Истории 80-го танкового

Как папа уехал

Иван помнил, как папа собрался идти на войну. Сначала по телевизору стали часто показывать солдат и танки. Там, в новостях, война совсем не походила на другую, тоже войну, но которая в кино. Сам Иван военные фильмы не особо любил, ну если только не война с монстрами, с ними вообще всё было понятно, а без монстров, когда тебе пять лет, всё время приходилось переспрашивать у отца, кто за кого. Папа новости со взрывами никогда не пропускал, всё смотрел и смотрел, хоть они ему и вообще не нравились; про это Ванька сразу понял, как увидел, что взгляд у отца сразу становится жёстким и колючим, поэтому, когда показывали танки и взрывы, он уже с расспросами к отцу совсем не приставал. Как же, пристанешь, если отец смотрит в экран, совсем не моргая. И молчит. Даже когда мама его что-то спрашивала, отец не сразу отвечал. Если вообще отвечал.

Потом папа с мамой стали часто обсуждать эти новости, где пушки, выстрелы и сломанные дома. Папа в этих разговорах с мамой говорил ровно, не повышая и не понижая голос. Он редко говорил именно так: одним тоном и чтобы вообще не шутить. Но, видимо, была причина, по которой в этих разговорах у них с мамой никакого веселья не было. И папа всё повторял, что он кому-то и что-то должен. Иван совсем не мог разобраться, про какой долг идёт речь, а отец всё твердил и твердил маме, что это он должен, вот должен, и всё. Отец про «должен» повторял много раз, хотя мама ему и не возражала совсем. И она была грустная и вообще с папой не спорила, только со всем соглашалась. И убеждала его, что будет всегда с ним. Иван стал подозревать, что им всей семьёй нужно куда-то будет уехать. Но в конце концов выяснилось, папа собирается ехать один, а мама и с этим тоже не спорила. Иван никак не мог сложить картинку, как это так: мама говорит папе, что она всегда с ним, а сама никуда ехать совсем и не собирается.

В те дни папа иногда задерживался, а мама его ждала как-то так, что сама всё время молчала, вообще почти ничего никому не говорила. Ивану было интересно, и он спрашивал её, где папа, но мама отвечала односложно: «В военкомате». Такой мамин ответ Ивану ничем не помогал, он про военкоматы ничего не знал, но мама говорила с таким видом, что не хотелось её переспрашивать. В дни ожидания папы из военкомата мама на них с сестрой совсем не ругалась. Даже если они шкодили. Иван один раз попробовал напакостить, причём совсем не случайно, а специально уронил кружку, а мама его только обняла, прижала к себе и долго гладила по голове, да так, что сестра заревновала, прибежала и лезла к маме, чтобы и её обнимали. Из военкомата папа приходил мрачный. И повторялась одна и та же сцена: мама смотрела на него внимательно и после долгой паузы задавала короткий вопрос «ну как?», а он ничего не рассказывал, только чуть поворачивал головой из стороны в сторону. Так было несколько раз. Много дней подряд.

Но другой день настал, когда папа домой зашёл рывком, что чуть дверь не оторвал и уже не молчал: «Я еду!» Он это как будто прорычал, у него голос сорвался. А мама сказала, что наконец-то и это здорово. Она улыбалась, но Иван видел, что ей вообще не радостно. Это, наверно, было из-за того, что папа затушевался и вспомнил, что теперь ему нужно ехать к его папе и маме, а он не знает, как им это всё рассказать. Иван понимал, что скрыть свою радость отец очень хочет, но ему нельзя, всё равно придётся рассказывать, потому что, когда он уедет, все-все узнают, а он не рассказал сам, это плохо.

Папа ушёл на войну. Видимо, это и было то самое, о чём они говорили с мамой, то самое, что папа был кому-то должен.

Дальше жизнь потекла похожей на обычный порядок. Их с сестрой водили в садик. Иногда они с мамой, хоть уже и без папы, ездили к деду с бабушкой. Ваньке никто ничего не объяснял, но он сам решил: мама, пока папы нет, без него не справится, значит нужно маме помогать; и если вообще не просили, то всё равно помогать. И сестра, глядя на Ивана, стала маминой помощницей. Ну помогала, конечно, как она могла, тарелки или ложки на стол принести, да и только. Но помощь свою маме сестра прямо требовала, наверно никак не хотела от Ваньки отставать. А ему не нравилось, что его считают маленьким и не обращают внимание и он вынужден из-за этого сам всё время напрашиваться, чтобы ему всё-таки дали что-нибудь поделать.

В их новый дом они переехали совсем недавно, и мама, кроме своей работы, занималась ещё всякими разными делами по дому: то забором, которого не было, потому что папа не успел его сделать, только столбы поставил, то холодом. Она им с сестрой объяснила, что не хватало электричества. Тоже не успели чего-то там подключить. Но мама на папу за это совсем не обижалась и говорила, что у него сейчас такая работа, чтобы у его детей вообще был дом и чтобы они вообще были. А эти мелочи, с холодом, они сами решат, и всё хорошо — всего-то надо куда-то там сходить, подписать заявление, купить провода и приборы, ещё там всякого понаделать и тогда специальные работники подключат им много электричества, вот и не будет холодно. И не нужно будет дома на себя много одежды надевать.

Ваня смотрел на всю эту кутерьму у мамы и старался ничего у неё не просить. Ей и так было трудно, она вообще ничего не успевала, иногда даже поесть не успевала. Иван это видел, поэтому ничего у неё не просил. А сестра, может быть, и хотела бы попросить, но она не умела говорить, так что тоже особо ничего не требовала, только то, на что пальчиком своим могла показать.

Они с сестрой очень любили веселиться в детской комнате с горками, сухим бассейном с шариками и всем таким прочим. Мама иногда выкраивала какой-нибудь день только для них, вообще целый день. В такой день они втроём и ездили куда-нибудь в торговый центр, где можно было прыгать на батутах или играть на автоматах. Хотелось чаще, но он понимал, что у мамы происходит и не приставал. Но хотелось. Поэтому, когда они приезжали в гости к деду с бабушкой, потихоньку пытался их подговорить забрать его с сестрой у мамы и отвезти туда, играть. А мама его за это ругала. Правда, ругала только за это и больше ни за что. Он всё никак не мог взять в толк, почему у деда с бабой Татой нельзя просить игрушки и ехать на батуты. Почему не нужно просить у мамы, он знал точно, а почему нельзя у деда с бабушкой этих или других, не мог понять, тем более у дедов и бабушек просить было просто, они всегда соглашались.

Ивану маму было жалко, хоть он никогда и не видел, как она плакала. Но он понимал, что ей хотелось. Он признавался себе, что он бы точно расплакался несмотря на то, что он мужчина, а вот мама держалась. Хотя иногда, когда папа звонил и они с мамой разговаривали, порой буквально пару секунд, после этих разговоров мама убегала в другую комнату. Ничего не было слышно, но он догадывался, что она там плачет. Правда, мама быстро возвращалась, видимо, чтобы их с сестрой не напугать. Он никогда никому не говорил, что на самом деле он знает, что мама плачет.

Прошло уже много времени. За этот почти год Иван повзрослел, причём быстрее, чем сверстники рядом. За этот год он научился молчать, пока тебя не спросили, и не лезть, когда видно, как мама устала. И такому ему взрослому стало казаться, что он понял, как оно должно быть правильно, и решил рассказать маме. Утром, в выходной, за завтраком он ей всё открыл:

— Когда я вырасту и женюсь, у меня будет только один ребёнок.

Мама даже прекратила кушать, так ей стало интересно.

— Это почему?

— Потому что, когда я вырасту и пойду на войну, моей жене с двумя детьми будет трудно, пусть будет один ребёнок.

Мама улыбалась, а в глазах у неё всё-таки заблестели слёзы, но было видно, как ей стало забавно. Иван вообще не понял, что тут такого весёлого, он же прав. Пришлось обидеться и самому уйти в другую комнату.

Сын. Про волшебников

Хорошо быть маленьким. Хотя четыре года это уже почти взрослый. А ему даже не четыре, скоро вообще пять. Папа ему говорит: большой пацан. Конечно большой, он уже пример для сестры и всегда ей уступает. Вот она, сестра, она маленькая. А он не должен как она. Потому что большой. Папа доброволец. Папа ушёл на войну. Ваньке настало время быть большим.

Когда папа уходил, Ванька ещё не понимал, что происходит. Он даже провожал отца, почти не отрываясь от своей игры. Папа раньше уже, бывало, уезжал, но понятие «надолго» тогда было по-другому. То «надолго» проходило как-то быстро. А сейчас папа уехал и прошёл целый месяц. Потом ещё месяц. И ещё. Уже прошло много этих «надолго», а он всё не приезжал. И на праздники не приезжал. Только иногда звонил. Папа звонит! В доме сразу всё затихало. Все бросали любые дела и собирались вокруг телефона. И говорили, говорили. Но по телефону нельзя было забраться к нему на руки. Трогать его бороду колючую, потому что он не побрился. Папа по телефону не прижимал к себе крепко. И не трепал по голове.

Трудно без папы. Нет, конечно, вроде всё почти как прежде. Игрушки покупают, водят веселиться на батуты. Но особенно по вечерам стало совсем не так, как раньше. Ванька не мог рассказать, что же это не так, он просто чувствовал, что всё уже теперь по-другому. Оно было похоже на как раньше, но всё равно не так, и от этого настроения не было. Очень сильно хотелось, чтобы тебя кидали высоко, к потолку. И совсем не из-за веселья. Или просто смотреть телевизор, завалившись на папу, когда он клал свою широкую тяжёлую ладонь Ваньке на спину.

Хорошо быть маленьким. Ты веришь в волшебство. И даже знаешь, что для волшебства нужно. Волшебство — это когда всё происходит от твоего хотения. Только от твоего хочу, но во что бы то ни стало. Значит хотеть нужно сильно. Очень сильно. Правда, маленьким всё же ещё требуется помощь, что-то именно волшебное. Необязательно палочка. Волшебные палочки, они в сказках больше у фей разных. Мальчишкам лучше штуки-приборы, дающие герою суперсилу. Или ещё что-нибудь для победить сразу и всех разом. Или чтобы случилось такое тебе нужное, но тоже вот сейчас, а не потом. Не когда всему своё время, а когда сам захотел и прямо здесь.

Рыбки. Которые золотые. Самый лучший вариант. Много кто говорил про золотых рыбок. Он и сам по телевизору про них видел. И взрослые ему в книжках читали. Золотые рыбки исполняют желания. Жаль, дома их не было. Но они были у соседки. В другом доме, совсем рядом. Мама их с сестрой иногда отводила туда. Тогда соседка уже была не соседкой, а няней. И там, в круглом аквариуме, жили золотые рыбки. Нужно дождаться, когда мама будет работать, но их поведут не в садик, а в тот дом, с рыбками. Он стал большим, теперь он умел ждать. Каждый день терпеть, ждать.

Он помнил: чтобы сбылось, требуется хотеть очень сильно. А он хотел ещё сильнее. Ванька подошёл к аквариуму. Волшебство должно стать таким же сильным, как его желание. Он знал, как это важно — сосредоточиться. Сжал кулачки и зажмурился. От напряжения мышцы почти окаменели. Открыл глаза, смотрел пристально и говорил не моргая. Это был не крик. Он говорил громко, хоть и немного с обидой в голосе, но это был не крик. Потому что он большой.

— Пусть папа будет дома!

У него даже получилось не заплакать. Почти.

Такая обида

Ванька не плакал. Слёзы же не текли — значит не плакал. Ну, если по правде, то слёзы не текли только почти. Они наполнили глаза, блеском выдавая своё присутствие, но оставались на месте и дальше совсем не двигались. В крайнем случае, пока. То есть по факту всё равно не текли. Хотя повод разреветься был железный: ему присудили поражение. Мужики иногда плачут, тем более проиграв именно так. Мужикам за такое не стыдно. Он боролся отчаянно, честно стараясь из всех своих пятилетних сил. Его не положили на лопатки, ему не провели приём. Он сдержал все на него атаки, всё перекрыл и всё заблокировал. Было трудно, но он бился до самого конца. И почему-то проиграл. Ему говорили про какую-то там «активность». Эту самую «активность» присудили сопернику, а не ему. Он же всё вытерпел, но всё равно получается проиграл. В своих первых в жизни соревнованиях, в первой своей всамделишной схватке.

Обидно было по-настоящему. Он уже больше месяца занимался в секции. Он никогда не отлынивал от упражнений. Баловался? Да, это было, но вместе со всей группой, когда все баловались. Даже когда все вместе они баловались, тренер совсем не строжился, а только смотрел на их младшую группу и улыбался. И никого не наказывал, потому что вся их группа все тренерские команды выполняла сразу. Беспрекословно. Старшие, вот они от тренера «отхватывали», вот это да. А они, младшие, наверно, и были таким послушными, что видели, как старшие отжимаются за разговоры, отжимаются за то, что отвлекались, и вообще старших тренер наказывал за всё, ничего не спускал. А бывало, и покрикивал на них.

Ванька почти научился кувыркаться. У него уже почти стало всё хорошо получаться. Ему ещё маленько потренироваться, и вообще здорово станет кувыркаться. Он на тренировках старательно выполнял все задания, а проиграл из-за этой непонятной «активности», которую они совсем никогда не тренировали. Поэтому Ванька так и не мог понять, из-за чего победу отдали другому. Да, соперник был старше, и мама говорила, пытаясь Ваньку успокоить, что тот мальчик и борьбой занимается куда дольше, ещё что-то там объясняла. Ну и ладно! Руку после схватки подняли всё равно не Ваньке. Значит проиграл. Несмотря на все старания. А было реально трудно.

На самом деле он тренировался больше чем месяц. В прошлом году, когда его на тренировки папа водил, тогда Иван тоже тренировался. Но в прошлом году он был ещё совершенно неуклюжим, и они на тех тренировках совсем не боролись. Ему нравилось, когда папа отвозил его на «драку». Почему-то Иван так называл свою спортивную секцию: на драку. Мультиков боевых насмотрелся, что ли, оттуда и вынес это «на драку». Его отец так же раньше занимался борьбой, вот и Ивана отвёл на борьбу. Вместе с папой «на драку» ездить было очень интересно, отец смотрел, как Ванька тренируется, и тоже, совсем как тренер, очень по-доброму улыбался. И никогда Ивана ни в чём не упрекал, даже если у того вообще ничего не получалось, а только всегда хвалил. Потом папа уехал на войну, и Ваньку «на драку» перестали возить.

Снова на тренировки он пошёл почти через год. И возила его уже мама. Они ездили все вместе, с младшей сестрой, которую девать вечером было некуда. Ванька скучал по отцу, но говорил об этом далеко не всем. И только иногда. И очень тихо. Скучал сильно, потому что крепко помнил всё, как это оно было тогда, когда это всё было вместе с папой. Не то что сестра, которая мало что помнит, но она ещё маленькая, даже говорит мало слов. А может, поэтому Иван так и любил ездить на тренировки на борьбу, чтобы снова побыть в этом всём том, которое как раньше.

Младшая сестра. Они приезжали на Ванькины тренировки всей семьёй, но теперь без папы. Занятия шли вечером, уже после того как мама забирала их из детского садика, вот почему сестру девать было некуда, а значит нужно было брать её с собой. Сестра бегала по спортзалу, тренер разрешал. А что, она была послушная и ни к кому не лезла, никому не мешала. И не кричала, не то что дома. А ещё она так забавно, повторяя за ними, пробовала кувыркаться. И хотя у неё абсолютно всё было не так, над ней не смеялись, она же совсем маленькая.

Ванька окончательно успокоился. Мама сказала, что тренер Ваньку хвалил. Говорил, что Иван совсем молодец. Это его и успокоило. Потом мама долго и обстоятельно говорила, говорила, много про что ещё говорила, он не всё понял. Только вот уяснил точно: нужно тренироваться больше. А главное, что папа обязательно приедет и обязательно будет Иваном гордиться, потому что Иван не сдался и всё вытерпел. И что потом Ванька обязательно победит. Потом, когда папа с войны придёт.

Дядька утром в отпуске

Утром просыпаюсь, открываю свои глазки, потягиваю ручки, встаю. Бегом-бегом к маме. Ух ты! Новости у нас. Стоит, лыбится. Мама меня ещё не видит, а уже подозрительно счастливая. Суетится вокруг этого и тоже улыбается. Конкурент? Нет, на ещё одного ребёнка не похож. Большой сильно, выше мамы. Дядька какой-то. На меня смотрит, довольный такой. Что они все такие довольные? Что случилось? Все чего-то ждут. Нужно быть осторожнее. К маме иду по дуге, строго по радиусу, расстояние от дядьки этого выдерживаю. Там, в ногах мамы, спрячусь, пока в ситуации не разберусь, что это за дядька такой сильно радостный. На меня всё смотрит, даже не моргает. А я не буду на него смотреть. Отворачиваю голову, но глаза от него не отвожу. Нужно потихоньку в его сторону всё-таки подсматривать. Конечно, за дистанцией требуется следить строго.

Брат выбежал из спальни. Сразу стрелой к этому с бородой на руки забрался. Обнимается. Кричит, что папа с войны в отпуск пришёл. Ещё что-то там лопочет скороговоркой. Болтун. Сколько можно болтать? А ещё старший. В общем, не знаю, не знаю, я пока к маме, там точно безопасно. Кто такой этот папа, какая такая война, про что это они с мамой? Раньше, давно-давно, много месяцев назад, больше трёх точно, кто-то такой был. Но я всего не помню. А как вы хотели, для меня много больше трёх месяцев — это почти четверть моей жизни. Помню только, как было, когда мне телефон толкали, но не играть, даже не давали ничего пальчиком нажимать, а всё тыркали: папа тебе звонит, поговори с папой, да поговори с папой, вроде папа там, в телефоне. И из телефона меня кто-то по имени звал. А этот какой-то здоровый, бородатый и здесь. Он точно тот, из телефона? Из-за которого мне не давали ничего нажимать?

Хотя сейчас, со всем этим вокруг, очень даже интересно. Как-то оно необычно. Вчера такого не было. И позавчера. А сегодня что-то у нас в жизни стало происходить. Для чего-то маме с братом этот дядька нужен. Может, что-то им привёз с этой войны? Мама говорит «отпуск». Что это такое? Не, раз мама радуется, должно быть именно хорошее от этого здорового, пусть и говорит он громко и басом. Но для начала следует в его «хорошем» окончательно убедиться. Так, пока никаких решений. Буду ждать развития ситуации. Смотрю на него, голову вниз наклонила. А это чтобы он не понял, что я его разглядываю. Надо бы ещё глазки ручками прикрыть, и он меня совсем не увидит.

Но всё же что-то в нём есть такое, знакомое. Всё-таки, кажется мне, когда-то он уже был. Что-то с ним для меня было, очень нужное и важное. Вспоминай! Вспоминай! Страшно от него, но прямо ужаса ужасного вообще-то нет. Может, даже к нему, к дядьке к этому, наверно, и тянет. Но сейчас страх сильнее. Руки у него большие. Подойти? Потрогать? С братом он, кажется, ничего не сделал. Улыбается брат и хохочет. Нет. К дядьке идти это мамину ногу отпустить. Вот вместе бы с мамой подойти, ну тогда может быть. Но пока однозначно нет. Постою ещё. Понаблюдаю.

Он идёт! Мама не убегает? Нет вроде. Я за неё схватилась. Буду ещё крепче держаться. Брат с мамой продолжают улыбаться, а я не буду. С чего это я должна улыбаться? Я вообще не понимаю, что происходит! От этого не улыбаются. Мама говорит мне, я должна этого дядьку узнавать. Опять своё заладила, что это мой папа. С чего это я должна его узнавать? У того из телефона не было бороды, его вообще не было, он только говорил.

Сама пока к нему не пойду. Рано ещё. Моё доверие нужно заслужить. Руки тянет. Так, смотрим, мама рядом, попробую и я не убегать. Позволю ему меня взять, поднять — конечно, я же смелая. А если что будет не так, я как расплачусь, мама меня у него сразу заберёт. Вообще ничего, в целом нормально. Как-то теплее с ним рядом. Это что за эффект такой? Что за физика процесса? На ручках у него удобно. Я бы даже сказала, где-то, может, и привычно. И с чего такое? Хотя бы почему? Непонятно совершенно. Запуталась я, поэтому и обидно, оттого и насупилась и не радуюсь. Он меня крепко прижал к себе. Совсем стало ласково и приятно. Не-не-не, вырываться, отталкивать его не стану. Короче, всё, буду здесь, у него на ручках, сидеть, мне здесь уютно. Обниму его. Его надо пожалеть, у него чего-то щёки мокрые.

А всё-таки что он привёз, кроме отпуска?

Он мой

Быть рядом с любимым человеком, о чём ещё мечтать женщине? Прижаться, влиться, ощутить тепло и безмятежность. Закрыть глаза и утонуть в сильных мягких объятиях. Схватить, держать крепко — мой! Вцепиться, чтобы у него даже мысли не возникло быть без меня. Не могу я упустить ни капли нежности. Да, мне тепло. В этих руках так тепло. И так спокойно. Мне всё равно, что будет потом. Мне сейчас так приятно, так ласково. Как жаль, что папа совсем мало бывает дома. Только в отпуск. И почему с войны так редко папу отправляют ко мне. Они там что, про меня совсем ничего не знают? Чего у них там происходит такого, что не могут без моего папы. Совсем они сдурели.

Я понимаю, мама тоже хочет сюда, обниматься. Она, как и я, папу долго не видела, наверно соскучилась. Не-не, она скучает не так, как я, но всё равно, видимо, сильно, иначе бы не грустила. Как она на нас смотрит! Но что делать, сейчас место занято, и ей остаётся только терпеливо ждать. Поэтому грустит? Нет, она улыбается. Значит грустно ей совсем по другой причине, улыбается же. Я не вредная, я вижу, что маме нравится смотреть, как я лежу на папе. И нравится ей смотреть, как он крепко меня прижимает к себе. Проблемка. У него только две ручки, и они сейчас обе для меня. Какая я молодец! Как же ему хорошо. Я всё это чувствую, меня не обманешь. И маме от этого хорошо. А грустно ей совсем от другого, а не от меня с папой. От нас ей только радостно, пусть улыбается.

Все сегодня дома, все мы разлеглись на нашем диване. По телевизору мультики глупые. Их смотрит только старший брат. Он завалился на папу, схватил его своими ручками, как маленький, а он уже вырос, ему самому скоро в первый класс, в школу идти, а туда же, обниматься. Лежит, смотрит свои мультики. А мама телевизор совсем не смотрит, глаз не может оторвать от нас всех. Хорошо ей, что я с папой у неё есть. Ну и брат тоже. Такое мы все у неё счастье! Чего хандрить-то? Мы с братом сегодня молодцы: и кушали, и слушались, и вообще не баловались. И ничего не попрошайничали. Папа приехал, и нам перестало хотеться куда-нибудь ехать и даже про «всё покупать» мы вообще не вспоминаем. Хочется быть дома всем вместе, с папой, чай пить с тортом и телевизор смотреть, пусть там и мультики про роботов, совсем неинтересные, короче.

Я на папе могу долго лежать. Правда, казусы бывают. Как-то уже я лежала, лежала, папа меня гладил, я глазки прикрыла, было так хорошо, даже время стало течь медленнее и стало казаться, что всё это теперь навсегда. Я улыбалась, улыбалась, а потом я вдруг просыпаюсь в своей кроватке и одна. Как так? Тут же соскочила и сразу начала исправлять эту несправедливость. Бегом в кровать к папе с мамой. Ну и что, что солнышко ещё спит за горизонтом, и они пусть спят, только со мной, в их кровати. Я же прибежала не будить-вставать, а лечь всем вместе и ещё поспать. Папе снова будет замечательно хорошо, он опять может обнимать меня.

Как меня папа любит! Ну это естественно, я лучшее, что у него есть, вот я и стараюсь оправдать его ожидания, чтобы ему меня больше доставалось. Забираюсь к нему на ручки и обхватываю его за голову, прижимаясь к его щеке своей. У меня рук не хватает обнять его, зато мы так можем долго ходить, я не буду его отпускать.

Ещё он любит катать меня на шее. Это играть в коняшки иго-го-го, тык-тыг-дык, очень смешная игра! Мы быстро-быстро бегаем, я подпрыгиваю у него на плечах в такт шагов. Смех просто распирает. И ему весело, что я хохочу. Он от этого смеха остановиться не может и бегает, пока я совсем не начинаю захлёбываться. И брат рядом бегает и хохочет. Вообще игра замечательная, а я такая забавная! Все меня любят.

А потом папа резко роняет меня головой вниз! Хоть и крепко удерживает за ноги, но у мамы дух захватывает, она даже говорит «ой!» и ладошками — хлоп. Пугается, вдруг я упаду. А мне вообще не страшно, папа не уронит меня ни за что, я точно знаю. Но дыхание на секунду прихватывает и в следующее мгновение, на выдохе, я кричу, но не от страха, а от восторга и чтобы потом вдохнуть. Брат тоже веселится, как и все. Вот такая радость, и при чём здесь мамино «осторожно»? Если, как мама говорит, осторожно папа будет делать, то дыхание не перехватит и не от чего будет хохотать. Так что всё хорошо у нас, всё здорово и надёжно. Это же наш папа, что она так распереживалась? Вообще непонятно.

Мама сказала, что нам скоро в аэропорт, провожать папу, он опять поедет на работу. Мы снова будем ждать его отпуск. И опять я буду водить деда на кухню, где, сидя у него на ручках, можно разглядывать фотографии-магнитики на холодильнике и вспоминать папу. Буду показывать пальчиком и угадывать:

— Папа — мой!

— Ваня с папой — мой!

— Папа, мама — мой.

И, кстати, так и не могу их понять, если папа «мой», то почему мама не «мой»? Чья она такая «моя»? Короче, отстаньте от ребёнка, мама тоже «мой». И всё равно буду спорить с дедом: «Я сама! И все мой!» А они мне будут объяснять, что слово «ждать» я уже должна научиться говорить, и тот, который «не маленькая и сама», это кто умеет ждать, когда папа придёт с войны. Я уже долго жду, я что, теперь взрослая?

Ожидание вечность

Я научился ждать. Терпеливо ждать. Не лезть с расспросами. Молчать, прикусив губу, когда распирает от желания узнать всё. Научился не приставать, перебивая его по телефону своими вопросами, пытаясь разузнать детали, о чём он не хочет говорить. Он сам знает, что можно рассказать. И когда. Сочтёт нужным — скажет. Только он знает, можно говорить или нет. А что никогда нет. Не всё секретно, не об этом речь. Просто есть вещи для другого, бесконечно далекого от нас мира, который есть реальность у других, в кого стреляют.

Пока ты сам не ощутишь на своём теле ударную волну от разрыва рядом, да так, чтобы только запрыгнуть в ближайшую яму, закрыв голову руками; пока твою щёку не побреет кирпичной крошкой, выбитой из стены, что стояла в метре от тебя ещё секунду назад, тебе нельзя объяснить: бывает тот, совсем иной мир, и как в нём происходит и почему. А если тебе нельзя объяснить, то зачем будоражить ранимую психику? Ради чего тебе пересказывать факты, которые всё равно не станут правдой в твоём не готовом к восприятию этих фактов сознании. Ты, не рывший ногтями землю, стараясь выжить под обстрелом, мечтаешь вообще о другом. Про великое думаешь, про то, как будет у тебя всё замечательно потом, через десять лет. Не про голод и тот батончик, что оставил в блиндаже, позабыв взять с собой на задачу. Не про фляжку, где воды на два глотка осталась. А про мировую инфляцию. И курить тебе вредно.

Конечно, дежурные:

— Как дела?

— Всё хорошо, работаем.

Это у нас завсегда начало разговора при созвоне. У него всё хорошо. Не было ещё ни разу хоть что-то нехорошо. И всё есть, всё в достатке. И кофе по утрам. Тяжёлая у него, нормальная для мужика работа. Реально прям за мир во всём мире.

А у меня свои трудности. Как его раскачать, вытянуть, пусть проговорится, что ли. Ну невозможно терпеть! Как-то я должен угадать, чего у них нет.

— Откуда в блиндаже электричество? Бензогенератор? А где бензин покупаете? Ага! Попался! Покупаете!

Им нужен бензин.

Бред, конечно. Мы ему нужны. Те, кто ждёт.

Смотрю все новости про войну. Не пропускаю никаких и ничего. За день повторяют всё по кругу десяток раз. Всё равно смотрю, а вдруг что-то всё-таки упустил, отвлёкся и упустил. А вдруг ещё будет новое. От прошлого выпуска уже час прошёл, должно быть новое, нужно смотреть.

Авдеевка… Мы там куда-то продвинулись, что-то заняли. То ли деревню очередную, то ли кусок железной дороги. Хотя, нет, железная дорога это про Артёмовск. Но опорный пункт какой-нибудь точно уж взяли. Я не знаю, что за населённые пункты там вокруг Авдеевки, их названия мне ничего не говорят, но я жадно проглатываю любое их упоминание. Мне раньше вообще неинтересно было ни про какой террикон, а сейчас я кожей своей ощущаю, какое там пекло.

Я всё понимаю, зачем и как делают картинку для новостей. Нет никаких иллюзий, про как мы широкой поступью гордо давим и скоро всех порвём. Не об этом новости. Я убеждён, наши новости у нас делают правильно. Там ребята жизнь кладут «за други своя», и не нужно унижать их жалостью, нельзя пережёвывать подробности о крови и грязи. Война, она всегда с таким. Но это ещё и о долге, чести, совести. Там такая их жизнь, она вытаскивает наружу именно глубинное и главное, что есть этот человек. Они достойны той новостной картинки, где только про героев и подвиги. И я не пропускаю новостей, всматриваюсь в экран до рези в глазах.

Как же я хочу, чтобы сын был дома. Как же я горжусь, что он там. Я удавлю любую мразь, кто хоть попытается заикнуться, что сын был не прав, когда решил, что это его война. Как же я хочу знать, что он не под обстрелом. Но так, чтобы точно знать, а не убеждать себя. Я верю ему, я верю, что танк железный и непробиваемый. Я не имею право сомневаться в нём и в его танке. Этот стальной монстр и его машина неуязвимы. Хочу всем вместе сидеть вечером за столом, пить чай и строить планы. Пусть его дети, мои внуки, носятся вокруг, орут и балуются. Нет, ему кофе. Он даже вечером любит пить кофе. Мы дождёмся времени, когда он приедет домой, я заварю ему кофе.

Свой мир реальность

Человек всегда живёт в мире своих иллюзий, который он же и создаёт себе сам. И это здорово, реальный мир сведёт с ума любого. Наверно, хорошо жить сумасшедшим, но лучше среди иллюзий. Через ощущения мы определяем наличие своего существования. Наше сознание отражает действительность как научено. Вот и получается, что живём мы не в самой действительности как таковой, а только лишь выстраивая её подобие в своём сознании. Вне сознания мы, наверно, тоже живём — сложно сказать, мы не знаем про ту жизнь ничего. Нечем нам знать про неё. Да и всё равно нам по большому счёту, какая она, жизнь вне нашего сознания.

Мы понимаем, что действительность для нас не бывает исключительно объективной. Восприятие реальности всегда ограничено способностью чувствовать, образом мыслей. Информацию о мире, существующем отдельно от нас, при её восприятии мы преломляем через наши знания, опыт и многое такое же, в том числе через модель, картину мира, что сложилась у каждого своя посредством накопления представлений, знаний, опыта и, конечно, желаний верить во что-то, а что-то отрицать. Именно верить, так как ничего нельзя объективно доказать. Для нас же есть познанное только то, что отражено в сознании, значит, и самые объективные доказательства, которые хоть и существуют сами по себе, но они всего лишь такое же отражение действительности. И все эти абсолютно объективные доказательства — принимаем мы или отрицаем их — все по нашей вере в конечном итоге, это если пройти всю цепочку «почему и откуда». Так что только собственные иллюзии позволяют человеку жить в объективной действительности. Просто очень важно в иллюзиях не путаться.

Я вполне понимаю тех, которым всё равно. В своём «болоте» оно так комфортно: как же замечательно живётся в придуманной для себя вселенной, это так успокаивает — существовать в иллюзии, что и сейчас всё так же, «как раньше», только бы перетерпеть непогоду. Да, это приятная иллюзия, без учёта факта, что прошлого мира уже нет. И не СВО причина. Многие об этом боятся думать или, если догадываются, то принять не хотят, поэтому не верят. Вот и пытаются следствие — СВО, выдать за причину глобальных изменений внешнего мира, не желая знать, что внедрение к нам и становление другого мира — свершившийся факт, и он необратим.

Хотя и вопрос не в этом. Всё намного проще, когда сомнения закончились. Те, кого в полной мере сегодняшняя реальность окунула в себя, им всё уже понятно, они уже живут иными представлениями о нужном. Потребности стали другими. Хочется совсем не того, что главным было раньше. Две или больше параллельно-перпендикулярных вселенных. Такая нелинейная конструкция, потому что эти вселенные не буднично существуют рядом, они местами причудливо пересекаются, местами совпадают полностью, а порой, искажаясь, бесконечно далеко расходятся друг от друга. Никакая из них неплохая и нехорошая. У этих вселенных законы существования разные. Поэтому и ценности отличаются.

Аня, счастливая женщина, которая живёт в полном достатке. Только она не может позволить себе многого со средних полок в магазине. По доходам она питается. Из своего достатка, который в общем-то обеспечивает все её потребности, она на гуманитарку ребятам, тем, кто сейчас «за ленточкой», каждый месяц передаёт двести рублей. Если строго-строго рассчитать этот полный её достаток, так, чтобы её ужины были без всяких оговорок нормальными, отдавать она должна сто восемьдесят. Но отдаёт двести. Потому что она может двести.

Двести рублей. Пачка сигарет. Не тепловизор, не радиостанция, не «Мавик». Но цена этой пачки очень высока. В окопе, под снегом, или где-нибудь в подвале разрушенного дома, где штурмы пережидают артналёт, эта пачка будет стоить безумно дорого. И ещё как считать. Одна пачка, она целых двадцать сигарет, их хватит покурить целой штурмовой группе. Зажигая огонь, эти штурмы будут точно знать, за кого война, кто там от них так далеко есть. Куда потом возвращается. И ради кого идти вперёд. Такова цена одной пачки.

Аня всегда улыбается. Её мир ярок и лучезарен. Если бы ещё только душа не болела. За мальчишек, которые на передке. Не знаю, насколько велика её вселенная и в полной ли мере она осознаёт тектонические сдвиги планетарного масштаба, которые проходят сейчас в истории. Подозреваю, что её реальность, в которой непосредственно живёт её сознание, очерчена сильно уже, наверно, не больше границ её Родины. И душа болит лишь в этих границах, за тех, на ЛБС.

Почему-то я уверен, что её представления о необходимом для жизни просто сильно ближе к действительности, той самой, что совсем объективна, чем куда более комфортные миры существования, которые отличны тем, что составлены из желаний угодить потребностям другого вида. Изменить свой мир она может легко, но неспособна, ей не позволяют образы, сформировавшие её сознание, образы вселенной, среди которых она росла с самого младенчества. Такой у неё внутренний мир получился из книг, фильмов, песен, уроков истории и литературы, от мамы с папой. И образов мироздания Аниных дедушек-бабушек, родителей её папы-мамы с их строгим набором главных вопросов к себе и ответов к ним. Это всё укоренилось у неё внутри так глубоко и так основательно, что годы, прожитые среди постоянно мутирующих понятий о совести, не изменили её миропонимание совершенно. Поэтому и двести рублей на гуманитарку, а не сто восемьдесят.

Она верит, что это правильно.