подушках несли драгоценные дары королю и королеве.

— Гляди-ка, — говорили в толпе, — сколько привезли мавров и индийцев, приодели их в яркие одежды, нацепили на них всякие украшения. Ну, мавров-то мы навидались, ими нас не удивишь. А вот люди из Индии, хоть и черны, да хороши и совсем не похожи на негров.

— Ну, точно, не похожи, — подхватывали зрители торжественного шествия. — Некоторые и не черны вовсе, а почти белые. Лица красивы, как у рыцарей, такие же соразмерные и благородные, только что не христиане.

— Говорят, командор приказал заковать в цепи кормчих, которые поощряли матросский бунт. Он их так и держал в трюме все плавание. Говорят, сеньор Васко если уж решит что-нибудь, то решения своего ни за что не отменит.

— Ты думаешь, это справедливо? Кормчие столько сделали для него, управляясь с рулем во время бури.

— Но если бы он не укротил их, а послушался, каравеллы не добрались бы до Индии.

Кормчие, звеня цепями, шли за матросами, одетыми в темную арестантскую одежду. Лица их были унылы, хотя им объявили, что командор их простил и никакого наказания от короля им не будет. Однако он не отменил клятвы, и они всенародно несли позор своего предательства.

Капитанов Николау Коэльо, Жоао да Са, Альвариша, так же как других офицеров и приближенных Васко да Гамы, окружали знатнейшие вельможи Португальского королевства в обильно украшенных золотым шитьем бархате и шелках. Принцы крови, архиепископы, военачальники и придворные, носители высоких и древних титулов, обладатели поместий и замков следовали за коренастым, сильно загоревшим под тропическим солнцем, неулыбающимся человеком с длинной бородой, в которой белела ранняя седина. Он выделялся среди пестрой толпы придворных черным траурным камзолом и черным плащом.

— Сеньор командор, их величества король и королева ждут вас во дворце в тронном зале, — говорили ему придворные. — Как только вы войдете, король тотчас присвоит вам титул Дом, и вы станете принадлежать к высшей аристократии королевства. Позвольте заранее вас поздравить.

— Я слышал, сеньор командор, будто королевские чиновники уже подсчитали, сколько можно выручить за привезенные вами пряности, — говорили ему другие придворные. — И будто вырученные деньги в шестьдесят раз превысят расходы на экспедицию. Позвольте выразить вам восхищение вашими подвигами. Если послать в Индию не четыре каравеллы, а десять или пятнадцать, и они вернутся наполненные индийскими пряностями, Венеция и Генуя придут в упадок. Португалия будет диктовать цены Европе.

— Дом Жорже, герцог Коимбры рассказал всем, что его величество король Маноэль собирается пожаловать вам во владение ваш родной город Синиш и объявить вас Адмиралом Индии, — говорили Васко да Гаме третьи придворные. — Разрешите заранее пожелать вам преуспеяния на вашем прекрасном поприще.

Народ восторженно восхвалял героев, колокола звонили, гремели трубы, рокотали барабаны. Матросы с пришедших в Лиссабон каравелл кричали и размахивали руками. Придворные продолжали говорить командору любезности. Но, приближаясь к королевскому дворцу, этот странный человек в черном траурном камзоле продолжал молчать. Шутки и поздравления придворных его не трогали. Он понимал, какое деяние совершил, и не считал любые почести и награды чрезмерными. Ветер с моря разносил звуки людского ликования. Трепал яркие флаги и командорский штандарт на «Сао Габриэле». В недалеком будущем Лиссабону предстояло стать одним из самых оживленных торговых портов Европы, а маленькой захолустной Португалии — влиятельной державой с мощным флотом и богатыми заморскими территориями. Об этом думали все проницательные и умные люди, окружавшие в этот день великого командора Васко да Гаму.