Исповедь влюбленного в жизнь

Глава 6. Триумф

На психическое и физическое восстановление в 1966 году мне потребовалось какое-то время. Меня как следует отлупили по ногам Жечев с Мораишом, и насилие и отсутствие спортивного духа угнетали не меньше, чем сомнительное судейство, из-за которого это так долго продолжалось. Возможно, мое решение никогда больше не участвовать в Чемпионатах мира и было лишь реакцией на напряженную ситуацию, но в тот момент я искренне этого хотел. Тогда соревнования потеряли для меня свою привлекательность.

В результате весь год оказался неудовлетворительным с футбольной точки зрения. Я забивал меньше голов, чем когда-либо, хотя и играл в небольшом количестве матчей из-за травмы. Но были и положительные моменты: в частности, помню, как «Сантос» поехал в первый тур по США. В нем также принимали участие две европейские команды-чемпионы, «Бенфика» и «Интернационале» из Милана. 21 августа 1966 года мы выступили против «Бенфики», в которой была значительная часть сборной Португалии, на острове Рэндалла в Нью-Йорке (там я впоследствии буду играть за «Космос»). Это был наш шанс компенсировать чудовищное поражение, нанесенное Португалией на «Гудисон Парке» почти ровно месяц назад. В том матче я получил травму, но был вынужден остаться на поле для количества. Мы отчаянно хотели показать противникам, на что были способны, победили со счетом 4:0, причем один из этих голов забил я. Как были возбуждены и увлечены болельщики! Каждый раз, как мы забивали, фанаты неистово ликовали; в какой-то момент они выбежали на поле, и полиции пришлось вмешаться и восстановить порядок, чтобы мы могли продолжать. Это была волнующая победа.

Финал проходил на «Янки-стэдиум», «храме бейсбола», где впервые проводился футбольный матч. Мы победили «Интернационале» со счетом 4:1, выступая перед рекордным на тот момент количеством болельщиков, – казалось, что пришла большая часть Маленькой Италии Нью-Йорка; на стадионе за игрой следили 44 000 человек. «Сантос» изо всех сил старался восстановить репутацию бразильского футбола.

Я также воспользовался возможностью укрепить свое финансовое положение после натворившего бед Пепе Гордо и организовал офис для управления делами. В 1966 году мой друг Пепито – Хосе Форнос Родригес – взял на себя решение всех насущных вопросов; с ним также работали девять других профессионалов: пять юристов, два экономиста, специалист по рекламе и секретарь. От большей части прежних вложений пришлось отказаться, чтобы покрыть расходы, но мы сохранили бизнес в сотрудничестве с Лимой, игроком «Сантоса», вскоре женившимся на сестре Роуз – Вере. Мы также оставили «Fiolax», общество с ограниченной ответственностью, располагавшееся в Санту-Андре и специализировавшееся на резиновых комплектующих для автопроизводителей, в котором мне принадлежало 6 % акций. Нестор Пачеко из банка «Banco do Brasil» – директор «Сантос» – убедил меня инвестировать в них. Он пообещал, что «Fiolax» поможет мне вернуть деньги, которые я потерял с «Sanitária Santista». Брат Зока представлял меня в «Fiolax», но и эта идея была далеко не блестящей. За свою жизнь я много узнал о богатстве, но я так и не понял, как заставить деньги работать на меня. Я всегда был хорош в футболе – а вот в бизнесе не очень.

Но в это время был повод и для большой радости, поскольку в январе 1967 года родился наш первый ребенок. На протяжении всей беременности Роуз я убеждал себя, что у нас будет мальчик – не то чтобы у меня были какие-то предпочтения или предчувствия. Думаю, я так зациклился на этом потому, что волновался о том, чем же будет заниматься наш сын, когда вырастет. Несомненно, мальчика бы с большей вероятностью сравнивали со мной, чем девочку. Но я зря волновался (по крайней мере, пока!), поскольку Роуз родила прекрасную малышку, которую мы назвали Келли Кристина.

Отцовство стало для меня настоящим откровением, и благодаря этому я избавился от своей неудовлетворенности футболом и стал лучше справляться со стрессами от постоянных путешествий и многочисленных матчей. Даже после самой неудачной игры или унизительного поражения возвращение домой к дочурке придавало мне сил. Она лучезарно улыбалась папе и знать не знала ничего о печалях мира взрослых. Когда я был рядом с ней, я забывал обо всех невзгодах, и это на самом деле очень помогло мне заново обрести любовь к футболу.

Еще одно событие, заставившее меня иначе взглянуть на собственную личность и мое место в мире, произошло несколько месяцев спустя, когда я впервые отправился в Центральную Африку. «Сантос» все так же старался как можно больше бывать за границей, и мы начали путешествовать все дальше и дальше. В мае мы летали в Сенегал, Габон, Конго и Кот-д’Ивуар. И этот опыт изменил не только мое представление о мире, но и представление мира обо мне. Люди проявляли к нашей команде и ко мне в частности огромный интерес – тысячи болельщиков приходили посмотреть на матчи, встречали нас в аэропортах и выстраивались вдоль улиц, куда бы мы ни шли. Зачастую приходилось даже прибегать к помощи солдат, для того чтобы держать толпу под контролем, – казалось, что все в Африке жаждали посмотреть на нас, дотронуться до нас, как будто здешние люди хотели убедиться, что мы на самом деле существуем.

Будучи черным мужчиной, выросшим в Бразилии, я являюсь потомком африканцев, привезенных в страну рабами. Со времен отмены рабства минуло не так много времени – я являюсь представителем всего лишь третьего свободного поколения в нашей семье. Родители моей бабушки Амброзины, умершей в 1976 году в возрасте девяноста семи лет, еще были рабами. В Бразилии рабство отменили только в 1888 году, и наша страна последней в Америке отказалась от этого зла.

Журналисты пытались проследить мою родословную. В результате появилось две версии моего происхождения: первая заключается в том, что мои предки были родом из Анголы, вторая – из Нигерии. Вероятно, владельца плантации, на которой работали мои первые предки, привезенные в Бразилию, звали Насименту.

Иногда сложно объяснить, каково быть черным в Бразилии. Здесь все расы перемешаны – в каждом есть кровь черного, коренного индейца, европейца или кого-нибудь еще. В Бразилии было очень много рабов, но после отмены рабства в стране не было никакой изоляции по национальному признаку, так что у нас нет какого-то разделения на расы, как в остальной Южной Африке или США. Я мало сталкивался с предрассудками, связанными с цветом моей кожи, и никогда я не судил людей по их принадлежности к той или иной расе. Моя первая девушка была японкой, затем я встречался со шведкой, а мои дети в принципе смешанного расового происхождения. Конечно, в Бразилии существует расизм, но мне повезло разбогатеть и прославиться в юном возрасте, а люди иначе относятся к богатым и знаменитым. Это как отдельная раса – ты не белый и не черный, а известный.

Пребывание в Африке одновременно и смущало, и приносило удовольствие. Я видел, какую надежду в африканцев вселял вид черного, добившегося такого огромного успеха. Я также чувствовал, что они, как и я, гордились тем, что это была земля моих праотцов. Я осознал, что стал очень знаменитым, – ведь даже люди, которые не очень-то увлекались спортом, знали меня как футболиста. А в Африке я был еще и всемирно известным черным, поэтому здесь этому придавалось иное значение.

Как ни странно, именно в Африке я столкнулся с расовыми предрассудками. Мы заселялись в отель в Дакаре, и привычная уже толпа людей изо всех сил пыталась рассмотреть меня сквозь входную дверь. Белая женщина, работавшая на стойке регистрации, взглянула на это столпотворение и повелительным тоном сказала сопровождавшему нас полицейскому прогнать «дикарей» из отеля. Но ему стоит отдать должное. Вместо того чтобы послушаться приказа, полицейский тотчас же арестовал ее. Поскольку я был знаменит, должно быть, в ее системе классификации людей я занимал иное место, но я отождествлял себя с людьми, которых она оскорбила, и отказался вмешиваться, когда директор отеля попросил меня помочь вызволить ее из тюрьмы.

В матче против Сенегала я забил гол. В этом нет ничего необычного! Но кое-что мне запомнилось. Когда мяч пролетел мимо вратаря, он начал плакать. Буквально рыдать. Игрок был в таком ужасном эмоциональном состоянии, что тренеру пришлось увести его с поля. Я знаю, что считался врагом вратарей по всему миру, но его реакция все равно казалась излишней. В раздевалке после матча я пошел объяснять ему, что это всего лишь игра. Но он не хотел меня слушать. Позже я услышал, что он так расстроился потому, что поспорил с друзьями: «Этот Пеле, ха, он думает, что он такой крутой! Готов поспорить, что он не забьет в мои ворота ни одного гола! Любой другой игрок «Сантоса» – пожалуйста… но не он!» Я тогда понял, что лишь зря потратил на него время.

Сенегал – очаровательная страна. Все места, что мы посетили в Африке, были прекрасны. Поездка выдалась очень познавательной, и я был бы рад вернуться туда.

На обратном пути из Африки мы остановились сыграть в Германии и Италии. В Мюнхене нас разместили в очень симпатичных комнатах, принадлежащих спортивной школе. Там было футбольное поле и все для занятий физкультурой, о нас хорошо заботились. «Сантосу» на самом деле очень нужно было остановиться в подобном месте, чтобы прийти в себя после тех пяти матчей, в которых мы участвовали в Африке, да и после всех наших путешествий.

Мы начали тренироваться, чтобы подготовиться к первой игре, и набрались сил. Но в одном из матчей в присутствии многочисленных немецких телерепортеров и камер Карлос Алберто очень грубо играл, и Зито, не стесняясь в выражениях, приложил знаменитого защитника. Он думал, что телевизионные камеры воспроизводили только картинку, но ошибался – оказалось, что они также писали и звук. Тем вечером мы пошли на ужин в дом консула Бразилии, и вскоре после того, как мы приехали, одна из его дочерей сказала: «Вы были на взводе на тренировке – хорошо, что немцы по-нашему не понимают!» Мы не знали, как реагировать, но нас успокоил консул: «Не переживайте. Вы не могли знать о том, что звук сессии тоже записывается и что ваши ссоры будут во всей красе показаны в новостях Германии…». Мы усвоили этот урок.

По мере того, как воспоминания о разочарованиях 1966 года постепенно отступали, и я начал все больше и больше наслаждаться семейной жизнью, «Сантос» тоже вошел в новый золотой период. Пожалуй, 1968-й был самым важным годом для клуба после того, как я к нему присоединился. Мы победили на всех пяти главных соревнованиях, в которых участвовали, получив титулы в Чили, Аргентине, Бразилии и так далее. Мы играли в шести странах, причем соотношению количества сыгранных матчей и побед буквально не было аналогов. «Машина футбола» была хороша, как никогда. Журналисты из Бразилии и из других стран признавали, что «Сантос» являлся лучшим клубом в мире. Наши футболисты были превосходны, а классическую форму «Сантоса» уважали по всей Земле. Мы выходили на поле и видели, что нам кланяются толпы болельщиков, выражая свое уважение. Что бы мы ни сделали, это обязательно копировали, что определенно шло на пользу зрелищности футбола.

Вместе с этим росла и наша «ценность»: и «бренд» Сантоса, и мой личный «бренд» были на пике. Нам стали платить все больше и больше за участие в матчах за границей, и мне удалось обратить растущую популярность в деньги. Теперь я мог настаивать на получении половины от гонорара «Сантоса», и, наконец, стал самым высокооплачиваемым игроком в команде. Также я познакомился с человеком по имени Марби Рамундини, имевшим отношение к телевидению и пиару, и тот согласился мне помочь. Благодаря этим связям я стал больше сниматься в рекламе, и мое имя появилось на огромном количестве продуктов. Я даже получил роль в мыльной опере под названием «Os Estranhos»; мне очень понравилось сниматься, хотя Роуз и считала, что у меня и без этого было полно дел. И именно Рамундини в полной мере осознавал, каким влиянием обладало имя «Пеле». Вскоре я заработал достаточно для того, чтобы освободить «Сантос» от выплат моих долгов.

«Сантос», несомненно, был не только успешной, но еще и самой заметной командой. В прошлом году мы одержали множество побед, но у нас было и немало разногласий. Из всех историй обо мне обычно самые нелепые и являются самыми правдивыми. Один из моих любимых случаев произошел, когда мы возвращались из США и приземлились в Боготе, чтобы сыграть против олимпийской сборной Колумбии. И во время того матча произошло нечто такое, что, я уверен, никогда больше не повторялось в истории футбола.

Во время матча судья Гильермо «Шато» Веласкес засчитал гол, который явно должны были отменить. Это был всего лишь товарищеский матч, но мы всегда очень серьезно относились к любым играм и немедленно выходили из себя, если считали, что к нам отнеслись несправедливо. Лима, мой товарищ, решил оспорить решение Шато. Судья оказался вспыльчивым и начал запугивать его, а потом и вовсе удалил Лиму с поля. Это было возмутительно! Я был в бешенстве, поэтому не выдержал и подошел к Шато и начал разговор с того места, на котором остановился Лима. Шато удалил и меня.

Не уверен, кто был больше шокирован – я сам или болельщики. Он мог убрать с поля кого угодно, но не того человека, ради которого все пришли. Стадион взбесился. Фанаты начали швырять бумажки и всякий мусор, а у скамейки запасных царил настоящий хаос. Десятки служащих и полицейских с дубинками вышли на поле для того, чтобы защитить Шато. Стадион требовал его крови.

Люди скандировали: «Пеле! Пеле!» Они заплатили за то, чтобы меня увидеть, и не собирались позволять какому-то судье все испортить. Единственным выходом было удаление самого Шато с поля. Беспрецедентный случай! И когда судья ушел, я смог вернуться в игру. Все были счастливы. Все, кроме Шато, разумеется.

Пока мы собирались в аэропорт и домой (кстати, пребывая в прекрасном расположении духа), к нам в раздевалку вошли несколько полицейских и местный шеф полиции. Оказалось, что Шато подал жалобу, и нескольких наших игроков – Пепе, Оберду, Лаэрцио и других – хотели арестовать. Было раннее утро. Мы поговорили с судьей, урегулировали конфликт и отправились искать отель. Самолет, конечно, уже улетел без нас – этим рейсом летели и обычные пассажиры.

На следующий день мы все собрались сесть на другой самолет, но теперь нас задержали проблемы с местными налогами. И мы вернулись в город – в третий отель. Ранним утром следующего дня авиакомпания «Перувиан Эйрлайнз», наконец, доставила нас домой в Бразилию, где все были потрясены такой задержкой. Никто толком не знал, в чем было дело, а случай на самом деле был уникальный: ведь нас арестовали и отпустили, и это была еще одна драма в истории «Сантоса», команды, которая много путешествовала и не хотела упускать ни единого шанса поиграть.

В этом же году развеялось еще одно разочарование 1966 года. Перед Чемпионатом мира в Англии я мечтал о том, как получу кубок из рук королевы на стадионе «Уэмбли» – но, увы, этой чести был удостоен великий Бобби Мур. Но в ноябре 1968 года я наконец встретился с Елизаветой II во время ее визита в Бразилию. Она пришла посмотреть на показательный матч на «Маракане» в Рио, который организовали в ее честь. Тогда меня называли Королем, но я был королем без короны, а тут я встречался с настоящей королевой, уму непостижимо! Перед началом этого мероприятия ко мне пришли сотрудники министерства иностранных дел Бразилии, которые хотели убедиться в том, что я не допущу никаких оплошностей и не нарушу правила этикета. Мне рассказали о том, что нужно ждать, пока королева заговорит первой, стоять смирно и демонстрировать почтение – по сути, это была лекция о важности уничтожения всего человечного в простой встрече двух людей.

Из-за всех этих вычурных просьб я начал переживать за знакомство с Ее Величеством, и пока я ждал, когда она придет в комнату на стадионе, где мы должны были встретиться перед началом матча, я не мог вспомнить ничего из всех тех указаний, что мне дали. Но причин волноваться не было – как только королева подошла ко мне, широко улыбаясь, мы просто начали болтать о том, насколько ей было приятно со мной встретиться, и также о том, что ее муж, принц Филипп, восхищается моей игрой. Мы говорили о футболе и об Англии, я рассказал, как расстроился из-за того, что Бразилия там так плохо выступила. Королева была поистине очаровательна. Казалось, будто я всю жизнь ее знал, и я подумал о том, что весь этот протокол больше был нужен тем подлизам, что его придумали, чем людям, которых он, по идее, и должен оберегать.

В начале 1969 года мы снова отправились в Африку. Это было еще одно необычное путешествие. Сперва мы прилетели в Браззавиль, в Конго, и увидели на улицах танки и оружие. Пока мы там были, появилась возможность быстро отправиться в Нигерию и сыграть там матч. Одно беспокоило: Нигерия находилась в состоянии гражданской войны с Биафрой, республикой на северо-востоке от страны. «Не волнуйся, – сказал наш бизнес-менеджер. – Они остановят войну. Не проблема». Конечно, мы все решили, что он сошел с ума! Но мы и вправду приехали в Нигерию, сыграли в матче, завершившемся ничьей со счетом 2:2, и улетели. Говорят, что войну на самом деле приостановили ради нас на сорок восемь часов, и товарищи помнят, что видели белые флаги и плакаты со словами о том, что мир воцарится ради игры Пеле. Я не уверен, что это правда, но нигерийцы определенно сделали все для того, чтобы биафранцы не вторглись в Лагос во время нашего пребывания в городе. На улицах было много военных, и мы находились под надежной защитой армии и полиции.

Весной и летом того года дома, в Бразилии, я играл лучше, чем когда-либо, несмотря на сумасшедший ритм жизни в составе «Сантоса» и сборной. Девять матчей в марте, шесть в апреле и шесть в мае – это было мое привычное расписание. В июне я участвовал всего в пяти играх, однако все они были невероятно тяжелыми: «Сантос» выступил против «Коринтианс», победив со счетом 3:1, затем я играл в составе сборной против Англии, действующего чемпиона мира, и мы победили со счетом 2:1. Также мы встретились с «Палмейрас», клубом из Сан-Паулу, а 24 июня я отправился с «Сантосом» в Милан, где мы играли против сильного «Интера» в рамках Кубка обладателей кубков УЕФА. Мы одержали победу со счетом 1:0, но это нам далось нелегко. Моя жизнь превратилась в непрерывную череду матчей.

В конце лета и осенью 1969 года все внимание было обращено на тот факт, что количество забитых мной голов подбиралось к тысяче. Еще никому не удавалось достичь этого до меня (и на данный момент никто еще не приблизился к моему рекорду). Это стало главным событием года. Казалось, что пресса – и в Бразилии, и по всему миру – говорила только об этом. На каждом матче «Сантоса» присутствовали толпы репортеров. К октябрю я забил 989 голов согласно статистике. Затем я забил еще четыре в игре против «Португезы». Я преодолел отметку в 990 голов и был уже так близко к тысяче! Напряжение росло с каждым матчем, а вместе с ним – и возбуждение болельщиков и журналистов.

Еще два гола я забил через неделю в ворота клуба «Коритиба» из города Куритиба, и тогда казалось, что от тысячного гола меня отделяло всего ничего. Может, я бы достиг этого результата и на следующем матче, ведь уже раньше я забивал по пять голов за игру. Как бы то ни было, дальше дело пошло чуть медленнее. На следующем матче никто не забил ни гола, завершив игру ничьей. Неделю спустя мы играли против «Фламенго», и я забил один-единственный гол. Оставалось еще четыре.

Потом все внимание СМИ сосредоточилось на северо-востоке в Бразилии. В ноябре «Сантос» полетел в Ресифи, чтобы сыграть против команды «Санта-Крузс». Я забил дважды. До заветного числа оставалось всего два гола, и газеты будто помешались на этом. Говорили, что тысяча голов сделает меня бессмертным. Глупости, конечно, но определенное давление на себе я испытывал.

Когда мы полетели в Жуан-Песоа, столицу маленького штата Параиба, где должны были играть против местного клуба «Ботафого» (не имеющего никакого отношения к клубу из Рио), в городе творилось что-то невообразимое. Аэропорт был забит десятками тысяч людей, которые радовались так, будто уже отмечали мой тысячный гол. Местные государственные деятели даже написали обо мне песню и поставили танец. Меня объявили гражданином Жуан-Пессоа: очевидно, все вокруг ждали, что тысячный гол я забью именно там.

Как только игра началась, «Сантос» с легкостью забил два гола. Матч шел как по маслу, и я даже начал задумываться о том, не было ли это подстроено. Судья назначил нам пенальти. Зрители были вне себя от восторга и начали скандировать: «Пеле! Пеле!» Но обычно роль пенальтиста в команде брал на себя не я. Пару раз за свою карьеру я бил пенальти, но и в сборной, и в «Сантосе» предпочтение отдавали не мне. Я всегда говорил, что если бы пенальти бил я, то я бы гораздо быстрее добрался до своего юбилейного гола!

В обычной обстановке жребий выпал бы Карлосу Алберто, но на этот раз он отказался. Все давили на меня, подначивая, чтобы бил я. Товарищи говорили, что если я не сделаю этого, то болельщики не выпустят нас со стадиона! Так что я сдался и положил мяч на положенное место. Бум! Мой 999-й гол. Остался один.

Фанаты из Параибы были в восторге. Казалось, что им действительно предстояло увидеть то, на что они так рассчитывали, но тут случилось что-то очень странное. Наш вратарь Жаир Эстеван вдруг упал на землю. Он корчился от боли и размахивал руками, пытаясь привлечь внимание судьи. Его удалили с поля. Я всегда был запасным вратарем «Сантоса» – так что остаток матча я должен был провести на воротах. Я не пропустил ни одного мяча – но я и сам не забил, и местные фанаты были крайне разочарованы. (Несмотря на мой довольно средний рост, я всегда хорошо справлялся с ролью вратаря благодаря своей силе и являлся запасным вратарем в «Сантосе» и сборной. Четыре раза я стоял на воротах за «Сантос» и однажды – за сборную во время товарищеского матча. Но я частенько тренировался с вратарями.)

Сегодня мои товарищи говорят, что до начала матча тренер предупредил: «Если станет слишком просто, вратарь получит травму, и Пеле встанет на ворота». Не знаю, правда это или нет, но это произошло: вратарь был травмирован, и очень театрально, надо сказать! Многие поговаривали, что это сделали намеренно, чтобы я мог забить тысячный гол в Рио или Сан-Паулу – но я этого не хотел. Я просто хотел разделаться с этим поскорее.

На северо-востоке Бразилии нам предстояло сыграть еще один матч против клуба «Баия» в Сальвадоре. Вы даже представить себе не можете, что там творилось. На улицах устраивались парады, как во время карнавала. Ходили слухи, будто даже организовали особую благодарственную мессу, настолько местные жители были уверены в том, что гол будет забит именно там. На стадионе яблоку негде было упасть, и царила такая атмосфера, будто там проходил финал Чемпионата мира, не меньше. Повсюду были флаги, плакаты, звучали барабаны, и все были очень взволнованы.

Все эти ожидания невыносимо на меня давили. Я хотел как можно скорее забить этот чертов гол! У меня было два шанса. В первый раз я попал в штангу. Во второй раз я получил мяч возле одиннадцатиметровой отметки, передал его другому игроку и побежал к воротам. Я ударил, и тут из ниоткуда вынырнул защитник и отбил мяч прямо с линии ворот. Но болельщики, вместо того чтобы радоваться, освистали его. Это было что-то невообразимое. Не думаю, что еще когда-либо в истории футбола болельщики команды были недовольны игроком за то, что он блестяще отразил удар.

Следующий матч состоялся только три дня спустя, мы играли против «Васко» на «Маракане». И ставки были высоки. Казалось, что самый большой стадион в мире лопнет от того количества народа, что пришло на нас посмотреть. Было 19 ноября, Национальный день флага Бразилии. Команды выходили, держа свой флаг, на поле играл военный оркестр, а в небо запускали воздушные шары. Это был отличный день для празднований.

Большая часть фанатов на «Маракане», возможно, и хотела посмотреть на тот самый гол, но игроки «Васко» пытались нас всех расстроить. Они поддразнивали нас, хлопали меня по плечу и шутили: «Не сегодня, Crioulo». Они делали все, что было в их силах, чтобы не дать мне забить. Вратарь «Васко», Андрада, аргентинец, был в превосходной форме. А затем я получил поперечную передачу, и у меня была отличная возможность забить гол головой. Казалось, что все кончено, когда Рене, игрок «Васко», успел первым и отправил мяч в свои собственные ворота. Даже это они предпочли моему голу.

Мы надеялись на какой-либо шанс. И он у меня появился. Мне ставили подножки, когда я бежал к штрафной площади, и судья назначил пенальти. Протесты «Васко» решения судьи не изменили. И пенальти предстояло бить мне.

Впервые за всю свою карьеру я нервничал. Я никогда еще не чувствовал на себе такой груз ответственности. Меня буквально трясло, ведь теперь я был сам по себе. Товарищи оставили меня одного и стояли в центре поля.

Я подбежал (тогда мне казалось, что все происходило будто в режиме замедленной съемки), ударил по мячу…

Прежде чем мы узнаем, чем все закончилось, мне бы хотелось сделать небольшое отступление и рассказать о том, как я бил пенальти. Искусство хорошего пенальти заключается в том, чтобы отправить мяч туда, где нет вратаря. Вратари пытаются предсказать, куда будет бить пенальтист, а пенальтисты, соответственно, пытаются перехитрить их, целясь в другом направлении. Я помню одну тренировку со сборной в 1959 году, на которой я увидел, как Диди изобрел новый прием. Он подбегал к мячу, но прямо перед ударом он останавливался и поднимал глаза, чтобы посмотреть, куда двигается вратарь. За эти доли секунды он решал, куда ударить, и, конечно, забивал. На мой взгляд, это была превосходная идея – но она находилась на самой грани нарушения правил, поскольку предполагается, что пенальтист должен ударить еще до того, как вратарь начнет двигаться. На самом же деле вратари начинают двигаться непосредственно перед ударом – так что один беглый взгляд перед ударом дает огромное преимущество.

Хоть авторство этой идеи и принадлежит Диди, в матчах он эту хитрость никогда не использовал. Зато ее применил я. В Бразилии ее называли paradinha, или «маленькой остановкой», потому что я всегда подбегал к мячу, затем немного останавливался, поднимая глаза, а потом уже бил. Вратари начали жаловаться на то, что это нечестно, и в 1970 году ФИФА paradinha запретила. Сегодня же судьи менее строги, и я не раз видел, что футболисты снова начали так делать.

Но вернемся к матчу «Сантоса» против «Васко» 19 ноября 1969 года. Я подбежал к мячу, исполнил paradinha и ударил по мячу.

Гооооооооол!

Я забежал в ворота, подобрал мяч и поцеловал его. На стадионе запускали фейерверки, и все радовались. Внезапно меня окружила огромная толпа журналистов и репортеров. Они тыкали мне в лицо микрофонами, а я посвятил тысячный гол всем детям Бразилии. Я сказал, что мы должны были заботиться о criancinhas, наших малышах. Затем я заплакал, кто-то посадил меня к себе на плечи, и я поднял мяч высоко над головой. Матч остановился на двадцать минут, пока я делал круг почета. На поле выбежали несколько болельщиков «Васко» и подарили мне футболку своей команды с тысячным номером. Я подумал, что это было странно, но выбора не было, и мне пришлось прямо там ее и надеть.

Почему я упомянул criancinhas? В тот день был день рождения моей мамы, так что, возможно, мне стоило посвятить гол ей. Не знаю, почему я об этом не вспомнил. Но я тут же подумал о детях. В моей памяти всплыл один случай, произошедший в «Сантосе» за несколько месяцев до этого матча. Я рано ушел с тренировки и увидел, как какие-то дети пытались угнать машину, припаркованную рядом с моей. Они были еще совсем маленькими, и обычно такие малыши зарабатывают мытьем автомобилей. Я поинтересовался у них, чем они занимаются, и получил в ответ, что мне не о чем волноваться, потому что их интересуют только машины с номерами Сан-Паулу. Я заявил, что ничего они угонять не будут, и посоветовал им убираться. Помню, как потом разговаривал с товарищами об этих детях, о проблемах взросления в Бразилии. Уже тогда я был обеспокоен вопросами детского образования, и это и пришло мне в голову, когда я забил свой юбилейный гол.

Многие не понимали, что я пытался сказать. Некоторые критиковали меня, обвиняли в склонности к демагогии. Или же считали, что я говорю неискренне. Но меня это не волновало. Думаю, для людей вроде меня очень важно говорить об образовании, ведь без него не будет никакого будущего. И сегодня, если посмотреть на толпы бездомных и банды в городах Бразилии, становится понятно, что все они – дети тех времен. Теперь люди подтверждают, что Пеле был прав. А я не боюсь говорить искренне.

После разочарования 1966 года я ушел из сборной. Как бы то ни было, когда началась подготовка к Чемпионату мира 1970 года в Мексике, я передумал и – после двухлетнего перерыва – решил играть за свою страну. Такая резкая перемена моих взглядов была обусловлена несколькими факторами. «Сантос» хорошо выступал, и я сохранял роль главного бомбардира, что, несомненно, придавало мне уверенности. Что еще важнее, я решил, что не могу закончить карьеру, будучи неудачником. После всего, что я достиг, после всей шумихи вокруг юбилейного гола я не собирался оставить сборную на такой ноте. Я мечтал вывести ее на самую вершину.

Хоть я уже и участвовал в трех Чемпионатах мира, ни в одном из них я не играл во всех матчах турнира, и я отчаянно этого хотел. Мне было что доказать. Кроме того, у меня была еще такая важная мотивация, как гражданская гордость. Если бы Бразилия победила в третьем чемпионате, то приз Жюля Риме навсегда остался бы у нас.

В руководстве сборной произошли большие изменения, что пошло на пользу команде. Confederação Brasileira de Desportos (CBD), или Бразильскую конфедерацию спорта, руководящий орган в нашей стране, все еще возглавлял доктор Жоао Авеланж, но в 1966 году были сделаны соответствующие выводы, и он сменил состав всего технического комитета. Пресса, казалось, тоже понимала, что требовалось преодолеть на этот раз, и вся атмосфера подготовки к чемпионату была гораздо благоприятнее; все понимали, какая масштабная работа нам предстоит, и не относились к победе, как к свершившемуся факту.

Еще одним немаловажным фактором было само место проведения чемпионата. Я очень уважал мексиканских болельщиков, которые всегда хорошо относились ко мне и к «Сантосу». Также никаких неудобств мне не доставляла ни высота над уровнем моря, ни жара в тех городах, где должны были проходить матчи. Хотя, надо сказать, многие критиковали выбор Мексики в качестве принимающей страны.

Несмотря на то, что теперь к чемпионату относились со всей серьезностью, кое-что нас все-таки удивило. В начале 1969-го, например, когда до турнира оставался еще целый год, но подготовка уже началась, Жоан Салданья сменил Айморе Морейру на посту тренера. Салданья был уникальным человеком. Он начал свою карьеру, работая журналистом, очень любил футбол, в частности «Ботофаго», а в итоге оказался тренером клуба. Салданья был умен, остер на язык, а также привнес в работу тренера сборной много нового. Сначала казалось, что это разумная замена. Выбранные в команду игроки выглядели несколько рассеянными, а Салданья был настроен очень решительно. Вскоре он собрал всех и заявил: «Сантос» и «Ботофаго» – лучшие команды в Бразилии. Так что основой сборной будут игроки из этих клубов. Можете говорить, что угодно, но я своего решения не изменю!».

Салданья был очень интересным и всегда шутил. Он страдал от эмфиземы легких, но при этом считался отличным пловцом. Во время тренировок он часто говорил, что несмотря на то что у него было всего одно легкое (а еще он курил и пил), он все равно был в лучшей форме, чем любой из нас. Зачастую Салданья давал мне советы. Будучи журналистом, он устраивал нам импровизированные тренировки работы с прессой. Я не раз слышал от него: «Пеле, тебе надо научиться говорить. Смотри, если мы отправляемся тренироваться, например, в Порту-Алегри, нужно заранее выяснить имя самого известного пекаря и имя местного портного. Потом во время интервью ты должен сказать, что знаешь пекаря с самого детства, а этот портной шьет костюмы твоему папе». Мне эта идея показалась смешной, но он был абсолютно прав. Журналисты любят заставать публичных людей врасплох, поэтому зачастую нам приходилось выдумывать что-то прямо на ходу.

Но прямолинейность и твердость Салданьи стали проблемой. Он не принимал критику, и его взаимоотношения с бывшими коллегами – представителями прессы постепенно ухудшились. Он любил выпить, и во время сборов настроение у него было непостоянным. Однажды он даже угрожал тренеру «Фламенго» пистолетом. В другой раз он подрался с Жоао Авеланжем и проиграл. Когда его убрали с должности тренера сборной, он заявил прессе, что у команды большие проблемы. Он сказал, что Жерсон страдает от проблем с психикой, что у Леау, запасного вратаря, слишком короткие руки, а меня не возьмут в основной состав из-за близорукости.

Конечно, у Жерсона не было никаких проблем – просто у него был немного необычный характер. Леау порой не очень хорошо себя показывал на тренировках, но точно не из-за длины своих рук. А я? Смешно. Обследование показало, что у меня была легкая близорукость. Но такое встречается у многих футболистов, и мне это никогда не доставляло проблем. Теперь я шучу, что если бы не мое зрение, я бы забил две тысячи голов. Пресса, конечно, вовсю это обсуждала, и комментарии о моих физических показателях не утихали на протяжении всего чемпионата.

Авеланж дал работу тренеру Марио Загалло, моему старому товарищу по чемпионатам 1958 и 1962 годов. К тому времени с составом уже более-менее определились, но нужно было внести некоторые изменения. Салданья сказал, что основой команды будут «Сантос» и «Ботофаго», но как насчет хороших футболистов из других клубов вроде Тостао из «Крузейро»? Загалло дал ему шанс – и тогда пресса заговорила о том, что Тостао и Пеле были слишком похожи и потому не могли играть в одной команде. Они жаловались на то, что Ривелино и Жерсон играли на одной позиции, так что логично было бы выбрать из них. Но у Загалло был свой взгляд на ситуацию: «Команде нужны отличные, умные игроки. Давайте попробуем так и увидим, что из этого выйдет».

С Загалло у меня были очень хорошие отношения. «Ты должен понимать, что я не настаиваю на участии, – сказал я ему. – Если есть другой игрок, который справится на моей позиции лучше, не волнуйся, просто делай то, что, на твой взгляд, будет правильно. Я прошу только обо одном: будь со мной честен!» Мне не о чем было волноваться: Загалло был серьезным, искренним, трудолюбивым человеком, и тайных замыслов он не имел. Мы были состоявшимися футболистами, так что нас не надо было наказывать, на нас не надо было кричать и злиться. Более опытные игроки вроде меня, Жерсона и Карлоса Алберто могли дать свои советы касательно выбора игроков, и к нам прислушивались. Но сама идея того, что мы втроем выбирали команду, – полная чушь. Все происходило в атмосфере взаимного уважения и дружелюбия. «Любой уважающий себя начальник должен всегда прислушиваться к подчиненным», – говорил Загалло.

Отборочный этап прошел легко. Мы играли в шести матчах и одержали победу в каждом. Я забил шесть голов, включая один-единственный победный гол в матче против Парагвая, что обеспечило нам путевку в Мексику. Наша сила заключалась в том, что костяк команды остался неизменным, таким, каким его сделал Салданья. Около полутора лет мы играли бок о бок, и мы отлично понимали друг друга. В те времена сборные обычно собирались примерно за два месяца до Чемпионата мира. Но мы долго играли вместе. Думаю, это дало нам огромное преимущество, и благодаря этому команда 1970 года стала лучшей сборной в истории.

Процесс подготовки был очень профессионально организован. Загалло привлек, например, Клаудио Коутиньо и Карлоса Алберто Паррейру (который позже сам стал тренером и привел свою команду к победе на Чемпионате мира 1994 года). Перед началом турнира мы провели в Мексике три недели, чтобы привыкнуть к жаре. Несмотря на ужасное пекло, мы переносили зной легче европейцев, и акклиматизация прошла быстрее, чем рассчитывало наше руководство. Нас тщательно охраняли – когда в полицию Мексики сообщили, что готовится мое похищение, они даже арестовали венесуэльца, который, по их словам, и был главарем. С тех пор полиция стала серьезнее относиться к охране тренировочных лагерей Бразилии и других команд нашей группы, в которую входили Англия, Чехословакия и Румыния.

Мы использовали современные технологические достижения. Дизайн наших футболок был изменен, и теперь у ворота не скапливался пот, а форма каждого игрока изготавливалась по его параметрам. Чтобы добиться этого, провели уникальное исследование – оно было настолько замысловатым, а специалисты так детально проанализировали физиологию каждого футболиста, что над нами даже посмеивались, вероятно, считая, что мы слишком акцентируем внимание на мелочах. Но все и на самом деле было серьезно. Более 90 000 000 человек дома рассчитывали на то, что мы привезем кубок. После катастрофы 1966 года мы могли проиграть только сильнейшей команде, но ни в коем случае не из-за недостаточной подготовки или слабой тактики.

Мы регулярно собирались все вместе, и помню, как на одном из первых собраний я говорил о нашем долге. Отчасти я хотел напомнить более юным игрокам о том, что они приехали работать, а не развлекаться. Как всегда, Загалло меня очень поддерживал.

Еще одним ключевым фактором всей кампании стали молитвы. На протяжении турнира мы молились почти каждый день, обычно после ужина. Но это был необязательный ритуал, не все из нас даже были католиками. Началось все с того, что я разговаривал с Бразилией по телефону, и Роуз мне рассказала о том, что вся семья собиралась, чтобы помолиться за нас. Мне очень понравилась эта мысль, и я даже прослезился, представив себе, как мы будем молиться всей командой. Сначала я поговорил с Рожерио и Карлосом Алберто. Они тотчас же согласились. Мы поделились нашей идеей с Антонио ду Пассо из руководства, и ему она также понравилась. Затем к нам присоединились Тостао и Пиацца, а также Марио Америко. Всего в делегации было около сорока человек, и постепенно все собрались. Мы каждый день находили, за что помолиться – за больных, за войну во Вьетнаме, за здоровье тех, кто нуждался в наших молитвах. Мы никогда не просили победы на Чемпионате мира. Мы просили только о том, чтобы никто не получил серьезных травм, и об удаче. Я верю, что это сплотило нас. Дух людей просветлел. Мы жили как настоящая семья, мы культивировали взаимоуважение, мы запретили ругательства. Мы все отлично ладили. Как мы могли проиграть?

Я всегда был очень религиозен. Я родом из семьи католиков, я преисполнен веры и всегда ищу Бога на своем пути. В детстве мне разрешали играть с другими мальчишками только после посещения мессы в церкви. Я должен был следовать обычаям, которых придерживались мои родители; будучи ребенком, я уверовал именно благодаря им. Любовь к семье и уважение к людям формирует мою жизнь и дает мне огромную духовную силу. Бог даровал мне талант, и я всегда чувствовал, что должен развивать его во благо. В Чили в 1962 году я ясно осознал, что был простым смертным, выполняющим определенную миссию. Я чувствовал, что, поскольку всем нам суждено умереть, мы должны уважать жизнь, приносить пользу, обращаться с другими так, как мы бы хотели, чтобы они обращались с нами. То, кем я стал, всем, чего я добился, я обязан Богу. Моя вера помогла мне на моем пути. Я признаю все религии, мне абсолютно все равно, каковы их истоки, потому что я верю, что все пути ведут к Богу. Мы должны уважать своих соседей, их веру и их религию, если они не причиняют никому зла.

Наш первый матч состоялся 3 июня 1970 года, мы играли против Чехословакии под палящим солнцем на стадионе «Халиско». Посмотреть на нас пришли 53 000 человек. Наша команда состояла из Феликса, вратаря, капитана Карлоса Алберто, Брито, Пиацци, Эвералдо, Клодоалдо, Жерсона, Жаирзиньо, Тостао, Ривелино и меня. Одиннадцать основных игроков сборной. Многие заволновались, когда Петраш открыл счет, а некоторые комментаторы даже нашли в этом подтверждение того, что мы были командой атакующих, лишенных защиты. Но я знал, что наша сборная являлась достаточно сильной для того, чтобы изменить ход игры, и наши противники были уже не те, что в 1962 году. Да и я истратил далеко еще не все силы, как говорил тренер.

Десять минут спустя Ривелино сравнял счет, выполнив сильный свободный удар после того, как меня задержали на краю поля. А вскоре после этого я почти забил гол, ударив с дальней дистанции. Этот удар снова и снова показывали по телевизору – дерзкий ход, который стал бы еще прекраснее, если бы чертов мяч попал в ворота. Произошло это, когда Клодоалдо освободил меня, и я увидел, что чешский вратарь, Виктор, вышел далеко из ворот. Я уже замечал раньше, что он так делал, а защитники в это время были в замешательстве, несомненно, ожидая, что я побегу с мячом. Вместо этого метров с шестидесяти я запустил мяч мощным ударом. Мяч быстро и высоко летел к цели, постепенно снижаясь, а в глазах Виктора показалась тревога, и он немедленно рванул к своему посту. У него не было никаких шансов блокировать этот удар, но мяч не пересек линию ворот. Ему не хватило каких-то нескольких сантиметров! И, к сожалению, сколько бы запись ни пересматривали, результат от этого не менялся. После матча журналисты спрашивали меня о том, решился ли я на этот удар только ради того, чтобы доказать, что у меня не было близорукости. Но это не имело к ней никакого отношения! Пусть мяч и не попал в ворота, этот маневр вдохновил нашу команду, и после этого Бразилия доминировала на поле.

Во втором тайме я с лета забил гол, приняв пас на грудь, развернувшись и ударив, как только он упал; а потом Жаирзиньо забил еще два гола, причем второй – заслуга его личных усилий. Мы победили с отличным счетом 4:1, но теперь нам предстояло соревноваться с чемпионами мира, английской сборной. Многие считали грядущий матч столкновением двух гигантов турнира.

Англия испытывала трудности во время подготовки к чемпионату, во многом из-за ошибок менеджера, сэра Альфа Рамсея, который не понравился мексиканской публике тем, что позволил себе несколько опрометчивых комментариев. Но команда у них была очень хорошая – в их составе выступали Мур, Бобби Чарльтон и Гордон Бэнкс, три футболиста, которые могли бы играть за любую бразильскую команду.

Мы встретились через четыре дня после матча с Чехословакией, также на стадионе «Халиско», но на этот раз за нами наблюдали 66 000 болельщиков. Солнце снова обжигало, а матч начался в полдень, что было продиктовано телевизионщиками (во время проведения чемпионата это вызвало немало противоречий), но мы знали, что англичане будут ощущать жару и влажность больше нас. Мы были уверены в себе, но уважали соперников. Мы знали, что матч будет непростым: Жерсон получил травму, а у Англии была превосходная защита, но Загалло убедил нас сохранять спокойствие и не ждать, что победа дастся нам легко. Как и во многом, он был прав.

Уже через десять минут после начала стало понятно, что сломать эту защиту будет очень непросто. Тогда произошел еще один знаменитый маневр турнира 1970 года – великолепный сейв Гордона Бэнкса. Жаирзиньо обошел английского защитника, Терри Купера, и осуществил идеальную поперечную передачу на штрафную площадь. Подпрыгнув, я ударил мяч головой и отправил его прямо в ворота. Удар был образцовым, и я знал, что забил гол, пока смотрел, как мяч летит в сетку. Но тут, откуда ни возьмись, – по сути, из-за другой штанги – выскочил Бэнкс, которому невероятным усилием удалось перекинуть мяч через перекладину. Это был лучший сейв как этого, так и многих других турниров. И вскоре после маневра он снова великолепно взял удар. Бэнкс показал себя во всей красе, и именно благодаря ему у Англии был шанс на победу.

Но мы были вознаграждены за наше терпение, и вскоре вместе забили прекрасный гол. Началось все с Тостао, который обошел троих англичан, в частности, он пробросил мяч между ног безупречного Мура, после чего мяч попал ко мне. Но вместо того, чтобы забить его в ворота, я аккуратно передал его Жаирзиньо, который заработал единственный гол за весь матч. Мы лидировали со счетом 1:0, и до конца игры никто больше не забил ни гола.

Третий матч против Румынии оказался худшим нашим выступлением. Я забил два гола, и Жаирзиньо забил третий, но мы не должны были позволять румынам обойти нашу защиту и забить дважды. Удача нам не сопутствовала. Мы пострадали от излишней самоуверенности, и почти были наказаны за это отважной и слаженной румынской командой. Но, по крайней мере, мы преодолели отборочный этап – мы играли в трех матчах и в трех матчах же победили.

В четвертьфинале мы выступили против Перу, команды, которую мы хорошо знали, в частности, потому, что теперь их тренировал наш старый друг и товарищ по команде Диди. Он оказался столько же талантливым тренером, как и игроком, и сборная Перу прошла очень далеко, победив Болгарию и Марокко и дойдя до четвертьфинала, проиграв только Западной Германии, очень сильной команде. Они были хороши, но мы играли лучше, и 14 июня Бразилия одержала победу со счетом 4:2.

Это был самый приятный матч турнира – не только из-за связи с Диди или из-за того, что я познакомился со многими футболистами сборной Перу, когда путешествовал с «Сантосом», но из-за царившего на поле духа. Все сосредоточились на атаках, и игра протекала очень свободно. В частности, Тостао и Ривелино были великолепны, забив три гола. А Жаирзиньо добавил четвертый.

Так мы вышли в полуфинал, но по окончании матча с Перу мы понятия не имели, с кем нам предстояло играть. Перед тем как принять душ или переодеться, мы столпились вокруг радио, чтобы послушать трансляцию последних минут другого матча четвертьфинала между Уругваем и СССР на стадионе «Ацтека» в Мехико. Когда матч почти закончился, счет все еще был 0:0, и уже подходило к концу дополнительное время. Но в последние секунды маленький Кубилья, талантливый нападающий, завладел мячом и передал его Эспарраго, который забил гол. Позже много обсуждалось, не выкатился ли мяч за пределы поля, но гол засчитали, и русские выбыли. Таким образом, нам предстояло играть с Уругваем.

Я тут же вспомнил свое обещание, данное отцу в 1950 году, а также то ужасное поражение, нанесенное Уругваем на «Маракане». Я знал, что Бразилия не проиграла бы, если бы я вышел на поле, и теперь я мог отомстить. С тех пор Бразилии еще не приходилось играть против Уругвая в рамках Чемпионата мира, так что этот матч 1970 года был для меня особенным. Да и для остальной команды тоже. Помню ночь накануне 17 июня. Все шли в отель в Гвадалахаре и обсуждали, что самое главное для нас – победить Уругвай, даже если потом мы проиграем чемпионат.

«Вот уже двадцать лет они для нас – как кость в горле, – сказал кто-то хриплым от переполнявших его эмоций голосом. – Мы должны от них избавиться. Мы должны победить». Все те, кто спрашивал меня об этом матче, даже и не подозревали о том, насколько важна для меня была победа над Уругваем. В девятилетнем возрасте я так страдал, так много плакал и обещал, что однажды отомщу за поражение на «Маракане». Журналисты подняли шумиху и заставили нас понервничать. Прошлые результаты для некоторых игроков ничего не значили – Клодоалдо, например, самому было всего двадцать лет – но некоторые из нас помнили весь ужас 1950 года, а теперь мы были здесь, в Мексике.

Когда настало время матча, было непросто успокоить людей – все очень нервничали. Как только игра началась, я был поражен. Было такое ощущение, будто все мы были там в тот июльский день двадцать лет назад, и теперь совершали те же самые ошибки. Плохие пасы, слабая защита, мы никак не могли обойти соперников. Спустя двадцать минут мы проигрывали со счетом 0:1. Гол забил Кубилья, который чуть не промахнулся, но в итоге все же запустил мяч в ворота под очень острым углом, удивив Феликса. Я попытался отыграться, застав врасплох вратаря Уругвая, Мазуркевича, в момент, когда он передавал мяч своим защитникам. Я подметил эту привычку и решил, что в этом кроется его уязвимость. Но он справился и блокировал мой удар. У нас были и другие шансы – но уругвайцы жестко играли, порой даже жестоко, и нам не очень-то везло.

В какой-то момент Фонтес ударил меня по лодыжке, после того как сбил с ног в штрафной зоне. Не будь у меня защиты на ноге, он бы мне ее сломал. А испанский судья ничего не сделал. Но я отомстил. Позже я бежал по левому флангу, а Фонтес приближался ко мне сзади. Я знал, что он собирался выполнить грубый подкат, так что встретил его локтем. Удар был сильным. Судья наказал уругвайцев за несоблюдение правил – он видел, что игрок приближался ко мне с недобрыми намерениями. Я был рад, что попал ему по лбу, ведь если бы я угодил в нос или челюсть, то переломал бы ему кости. Помню, как подумал: «Боже! Локоть болит!» Представьте, каково было ему…

На протяжении моей карьеры я всегда защищался, если футболисты вели себя некорректно. Футбол – мужская игра. Но никогда я не был агрессивен сам. Меня лишь дважды удаляли с поля – и оба раза за то, что я спорил с судьей. Но я никогда не был замечен в агрессивном поведении. В 1970 году уругвайцы и защищались, и жестко играли: они пытались сдерживать соперника. В матче против Бразилии у них был лишь один решительный игрок, остальным же не хватало смелости.

Счет 0:1 держался вплоть до конца первого тайма, когда Клодоалдо, теперь успокоившийся, принял прекрасный пас от Тостао и сравнял счет. Когда мы вышли во втором тайме, то были уже совсем другой командой: мы контролировали игру, играли практично, быстро, разумно. Жаирзиньо и Ривелино забили голы, и мы упустили множество других шансов. Одна из моих попыток также запомнилась многим, хотя этот гол тоже не удался: принимая разрезающий пас, я обманул вратаря, уйдя влево от мяча, который продолжал двигаться вправо, а потом рванул к нему назад и запустил мяч в пустые ворота. Но он снова туда не попал. Так же, как и тот удар с дальней дистанции, что я исполнил в матче против Чехословакии, – этот маневр был бы намного эффектнее, если бы мяч попал в ворота; до сих пор мне часто снится этот момент. Тогда я не думал о том, как будут выглядеть мои удары – я всего лишь хотел, чтобы Бразилия победила, я стремился забить как можно больше голов, и в тот момент подобные маневры казались мне очень удачными. Но порой что-то идет не так, и крайне важно относиться к таким случаям философски.

Наша сборная превосходила сборную Уругвая, как и в 1950 году. Отличие заключалось в том, что сейчас, двадцать лет спустя, лучшая команда одержала победу.

Команда, которую впоследствии назовут «прекрасной», лучшая команда за историю футбола, прошла в финал Чемпионата мира. Бразилия в четвертый раз добралась до самого главного матча крупнейшего турнира. Нашими соперниками были итальянцы, дважды побеждавшие на Чемпионате мира. В этот раз они обошли Западную Германию со счетом 4:3 в дополнительное время в полуфинале, одержав верх после того, как Беккенбауэру удалось изменить ход игры.

Большая часть голов была забита в дополнительное время: итальянцы всегда славились сильной защитой – они называли это catenaccio, или «засовом» – стратегией, позволявшей им порой вообще не пропускать соперников. И теперь наша неумолимая сила должна была столкнуться с их стойкой защитой; несмотря на то что мы были фаворитами турнира, мир с любопытством наблюдал за тем, кому же удастся превзойти соперника – ожидалось, по телевизору матч соберет миллиард зрителей.

Более 100 000 болельщиков присутствовали на стадионе «Ацтека» тем жарким июньским днем. Наш состав с полуфинала не менялся: Феликс, Карлос Алберто, Брито, Пиацца, Эвералдо, Клодоалдо, Жерсон, Жаирзиньо, Тостао, Пеле, Ривелино. У итальянцев были свои очень хорошие игроки, включая Анджело Доменгини, нападающего, защитника Факкетти и Марио Бертини, который доставлял много неприятностей, но был слишком умен для того, чтобы попасться судье. Трудность итальянцев заключалось в том, что для победы им нужно было изменить план игры – нападать на нас, чего они не сделали. Они защищались и старались подавить нас, но давление было слишком велико. Многие из нас в тот день были в ударе, в том числе и я – это было одно из лучших моих выступлений за сборную Бразилии.

Первый гол мы забили через восемнадцать минут после начала матча, когда Ривелино передал мяч мне, ожидавшему его на штрафной площади. Я выгадал момент, подпрыгнул и запустил мяч мимо вытянутых рук вратаря Энрико Альбертози. У Жерсона и Карлоса Алберто было много свободного пространства, тогда как итальянцы не лезли на рожон и старались мешать нам забивать. Спустя тридцать семь минут начало казаться, что их тактика могла сработать – всю игру мы лидировали, но когда Клодоалдо совершил ошибку и ударом пяткой отправил мяч в пустоту, его подобрал Бонинсенья, которому удалось обойти отчаявшегося Феликса и забить гол. Италия сравняла счет – могла ли catennacio и контратака принести им победу?

Спустя сорок пять минут я придумал, как забить мяч, и тут свисток судьи оповестил о перерыве – я не мог поверить в нашу удачу и во время перерыва сосредоточился на обдумывании своего решения.

Но втором тайме мы взяли игру под контроль, поскольку Италия не могла использовать свое психологическое преимущество. Жерсон использовал все доступное ему свободное пространство и спустя шестьдесят шесть минут с длинной дистанции забил гол. Через пять минут мяч в ворота отправил и Жаирзиньо, став первым футболистом, забившим по голу в каждом раунде финала Чемпионата мира. Италия в отчаянии заменяла футболистов, но никто уже не сомневался в результате. Мы начали просто получать удовольствие от игры. За четыре минуты до конца исход матча между нападением и защитой был решен. Мы знали, что итальянцы опекали каждого игрока, и что Факкетти, левый защитник, следовал за Жаирзиньо. Так что когда Жаирзиньо уходил с правого крыла, там оставалось свободное пространство, которое мы назвали «авеню». Несколько раз во время первого тайма мы пытались использовать его, но у нас ничего не получалось. Тогда ближе к концу второго тайма Тостао получил мяч, сделал пас Жаирзиньо, а тот передал его мне. Я видел, что Факкетти стоял за Жаирзиньо, и понял, что за мной никого нет. Поскольку я знал, что Карлос Алберто будет приближаться, я передал мяч ему. На тренировках мы часто оттачивали этот маневр, и потому все вышло замечательно. Карлос Алберто стремительно обошел Альбертози. Итоговый счет был 4:1.

Мы с Карлосом Алберто прекрасно друг друга знали, и на поле, и за его пределами. На протяжении пяти лет мы вместе играли в «Сантосе», и за это время у нас развились прекрасные взаимоотношения. Я даже представил его знаменитой актрисе Терезинье Содрэ, с которой он отчаянно мечтал встретиться, несмотря на то что на тот момент был женат. Конечно, я не одобрял этого, но в конечном итоге мой товарищ заключил брак с Содрэ. У Карлоса Алберто в Рио есть глубоко верующая тетя, которую он привозил ко мне каждый раз, как я получал травму, чтобы мы все вместе помолились. Мы хорошо чувствовали друг друга, что и продемонстрировали в финале Чемпионата мира.

После свистка на стадионе началось нечто невообразимое. Люди отовсюду бежали на поле, за какие-то секунды охотники за сувенирами сорвали с нас футболки и даже шорты – я сам снял свою майку, чтобы мне не оторвали вместе с ней голову. Болельщики подняли нас на руки, и лишь через несколько минут мы смогли добраться до раздевалок и прийти в себя. Мне удалось улучить спокойную минутку лишь в душе, где поблагодарил Бога и семью за то, что они помогли мне достичь этой великой победы. Пока я мылся, меня одолевал журналист, который каким-то образом умудрился пробраться в раздевалку – я знал его, он был одним из тех, кто распускал слухи о моем плохом зрении. Журналист встал передо мной на колени, сверху на него лилась вода, а он молил простить его за все то, что он написал. Помню, я ответил ему, что его простит Бог.

Потом мы вернулись на поле, чтобы забрать приз Жюля Риме, который нам вручал президент Мексики, – и, поскольку мы выиграли его в третий раз, было решено оставить его нам навсегда. Те сильные эмоции, те слезы радости в глазах Карлоса Алберто, поднимавшего кубок над головой, не сравнить ни с чем. Ну, разве что с аналогичным моментом в 1958 году, когда кубок держал Беллини. Но на этот раз я в полной мере осознавал значение подобного события, понимал, что это значит для людей в Бразилии. Я участвовал в каждом матче и при этом остался целым и невредимым, поэтому у меня было такое ощущение, будто я достиг всего, чего хотел.

Остались ли у меня какие-нибудь сожаления? Да, есть одна мелочь. Я бы с удовольствием забил на Чемпионате мира гол бисиклетой – что мне часто удавалось делать, играя за «Сантос» и потом за «Космос». Но мне ни разу не довелось исполнить это на Чемпионате мира. Как только я ни отправлял мяч в ворота – и головой, и правой ногой, и левой, и свободным ударом, но ни разу не перекидывал его через голову. Забавно, но те голы, которые не получились у меня в 1970 году, запомнились больше, чем удары, которыми я все же запустил мяч в ворота. Я говорю о сейве Бэнкса, о том, как я обхитрил вратаря. Я бы предпочел не делать ничего из этого, но зато забить бисиклетой. Это мой личный пунктик, по сути просто ерунда, но именно об этом я мечтаю.