Искушение едой. Обжоры или гурманы?

Под воздействием беспечной юности и безмерной фамильярности королевской четы и их свиты, а также избытка еды и вина, игр, танцев и музыки, великий рыцарский турнир, устроенный королем Франции Карлом VI (1368–1422) в аббатстве Сен-Дени в мае 1389 года, превратился в настоящий кутеж – «вакханалию у могил», как позднее его назовет историк Жюль Мишле (1798–1874). Ситуация дошла до такой крайности, что некоторые гости, включая прелатов[9], вызывали у себя рвоту, чтобы продолжить трапезу и испробовать как можно больше изысков. «Я призываю <…> потомков избегать подобного бесчинства; ибо, нужно сказать, господа превратили ночь в день, предаваясь всем излишествам стола, и некоторые из них зашли столь далеко, что, не уважая присутствия короля, своим пьянством позволили себе осквернить святость монастыря и предаться распутству и прелюбодеянию», – писал монах из Сен-Дени Мишель Пинтуан в сочинении «Хроника правления Карла VI Французского» (1380–1420) о том дне. Современные летописцы также осудили эти беспорядки, окрестив крупным скандалом из-за многократного посягательства – на королевское достоинство, священное место и усыпальницу Капетингов.

Более того, даже королевское величество не устояло перед натиском Гулы – чревоугодия – и ее порочной сестры Люксурии – похоти. Разумеется, нам это передано сквозь призму монаха, но рыцарские празднества в Сен-Дени действительно отражали глубокий моральный кризис французского королевства в XIV и XV веках. Этому способствовало и позорное поражение при Пуатье в 1365 году – тогда именно чревоугодие обвинили в ослаблении боевого духа.

Гула – один из семи смертных грехов

Термин gula означает в латинском языке «горло», но так же и «аппетит, обжорство»; в христианской традиции это слово употреблялось как название одного из семи смертных грехов – чревоугодия.

Рождение этого порока приходится на весьма специфичный географический и общественный контекст – среди отцов-пустынников, отшельников, основавших первые монашеские общины в египетской пустыне. Дабы не препятствовать возвышению души к богу, христианские монахи подвергали свое тело строгому аскетизму. Примерно в 365 году монах Евагрий Понтийский составил список из восьми злых помыслов – или так называемых пороков, – используемых дьяволом для уничтожения человеческой души. В противовес отказу от пищи и воздержанию первым искушением стало обжорство, вторым – похоть. Так зародился вечный союз, адская смесь Гулы и Люксурии. Чревоугодие, похоть, алчность, уныние, гнев, духовная апатия[10], тщеславие и гордыня – порядок от плотских пороков к духовным указывает не только на иерархию, где близость порока к гордыне свидетельствует о большей его тяжести, но и на древо, в котором все пороки произрастают именно из чревоугодия. Поэтому-то монашеский образ жизни был направлен прежде всего на укрощение Гулы через строгие ограничения в пище. В течение года питание монахов сводилось к удовлетворению лишь жизненно необходимых потребностей тела. Количество и качество еды и питья определяли с точностью: были установлены конкретные нормы, фиксированное время приема пищи и прежде всего составлена целостная система ограничений – впоследствии ставшая постом. Этой рутиной монахи поддерживали в теле жизнь и энергию для выполнения базовых функций тела.

Около 420 года монах Иоанн Кассиан обратился к списку из восьми пороков и рассказал о них затем в западных монастырях, тем самым распространив его. В конце VI века папа Григорий Великий переосмыслил этот перечень, сократив до семи главных грехов в «Книге нравственных поучений, или Толкований на книгу Иова» (Commentaire moral du livre de Job). Теперь грехи располагались по степени тяжести – от самого страшного к менее опасному: на первом месте оказалась гордыня, трактуемая как чрезмерное самолюбие. Чревоугодие же было на предпоследней позиции, непосредственно перед похотью. Итоговый список выглядел так: гордыня, зависть, гнев, уныние, алчность, чревоугодие и похоть. Книга Григория Великого стала основополагающей для средневековой морали и культуры, а перечень грехов в ней лег в основу целого учения, который распространялся среди всех верующих с XIII века, прежде всего благодаря новообразованным нищенствующим орденам доминиканцев и францисканцев. Ежегодная исповедь, ставшая в 1215 году обязательной по решению Четвертого Латеранского собора, была основана именно на смертных грехах. Однако порядок пороков снова претерпел изменения – и уже этот вариант известен современному человеку: чревоугодие поместили на пятое место после гордыни, алчности, похоти и гнева, но перед завистью и апатией.

Чревоугодие – простительный грех с ужасными последствиями

Что церковь понимает под грехом чревоугодия? Григорий Великий считал, что этот порок проявляется в нескольких формах: прием пищи вне положенного времени; употребление еды и питья сверх физиологической необходимости; жадное поглощение пищи; стремление к изысканно приготовленным блюдам, дорогим продуктам или утонченным яствам. Хотя влияние монашества остается заметным – особенно в осуждении приема пищи раньше установленного времени, – смысл чревоугодия изменился с переходом из церковного мира в мирской. Из греха, противостоящего аскетичным идеалам лишения, чрезмерная любовь к еде превратилась в порок против умеренности (mediocritas), что смягчило трактовку. Однако двойственность чревоугодия – невозможность отделить физиологическую потребность от удовольствия, испытываемого во время еды, сохраняется и даже усугубляется.

Теологи в Средневековье уделяли гораздо меньше внимания самому чревоугодию, процессу немереного приема пищи, считая это грехом простительным, – вместо этого они акцентировали порочные последствия: неуместное веселье, сквернословие, потеря целомудрия, не знающего меры пустословия и утраты ясности мысли – пяти «пороков-детей» Гулы, по мнению Григория Великого. Особенно порицаемо было влияние пьянства на речь и тело: непристойные и шутовские жесты и песни, богохульство и сквернословие, тупость ума и безрассудство… Так некоторые из грехов косвенно связаны с обжорством, в то время как другие пороки больше говорят о гневе, зависти и сладострастии… Поэтому церковные правила и предписывают молчать за столом, вместо разговоров предлагая чтение вслух страниц Священного Писания, – все, чтобы побороть коварную близость и физическую, и минутную, а также забыть о чрезмерном употреблении пищи и пустословии. Это своего рода напоминание нам о превосходстве пищи духовной над физической – органа слуха над вкусовыми ощущениями. Подобно распахнутой двери, рот стал символом двойной опасности: в него попадают и излишества в еде, и греховные слова.

Будучи возведенным в ранг греха, чревоугодие считалось причиной гораздо более тяжких преступлений. Например, похоть: чрезмерное употребление алкоголя и еды, особенно мяса и острых соусов, возбуждает тело и разум. Так, в «Видении о Петре Пахаре» искуситель с пряностями подстерегает чревоугодника по дороге в церковь. Но это не единичный случай осуждения. Рассматривая пример грешника, вкусившего острой еды, богослов Жан де Жерсон (1363–1429) наставляет слушателей и показывает, как сладострастие вмиг приводит к плотскому греху. Языки развязываются, тела соприкасаются, катится в пропасть мораль…

Крайне серьезная форма чревоугодия – опьянение, способное привести к ссоре, непристойным и богохульным высказываниям, насилию, внебрачным связям и другим последствиям, это и осуждает религия. Не менее разрушительны были и социальные последствия страсти к еде: потребляя сверх физиологической нужды или питаясь совсем себе не по средствам и статусу, обжора разрушает божественный и «естественный» порядок общества.

Порочная и асоциальная блудница Гула вполне заслуживает позорящую брань. В средневековых оскорблениях, известных из судебных и литературных источников, обжора (glouton) и его производные gloz, glot, glou перекликаются еще и с «развратником», «распутником»: в вопросах обжорства похоть всегда неизменно присутствовала фоном. Кроме того, glouton подразумевает еще и хищность, жадность и прожорливость. Используя такое оскорбление по отношению к женщине, человек тем самым подчеркивает связь между прожорливым желудком и необузданной сексуальностью. Назвать женщину обжорой или чревоугодницей в те времена было равносильно обвинению в блуде: «Folla putana glota, tu eris cremata»[11] (документ от 31 мая 1260 года, ругательство подсудимого из Маноска в адрес женщины), а в феврале 1404-го мать из Дижона, разгневанная дурной компанией своей дочери, встретила ее дома словами: «Где шлялась, проглотка?» – подразумевая последним словом сразу несколько смыслов.

Хоть и реже употребляемое, слово «лакомка» (friand) по-прежнему используют в качестве оскорбления с явным сексуальным подтекстом. Получается, что от обжорства до сластолюбия один шаг: подобные нападки на женскую репутацию основаны на ассоциации Gula-Luxuria. Это доказывает, что не только священнослужители позднего Средневековья, но и все представители мужского пола действительно связывают два понятия: живот ассоциируется еще и с некоторыми нижними частями тела. «Сытое брюхо к молитве глухо»[12], – гласит французская поговорка.

Гула – первородный грех?

Какие библейские эпизоды лежат в основе понятия чревоугодия? В Библии нет явного перечисления всех семи смертных грехов: в Десяти заповедях не упоминается чревоугодие, а Евангелие от Матфея гласит, что «человека делает нечистым не то, что входит в уста, а то, что исходит из уст»[13] (Мф. 15: 11). Тем не менее Ветхий Завет содержит множество сюжетов, которые с ранних времен христианства истолковывали как осуждение чревоугодия. Так, отказ Исава от своего первородства ради чечевицы (Быт. 25: 29–34) символизирует слабость перед сиюминутным желанием поесть – тем более что речь идет о дешевом и простом блюде. Любострастные танцы Ноя из-за алкоголя привели к проклятию потомков его сына Хама (Быт. 9: 20–27). Кровосмесительная связь Лота с дочерьми (Быт. 19: 30–38). Смерть Олоферна от руки Иудифи, которая застигла его в пьяном угаре (Иф. 13)… все эти сцены призывают к порицанию пьянства.

На пути к Земле обетованной народ Израиля впадает в идолопоклонство, как только начинает желать пищи вкуснее манны небесной (Чис. 11: 4–6). Это осуждение гастримаргии, раскрывающее обжорство как восхваление желудка и мысли только об удовлетворении его желаний. А еще и казнь Иоанна Крестителя по распоряжению Ирода во время бурного пира… Итак, существует множество библейских эпизодов, иллюстрирующих осуждение чревоугодия. Более того, первородный грех, возможно, тоже стоит отнести к Гуле. В истории о рае змей-искуситель спрашивает Еву:

И действительно, средневековые богословы, за исключением Августина, считали первородным грехом не только гордыню и непослушание, но и чревоугодие. В работе, посвященной истории творения, епископ Милана и Отец Церкви Амвросий Медиоланский в IV веке писал: «И не успела появиться пища, как наступил конец света», – чревоугодие «навеки изгнало человека из Рая, в котором он царствовал». Обратимся к словам проповедника XIII века Фомы Чобхэмского: «Чревоугодие есть порок отвратительный, ибо первый человек на земле нашей пал от руки его. Если же и считать первородным грехом гордыню, как считали многие, именно чревоугодие обрекло Адама на страшную участь, как и весь род человеческий». Чревоугодие считалось не просто грехом первородным, а настоящим порождением похоти.

Но вернемся к истории о рае: вкусив плод, Адам и Ева «узнали, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания»[15] (Быт. 3: 7). Уже в V веке в трудах монаха Иоанна Кассиана два плотских порока – чревоугодие и похоть – тесно переплетены друг с другом, так, что первое неизбежно порождает второе. Более того, папа Григорий Великий указывает и на анатомическую взаимосвязь двух пороков: «…в самом расположении частей тела человека детородные органы помещены под чревом. Посему, когда чрево безмерно наполняется, людей охватывает вожделение». Иконография искусительницы Евы отражает эту ассоциацию: яблоко, которое она предлагает, твердое и круглое, неизбежно напоминает обнаженную грудь. Так, даже в языке слово carne «застревает» между Гулой и Люксурией и обозначает одновременно и плоть, и мясо.

Новый Завет полон отрывков, толкование которых подтверждает неразрывный союз двух пороков, а также роли Гулы в первородном грехе – согласно классическому прочтению, подчеркивающему параллели между Заветами. Первое послание Иоанна Кассиана гласит: «Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (1Ин. 2: 16). Это место традиционно считается отсылкой на смертные грехи, и «похоть плоти», названная первой, намекает на Гулу и Люксурию, а значит, к первородному греху. Особенно показательно, когда истощенный Христос после сорокадневного поста в пустыне подвергается искушению дьявола, и прежде всего он противится желанию поесть:

А в Послании к Филиппийцам апостол Павел предупреждает: «…их конец – погибель, их бог – чрево, и слава их – в сраме: они мыслят о земном» (Флп. 3: 19). Средневековые богословы и проповедники видели здесь подтверждение своей трактовки Бытия, связывающей чревоугодие с первородным грехом. Не случайно иконографическое изображение ада – в огне, заточении и дыму – вдохновлено миром кухни: врата тьмы символизирует зияющая пасть звероподобного дьявола, поглощающего грешников. Отвечая за греховную природу человека, Гула отпечаталась даже в образах ада.

Отторгающие образы Гулы

Украшающие рукописи миниатюры, фрески и скульптурные декорации в средневековых церквях – все содержат визуальные воплощения Гулы. Как правило, чревоугодие представляют в виде обжоры: с толстым брюхом он сидит за столом, окруженный мясом и кувшинами с вином, – такой образ легче считать. Рассмотрим иконографический мотив, украшающий многие рукописи XV века и изображенный на фресках стен религиозных сооружений: семь смертных грехов, несущихся в бешеной гонке. Это так называемая кавалькада пороков, в которой чревоугодие мы видим в тучном мужчине, держащем в одной руке кувшин, а в другой – мясо. Он скачет верхом на волке или свинье – животных, символизирующих чревоугодие в средневековом бестиарии (иногда и медведь, в частности, у Жана Жерсона). На одной из самых известных интерпретаций gluttony (чревоугодия) по ту сторону Ла-Манша (Нориджский собор, XV век) изображен обжора верхом на свинье. И хотя в его руках нет кувшина с вином, он держит две кружки пива – пример местной адаптации западного мотива порочной кавалькады. Да и образец педагогического стремления помогает как можно яснее донести идею до верующих.

В последние два столетия Средневековья детальное изображение пыток, которым подвергались проклятые в аду, позволяет разобраться, за какие грехи наказывали в то время. На итальянских фресках XIV и XV веков зачастую нарисованы страшные муки царя Тантала из древнегреческой мифологии, который обречен вечно страдать от жажды и голода под деревьями, усыпанными вкуснейшими фруктами, – за то, что посмел украсть еду у богов. В фресковых циклах с изображением ада, написанных Буонамико Буффальмакко (1330–1340, Пиза) и Таддео ди Бартоло (1393–1413, Тоскана), обжоры собираются вокруг стола, ломящегося от жареной птицы – самого изысканного и аппетитного мяса для современников. Рядом стоят кувшины с отборным вином, однако дьяволы не позволяют употребить их – можно только глазами. Тогда обжоры жадно нанизывают себя на вертела с мясом, что держат демоны, вынужденные глотать экскременты дьявола. Изо рта человека на полотне выползает зеленый змей, что символизирует грех уст.

Подобно гравюрам изданий «Пастушьего календаря» (Calendrier des bergers, конец XV века)[16], фрески на стенах собора Святой Сесилии в Альби переосмысляют муки Тантала, знакомые по итальянским фрескам: усаживая чревоугодников вокруг обильных, но оскверненных яств, автор «подает» на стол не сочную птицу, а гадких склизких жаб, которыми дьявол кормит обжор насильно. Аналогичную трактовку представил фламандский художник Иероним Босх в картине «Семь смертных грехов и Четыре последние вещи» (ок. 1475–1480). Сидящего за столом обжору заставляют проглотить жабу, змею и ящерицу – и все это живьем! Помимо этого, в средневековом бестиарии грешников-чревоугодников терзает червь.

Таящееся во тьме и сырости, пожалуй, противнейшее в истории средневекового воображения животное – согласно представлениям тех времен – жаба сознательно избрана нищенствующими орденами для устрашения паствы начиная с XIII века. Именно это земноводное символизировало и сам грех чревоугодия, и будущую кару: в основе назидательных проповедей, рассказываемых проповедниками с целью уберечь народ от чрезмерного переедания, жаба внезапно выпрыгивает из внутренностей поджаристой курицы, поданной на стол для уже досыта отъевшихся гостей. Она поджидает пьяницу в бокале вместо вина, а после бросается на человека, жадно пожирающего закуски… Но помимо наказания жабой, грешник запросто мог угодить в зияющую пасть дьявола, быть сваренным в котлах адского пламени или отданным на растерзание Церберу – трехголовой свирепой собаке в «Божественной комедии» Данте (Divine Comédie, ок. 1307–1321), даже больше походящей на огромного червя, а не пса из-за своих длинных шей.

Грех богатых и властных

Все эти образы достаточно пугающие, чтобы дать верующим понять степень ужаса чревоугодия и прежде всего его последствия. Изображения помогали увидеть пороки воочию, прийти к осознанию и исповедаться с чистым сердцем. Для историка современного же это помощь в ценном историческом определении Гулы. Хотя средневековое представление чревоугодника миновало гендерную стигматизацию – им легко мог оказаться и мужчина, и женщина, – оно часто указывает на определенные социальные категории, например тучный монах и кондотьер (авторства Таддео ди Бартоло для собора в Сан-Джиминьяно) или пышный кардинал (созданный Джованни да Модена в Болонье), выколовший себе дьявольским рогом глаз из-за попытки накинуться на жареную птицу. То же в литературе: и нобили, и придворные, и буржуа, и кардиналы, и даже папа Мартин IV, что свои грехи «искупает гладом больсенских, сваренных в вине угрей» (Чистилище, XXIV, 23–24), – образуют когорту бродячих чревоугодников в «Божественной комедии».

Изображаемое пороком богатых и влиятельных людей, чревоугодие опасно близко подступает к двум гораздо более серьезным смертным грехам: гордыне, которой подвержены те, кому жизненно необходимо проводить каждую трапезу с шиком и блеском, и жадности – по аналогии с притчей о богаче и Лазаре (Лк. 16: 19–31), где небедствующий пирует, игнорируя нищего у ворот. Действия чревоугодников, жадно бросающихся на пищу, напоминают алчность скряг, поглощающих все новые богатства. В обоих случаях люди грешат против бедных (в которых видится образ Христа) и нарушают принцип христианского милосердия и великодушия.