Истории 80-го танкового

Вернуть долг, без шансов

Видимо, на этом всё, конец войне. Не для всех, только для нас. Правда, нам не домой, нам дорога в небо. Нас пятеро. Один трёхсотый. Сильно. Сюда дотащили, у стены лежит. Не слышит и, похоже, перестал понимать происходящее. Ну и хорошо. Так ему будет легче. Ждём. По нам пулемёт в коридоре бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум…

На пятерых два по полрожка патронов. И граната. Граната — спасение, потому что в плен нам нельзя. Мы разведка, возвращаемся с выхода. Не прошли, не получилось. В плен нельзя вообще никак, так что давайте, товарищ сержант, будьте любезны накрутить запал в гранату. Пора, пора, отвоевались. Он эту гранату и экономил для такого случая. Хватит на пятерых? Нужно грамотно расположиться, тогда точно хватит. Все спокойны, руки не трясутся. Запал встал куда положено.

Зацепили нас, обложили, гнали. Лесополку заминированную прошли, под обстрелом миномётным прорывались. Не гладко, товарища там оставили, он двести, вообще без шансов, у меня на руках отошёл. Письмо домой он ещё перед выходом написал прощальное. Придурок. Когда его миной накрыло, я его на руках держал, ну, что от его тела осталось, он то письмо мне отдал. Так ему сильно нужно было письмо отдать, что смог. Даже говорил. Как он эти десять секунд жил, вообще непонятно. Мне отдал, я должен сам его родным, передать должен. Когда ещё в ПВД были, он почуял, для него этот выход последний. Он не хотел идти. Не отказывался, нет, такого у нас не бывает, просто сказал очень тихо, в никуда, что на этот выход не хочет. Потом написал письмо и с собой взял, без имен, без адреса. Вот я сам и должен передать, мне не нужно объяснять, кому письмо. Всё равно нельзя так, нельзя никакие письма писать перед задачей, тем более с собой брать. Запрещено. Категорически. Но он заранее знал, как всё будет… про себя точно. Про нас, наверное, тоже, но думал, надеялся, с нами по-другому. Походу ошибся. Сильно ошибся.

Сначала вроде показалось, вырвались. Но нет, не то. Зажали в доме, в пятиэтажке. Нам оборону не держать, нет такой задачи, мы свою выполнили, следующая задача — к своим живыми выйти, поэтому в огневой контакт не вступили. Как опознали, что вычислили, где мы залегли, сразу рванули дальше. А какие тут сомнения, когда по окнам квартиры, где мы были, пулемётами плотно прижали, у нас других мыслей, кроме как валить бегом вприпрыжку, и не осталось.

На рывке Север получил две пули, одну в живот, вторую в руку, в локтевой сгиб. Он в шоке, только кровь видит, не живот, ещё спросил: «Пацаны, я умираю?» Я ему: «Нет, братишка, ты будешь жить, оно так, на вылет по мясу». Убедил. Вроде успокоился, планы стал строить, что дальше делать, через какую точку выходить будем. Раз так, точно будет жить, если до своих дойдем. Только его затомповали, под руки на плечи вдвоём взяли, по пятиэтажке прилёт. «Хаймарс». Почему сюда? Не знаю, явно не по нам хотели, скорее это наши РЭБом от другой цели отвели, так что сегодня нам день везенья. Прилетело в соседний подъезд. Взрывной волной всех швырнуло об стену. Сознание потеряли, я-то точно. Успели очухаться — и дальше ходом, ходом. Немцы уже в подъезд зашли, мы с ними в метрах разминулись, завалило их рухнувшей стеной. То есть по факту «Хаймарс» нам в поддержку сработал, без этого прилёта из пятиэтажки нам бы не дали выйти.

Следующее здание — трёхэтажка. Там кто-то есть. До него бежать — открытка. Если там не наши, то положат, как в тире. А что делать? Других шансов нет, стволы вверх, бежим. Наши. Штурмовики здание заняли, зачистили, закрепились. Семь бойцов. Обживаются. Нас пропустили, тех, за спиной, отсекли. Сегодня всё за нас, всё ради нас. Почти. Штурмовики в этом здании в окружении. Но вода у них в достатке! Обалдеть, счастье. Штурмы отбиваются уже три дня. Вполне успешно. Жаль, что мы за собой к ним много немцев подтянули, а сами без БК практически.

Могли и артой развалить всю трёхэтажку до основания. Не стали. Не знаю, может, у тех надежда была, что могут кого-то из нас, по случаю, живым взять. Очень даже важно им понять, почему мы в конкретное место на их стороне пришли. Сильно хороший этот выход получился. Мы разведали, навели ракетчиков. Там очень даже прилично накрыло. Крайне результативно. Более того, феерично!

В трёхэтажке, получается, они нас в четвёртый раз обложили. Времени у них нет. Наши не так далеко, метров двести, двести пятьдесят. Но это для тех наши рядом, а нам такая дистанция равна бесконечности. В домах вокруг опорники, простреливают пространство, нос из окна трёхэтажки не высунешь, выйти абсолютно невозможно. В общем, фашисты начали штурм, с огневой поддержкой из соседних домов. Мы держались как могли. Если бы ещё БК хватало, было бы зашибись.

Вход не удержали. Стали откатываться внутрь здания. Метр за метром. Нацистов клали штабелями. Они полностью обдолбанные шли, это не новость, но легче не было. Плохо. Мы каждые три метра сдавали жизнью одного своего. Двадцать метров. Семь пацанов. На сколько разменяли? Непонятно, да оно и по барабану, не та математика, чтобы такой ценой успех мерить. В какой-то момент у укров что-то сломалось. Навал резко прекратился, даже закралось: «Кончились они, что ли?» Нет, без подарков. Перегруппировываются, скоро снова пойдут, а пока не дают расслабиться, с пулемётов без остановки весь коридор простреливают. Как один ленту отстреляет, две секунды на смену, второй в работу. Это все, чтобы у нас идей выскочить не возникало.

Штурмы в этом коридоре полегли все. Все семеро. Нас пятеро. В торцевой комнате по коридору. Один триста. Два полрожка. И спасительная граната, на всех на пятерых. Нам хватит, мы уже всё продумали, кучкуемся. С гранатой не торопимся, на гранату свои секунды найдем, а вот оставшиеся два полрожка требуется не в белый свет — в копеечку, их нужно зряче, в аккурат по цели. Запал до упора довернули, у чеки усики разогнуты, все готово. Ждём. Было бы тихо, если б только вот не пулемёт в коридоре, глухо так, как будто бубен из-под земли бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум… Ждём.

Рация! Рация ожила! Командир штурмовой группы! Знаю его. Рыба! Ры-ы-ы-ба-а-а! Ты где! Бл… «ин»! Ходишь. Или он плавает? Ры-ы-ыбба-а-а! Сука! Помогай, вытаскивай нас. Сто процентов, все твои грехи зачтутся! Африку, Бахмут помнишь? Все тебе зачтётся, клянусь, все! Да, я, именно! Угадал, гадатель хренов. Давай Рыба-а-а-а! У тебя нас вытаскивать, на решение секунд сорок у тебя. Как новый навал пойдет, нам остаток БК отстрелять пять секунд, потом, потом, потом только граната, всем пятерым. Ты с тыла зайдешь, не ждут они. Красиво все будет, Ры-ы-ыба-а-а!

Сложно сказать, хороший день или нет. Если по задаче смотреть, день хороший, задачу мы выполнили, здесь без вопросов. И вышли… Почти. Но семь штурмов остались там, в коридоре. Один наш, из разведки, он раньше, ещё в лесополке, когда миномётом утюжили. Трёхэтажку зачистили, и штурмы, новая группа, там закрепились. После все тела забрали. За нашим сходили. Спасибо вам, пацаны, всем семерым спасибо. Товарищу нашему спасибо, на себя мину взял. Рыба, радость моя, в ножки к тебе, ты мне за Бахмут всё вернул, с плюсом. В расчете, короче. Только вот, как мне теперь с моими долгами? Я отдам. Сто процентов. Кому?..

Мишки

Где он? Вот он, со мной. Нашарил, схватил рукой, сжал. Так спокойнее. Целый. Хорошо. Практически целый. Немного шкурку порвал. Не страшно, зашью. Мишка был на карабине, пристегнут к рюкзаку. Рюкзак пришлось скинуть и бросить в окопе. Когда меня потащили, Мишку схватить успел, но карабин отстегивать времени не было, сорвал, и его плюшевая шкурка не вынесла такого грубого обращения. Немного, маленький треугольник, язычком теперь болтался. Зашить легко. Ему не будет больно.

Группой, вчетвером, в патруле на обход, не передок. Красиво нас подловили. Квадрик не видели. Накрыли миномётами, прилёты пошли, часто, кругом земля вздыбилась. Как засвистело, рванули с обозначенной тропы в окоп, рядом, ещё до первого разрыва. На звук среагировали, поэтому и жив ещё. Может, и сто двадцать. Восемьдесят два — это минимум. До окопа было совсем недалеко, и всё было бы отлично, если бы не мины-лепестки. От разведанной тропы до окопа много этих лепестков рассыпано. Но вариантов не оставалось, на открытке не выжить, вообще без шансов. На земле мины теоретически можно проскочить, смотри внимательно, шагай аккуратно. Если готов на вдумчивость, под миномётным обстрелом. А ведь почти получилось. Жаль, одного прыжка не хватило.

Свой подрыв слышал. Глухой хлопок. Потом толчок, и тело куда-то швырнуло. Сразу боли не было. Вроде сознание не терял. Если и терял, то не помню. Жгут мотал. Или я, или кто моими руками. Я почти со стороны смотрел, как руки турникет накручивают. Даже не понимал, где это происходит и почему именно на ноге. Боль пришла потом, когда эвакуационная группа вытаскивала из окопа. Помню, раскаленным железом стопу прожгло. Не было там никакого раскалённого железа, это понятно, но боль такая. Орал им, просил: «Промедол вколи, бл… блин». Сержант, вроде сержант, говорил: «Уже, первым делом, нельзя больше».

Сука! Как больно. Не сержант «сука», боль — «сука». Вообще «сука!». Нога есть или нет? Едем, не несут, в кузове едем — значит, вытащили, значит, везут в пункт эвакуации, в медроту едем.

— Сержант! Как тебя?

— Миша.

— Мишка? Это зашибись. Вон со мной друг, тоже Мишка. Миша, остальные где? Миша, где остальные? Миша, нога у меня есть? Честно скажи.

Молчит. Почему молчит-то? Рядом лежат. Мои? Живы? А этот молчит. Раз меня вытащили, не могли остальных оставить. Пот глаза залил, мутно всё вокруг, не вижу ни хрена. Но кажется, с кем был, они вот они, все рядом. Уже легче. Нужно ногой пошевелить. Сука-а-а! Больно-то как. Значит, есть. Если бы не было, неоткуда бы быть такой боли. Боль, она, значит, ногу порвало, но она есть. Не, есть, есть. Пусть он молчит.

Сержант наклонился, ослабил жгут. Сразу боль ушла. Так хорошо. Без жгута легче. Даже дыхание выровнялось. Где Мишка? Который плюшевый. Вот он, я его не отпускал. Игрушка. Сын прислал. Мишка, большой, до локтя в длину, в карман не спрячешь, поэтому жил пристегнутый к рюкзаку. Не, не талисман. Он не мог меня хранить, ребёнок ещё, я его хранил. Собой закрывал. Дурак? Нет? Не знаю. Но в окопе, когда под обстрелом, всегда Мишку с рюкзака снимал и прятал, под себя прижимал. Как оно оказалось, вдвоём легче прилёты переживать.

С ним мы часто говорили. Особенно во время отдыха. Любого. Если короткий, то парой фраз перекидывались, длинный — могли долго разговаривать. Про дом вспоминали. Семью. Мы с Мишкой оба по ним скучаем. Очень сильно. Мочи нет скучаем. Мишка в себе хранил тепло. От сына. От жены моей. Она его тоже в руках держала. Целовала. Запах их он на себе хранит. Мишка никогда не пах ни порохом, ни дымом, от него всегда пахло домом. Моим домом. Любимой. Любимыми.

Хорошо было прислониться спиной к стенке в окопе там или к дереву на привале, одной рукой прижмешь плюшевое тело, в другой кружка с горячим. И вспоминать. Рассказывал ему про нас всех. Мишка, он поздний, кто у нас в семье появился, самый молодой получается. Сын, ему три года было, схватил Мишку в магазине, обнял руками, а глаза у самого такие счастливые, нельзя было Мишку не купить. Они стали закадычными друзьями. Спали вместе. Теперь сын мне его оправил. Главное, что у него было из игрушек. Решил мне отдать. Решил, мне нужнее. Доверил. Теперь Мишка со мной. Я за него в ответе. Поэтому и закрываю собой под артой. Поэтому и не мог оставить в окопе том долбанном.

Сука-а-а! Опять боль. Сержант, не надо жгут, дай так полежать. Ну ещё немного, ещё пару вздохов. Терпежу мне больше нет. Дай ещё отдохнуть. Да убери ты свои часы, да не истеку я кровью, обещаю, выживу, только ещё немного без жгута. Ну, пожалуйста, Миша, много не прошу. Бл…! блин, да человек ты или все уже? Прости, сержант. Это боль. Да, понимаю, привык ты здесь к таким, как я, понимаю. Всё равно прости, Миша, не тебя я матом, сам видишь, как мне. Ну и хорошо, что знаешь. Опа, где плюшевый? Так сдавил его, чуть не порвал. Или порвал? Миша, проверь, как там друг мой плюшевый, не порвал я его? Ну и отлично, что целый, это здорово, что он лучше, чем я. А то как потом сыну объяснить, под артой мы выжили, а я его сам порвал.

Не, не сплю, не буду спать. Да, говорить нужно. Да, буду говорить. Миша, я тебе сейчас про сына расскажу. Про жену. Мы тебе сейчас оба будем рассказывать. Да, правильно, за них я пришёл сюда, чтобы там, дома, им без всего этого жить.

Глаза

Глаза, говорят, зеркало души. Душа не душа, но террикон, господствующая высота Авдеевки, с него все дороги простреливаются, аж дух захватывает от простора, что сверху открывается. Нет смысла лезть в огневой мешок, пока авдеевский террикон не оседлал. Кто сверху смотрит, через прицел, тот и определяет, у кого ротация и снабжение, а кто сам по себе, с тем, что с собой принёс. А бывает душа души? Кто его знает, но у авдеевского террикона точно есть. Был. Или была. Да всё равно, как это обозвать, но опорник «Глаза», если уж не душой, то воротами к террикону был сто процентов. Восемь месяцев. И много жизней. Надо было дело заканчивать. Время его настало. Пора, пора брать «Глаза», террикон, Авдеевку. Задачу отцы командиры поставили, да и так понятно всё это было всем, даже без «политинформации» и наставлений.

На задачу брать «Глаза» обещали выделить «всё что хочешь». Такое счастье для штурмовой роты, прямо как мёд пить большими глотками, зажмурившись от удовольствия, это их «всё что хочешь». Правда то, которое «всё», оно, конечно, только из чего есть в наличии. Хоть и есть много всякого, всё равно оно на «вообще всё» не тянет. Да ладно, и то, что есть, хватит. «Солнцепёк» (ТОС–1) — его дали. А это очень, очень много. И вкусно. Кому-то горько, а когда тебе в поддержку «Солнцепёк» работает, так это и есть почти самое то, которое мечтательное «всё», — в общем, о чём загадано, наверно. Главное для счастья — приданное из другого полка усиление применить максимально эффективно, не профукать счастье своё.

В таком раскладе нет иного варианта, кроме как спланировать выполнение тщательно, разложив задачу по секундам. По шагам и мгновениям. Каждое и каждый пережить, проиграть в голове, сопоставить и раскрутить в обратном направлении, ретроспективно. И снова собрать вместе. Не только за себя. Нужно точно определить, что есть на той стороне. Что у них в загашнике: силы-средства в резерве, когда и как подтянут, в общем, разведки мало не бывает. Думай обо всех и за всех, за тех тоже. Целее будете — и сам, и кто за тобой.

Далее не просто довести, а вложить в головы и сердца, что рассчитал-придумал, тем, кто на штурмовку пойдёт. И проверить, что уяснили. Не выучили-пересказали, а поняли и прониклись, это и есть уяснили. Тогда и двухсотых будет совсем меньше, что есть по главности определяющая часть задачи. Жизни штурмов. Нельзя просчитаться. Ни в БК, ни в «глотках воды», ни в «кусках еды». Телодвижения каждого подразделения, свои, приданные, определить частоты для связи, каналы, последовательность и порядок взаимодействия. Потому что нет ничего второстепенного и нет ничего, что можно будет переиграть потом, по ходу. Малейшая недодумка — она чья-то конкретная жизнь.

Штурм не заканчивается выбиванием противника с опорника, это только часть из много чего другого, что будет происходить. Дальше нужно удержать. Отбить контрнаступ. Не много по суткам. Двое. Трое. Просто у этих суток часы очень длинные, тянутся они бесконечно долго.

Задача считается выполненной, опорник наш, когда подразделение эти бесконечные сутки прожило и удержало позицию, отбили всё, что накатило. Тогда уже рота закрепления вас меняет. Тогда уже честь и слава. И отдых. На перегруппировку. Дней пять или больше. До двух недель. Помыться и выспаться. Домой позвонить. Рассказать всю «правду»: как штаб охраняли, дрова грузили. Какие дрова и зачем? Да, вообще без разницы, пусть не дрова, пусть веники, это тоже далеко от передка. Вот чтобы потом, после боя, все, именно все, могли звонить домой — думай, как оно будет на штурме. За все нюансы. Да, да, да, похоже оно на шахматы. Но разница есть: не всегда знаешь, какие фигуры в игре будут. Хотя с «Глазами» дали возможность свои фигуры повыбирать. Не всякий раз такое. Надо оправдывать.

Ну и ладненько. Карандаши готовы, пять малых (это пять минут пред боем), и доложим: «Поставили чайник» (про готовность к штурму). Всё, двинулось — пошли, пошли. «Завариваем чай» (доложили о начале штурма). «Грады», давай «насыпай горох». Полетели действия по часикам, по пунктикам. Штурмы уже на танках сидят. На танках, на броне и едем-едем. Пошёл в работу «Солнцепёк», в аккурат пока бегемоты с пехотой пятьсот метров не дошли до точки спешивания. И рассчитано, и исполнено изумительно, до метра получилось у всех. Толкнуло в лицо тёплым воздухом. Ай! Какая красота! Это от взрывов боеприпасов «Солнцепёка» эффект такой на большом удалении от места разрыва. Штурмы на броне даже заулыбались.

Танки выскочили на прямую наводку. Зашли своим маршрутом, через Ласточкино. Выстрел! Выстрел! Всего шесть. Больше нельзя, не успеть. Карандаши в берушах, это тоже продумано, их глушить не надо, их работа ещё не началась. На этой задаче, учитывая то самое разрешённое «всё что хочешь», в работу включены пара бегемотов-семь и пара бегемотов-восемь. К обеим парам бегемотов, в поддержку, коробочки, также парами. Время и «чай пить» (начать штурм). Спрыгнули — рассредоточились. По Суворову — каждый номер свой манёвр. Напор! Двадцать минут боя. Молниеносно! Как рассчитано-просчитано, не зазря «голова сломана».

Пятеро пленных из имени их фюрера (президента), без разницы какого конкретно, пусть будут всех по очереди, когда они были фюрерами элитной, грёбаной бригады. Пленные, как обычно, насильно призванные, никто воевать не хотел, раньше бы сдались, да страшно было. Учат их в Британиях «мазаться» на специальных курсах, что ли. Перевязать, напоить. О! Ещё и курить просят. Самим мало, но даём и «элитным» — вон как их тремор бьёт, трясёт отходняк адреналиновый. Боятся по-настоящему. Потому что понимают, что правду мы про них знаем, только вид делаем, что верим.

А они не верят, что мы не как они, вот и боятся.

На сегодня всё. Купаться-обливаться, есть, спать, все удовольствия ПВД за раз поймать. Дома звонка ждут, рассказы про дрова, веники и кто что там ещё придумает. Основное в ПВД — «разбор полётов»: что было, чего не было, но могло быть, чего не сделали, а надо было. Снова думать. Думать и считать применительно к следующей задаче, в другом месте, чтобы все с штурмы в ПВД вернулись и домой звонили.

Туман, дождь. Люблю

Замечательная погода. Туман практически полностью закрывает это всё ещё ласковое, пусть и осеннее солнышко. Зима не скоро, но холод мало-помалу накатывает, не торопясь, так, по чуть-чуть. Днём, бывает, светило с неба старается ещё что-то согреть, но этого тепла явно недостаточно высушить слякоть. Почва, напившись влаги, превращается в липкую жижу. Сегодняшним промозглым утром моросит. Ветер, достаточно сильный, нагнал тучку — и мелкий редкий дождик. Порывами ледяные капли врезаются в лицо под прямым углом, покалывает кожу. А ничего, здорово бодрит. Вода, прежде чем упасть вниз, замысловатыми вихрями мечется в воздухе, мокрым становится всё вокруг. Дождь разбавляет землю всё больше и больше, особенно глину, где она есть, — образуется до невозможности скользкий, как будто мылом намазанный слой.

Как же всё чудно складывается! Изумительный будет день! Как же погода радует — улыбку не сдержать. Нет, нет, не хохотать и бегать, раскинув руки, словно под тёплым июльским ливнем на бирюзовом лугу, среди стогов и прочей сельской благодати. Настроение совершенно о другом, совсем не хохотать, именно лишь улыбнуться — так, слегка, по-доброму, уголками губ. Только бы сначала убедиться в правильности сложившихся эмоций. Напряжённый взгляд вдаль, попытка рассмотреть колыхание, уплотнение в тумане, тёмные пятна в белом, что нарушит идиллию пустоты на маршруте. Есть понимание: этот взгляд не все посчитают добрым. Ну, кому как, всем мил не будешь. Неудачно. Или удачно? В общем, ничего нет. Причина улыбки получила своё подтверждение: впереди всё чисто. Вот и ладненько, пора на работу, дождались погоду, любимую у штурмов.

Птицы не летают — ни те, ни эти. Квадрики никто не поднимает. Практически бесполезно. И с позиций на опорниках наблюдение крайне затруднено, оптика не пробивает пелену тумана и завесу дождя. Днём нет такого теплового контраста, как ночью, значит и тепляки не будут эффективны для обнаружения. Шансы подойти по-тихому увеличиваются многократно.

Да, всё понятно: поддержка тяжёлой техники, закошмарить опорник, разбив блиндажи, снести огневые точки, проредить там, за бруствером, личный состав, выждать паузу и накрыть подвоз резерва, сорвав ротацию; уже потом зайти, зачистить — всё логично и правильно. Но куча «но». Не каждый раз схема работает. Не каждый раз сил и средств достаточно, чтобы всего хватало для выполнения задачи как нравится. И нельзя, наработав шаблон, быть уверенным, что и в следующий раз будет как до того получалось. Вообще шаблонами нельзя воевать, неправильно это.

Был опорник, по которому танками долбили с ЗОП месяц. И весь этот месяц, по ночам фиксики-ремонтники приводили к утру опорник в первоначальное состояние. Нет, конечно, его всё равно взяли, и без потерь со своей стороны, но пришлось наращивать усилия, в том числе за счёт приданных подразделений. И горохом насыпали, и «Солнцепёк» отработал, и бегемотов с коробочками было выделено в нужном количестве. В результате задача была выполнена блестяще. Но это же не будет каждый раз, под каждый опорник столько всего полезного. Конечно, тот опорник не был рядовым, и всё же, всё же понятия «рядовой» и «важный» решается в каждом конкретном случае, по приказам и наличию средств.

По традиции пять малых (это так про пять минут), и пошли чай заваривать (штурмовать, значит). Холодно сидеть, не шевелясь, и ждать, особенно непонятного. Мерзко, оно не про продрогнуть — мерзко лежать в блиндаже, когда арта долбит от души, разрывы каждые две секунды, понимаешь, от тебя не зависит ничего, только лежать и, сжавшись, по звуку прилётов угадывать: ближе-дальше, к тебе или от тебя огневой вал движется. Можешь только молиться, чтоб не завалило тонной земли вперемешку с брёвнами. Жутко. Оно когда с квадрика тебя на открытке срисовали, навели и кассетами площадь накрывают. Так что мокрым по грязи ползти в тишине, под защитой тумана с дождём, не-е-е, это совершенно не мерзко и не жутко. И даже не холодно. Почувствовал, замерзать стал? Значит, думаешь про холод, а на задаче должен думать о задаче, тогда и не особо холодно.

Доползли, вышли на точку. Ни одного выстрела. Супер всё, прошли нормально, как должны были — быстро и «не дыша». Вражеский окоп на дистанции рывка. Маневренная огневая группа рассредоточилась, заняли свои позиции. Молча. Каждый карандаш своё место и свой манёвр уяснил. В том и искусство управления командира штурмовой роты, чтобы боец выходил на задачу в полном понимании что, когда он должен сделать. И почему. Главное, почему и «для зачем».

Мотив у бойца должен быть во вражеский окоп зайти с одной целью — нацистов уничтожить. Бесстрашие, оно такое, материя тонкая. Тот, кто ничего не боится, он один из первых кандидатов быть двухсотым и не выполнить задачу. Что очень плохо. Совсем не боится, кто думает, что про войну уже всё знает, что такой он, опытный, всё видел. От усталости это, человек морально выхолощенный теряет чувствительность, вот и перестаёт бояться что-либо. Всего. Становится ему «всё равно». Равнодушие ко всему, абсолютно. И к смерти тоже равнодушие. Нельзя так воевать. Обязан командир роты этих видеть и настраивать их тонко организованную душу на выполнение задачи как положено, по утверждённому плану и профессионально. Импровизируя в нужных местах, удивляя врага нестандартными решениями и гвардейской стойкостью. Такое нельзя делать равнодушно.

До опорника добрались без преодоления встречного пулемётного огня, не нарвавшись на миномётный обстрел, без птиц глазастых и арты. В общем, правильно вышли, скрытно. Работа началась. Гранаты. Подавление огнём с трёх направлений — огневая группа, всё слажено. Заходим. Зачистка. Без потерь. А погода просто изумительная. Туман, дождь — люблю.

До встречи, брат

Дрон-разведчик, заметил его случайно. Оператор сразу вызвал эвакуационную группу. Он понимал, что они не успеют. Сто процентов, без шансов. Очень далеко. Но это ничего не меняло, группа всё равно дойдёт. Штурмовик дрон увидел, он тоже понял, что за ним пошли и тоже знал, что они не успеют. Сильно далеко. Дрон висел рядом, это всё, что мог сделать оператор. Дать понять брату: не брошен, свои делают что могут. Просто не могут больше ничего. Наверно, штурмовику так должно было быть легче. Да, точно легче. Он «уходил». Тяжело. Но не был один. Не брошен.

Прилёт, взрыв, и осколок, совсем небольшой осколок, пробился, нашёл дырочку и зашёл глубоко в лёгкие. Осколок маленький, поэтому убивал медленно. Разорванные лёгкие заполнялись кровью, каждое новое мгновение дышать было труднее и труднее. Каждый раз любая попытка вдохнуть или выдохнуть шла через боль. Пронзающая как иглой через всё тело. Боль.

От боли выплеснуло адреналином, и штурмовик, сжав зубы, оттолкнулся двумя руками, перевалившись через бок, сел на колени. Боль снова швырнула его на землю. Повторил. Снова сел на колени. Дёрнул за тросик быстрого сброса, освободил завязки с боков, потом рывком скинул бронежилет, подняв переднюю секцию и перекинув её назад, через спину. Это движение отняло слишком много всего. Опять упал. Замер. Три секунды ждал. Набирался сил, последних, которых уже не было.

Перевернулся на спину. Не выдох, хрип. Кровь на губах. Вдохнуть ещё можно, раз или два. Нет, пока не получается. Распахнул, почти разодрал бушлат. Холодный воздух обжог грудь. Всё же, преодолевая невозможное, вдох. Опять нужно переваливаться на бок, встать на колени. Да хоть десять, хоть сто раз, если бы не дикая боль. Он осмотрел себя спереди. Нет, ранение со спины. Взрыв был позади и в стороне.

Вколоть промедол? Лучше закурить. Ещё можно успеть выкурить сигарету. Если отвлекаться, то не успеешь. Надо попробовать закурить. Сел, выправив ноги вперёд. Подтянул рюкзак. Пачка была в кармашке на лямке. Ударом ладони в дно пачки попытался выбить сигарету. Не получилось. Ещё раз. Ещё. Выскочили несколько штук, упали на землю. Он поднял одну. Запихал в рот. Огня нет. Спички. Зажигалка. Голова не помнила, где они. Он вынул сигарету, сломал её пальцами и бросил. Огня уже не надо. Он не успеет закурить. Отпустило. Нет боли. Свет. Время, пора, сейчас.

Оператор разговаривал с ним. Он точно знал: все слова в пустоту, штурмовик его не слышит. Сильно далеко. Но оператор дрона делал всё, что он мог. А он мог только держать рядом «птичку» и говорить.

Тебе пора в Рай, брат. Жди нас, нам тоже туда. Кому-то завтра, кому-то годы ждать. Годы, годы, вспоминаешь годы, что прошли, понимаешь, это был лишь день. И впереди может быть только день. Если тебе дадут целый день. Всем, кто живёт праведно — чистит мир от скверны, всем дорога в Рай. Увидимся там, до встречи, брат!

Танки под водой

Есть танки плавающие, но это то ещё железо: и плавают они не особо резво, мягко обругаем их способ передвижения по воде, и броня у них так себе. Есть способы преодоления водной преграды с закупориванием в танке дырочек и вывода трубы-воздуховода на поверхность над водой. Ползучая подводная лодка почти. Плавающий танк и танк подводная лодка в степи — анекдот, но бывает всякое, и корабельная пушка на тракторе воюет. Правда, правда, моряки и придумали.

Танки при поддержке штурмовых действий, то есть когда занимаются своей непосредственной работой, выполняют заложенное конструкторами предназначение, выходят на прямой выстрел. Только когда бегемотов проектировали, птицы сверху гранатами не гадили. Как пришло осознание, что война другая, бойцы начали искать из положения выходы. Кто как, но в целом сначала кустарно-артельно. Решётками обваривать и с боков и сверху. Конструкцию сверху «мангалом» стали называть. Потому что очень похоже, а что правда так выглядит, то так и называют, не в Америках живем, нам прямо говорить можно.

Беда для «больших коробочек» на передке плохая разведка, это само собой, а из технических средств ПТУРы и дроны. Всё дешёвое, но при массовом применении отбиваться трудно. Если для борьбы с ПТУРщиками «карандаши» первые помагайки, то с FPV-дронами только иными техническими же средствами бороться можно, мангал для этого. Станции РЭБ, которые пока на конвейер не пошли, жуть дорогие, вот мало их, компактные, для одного танка — редкость. Ещё есть смекалка, чем русский солдат и воевал всегда.

При групповых налётах дронов-камикадзе риск потерять танк очень высок. Но без поддержки танка штурмам опорник брать — только потери планировать, что категорически неправильно. Надо мыслить, прошлые правила ломать, направить тактику в иное русло. Вот командир штурмовой роты и выдаёт идеи танкистам поддержки. Опыт показывает: при выходе на позицию прямого выстрела танк успевает пальнуть шесть раз. Шесть. Просчитано — доказано. Потом «птички» налетают, не уйдёшь, достанут. Не одна-две, будут долбить толпой, пока не заклюют окончательно.

Когда говорят «танк горит, сгорел, дымит», так это всё обобщения, сводят все внешние проявления к одному знаменателю, что непосредственно глаза видят: огонь, дым, оторванные башни. Но горит не металл, горит топливо. У танка топливные баки есть внутренние, под броней, и наружные — дополнительные. Самое страшное — детонация БК, тогда башни и отлетают, и при таком у экипажа нет вариантов не «пригорюниться». Но если «большая коробочка» выходит поддержать штурмовые действия по захвату опорника на дистанцию прямого выстрела непосредственно перед броском штурмов, то это короткий бой. Опасный, но эффективный до предела, как вообще возможно.

Все известные раскладываем и решаем уравнение, как при тех условиях и средствах, что есть в наличии, штурмов не положить и танкистов не дать сжечь, то есть всё полезное сделать для успешного выполнения боевой задачи. Топлива — только на время работы по задаче. По минимуму. Запасные баки — слить, туда воды (вот вам танки под водой). Ничего, на бой и доехать в пункт пополнения хватит. БК шесть выстрелов. Шесть не больше. Есть вариант попробовать восемь, но это риск. Конечно, можно стараться стрелять быстрее и успеть восемь, но и птички могут быстрее расчётного времени прилететь — значит риск неоправданный. В результате «неизвестные» становятся «рассчитанным». Топливо не горит — нечему, нет его, до внутренних баков, что под бронёй, птичкам не добраться, не сто двадцать пять миллиметров подкалиберный из танковой пушки в борт всё-таки. БК не сдетонирует — его тоже нету, закончился. Можно рисковать, выходить на опорник и перемалывать там в одну кучу стрелков с пулемётами.

Танк отстрелялся, домой пошёл. Вот они прилетели, мрази. И по танку, в корму, там, где должно гореть и детонировать. Второй, четвёртый, восемь! Принял в борта восемь дронов и целый! У этих FPV-дронов не тот калибр, чтобы броню развалить. Так что целый уходит, целый! Нет, конечно, эти восемь птичек что-то там подгадили, но это мелочи в сравнении с отлетевшей башней, потом в СППМ, подлатают. Пока танк в наглую и так эпично работал, штурмы скрытно доползли необнаруженными, прошли самую открытку, где врагом всё пристреляно и простреливается. Дальше рывок — и гранатами в окопы. Потом зачистка. Сегодня без потерь. Есть кому и чем гордиться.

Острова

Попасть на острова очень хочется. Как только человек слышит звуки, рисующие в воображении то самое — «острова», неминуемо в глазах блеск и ноги на старт, потому что «острова» — слово волшебное. На опорник «Острова» попасть было очень нужно. Сложно сказать, хотелось или нет, но нужно было так сильно, что стало хотеться до невозможности. «Острова» надо было брать штурмом, иначе на эти никак было не попасть. На данном участке отсутствовало подавляющее огневое преимущество, так, чтобы всё сжечь, взорвать, перемолоть, снести — вынести и всё другое, но такое же. И всё же брать надо было, без вариантов.

«Острова» прикрывали дроны. Много дронов. Задержка на «открытке» перед опорником это будет то самое «всё», которое вконец «всё», уже не выскочишь. Пулемётами прижмут к земле и закидают гранатами с дронов, вызовут арту или миномёты, да то и то вызовут, и перепашут с дронов же корректировкой. Ночь на нынешней войне не тёмное время суток, а время, когда противника обнаруживают с помощью тепловизоров, которых с обеих сторон масса. Даже не стоило надеяться, что на «Островах» тепляка не могло быть. А точнее массы, кучи тепляков, на прицелах, биноклях, да по-всякому.

Немцев на «Островах» следовало чем-то занять. Чтобы не скучно им было совсем, так как от скуки начнут во все стороны местность разглядывать, а увидят штурмов — не понравится, сто процентов не оценят, и начнётся дискотека, той артой и миномётами, с которыми так не хочется знакомиться. Долго отвлекать не надо, но плотненько, чтоб взахлёб, закошмарить наверняка, короче. А кошмар для опорника, прежде всего, танк.

Но дроны! Задача дронов разведки танк «срисовать» и навести по нему уже дроны-камикадзе. Достать танк на ЗОПе артой крайне трудно, нормально только прямой наводкой или управляемым снарядом. Неприятности в большей степени создают дроны-камикадзе. Самые противные из них, наверно, «Бабки-ёжки», гексокоптер — шесть винтов, такой изначально «колхозник», для сельхоз работ, промышленный, тащит много, хоть и визжит громко, но может привалить и сорок килограмм взрывчатки. Навигация продвинутая. Паршивая вещь.

Бывает погода в помощь. Снег, дождь, туман, — всё, что видимость снижает, нелётная погода, всё это в помощь. Безусловно, и танку с ЗОП без корректировки работать сложно. Сложно, не значит нельзя. Только цели требуется вскрыть и координаты определить заранее. То есть разведать при подготовке штурмовых действий. Бывает такая грамотная поддержка на штурме и без корректировки с неба. Раз в туман пошли, всё должно было быть хорошо, но как-то обнаружили, не понятно как, да если бы и поняли, это ничего не меняло по факту, прижали капитально двумя собаками (АГС–17), пришлось вызывать с ЗОПа поддержку. Если бы не заранее разведанные позиции и чётко определённые координаты, вынуждены были бы уходить, с потерями точно. А так мужики с «большой коробочки» по четыре огурца положили на каждую собаку и заглушили препятствие.

В хорошую (точнее плохую, потому что лётная) погоду бегемота надо прятать, иначе он не помощник, а цель. Маскировка и ещё раз маскировка. Танк вышел на позицию заранее, не красовался на прямой наводке, не дразнил. На нашем опорнике «Пауке» закрепился. Заехали в развал стены цеха разбомбленного, и экипаж завалил его мусором, что местность вокруг: куски бетонных плит, кирпич, доски, проф-лист, проволока — хорошо завалили, с горочкой, и сверх того, полностью танк слился с местностью.

И ещё придумали. Вышли на дистанцию от «Островов» на двенадцать километров, предельная дальность выстрела с танковой пушки десять, выше ствол не задрать, не для такой работы танк проектировали. Нельзя поднять ствол — нужно поднять сам танк: набросали побольше кирпичей, на которые танк заехал передними траками, увеличили угол поднятия танковой пушки — так двенадцать километров стали доступны. А это значит что? А это значит, вышли из зоны, где разведка квадриками будет шарить с особой тщательностью.

Началась штатная работа танка с ЗОПа. С изумительной точностью, несмотря на те двенадцать километров. Чем хорошо работать корректировщику с танком с ЗОПа, так тем, что танковой снаряд летит до цели быстрее, чем навесной артиллерийский, — корректировщику работать проще, есть свои плюсы, есть. Вышли квадрики искать раздражителя. Не к штурмам пошли! В другую сторону! Как и было прописано-рассчитано. То висят, то мечутся. Мечутся и мечутся, но не видят ничего! Операторы на той стороне, наверно, с ума сходили. Да не наверно, а точно, как же так, разрывы на «Островах» есть, а стреляющего танка нигде нет. Нет цели — танка, нет ответки.

Ой! Замечательно спрятались. Ой, как умело!

Ветераны Великой Отечественной рассказывали: в атаке, после артобстрела, приходилось, чтобы выжить, успевать добежать до окопов фашистов, пока те не очухались и не организовали ответный огонь. А это девять секунд. Так что сто метров, безопасное от разлёта осколков расстояние от окопа, по которому ведётся артподготовка, следовало преодолеть за эти максимум девять секунд. Вот именно, как раз там и были побиты все и любые мировые рекорды в беге.

Штурмовая группа. Ползком сто пятьдесят длинных метров. Бесконечно длинных, на полувздохе, сливаясь с каждой травинкой на пути, но быстро, как невозможно даже бегом. Вышли на «Острова» с двух сторон. Север и юг. Ждём. Ждём. Как удачно прилетело от танкистов! Ещё! Пора. Команда командиру танка: «Отдохни пока, мы пошли чай пить» (такая команда на штурм). Рывок молнией разящей!

При скрытном выходе к окопам, по которым правильно и эффективно отработал бегемот: развалил, разнёс, подавил, бой скоротечен, минуты, два десятка не больше. Заткнуть огнём, чтобы и мысли не было высунуться, при малейшей попытке ответить забросать гранатами. Заходим — зачистка. Обживаемся, готовимся отражать контрнаступ. Будут пробовать отбить, это уж как завсегда. Но теперь наша задача не проспать и вызвать огонь на подавление, «глушить» всё, что может двигаться вокруг.

«Тойота»

Квадрик разведки обнаружил опорник практически сразу. Не особо его маскировали. Овал большой, меньше, тоже овалы, пересекающиеся внутри. Что-то это напоминало. Тойота. Разведчик сказал, опорник будет называться «Тойотой», у него дома машина такая, нравилась ему. Вид сверху вырытых окопов сильно напоминали обозначение именно этой японской фирмы — значит пусть опорник будет «Тойотой». Да никто и не возражал, «Тойотой» больше — «Тойотой» меньше, всё равно.

Дальше за «Тойотой», на голубом озере, расположился опорник «Крым». «Крым» оказался очень большим для опорного пункта, конечно, и вообще необычный на этой войне размер. Без малого два километра, почти сплошная линия обороны, как у дедов, в Великую Отечественную. Взяв «Крым», можно заходить в Авдеевку. Взяв «Тойоту», в «Крым». Большой опорник был к тому же и КП всего района, всех опорников в округе (воевали там наёмники, их нашивки потом в блиндажах «Крыма» и нашли), перекрывающих все направления движения на Авдеевку, практически крепость, настолько добротно закопана в землю и оборудована по уму. Рядом тянулись дачи. В каждом доме, сарае могла быть огневая точка. Вспомогательная сеть укреплений. Так что «Тойота», прикрывая подход через лесополосу, была форпостом «Крыма».

Над всем этим великолепием парили дроны. Много. Очень много. Ну, само собой, не всё время роем, как комары в лесу, но вылетали массово, по любому чиху. Склад бездонный у них на месте, что ли, был. Погода при том совершенно отвратительная. В смысле для штурма. Яркое солнце. Ни облачка, а значит никаких надежд на дождь, нелётную дрон-погоду. Время было, но мало. Никогда на войне нет достаточно времени. Никто не спорит, задачу нужно выполнять с тем, что есть в наличии. И в погоду ту же, что есть.

Будем ломать дух. По первости наводим бегемотов-восемь с ЗОПов. Сутками дискотеку им. Ночью ЗОП «большой коробочки» вычисляется по вспышкам. Отправлять квадрик с тепловизором в поиск в никуда дело малоперспективное, поэтому ночью, для организации контрбатарейной борьбы, необходимо засечь выстрелы по вспышкам и гнать по направлению разведывательный дрон с тепляком, срисовать и уже туда накрывать по площади большим калибром артой или точечно дронами-камикадзе.

Зная всё это, танкисты отрабатывали по «адресу» два, максимум четыре выстрела, но вообще два, и, пока не засекли, уходили на нычку, в это время начинал «выдавать осадки» другой бегемот, с другой точки. Всё повторялось. Всю ночь. Утром отдых. У танкистов. Условно, конечно: пополнить БК, дозаправить танк и экипаж. Ещё раз, отдых у танкистов, а нацистам, их дело ждать штурма. А как же, раз обстрел прекратили, ну не снаряды же у русской армии закончились. Значит точно штурм. Поэтому весь личный состав в ружьё и на позиции. Так каждое утро, с четырёх часов смотреть во все глаза, не смыкая. Штурма нет. Почему? Не понятно. А это нервно. После обеда и до следующего утра не спать. А как спать? Обстрел. После захвата «Тойоты» интересный момент прояснился: удачно танкисты выстрелом дизель генератор разбили, а у раций все батареи были посажены, это нацисты всё время бдели, все на связи были, не отдыхалось им совсем, а подзарядить аккумуляторы нечем. Свою роль сыграл и этот факт.

Чтобы обеспечить заход штурмов на опорник, только танковой карусели (тактика обстрела, смена стреляющих по очереди, без перерыва) оказалось явно недостаточно. Замечательная фортификация всё-таки была. Непосредственно перед штурмом подтянули дивизион арты полка. В лесополосе, напротив дач, расположили две «собаки».

По команде арта включилась в подготовку штурма. Осколочно фугасный снаряд танковый дело хорошее, но по объёму осколков артиллерийскому сильно уступает. Командир роты штурмам команду: «Все в норки, работают колючки».

«Колючки» — так, потому что после серии осколочно фугасных арта начала обрабатывать позиции кассетами и шрапнелью. На «Тойоту» обрушился огненный шквал. Не, «немцы» сначала думали, что кошмар для них танки каруселью делают, не ожидали, что настоящий Армагеддон, он впереди.

Командир штурмовой роты условным сигналом обозначил начало штурма (называет позывные командира артдивизиона, командира танковой роты): «Всё, иди к себе, мы чай поставили, пошли пить».

Собаки затявкали (АГС–17 за этот характерный звук и прозвали «собаками»), плотно закидали дачи гранатами. В ответку по АГС стали бить с дач также собакой. Командир запросил поддержку бегемотов, ответку заглушили быстро. Одну собаку у штурмов посекло осколками. Слава Богу, обошлось без двести и триста. Второй АГС отработала за двоих. После боя, по подсчёту расхода, оказалось, по дачам ушло шестьсот выстрелов. Много, но фланговый огонь по штурмам при заходе на «Тойоту» исключили почти полностью, в общем, боеприпасов не жалели, всем понравилось, кому-то в кавычках.

План боя был выполнен и оправдал себя на сто процентов. Нацисты не выдержали, сломались, бросили оборону, оставив в окопах своих двухсотых, ушли в «Крым», очередь которого была следующей.

Крым

Изумительное по красоте, невероятно голубого цвета озеро. Пляж сплошной песок. Место, короче, для отдыхать и наслаждаться, одно слово — «Крым», поэтому опорник так и назвали. Для чего место окопами испохабили? Так именно после взятия «Крыма» открывалась возможность эффективно наступать непосредственно на Авдеевку. Длинная линия окопов, без малого два километра, тянулись по высокому месту, вдоль лесопосадок. За окопами крутой обрыв, далее тот самый замечательный пляж, потом вода.

Укрепили всё, что можно было и как можно по военной науке, фортификаторы (блин, как бы назвать их словом не из окопного лексикона), в общем, нехорошие. Нет, фортификация отличная получилась, а они, те самые, нехорошие. И не просто так в землю врывались — КП всего укрепрайона. С одного края до позиций триста метров открытки. Триста метров — это много, это неприятно. С другого направления, с опорника «Паук», что был взят ранее, сто восемьдесят. Это лучше. Но и люди в окопах знали, что со стороны «Паука» открытка только сто восемьдесят, и с учётом короткого времени для рывка явно и распределили огневые средства в пользу малого плеча.

Вооружение, всё, что удалось у них разглядеть, сплошное НАТО. Два пулемёта, французики вроде. ПТУРы, тоже забугорные. Масса одноразовых гранатомётов, ну и, само собой, бесконечное множество дронов — и камикадзе, и наблюдатели. Висящая постоянно птица — это значит наличие артиллерийской поддержки, с наведением и корректировкой. На счастье, пошёл дождь. Правильный такой, плотный. Любимая погода сделала применением дронов нерентабельным. А что, у них всё строго за доллары, жизни солдат тоже. В дождь будут доллары-дроны экономить. Но при всех прочих, действительно применение дронов в плотный дождь малоэффективно.

Оператор не видит ничего, поэтому и погода у штурмов любимая.

В «Крыму» засели всякие нацисты (разные нашивки потом там разгребали и набирали себе в коллекцию) и ВСУ, и поляки, и французы, ещё кто-то из иностранных наёмников, что говорит о важности пункта обороны. А как же, наёмники просто так на передок не пойдут. Их можно либо случайно подловить, что редкость жуткая, либо объект действительно непростой, как и было с «Крымом».

Учитывая масштаб и сложность укреплений, в атаку готовили две штурмовые группы от двух рот. Заходить должны были с обеих сторон, с севера и с юга. Охват полукругом, дабы не просто взять опорник, выдавив обороняющихся, а ещё и не дать уйти этим защитникам. Задача на уничтожение. Поддержка — бегемоты-восемь, с ЗОПов. Никакого шапкозакидательства, всё воспринималось адекватно, бой сразу планировался как тяжёлый, в том числе с учётом упомянутого качества укреплений, к тому же и долгий. На смену штурмам, в резерв, определили дополнительно ещё группы, чтобы после штурма немедленно обеспечить на позициях закрепление.

Выдали нормальную по плотности и времени артподготовку, при которой танкисты и арта кошмарили опорник как могли, но полностью развалить там всё не получилось. Бой начали штурмовики из лесополосы с длинной стороны, от опорника «Тойота». Первая их задача — обозначить штурмовые действия и обеспечить огневое подавление. Работали стрелковым, пулемётами, две «собаки» (АГС–17 «Пламя»). Ответка со стороны «Крыма» пошла незамедлительно. Каждую минуту жёстче и жёстче. Огонь продолжал усиливаться по нарастающей. Однако чем выше была интенсивность, тем больше чувствовалось, «немцы» не выдерживают, подтягивают на фланг, где завязался бой, всё что могут. И всех. Это было замечательно, пошло как и планировалось.

С другой стороны от «Паука» выдвинулась вторая штурмовая группа. Иногда ползком, но больше короткими перебежками. Рискованно, но залечь, чтоб прижали на открытке, риск не меньше, а учитывая факт: бой в разгаре — на подход по-тихому, ползком надежды не было. Рывком-бегом, короткими перебежками — оправдано вдвойне. Исполнили крайне удачно. Почти всё огневое противодействие на себя нагребли бойцы первой группы. Правда, они понесли потери ещё на подходе: их заметили при выдвижении, накрыли ВСУ артой, вот они сыграли своё, постоянно зависшие в небе наблюдатели. Так случились у группы и «двести» и «триста». Попробовав крови, нацисты зацепились за эту группу и явно посчитали, что, раз закусили, могут добить, а при такой ожесточённости огневого давления ещё и поверили, что штурм «срисованная» группа начала сходу, с этого направления, тем упустили атаку с фланга «Паука».

Всё, вторая группа зашла в окопы. Вырыты правильно, углами, исключив стрельбу вдоль окопа. Здесь «немцы» имели кой-какое преимущество прежде в эффективности бросков гранат. Они отлично знали конфигурацию укреплений, углы, направление изгибов. Штурмовики в целом представляли схему, с коптеров разведка была, но одно дело схемы, совсем другое — обжиться и ногами набегать. Продвижение в окопе, оно же как сначала летит граната, потом штурмовик идёт стрелять. Забрасывать гранату за угол это одно дело, а перебрасывать вдаль, находя броском окоп, сложнее. Да и за угол забрасывать, лучше заранее понимая, где от стены рикошетом граната отлетать будет и куда.

Упорство и выучка в помощь — прошли, преодолевая всё, двигались не торопясь, но и не застревали. При штурмовых действиях в окопах, если испугался и завис в точке, тебя нащупают, определят, а дальше дело техники — гранатами забросают по любому, с рук или с дронов. Нельзя бояться, сидя в одном месте, бойся наступая, продвигаясь вперёд, ну и, конечно, двухсоть «пугальщиков», чтобы некому было в тебя гранатами кидаться.

Заметались вороги, пришло осознание, что за спиной проблемка образовалась, которая для них «сплошной каюк». Пришлось направлять своих стрелков на встречный бой в окопах. Иначе никак. Иначе всё бы закончилось быстро, ударом в спину. Завязался позиционный окопный бой. Врага не видишь. Угадываешь. По выстрелам, по наитию, по расчёту, где он должен быть. Туда гранату, потом ствол и очередь. Если в ответ ничего, ещё гранату, снова из автомата очередь, потом посмотреть, там и решать, двигаться дальше или нет.

Как заметно стих огонь с их фланга, рванула вперёд и первая группа. Зашли со своей стороны. Совсем погрустнели защитники. Но загнанная крыса, она есть крыса крайне опасная, никакого облегчения штурмам с того не случилось — бой ожесточился ещё больше. Всё же с нами Бог, не выдержали нацисты, не за деньги же натовские им умирать, сложно им без духа победителя. Прямой встречный бой и показал, кто есть продолжатель дедов доблести. Что ещё могло передвигаться, решили валить. Выскочили на обрыв, но высоко — метров пятнадцать, не хватило им смелости, куража-азарта или ещё чего, не прыгали, поползли спускаться. С боку их приняла маневренная огневая группа. Положили всех как в тире, никто до воды не дошёл.

Штурм «Крыма» шёл восемнадцать часов. Наконец успокоилось, на позициях разместилась рота закрепления. Штурмовики расселись, отдыхают. Кто курит, кто смотрит в одну точку, отходняк ловит. Воду пьют. Очень много пьют. Устали, не то слово, вымотаны в ноль. Вру. Нагло и беспардонно. Наговариваю почём зря. Командир бы приказал, встали бы и отбили любой контрнаступ. Без вопросов и уточнений. Но командир дал команду на отдых, значит нужно исполнять это. Бойцы роты закрепления что-то спрашивали, им не отвечали или отвечали односложно. Сильно уж расслабляет команда на отход. Удачный штурм, настроение есть, улыбаются даже, но говорить никак не получается.

Иногда что-то, междометьями. Их рассказ закончился там, в окопах, что могли и кому могли, всё сказали, очень подробно, больше просто никак, да ещё этот приказ: отдыхать.

Соседи, бригада, начали вход в саму Авдеевку.

Сын Якова. Просто день

Тепло и яркий свет солнца, в голову лезли мысли. Не сторонние, профессиональные, но всё равно забавные. Какого цвета лучше иметь форму штурмовику? Цифру? Мультикам? Когда штурмы проползли, перебежками пробегали, падая и перекатываясь в бою в окопах, любая форма становится одним цветом — цветом глины. Дождь глину не смывает, она отлично держится толстым слоем, который нельзя водой сбить, ножом только отскребать. Так что, какая бы ни была расцветка лучше, в итоге война всегда в форме цвета «глина», если с погодой повезёт. Глина ни пулю, ни осколок не держит, здесь от неё пользы нет. Но погода антидрон: дождь, снег, туман — всё равно самая лучшая.

День начался хорошо. Квадрокоптер был услышан, потом увиден. Камикадзе с привязанным гранатомётным выстрелом. Это серьёзно. Может танк остановить, а может при удачном попадании и сжечь. Не дай Бог, залетит в блиндаж, вряд ли кто потом сам с этого блиндажа выйдет, если вообще выйдет. Понимаю: пока вижу, нельзя отпускать. Автомат вверх. Прицеливание через мушку очень условно. Мушка закроет такую маленькую цель полностью. Главное — вставка, чёткое и жёсткое удержание оружие по всем параллелям. Жёсткость удержания в меньшей степени позволит уводить автомат вправо вверх при стрельбе очередью. Да, длинную очередь и не удержать, тем более на подвижной мишени. Непредсказуемо подвижной. Только короткими, но часто. Поймал глазами, вставился. Берём упреждение, с проводкой по траектории полёта. Давай, давай, давай. Попал! Коптер перевернулся и начал стремительно терять высоту, затем вообще камнем вниз. Удачное утро, но дальше день не заладился, хотя могло закончиться куда хуже.

Разведчик, вероятнее всего, летал очень высоко. Этого не было ни слышно, ни видно, а квадрокоптер он или самолётного типа, то вообще всё равно. Но непреложным фактом было, что наш опорник срисовали и навели арту.

Переживать артналёт, оно не впервой, штука крайне неприятная, просто есть дискотеки (обстрелы), очень даже запоминающиеся. По поверью, снаряд в одну воронку дважды не попадает, но практика показывает, что бывает всё. Дело в плотности огня, в количестве выпущенных снарядов. Порой им в небе тесно, а разрывы образуют сплошную огненно-земляную стену. Сегодня артналёт был из таких, особенных. Чтобы выжить, бойцы вгрызаются в землю насколько возможно. Даже уже вырытые в полный профиль окопы, с «лисьими норами», очень хочется углубить — дальше, дальше, к центру планеты. Но это всё противоосколочные мероприятия, в том числе окопы и роют зигзагами, чтобы осколки от попавшего внутрь снаряда разлетались в пределах ближайшего поворота. Прямое попадание крупного калибра не держит и блиндаж, если он не в бетон залит.

Страха не было. Только злость. По нарастающей. Оттого что сделать ничего не можешь. Не видишь, кому и что сделать. Отсюда и злишься на всё вокруг, до скрежета зубов. Да, вражьи координаты начали вычислять, своя арта отработает, наверно, и горох насытят. Учитывая плотность выстрелов с той стороны, можно предположить количество привлечённых орудий. Явно не один дивизион. Но пока наши контрбатарейной ответкой заглушат нацистов, нужно делать всё, чтобы самому прожить и пережить.

У входа в блиндаж командира роты лежали ящики БК, случайность. В момент начала обстрела их как раз перетаскивали в блиндаж, чтобы спрятать от таких вот неприятностей. Ну и не на открытой части окопа лежали, уже в блиндаже, вот только недалеко внутри, на пороге практически, то есть не самой глубокой части укрепления. Снаряд попал не в скат блиндажа, а в окоп совсем рядом, в метре. Взрывная волна и осколки пришлись в аккурат в ящики с этим БК. Пожар. Началась детонация. Взрывная волна с осколками от разрыва снаряда и детонирующего БК пошла внутрь блиндажа.

Там бойцы. И командир. Какая длинная мысль. Целых полсекунды. Но ноги её опередили. Ноги бросили тело туда, к мужикам. Взрывы — это не только ударная волна и осколки, это ещё огонь и пороховые газы, выдавливающие весь воздух-кислород и заполняющие весь объём закрытого пространства. Сейчас в блиндаже пламя и газы от взрывов артиллерийского снаряда и БК. Вход перегородило упавшее бревно. Непонятно, сколько оно весило. То ли один килограмм, то ли сто один, но оно было выброшено куда-то в сторону вверх. Кем? Мной? Не помню. По траектории полёта бревна, может, ещё один квадрик сбил? Так далеко улетело. Шутка. Почти. Главное, не дышать, не хватануть раскалённого угарного газа.

Первый был почти у входа. Ему досталось больше всех, он словил разрыв больше. Его и срочно наверх. Конечно, артобстрел ещё не закончен, там, безусловно, опасно, но здесь, в блиндаже, не выжить точно. Дальше снова внутрь. Из-за дыма ничего не видно. Кажется, горит всё. Что не может гореть, всё равно горит. Пекло. Кожа плавится. Это значит, у ребят внутри совсем нет времени ждать. Нырок в пекло. Второго обнаружил по звуку, что-то крикнул. Кто и как, вообще непонятно, вытащить, там разберутся. Третьего и четвёртого уже не осознавал как, всё происходило, будто со стороны наблюдаю. Точнее не понимал, как было внизу, в блиндаже, наверху свет, солнце и судорожный глоток воздуха. Аж в глазах помутнело. Один выдох, один вдох, больше нельзя, нет времени. Очень хочется, но нельзя, там ещё командир, у него нет времени на мои подышать. Вытащил. Думал всё, больше в этой мешанине обвалившейся земли, брёвен и остального непонятно чего найти никого невозможно. Но вариантов не было. Командир был там, обязан его вытаскивать. Получилось у обоих. Один выжил, второй вытащил.

Был награждён орденом Мужества. А также высшей наградой, что может быть, — пять жизней, пятеро братьев.