История его слуги

Глава девятая

Генри всегда стоит на семейных фотографиях с краю. У него отдельное, наивное, но и как бы чуть насмешливое выражение лица. Другие члены семьи, и младшие дети тоже, куда грубее его. Ростом он с папу Стивена, но необыкновенно тонок, даже для его семнадцати лет, порой кажется, что он вот-вот сломается в талии. У него короткие блондинистые волосы, как у мамы Нэнси, и на носу тоненькие очки парижского студента, на типичного американского мальчика он мало похож.

Мы с Генри друзья. Не то чтобы большие, он ведь не живет в миллионерском доме, учится, но за тот десяток или чуть больше встреч, которые у нас были, мы вполне с ним сблизились. Мы даже разделяем кое-какие общие увлечения — например, любовь к Джеймс-Бонд-фильмам.

В конце апреля Генри в сопровождении дюжины мальчиков и девочек приехал из Коннектикута, мама Нэнси позвонила мне предварительно и, предупредив об их прибытии, попросила батлера Эдварда присмотреть за молодежью — в нашем доме, оказывается, должно было состояться детское костюмированное парти по случаю окончания учебного года. На этом парти Генри собирался доснять заключительную сцену фильма, продюсером и одним из героев которого он был. Как видите, Генри играл в своего папу — папа единожды был продюсером, Генри тоже обратился к киноискусству.

Дети прибыли на нескольких размалеванных больших машинах, как на слонах, и начали бодро втаскивать в дом свое барахло — костюмы, киноаппаратуру, сумки, свечи, синие лампы, цветную бумагу… Среди барахла было даже довольно крупное лимонное дерево в кадке. Генри церемонно представил меня всем детям, он был вежливый мальчик. Их девочки, отметил про себя хаузкипер, вполне могли бы быть моими девочками, некоторые были очень даже хорошенькими, и поскольку все они учились в необычайно дорогой и привилегированной хай-скул, были явно из очень хороших семей, лица у них были развитые. Их хай-скул основал когда-то, дабы искупить свои грехи перед человечеством, знаменитый фабрикант пулеметов мистер Хочкисс. Хорошо бы подсчитать, какое количество людей погибло от его примитивных и безотказных машин смерти, прежде чем он ударился в милосердие, замаливание грехов. Меня всегда умиляли такие, как мистер X., невинные чудовища, к их числу относится изобретатель динамита Нобель и большой альтруист, один из отцов советской водородной бомбы мистер Сахаров.

Извиняясь изысканно, вежливый Генри сказал мне, что мама позволила ему пригласить на парти человек десять: «Но мы начали считать, Эдвард, будет человек пятьдесят, а то и больше, если не пригласить кого-нибудь, это будет обида на всю жизнь. Я понимаю, Эдвард, что это лишняя ответственность для тебя и хлопоты, но мы будем вести себя очень тихо и уберем потом весь дом. Не говори только, пожалуйста, маме, хорошо?»

Ну, я кто угодно, но не доносчик. Поглядев на их достаточно скудные припасы алкоголя, я даже дал им ящик «Корво», оторвал от Стивена, и по паре бутылок виски, джина, водки, чему они были безумно рады. Ключ от винного погреба у меня, и хотя погреб никогда не закрывается, на этот раз я его закрыл, напьются еще дети и перебьют все дорогие бутыли.

Честно говоря, я ждал их парти с большим нетерпением. Дело в том, что мне взбрело в голову обычное для слуги желание — выебать какую-нибудь их девочку. Маленькую хай-скул — школьницу, блондиночку. Покурить травки и выебать. Желание, если попытаться подумать над ним, было скорее социальным, чем сексуальным. Взять у них девочку, получалось, взять от мира моего хозяина, уворовать то, что мне, как слуге, не принадлежит, отомстить как бы. Секс, как вы уже, наверное, догадываетесь, господа, был единственный доступный мне способ мести. Я подумал, что в суматохе этого парти, где наверняка будет минимум двадцать, а то и больше девочек, мне кто-нибудь достанется. Я ведь был мужчина, который знает, чего он хочет, а мальчики в семнадцать или шестнадцать лет пока осмелятся взять девочку за попку, так и вечер пройдет. Даже мальчики их поколения, они же были не из Южного Бронкса, и даже не из Бруклина, дети богатых родителей, безусловно, больше «испорченные» на словах, чем на деле. Так что я, помогая соорудить стол, сделать сангрию, ввернуть их синие лампочки (они меня о помощи не просили, я вызвался сам, дабы быть к ним поближе), волновался и с нетерпением ждал вечера.

Генри дипломатично спросил меня, иду ли я куда вечером. «Нет, — сказал я, — я предпочитаю остаться в доме. Знаешь, Генри, если появится, скажем, полиция, чего не бывает, я буду хотя бы единственный взрослый среди вас».

Генри сказал, что он счастлив пригласить меня разделить с ним их парти, искренним тоном, может, он и был счастлив.

И стали приходить гости-дети. Каких только не было гостей у Генри — и мрачные верзилы в два раза выше меня ростом, в кожаных куртках, с булавками в ушах и лицами убийц, и лощеные мальчики с порочными лицами и накрашенными губами, во фраках, галстуках-бабочках, с цилиндрами и тростями — несколько таких мальчиков пришли вместе, — и иронические молодые интеллектуалы в свитерах и очках. Один красавчик-мальчик пришел в парике, черном платье и черных чулках. Были очень солидные и основательные круглоголовые мальчики в крепких ботинках и галстуках, при взгляде на которых я так и видел их двадцать лет спустя крепкими, но без фантазии бизнесменами, владельцами, скажем, супермаркетов, во всяком случае, что-то связанное с едой, так мне казалось. Пришел краснощекий рыжий франт в лакированных черных башмаках, полосатых брюках и с белым широким галстуком под необычайно живым и комичным лицом, на руке у него висела, жеманно изгибаясь, тоненькая черноволосая красотка, явно в маминых мехах.

К моему разочарованию, почти все дети приходили вначале парами — девочка и мальчик, но через полчаса стали появляться и просто шумные компании, среди которых я с удовольствием отметил про себя несколько показавшихся мне занятными девочек. Странное чувство я испытывал среди этой толпы, которая все росла и росла (уже было куда более пятидесяти человек), а поток гостей все не прекращался, а именно: я не чувствовал, что они подростки, в сущности, дети. Ни хуя я не чувствовал, что они имеют право на какую-нибудь скидку, это был нормальный мир, нормальные люди. И у них, как и в нашем взрослом мире, была своя иерархия, скопированная в точности с нашей взрослой.

Гостей у двери, еще снаружи, встречали стражи — два здоровых крепких парня. Генри одел их в расшитые золотом персидские безрукавки, прямо на голое тело — безрукавки Генри отыскал в бейсменте, шкафы со старыми вещами занимают у нас целую стену бейсмента. Мускулистые парни были как бы телохранителями Генри, он ими всячески помыкал и называл их «мои рабы», на что они, не моргнув глазом, соглашались. Как вы поймете позже, «мои рабы» были связаны с контекстом фильма, который они снимали, и ролью Генри в фильме: Генри играл Мостелло — современного Мефистофеля из штата Коннектикут, а эти двое играли роли его рабов. Но и, помимо фильма, рабы были у него рабами — телохранителями и на побегушках, эти ребята с простыми лицами. Я не знаю, были ли они из семей победнее или Генри возвысился над ними благодаря своему интеллекту и утонченности, но я присутствовал при очень некрасивой сцене, господа. Перед самым началом парти вдруг обнаружилось, что у них не хватает сахара в сангрии, мой сахар они уже использовали, они сварили гигантский котел сангрии. Платил, конечно, за все Генри. Вынимая деньги из кошелька, он, как мне показалось, нарочно уронил на пол двадцатидолларовую банкноту. Генри не нагнулся за ней, еще чего, он небрежно бросил старшему из своих двух телохранителей — «Возьми!» — и тот послушно поднял деньги и побежал за сахаром, прямо в персидской безрукавке, его мощные голые плечи камнями выпирали из-под нее.

Мефистофель-Генри играл в своего папу. У него, конечно, не было папиной жестокости, папа унижал людей направо и налево. Смиренного авантюриста Карла, любовника своей жены, Стивен держал едва ли не за личного шофера и однажды здесь же, на кухне, при мне и Линде, раздраженно отказался подбросить простуженного Карла домой, хотя ему и было по пути. Карл, полубольной, только что пригнал Гэтсби по его просьбе машину, проехал с температурой около ста миль, дабы доставить автомобиль хозяину-благодетелю. Брошенная Генри на пол двадцатка в детском мире вполне соответствовала той взрослой ситуации, имевшей место также на кухне.

Дети постепенно занимали все щели и комнаты в доме. На двери моей комнаты предусмотрительный Генри повесил надпись «Комната Эдварда! Не входить!». Я расхаживал среди подростков в белых матросских джинсах, черной рубашке и сапогах, я осматривался, озабоченный, я хотел выбрать себе заранее девочку или, еще лучше, несколько объектов, хотя бы приблизительно, чтобы потом, напившись и накурившись (в ливинг-рум несколько энтузиастов с воодушевлением налаживали кальян, он всегда висит у нас на стене в ливинг-рум), чтобы потом знать, какую цель преследовать — или цели, если их несколько. Мои предварительные исследования я закончил в полчаса, обойдя все комнаты, постояв среди различных групп веселой и оживленной нашей американской молодежи, и результаты были, увы, неутешительны.

«Нет, эту я не могу взять, — говорил я себе, обозревая красивенькую, одетую в костюм американской леди девятнадцатого века девочку, у нее был даже кружевной зонтик в руках. Ее время от времени по-хозяйски обнимает за талию высокий белобрысый парень в костюме мушкетера… И эту — нет, — переводил я взгляд на другой объект — девочка-камермен, тощая, но смешная, похожая на Дэби, сестру Дженни, она приехала вместе с мальчиком, он у них режиссер. По-моему, они спали прошлую ночь вместе, утром вышли в пижамах на кухню — раскрасневшиеся и смешные — шестнадцатилетние любовники. Эту? Совершеннейшая женщина, и высокого класса, красивое ясное лицо, черты его напоминают черты юной Ингрид Бергман, породистая, загадочная, с поднятыми вверх темными волосами, смотрит мне прямо в глаза вызывающе и нахально. Это-то диво откуда взялось на подростковом балу? — думаю я. — Неужели ей тоже, как и всем другим, 15–17 лет? Не может быть. Она не только выглядит взрослее, она — юная женщина, не обрубок, не распухшая от пончиков и булочек прыщавая американская фимэйл-тинэйджер, не грудастая и жопастая и голенастая cheer-leader, первая красотка в классе, а именно юная женщина, каких показывают в фильмах об английских аристократах. Строптивая, сумасшедшая и волевая, младшая дочь в семье, из тех, что читают философские книги и бешено гоняют на гоночных автомобилях». Видишь, какими пошлыми стереотипами я мыслю, читатель, какие банальные мифы питают мое воображение слуги.

Я испугался незнакомки, даже холодный пот выступил на лбу слуги, показалась она мне ужасно недоступной, и самое страшное, что я тотчас понял, — она была из породы девушки в шиншиллах! Вокруг незнакомки, она только вошла, засуетились все их лучшие мальчики. Даже сам Генри спустился вниз по лестнице в токсидо и бабочке, разводя руки заранее широко в стороны, как делал его папочка, поприветствовал ее, заключил ее в объятия, — поведение и жесты полностью скопированы с Гэтсби-старшего. «Хотел бы я быть в эту минуту на месте Генри и заключить ее в объятия», — подумал я завистливо. Можете себе представить, Генри приветствовал ее по-французски, и незнакомка ему отвечала странно низким для такой юной особы голосом, тоже по-французски. Аристократы хуевы.

У меня упало настроение. Со мной такое бывало и тогда, когда мне было столько же лет, сколько им сейчас, — упадок сил и припадок неуверенности перед лицом красоты. Чаще всего подобные припадки остолбенения и неуверенности случались со мной на школьных балах. Мне, конечно, всегда хотелось самую первую девочку на балу, и я, безусловно, всегда стоял в самом темном углу зала, прислонившись к стене, и мучился трусостью. Нет, я знал себе цену, я знал, что я «good looking boy» — девочки мне об этом говорили. Но красота повергала меня в состояние столбняка и оцепенения. Когда же я наконец преодолевал свой столбняк, было уже поздно, какой-нибудь наглый мужлан с едва пробивающимися усиками уже держал мою душеньку за руку и что-то вдохновенно лгал ей. Ни тогда, ни сейчас я ни на минуту не засомневался, что я куда интереснее и живее маленьких или взрослых мужланов, составляющих по меньшей мере 95 процентов мужского общества на каждом балу, но что это меняло? Теперь, правда, зная за собой постыдный грех трусости, я с годами выработал несколько приемов, позволяющих мне бороться с ним. Так, я твердо понял, что красивые женщины повергают в ужас и столбняк не только меня, а многих. Достаются они всегда самому смелому, обычно самому первому смелому, вот я и стараюсь быть первым. Закрыв глаза, в состоянии полного ужаса я обычно иду через зал или гостиную, главное — подойти, преодолеть пространство, как только я открываю рот, все становится на свои места. Совершенно не важен в таком случае предмет разговора, главное — издавать дружелюбные звуки, в сущности, мы же высокоорганизованные животные. Собаки обнюхивают друг друга в таких случаях или виляют хвостами.

Сволочь Генри меня ей даже не представил, он представил меня массе совершенно мне ненужных девочек-кикимор, а такое сокровище провел, не глядя на меня, вверх по лестнице в ливинг-рум угощать сангрией. Проходя, незнакомка все так же нахально глядела на меня, нет-нет, мне не показалось, она глядела на меня, да, наверное, это и неудивительно, я был взрослый мужчина, а она — независимо от ее возраста — взрослая женщина, мы были один на один в толпе детей. Когда она поднималась по лестнице, ее юная попка упруго волновалась под черным платьем, как гарцующий задок хорошенькой молоденькой лошадки, простите мне это гусарское сравнение, господа, но это было именно так.

Поотиравшись чуть-чуть для приличия на первом этаже, я поперся вслед за Генри и незнакомкой наверх. Я уверен, что за моим поведением никто не следил, что за глупости, это моя природная трусость перед красотой заставила меня выждать, когда я боюсь, видите, я тотчас вспоминаю о приличиях. Наверху уже творилось черт знает что — дети сидели на полу вокруг кальяна и на диванах во франкенштейновском синем и зеленом свете синих и зеленых лампочек, которые они вкрутили во все многочисленные лампы папы Гэтсби. Несмотря на то что гостиная в доме Гэтсби необычайно велика, вся она была покрыта плотным слоем подростков. Выглядели они очень весело, довольные рожи там и сям — как же, на парти нет ни одного взрослого.

«Эдвард! Эдвард! Иди к нам!» — закричали дети, сидящие вокруг кальяна. Среди них было несколько подростков, приехавших в автомобилях с Генри из Коннектикута, они меня уже хорошо знали, в частности, мальчик-режиссер и его смешная герл-френд. Всеобщее внимание при этих возгласах на некоторое время обратилось на меня. Перешагивая через торсы и туловища, становясь на руки и ноги подростков, хаузкипер пробрался к кальяну, дети потеснились и дали мне место на полу. Кто-то с готовностью протянул мне гибкую трубку с мундштуком на конце. Заведовал курением мальчик в парике, платье и черных чулках.

Я с удовольствием затянулся. Гашиш у них был неплохой, ничего не скажешь, оттянув свое, хаузкипер зажал мундштук рукой и передал его следующему от него по кругу соседу. На меня взглянули все те же насмешливые глаза. Она сидела на одном из наших качающихся кресел, а в ногах у нее восседал рыженький красавец — мальчик-актер, игравший в их фильме главную роль — школьного Фауста, которого соблазняет Мефистофель-Генри. Мальчишка весь был сонно-наглый, он обнимал одну из молоденьких ног моей незнакомки и поглаживал ее. «Юный развратник», — подумал я с ненавистью и, передавая ей мундштук с кишкой, чуть-чуть улыбнулся ей снизу с пола. Она улыбнулась мне в ответ, не энергично, а так загадочно-издали, улыбнулась, мерцая…

Далее события помчались вперед с катастрофической быстротой, или, если продолжить ряд лошадиных сравнений, то как взмыленные кони. Впрочем, событий никаких особенных не случилось, хаузкипер накурился дарового гашиша до полной потери чувства реальности, но и они все были stoned, вне сомнения. Это были богатые дети, господа, и потому гашиш у них в ту ночь так и не кончился, мальчик в черных чулках неутомимо доставал все новые и новые куски из металлической коробки. Мальчик сам был уже прилично stoned, хорош — сидел так, что платье сбилось ему чуть ли не под мышки, расставив ноги широко в стороны, как некогда сиживала Дженни, и можно было хорошо рассмотреть его вполне внушительный член, — он был рослый мальчик, я время от времени с тупым интересом на его член и поглядывал. С незнакомкой, так мне никем и не представленной, поэтому я не знал ее имени, мы еще некоторое время пообменивались улыбками, позднее еще кто-то втиснулся между мною и ею, потом появилось еще чье-то плечо в зеленом мундире, ведь это был костюмированный бал, не забывайте, и я видел ее — вернее, часть ее платья, только в просветах между торсами и головами. Теперь у ее ног сидело уже три мальчика, как бы пажи у ног Прекрасной Дамы, что же, она этого поклонения заслуживала.

«Наша компания у кальяна», как я о них думал, все время видоизменялась, появлялись новые лица, уходили, опять приходили, но ядро оставалось неизменным — мальчик в парике и черных чулках, мальчик-режиссер, один из рабов, тот, что поменьше, и я. Мы были только небольшой частью шумящего и волнующегося моря детей-подростков. Около гигантской чаши с сангрией (видела бы Дженни, что мы сделали из ее домашней приличной керамической чаши, где она обычно замешивала свой хлеб, сосуд греха) была своя компания, очень активная, активнее нашей. Они, по-моему, слили в свою сангрию в конце концов всю водку и виски, которые я им дал, и добавили еще сахара, дети, как и старики, любят сладенькое. Потом, после парти, Ольга не могла оттереть пол в этом месте — сладкие пятна как бы проели паркет.

Что-либо связное услышать в этом шуме, дыме и полутемноте было невозможно, все разговоры сводились к чему-то вроде: «Как ты себя чувствуешь, man, a?» — «Great, man, невероятно, никогда не чувствовал себя лучше!» — «Nice hash, man!» — «Да, great hash!..» — далее следовал беспричинный хохот, всякие несмешные для постороннего человека замечания, от которых мы все лежали.

Вы должны быть сами stoned, чтобы оценить беспричинное веселье накурившихся гашиша или марихуаны людей. «Great hash…» Богатые дети вокруг меня говорили интонациями и на жаргоне обитателей отеля «Дипломат», пытались говорить.

Мальчик-режиссер и его герл-френд занялись своими прямыми обязанностями — стали снимать фильм. Я забыл сказать, что они должны были снять сцену «оргии», то есть Фауст, утонувший в разврате, прожигающий свою жизнь среди куртизанок, Генри-Мефистофель привез его (в миллионерский дом?) показать ему мир наслаждений. Мою незнакомку включили тоже в сцену «оргии», сняли ее одну из первых, и мальчика — главного героя у ее ног. С другими красавицами Фауст снимался, обнимая их или держа их на коленях. Незнакомка, очевидно, вызывала у них такую же робость, как и у меня. Далее дети завели арабскую музыку Дженни, она годится на все случаи жизни, арабская музыка, и две одетые будто бы в арабские костюмы девочки стали змеями извиваться невдалеке от нашего кальяна, нас по этому случаю временно выселили. Девочки эти изображали гурий рая, а мальчик Фауст сидел в позе лотоса, курил гашиш и расслабленно, «с негою во взоре» наблюдал за ними. «У них будет их фильм, — думал я, — а что будет у меня?»

Постепенно стало происходить как бы расслоение общества, обычное на всех парти, кто-то уже ушел или уходил, какие-то парочки стали тихо исчезать. Я не думаю, чтобы они направились все ебаться в темные углы доверенного мне дома, но многие все же пошли. Моя незнакомка на время исчезла из ливинг-рум, где-то пребывала, но затем объявилась опять. Мне, может быть, нужно было отойти от проклятого восточного зелья, от мальчика в черных чулках, с которым мы уже понимали друг друга не только без слов, но и без движений, обменивались биотоками, передавали мысли на расстоянии, но трусость и гашиш разложили меня на лопатки, я лежал и не дрыгался. «Ну что я ей скажу… — думал я, — ну что, она же знает, что я слуга, ей наверняка уже сказали, я видел, как она беседовала с Генри и другими ребятами о чем-то, взглядывая в мою сторону». «Была бы она не так ослепительна, — думал я, — честно, я не боялся бы, будь она чуть похуже, а не такая блистательная…» Короче, я все более и более комплексовал и даже вдруг обнаружил себя сидящим там же, у кальяна, погруженным в грустные мысли о том, что я уже старый в сравнении с ними, одинокий, и никаких у меня связей с толпой детей нет. Никаких. Они отдельно, и я отдельно.

Я решил встряхнуться и встал — окинул взором поле битвы — детей значительно поубавилось. Может, все они переместились вниз, откуда я знал, это был первый мой подъем за весь вечер, ноги еле слушались меня, затекли. Только поднявшись на ноги, я понял, до какой степени я stoned, только привычка позволяла мне двигаться и не отключиться в сон или не начать блевать. «Нужно подвигаться, — решил я, — и все же попытаться себе кого-нибудь найти, затащить кого-нибудь в постель». Если мое состояние не самое удачное для высоких философских прозрений и сомнительно даже, чтобы оно годилось для нормальной членораздельной беседы на любом языке, в том числе и русском, господа, оно было вполне подходящим и даже желательным для постели. И я пошел вниз, с обходом, как ночной сторож и хаузкипер, заглядывая по пути во все комнаты…

Везде были пары, пары тинэйджеров в различных стадиях сближения. Правда, только в одном случае происходил неоспоримый половой акт, а именно в святая святых — в кабинете Стивена, один из кожанокурточных верзил, я всегда был уверен, что они самые бравые, обратил на меня разгоряченную физиономию и ухмыльнулся. Под мышками у него, по обе стороны его колючей головы, торчали гладкие девичьи ножки в туфельках на остром и длинном каблуке. Я не увидел головы молодой особы, голову ее юный негодяй затолкал постепенно своим членом куда-то в угол зеленого дивана Гэтсби, только кусок смятой юбки и ужасно непристойную, скатившуюся с края дивана очень голую девичью ляжку.

Обход мой поверг меня еще в большее уныние, лучше бы я его не совершал, и остался у кальяна, и еще бы покурил с уже совершенно ни хуя не понимающим мальчиком в черных чулках, и там бы и свалился. Больше половины детей исчезло, а оставшиеся энергично предавались греху или были на пути к греху, а я, как старый сумасшедший дядюшка, глупо улыбаясь, шаркал между молодыми парами — так я подумал о себе тогда, помню ясно. К тому же я не видел свободных девушек, во всяком случае, ни единой одинокой женской фигуры не было, я упустил момент, не применил свой прием обмана моей же трусости, не подошел первым ни к кому. «Ведь было множество хорошеньких девушек среди детей, — клял я себя, — что же ты, болван, слуга Эдвард, не нашел себе пиздюшку, молоденькую и теплую? Ведь все они смотрели на тебя дружелюбно, не относились к тебе как к слуге, очевидно, и Генри похвалился приятелям, что даже хаузкипер у них писатель. Какого же хуя ты терял время, рефлектировал, слабая ты душа! Мудак слабенький, а еще авантюрист!» — ругал я себя нещадно.

В довершение всего, когда я собрался взять на первом этаже элевейтор и опять подняться в ливинг-рум, элевейтор проехал мимо меня вниз, в бейсмент, и, к своему ужасу, я успел заметить сквозь круглое окошко элевейтора мою незнакомку и кого-то в белом пиджаке. У меня упало сердце. «В бейсмент», — подумал я и на некоторое время затих, пытаясь понять случившееся. Зачем мужчина и женщина едут в бейсмент? Иной раз, экзотики ради, я ебал некоторых свои девочек в духоте бейсмента. Я вообще ебал их во всех частях нашего дома: в ванной босса, на лестницах, в ТВ-комнате, смотря одновременно на нашем огромном экране ночные фильмы о дьявольщине. Но это я. Мне — можно, думал я. К своему сексу я отношусь легко. Но мне было ужасно почему-то больно, что незнакомка моя, я считал ее своей, моя юная грация, моя девушка в шиншиллах будет ебаться в бейсменте с белым пиджаком. Мне представилось это зрелище похабным и ужасным, посему я некоторое время постоял, раздумывая перед дверью элевейтора, отыскивая спешно выход из этой ситуации. Выхода, оказывается, не было, я не мог предотвратить ужасное. Что я мог сделать, не мог же я спуститься вслед за ними в бейсмент, и, если бы спустился, что я мог сказать? Я представил себе, как эта сцена будет выглядеть, даже если они ебутся, и что? Он, очевидно, повернет ко мне голову, как тот кожанокурточник в кабинете Стивена, и ухмыльнется, а она — напротив — отвернется… Нет, даже лучше, такая вызывающая молодая блядь, безусловно, повернется ко мне лицом и будет глядеть на меня насмешливо-издевательски в то время, как ее ебет белопиджачный мальчишка.

В этот момент элевейтор проехал мимо меня вверх, и я не успел, погруженный в свои мысли, увидеть, в элевейторе ли они — моя незнакомка и ее белый пиджак — или еще кто-то вызвал элевейтор с одного из верхних этажей и он поехал наверх пустой. Пытаясь внести ясность в свой мир, я побрел по лестнице вверх, добрался до ливинг-рум, но там их не было, только поредевшие остатки сангрийников да упрямый мальчишка в чулках, как пиявка присосавшийся к мундштуку кальяна, все так же сиротливо дымил. Расстроенный и разозленный хаузкипер хватил пару бокалов сангрии один за другим и подсел к мальчишке. «Точно, они в бейсменте, — подумал я, — где же еще?» Единственную надежду на то, что незнакомка не там, давало мне то обстоятельство, что, когда я поднялся на третий этаж, элевейтора там уже не было, он или проехал вверх или опять проследовал вниз, так что могло оказаться, что они, скажем, проехали на пятый этаж и вышли на крышу. «Романтически стоят сейчас на крыше и держатся за руки, смотрят на звезды», — утешал я себя. Но дьявол сквозь гашишный дым шептал мне с удовольствием: «За руки, русский дурачок, Иванушка Пизделеев! Да они давно валяются в бейсменте на старом матрасе, ты сам приспособил его — положил в дальний угол, к окну, за старую гладильную машину — там рядом горячая труба, и белопиджачник ебет ее, поставив на колени, здоровым своим хуем, если детям порой не хватает чувственности, то здоровья им хватает — хуй у подростков всегда стоит…»

«Фу, дурь какая, — вдруг опомнился я, — это я, интеллигентный человек, еще вчера работавший в поте лица своего над новой книгой, одержимый обычно светлыми мыслями, сижу сейчас страдающим куском мяса, и на уме у меня какая-то молоденькая нимфетка. Какого хуя!» Я разозлился на себя самого, и встряхнулся еще раз — выпил сангрии, и решил поговорить с мальчиком в черных чулках.

Я переоценил самого себя, господа. Я уже был в состоянии полной невесомости, и если думал я более или менее ясно, хотя и не о том, о чем мне следовало думать, то говорил я самодовольную чушь, я это понимал, но ничем не мог себе помочь. Я пытался представить себя мальчику в чулках очень важным человеком, я ему сообщил по секрету, что я не только хаузкипер, но и… телохранитель самого Гэтсби, а на сегодняшний вечер и Генри. Это была такая несусветная выдумка, что я сам поморщился от безвкусия своей лжи, сообщая ее мальчику в чулках, мы тупо сидели плечом к плечу. Но юноша в чулках, слава Богу, был не в лучшем состоянии, чем я, он только сказал «Yes?» и затих, присосавшись к мундштуку. Может, он в это время вместе с Лоуренсом Аравийским пересекал пустыню — откуда я знаю.

— В наше время богатые люди никак не могут обойтись без телохранителей, — продолжал я, больше обращаясь к самому себе, чем к мальчику в чулках. — Множество случаев kidnapping, случившихся на территории Соединенных Штатов, заставили Стивена Грэя нанять меня. Я получил специальную тренировку, — говорил я, — еще в Советском Союзе, — неожиданно для себя прибавил я, поддав этим самым пикантности в свою биографию. Мальчик в чулках должен был понимать меня, как он хотел, — может быть, я был десантником там у себя в России, или еще более заманчивая перспектива открывалась для чулочного мальчика — подумать, что я окончил шпионскую школу…

Совершенно охуев, ни к селу ни к городу, я растерянно вдруг прибавил, что у меня есть пистолет, и замолчал. Мальчик в чулках заснул с мундштуком в руке. Может быть, они с Лоуренсом шли в атаку сейчас там в своей Аравии, с саблями наголо.

В комнату вошел очень пьяный и, как мне показалось, одинокий Генри и заплетающимся языком сказал, что он сейчас упадет. Я моментально оживился: вспомнив, что я его bodyguard, вскочил, схватил ничего не подозревающего Генри и поволок его в отцовскую спальню, на дверь которой, как и на дверь моей комнаты, мы повесили табличку «Не входить! Master bedroom!». Я стащил с Генри пиджак, развязал ему бабочку, снял с него туфли и всю остальную одежду и уложил его в постель. Он что-то протестующе бормотал, но мною уже овладел служебный пыл, и я его уложил, хотел он этого или не хотел. Я выключил свет в комнате, вышел и прикрыл за собой дверь, Генри из темноты что-то жалобно пытался мне объяснить, но я не слушал. Как верный телохранитель, я уселся на пол под дверью спальни и некоторое время просидел так, не знаю, правда, сколько времени.

Когда я вдруг очнулся от соучастия в очень запутанном гашишном сне, я обнаружил, что в доме тихо. Заглянув в ливинг-рум, я увидел, что даже мальчик в чулках спит, положив голову на наши жесткие арабские подушки и выронив змею кальяна. Все остальные, очевидно, спали уже давно. Как приличный слуга, я решил обойти дом перед тем, как отправиться ко сну, я спустился вниз — на первый этаж; в солнечной комнате прямо на полу и на двух диванах спали несколько человек. Я тихо прошел к парадной двери, она, конечно же, оказалась не заперта. Я запер дверь и выключил свет на лестнице (одной кнопкой выключается свет во всем коридоре, от пятого этажа до первого), взял элевейтор и поднялся на свой четвертый этаж. Из гостевой комнаты на четвертом этаже слышался тихий храп или стон.

Я повернул ручку двери моей комнаты и вошел в темноту.

— Не зажигай свет! — сказал мне женский низкий голос.

На своей кровати я различил темную фигуру, и слабо светился огонек сигареты.

Теперь мне уже иной раз кажется, что это была не она, какая-нибудь другая девочка, на которую я не обратил внимания во весь вечер, но тогда, несмотря на темноту, у меня не было никаких сомнений. Шторы на окнах были опущены, я никогда не опускаю шторы, господа, если я буду спать с опущенными шторами, то мой босс Стивен Грэй никогда не дождется утром своего кофе. Шторы, конечно же, опустила юная любительница приключений.

— Подойди сюда! — сказала она глухо.

Огонек сигареты поплыл вниз и раздробился на мелкие части на уровне моего столика — потушила сигарету, там у меня стоял подсвечник со свечой, раздавила окурок о подсвечник. Я пошел к своей кровати, на ее голос, я уже понял, что к чему, несмотря на обилие гашиша и сангрии в моем организме, я соображал быстро — юная экзальтированная особа, начитавшаяся эротической литературы, без сомнения, решила расширить свой опыт — испытать новые ощущения, поебаться со слугой. Мы все мыслим шаблонами. Так же как я неосознанно поступал шаблонно-классически, когда искал себе здесь девочку, слуга, желающий отомстить «им», выебать «их» девочку, сунув свой хуй в принадлежащую им теплую щелку, она тоже разыгрывала классический вариант. Господа ведь всегда ебутся со слугами, молодые барчуки традиционно ебут горничных, а пятнадцатилетние девочки, роняя слюну, поглядывают на панталоны дворецкого или садовника. «Какая храбрая!» — подумал я о ней с уважением, много храбрее меня, хотя «подойди сюда» она произнесла, пожалуй, с излишней жестокостью, слишком нервно, но все равно, очень храбрая любительница приключений.

Я подошел. Лицо у нее было горячее и странно холодными были губы — она, наверное, очень волновалась, почти не дышала, но через все волнения и с замиранием сердца, наверное, она делала то, что она хотела. Она погладила меня рукой по лицу, нашла в темноте лицо, потом ее руки спустились на мою шею и грудь. «Прохладные юные руки», — подумал я. Я знал, что она будет делать. В наше время, когда мы все черпаем свой опыт в основном из кино и ТВ, я знал, что она расстегнет мне рубашку. Да-да, она, послушная моим мыслям, расстегнула мне рубашку — сколько подобных сцен наблюдал я в моей жизни, и в кино, и в реальности. Впрочем, что вы хотите, придумать нечто совсем иное в этой области невозможно, да и в ее шестнадцать или семнадцать лет, какая она бы ни была любопытная блядь, но мой опыт куда громаднее.

Пока я рефлектировал, юная хулиганка уже расстегивала ремешок на моих белых джинсах и целовала мой живот. Щекотание ее теплых волос по животу выключило, слава Богу, мой мыслительный аппарат, и мне стало вдруг так приятно и жутко томительно, потому что я ждал, что вот сейчас, с секунды на секунду, она дотронется до моего члена своей ручкой. А потом (мне даже стало страшно) она возьмет мой исстрадавшийся за вечер член в свой девичий чистый ротик. «Там у них тепло», — мерцали во мне слабые мысли старого развратника.

Вы думаете, юная особь хоть на йоту отклонилась от киношно-телевизионного варианта? Нет. Она да, дотронулась ручкой, и она да, взяла мой член к себе в рот и стала старательно сосать его, другой рукой время от времени поглаживая и подергивая меня за яйца, как ее научил, возможно, кто-нибудь из старших подруг или она украдкой прочла в дешевой порнографической книжонке, грязная маленькая богатая девочка. Потаскушка.

Я стоял перед ней, и корчился от удовольствия, и держал ее почему-то за уши, теплые маленькие ушки, и время от времени глубоко надвигал ее голову на мой хуй. Она беспомощно взглатывала хуй, но после двух-трех таких глубоких заглатываний она закашливалась и вынуждена была некоторое время лизать и сосать только головку члена, отдыхала. Сосание хуя — великое искусство, немногие им владеют. «Старайся, старайся!» — думал я, ритмически надвигая ее голову на мой хуй. Маленькие скользкие ушки норовили выскользнуть из моих рук, но я все же удерживал их за самые уже кончики, за мочки.

Ей очень хотелось, чтобы я кончил, и проглотить потом соленую сперму русского слуги. Какое, право, удовольствие и невероятное унижение, чего она и искала. Или размазать сперму по своему прекрасному личику. А потом записать в своем тайном дневничке, хранящемся где-нибудь вдали от глаз папы и мамы, под ковром, как она проглотила целый «стакан спермы восточного варвара» — что-нибудь в этом духе — «свежей спермы». Я руку даю на отсечение, что она потом записала этот эпизод…

Я не кончил от ее хуесосания, хотя мне было невероятно хорошо, и она была такая энтузиастка, что недостаток техники с лихвой окупался ее энтузиазмом. К тому же от нее так чарующе пахло молодыми какими-то духами, ее оголенные руки и лицо смутно светились в темноте, что во всей этой сцене я стал находить даже что-то мистически-священное, стал представлять ее как бы религиозным ритуалом. Я боялся шире подумать о себе и о ней, чтобы не потерять эрекцию, я ее не потерял, но кончить я не мог. Кроме того, что я всегда трудно кончаю от хуесосания, я еще проглотил столько гашишного дыма, что оргазм был просто невозможен, и мы согласно приостановились, поняв это. Я взял ее за нежный подбородок рукой и погладил ей шею, хотел раздеть ее и положить, как вдруг она вскочила, сама взяла мою руку и сказала: «Пойдем!» Очень нагло и весело сказала, успокоилась, сучка, освоилась с тем, что совершает грех со слугой. Мы ощупью вышли в темный коридор и вошли в слабо освещенный черной (!) лампой элевейтор. Генри собственноручно заменил нормальную лампу дневного света черной, дети хотели иметь настоящую оргию. Юное чудовище вошло первым, я вошел за ней, придержав чуть-чуть тяжелую железную дверь (на четвертом этаже она всегда ужасно стучит), и мы поехали… Куда? Ну конечно, в бейсмент, куда же еще могла тащить меня эта маленькая блядь. В элевейторе я пытался заговорить с ней, я было открыл рот, начал фразу, хотел сказать ей, что весь вечер собирался к ней подойти, но после первого же звука «я…» она прикрыла мне рот ладошкой. Я покорился.

Мы вылезли в темноту и в духоту. Я знаю свой бейсмент прекрасно и потому повлек ее в сторону матраса на ощупь, не включая света, но она, к моему удивлению уперлась и потащила меня в другую сторону. Слева от элевейтора существует дверь, ведущая в небольшой машинный зал нашего элевейтора, там за решеткой опасно крутятся зубчатые колеса, а пройдя мимо машинного зала, можно попасть в еще одну, самую отдаленную комнату, заваленную старой мебелью. Это там во время первой и последней ссоры с Гэтсби я скрывался от него и пил содовую воду.

Дитя втащило меня туда. В комнате было очень темно, но чуть-чуть все же пробивался свет ночи через подвальное затекшее грязью окно. Мы спотыкались о всевозможные предметы, сваленные на полу, доски, банки с краской, части кресел и стульев. Дама протащила меня к самому окну, там остановилась и задвигалась, бросив мою руку. Воняло старым деревом, чуть плесенью, немножко отдавало холодным грубым камнем — стены были сложены из камня, даже не из кирпича. Я наконец понял, что она делает: она раздевалась, она сняла трусики с себя, переступила через них, попрыгала на одной ноге, уцепившись за меня, и рукой стащила трусики, зацепившиеся за туфлю. Волнение, очевидно, вернулось к ней, нервно хихикая, она вдруг повернулась ко мне спиной, наклонилась, легла на что-то грудью, выпятила попку в мою сторону и вдруг взмахнула подолом своего платья сзади — получилось, что она его задрала, — в темноте передо мной неожиданно обширно белела крупная девичья попка, а вниз спускались колоннами ее ножки.

Я несколько даже смутился от прыткости и нахальства, пока не вспомнил, что видел подобную сцену в каком-то порнографическом фильме. Правда, там не было бейсмента, и не было слуги, и героиня не сама так вот вдруг встала, а ее поставили. И я разглядел теперь, на что она облокотилась — на детский стульчик-столик, знаете, куда сажают младенца и закрывают его специальной доской, чтобы он не вывалился, а на доску ставят уже тарелку с едой. Так вот, она легла на столик грудкой, расплющивая ее на этом детском предмете, применив его неожиданно для своих нимфоманских целей. Браво!

Впрочем, я скорее иронически называю ее нимфоманкой, господа. Она была, несомненно, Искательница Приключений — сумасшедший и неукротимый дух, который иногда вселяется в женщину, и тогда держись, окружающие! Не даст никому покоя еще лет сорок, нимфоманка по рождению и убеждениям, думал я, вставляя свой член в ее щелку. В довершение всего она была колючая, ее пипка, и бритая, а, можете себе представить? Она, наверное, только сегодня утром выбрила себя начисто.

Я показал ей, господа, все, что я мог, возбужденный ее чарующим бесстыдством. Надеюсь, она до сих пор считает, что со слугой куда интереснее ебаться, чем с представителями ее класса, если она что-то в этом понимает, ведь могло оказаться, что любопытства у нее больше, чем желания, что у нее куда более испорченное воображение, чем развитая сексуальность. Не знаю, если у нее не было развитой сексуальности уже, значит, она искусно притворялась. Она подвывала тихо и нежно, хуй мой все переворачивал и размешивал там внутри ее интеллигентной пухлой дырочки, все ее заветные глубины. Я чувствовал свой хуй так тяжело налитым кровью, что, казалось, он сейчас расползется вдруг с головки, как перезрелый банан, так он был у меня напряжен. Есть восхитительное чувство предела, и когда я жестоко натягивал ее, отъевшуюся на капиталистических папа-маминых хлебах попку на себя, надвигая ее на мой хуй, я чувствовал — это все, предел жизни — ее самое крайнее выражение — вот это белое горячее мясо, до отказа надвинутое на мой член, обнимающее собой каждый миллиметр моего хуя.

Я ебал ее и ебал, я не сомневался, что я в нее кончу, я бы и убил ее, наверное, если бы таким способом мог достичь оргазма. Мне нужно было швырнуть свое семя далеко-далеко туда ей в ее слизистую глубину, в маленькие ее розовые складочки где-то там, у самого, быть может, ее сердца, но я хотел довести себя до состояния, когда я уже буду не в силах терпеть, чтобы мой хуй весь как бы взорвался в ней.

Я так кончил в нее, что мне показалось: несмотря на несомненно принимаемые интеллигентной юной блядью лучшие в мире, самые современные таблетки от беременности, или что там еще последним изобретено в этой области, мне показалось тогда, что моя сперма прошибет все эти преграды и она родит от меня. Коня ли, кентавра, но уж точно что-то копытное и горделивое.

Мы некоторое время простояли склеенные там, тяжело дыша, я думал, что свалюсь на пол, силы внезапно меня покинули, дико вдруг заболели ноги, мышцы ног, их как бы стянуло судорогой. Белые джинсы мои я и она втоптали в пол, почти растоптали, они смутно белели на полу…

Кое-как мы разлепились, она сползла с детского столика и перекатилась к стене, прислонилась к ней. Мы нащупали друг друга в темноте, протянули руки друг к другу, дотянулись и поцеловались в губы, в первый раз за все время, и стояли обнявшись, все еще тяжело дыша, уже близкие люди, я и она. Она мне несказанно нравилась, эта отчаянная девочка, еще как нравилась.

Она задвигалась первой. «Подымайся к себе в комнату! — сказала она хрипло. — Я сейчас приду». И тут же, отвечая на мой непроизнесенный вопрос «Куда ты?», добавила: «Мне нужно забрать мои вещи в кухне, я бы не хотела, чтобы ребята узнали, что я здесь». И она, грациозно подобрав свои трусики, вышла из темноты в еще большую темноту. Я втиснулся на ощупь в элевейтор.

Я даже не спросил ее, а знает ли она дорогу на кухню из бейсмента. Наверное, она знала.

Я прождал ее ровно десять минут, господа, и когда она не пришла, я спустился вниз, хотя, откровенно говоря, вовсе не надеялся ее там найти. Все было ясно — меня выебали и бросили. Использовали, как слугу, и бросили.

Естественно, там ее не было, в кухне, еще чего. Я было начал заглядывать в комнаты, зашел в ТВ-рум, там спали на полу какие-то ребята, но потом прекратил это бесполезное занятие, налил себе вермута, бросил туда пару кусков льда и пошел к себе наверх. Я сел за свой стол, старый Линдин, я его приволок из бейсмента еще в первые дни, после того как вычистил комнату от остатков Дженни, слуге, конечно, стол не нужен, писателю же необходим, с тех самых пор стол стоит возле окна. Я поднял штору, сел за стол и стал глядеть в окно. В саду начинало светать, занималась апрельская розовая зорька, видна была оконечность острова Рузвельта впереди и дальше виден был маячок на скале и открытое туманное водное пространство.

«Хорошо, — думал я, — я тоже получил удовольствие, если уж на то пошло, еще и какое!» Но как я себя ни убеждал, что мое удовольствие было, во всяком случае, не меньше ее удовольствия, мне эта арифметика не помогала, мне было грустно. Уже одно то, что она оказалась способна на такое приключение, смелая молоденькая блядь, делало ее для меня бесповоротно привлекательной. Причем во время акта она была пассивна как только возможно — отдавалась, одевалась, пятилась на мой хуй. «Как раз моя девочка… — думал я свою грустную думу, — ни одного ведь лишнего движения не сделала за все время, все как нужно, как чувствуется. Потерять такой экземпляр! Эх!»

Кое-как я уснул, натянув на глаза желтый свой пуховик, наш желтый пуховик, тревожным уснул сном.

Наутро, естественно, оказалось, что дом весь поставлен кверху дном. Впрочем, приглядевшись, особо серьезных повреждений я не обнаружил, кроме одного. Какой-то мудак попытался потушить свою сигарету о наш ТВ-проекционный экран, пятно длинное и гадкое зияло посередине экрана. «Об этом придется доложить Нэнси, что делать, но позже, в понедельник, когда появится Линда», — подумал я. Я же был занят в то утро проблемой куда более важной для меня — как выведать у Генри, кто эта юная особа, ее имя, и что она делает, и может быть, где она живет. Она была мне нужна, именно она.

Я спросил Генри, улучив момент, как бы между прочим, кто такая была девушка в черном платье с оголенными руками, очень красивая и взрослая, та, что сидела рядом со мной в ливинг-рум, курила гашиш? Не мог же я сказать — которую я ебал в бейсменте. Генри спросил: «А кого ты именно имеешь в виду, Эдвард? Насколько я помню, несколько девушек были в черных платьях». Я стал ему объяснять, но мы запутались, потому что он, как и следовало ожидать, не помнил, кто сидел со мной рядом, когда я курил гашиш. Когда же я напомнил, как он встретил эту девушку, раскрыв объятья и сбегая с лестницы, Генри как будто бы начал что-то припоминать, во всяком случае, его лицо выглядело припоминающим лицом. «Рене?» — спросил он и поглядел на меня снисходительно, как мне показалось. «Та, что ушла с Грегори?» Я сказал, что я не знаю, кто такой Грегори. Генри этот разговор явно начал надоедать, но, как воспитанный мальчик, он терпеливо объяснил мне, что Грегори — младший брат сенатора от штата Икс. «Он пришел позже всех, — сказал Генри, — высокий блондин в белом пиджаке».

Впервые в моей жизни я ничего не мог сделать, был бессилен распутать эту историю. Если моя незнакомка — Рене и она ушла с парнем в белом пиджаке, а Генри утверждает, что видел, как они уходили, следовательно, произошло это до того, как я уложил Генри в постель. Но если она ушла, то как она оказалась у меня в комнате через час или даже два после того, как она ушла? Поразмыслив, я, однако, понял, что она могла свободно вернуться, и даже вернуться незамеченной. Дверь-то ведь была открыта, я сам, закрывая ее, нажал на кнопку. Знаете, в замках есть две специальные кнопки-предохранителя, одну нажмешь, и замок в нормальном режиме, нажав другую, возможно после этого открыть дверь снаружи, следует только повернуть ручку двери. И тогда и сейчас вечно торопящийся Гэтсби, выбегая проводить своих гостей, нажимает именно на эту кнопку. Ему лень вынуть ключ из кармана, я его понимаю, но он почти всегда забывает вернуть замок на нормальный режим, утром часто оказывается, что мы так и спали всю ночь с открытой дверью. Любой прохожий, которому придет в голову повернуть ручку двери с улицы, может спокойно войти в дом.

Я еще повоевал некоторое время против судьбы, я попытался достать «ее» телефон у Генри, разумеется, не спрашивая его об этом, я стащил у него из кармана пиджака записную книжку. Это было легко сделать — Генри еще более рассеян, чем Гэтсби, я спустился с книжкой в бейсмент, в мое укрытие, и после долгих поисков, в книжке у него царил необычайный хаос, фамилии, и имена, и цифры наплывали друг на друга, все же обнаружил имя Рене и ее телефон, адреса не было. Я уже сомневался, что меня выебла и бросила именно Рене, может, другая девочка? В конце концов, я был очень stoned и пьяный, и везде, где мы с ней находились, была кромешная тьма. Единственное место, где я видел ее «на свету» — в элевейторе, если считать светом черную оргиевскую лампу. И за ту, наверное, минуту, вряд ли мы провели в элевейторе больше времени, я не рассмотрел незнакомку. Очки-то свои я оставил в комнате, да и занят я был другим — своим хуем и желанием, по-моему, целовал ее в шею.

Я позвонил Рене, и было занято, господа, у нее. Сердце мое убыстрение забилось, бедное мое сумасшедшее сердце. Я стал спешно придумывать, что я ей скажу. Не мог же я ей вдруг объявить: «Ну что, авантюристка, почему ты сбежала?» или «Ну что, молодая блядь?» Я позвонил еще через некоторое время, но на сей раз никто не отозвался. Я позвонил еще вечером, и тоже безрезультатно. Постепенно у меня накапливаются свои счеты с телефонными аппаратами. Я все больше и больше их ненавижу. На следующий день утром на мой звонок ответила служанка. Она вначале спросила мое имя и кто я. Я соврал, что я приятель Рене, голос у меня очень молодой, мне все это говорят. «Рене уехала с родителями в Европу, вернется только в октябре». И служанка назвала городок, кажется, на юге Франции.

Я, пожалуй, не смогу ее найти никогда, если она этого не захочет сама. Ведь даже если я дозвонюсь ей, что я скажу, и если даже наберусь наглости и напомню ей мягко о происшедшем будто бы со мной и с ней, она просто скажет, что я сумасшедший и наглый слуга. А если захочет сказать больше, то назовет меня сексуальным маньяком и бросит трубку. Она даже может сделать мне гадость, если захочет — позвонит самому Гэтсби и скажет, что его хаузкипер сошел с ума и вообразил… «можете представить, Стивен, что я…». Она, конечно, не скажет: «поеблась с ним в бейсменте», но скажет, что я сексуальный сумасшедший и пристаю к ней. В этом случае Гэтсби меня, вероятно, все же выгонит, не поможет и Ефименков в таком деле, нет.

Она, бесспорно, начиталась книжек и насмотрелась порнофильмов, куда она, вероятно, ходила, натянув какие-нибудь старые тряпки и накрасившись до невозможности под блядь. Ходила и небось ждала, что кто-нибудь ее там выебет. Сидела и дрожала от страха, глядя на спины одиноких мужиков, всякую минуту ожидая, что сейчас обладатель одной из спин подсядет к ней и положит руку на колено или сразу на пизду. Но вряд ли она там кому что-либо позволила, даже если подсаживались. Я понимаю, боязно, можно действительно наткнуться на хуй знает кого, даже на убийцу-психопата. Со мной дело было совершенно безопасное, не порнокинотеатр, открытый для любого урода, но дом ее приятеля, а я его слуга. Кое-что она, наверное, слышала обо мне от Генри или от пары его друзей, а если и не слышала, я был вполне с виду безобидное, но и здоровое существо. Cute, как говорила Дженни и другие женщины и девочки. Миленький.

Детективное это дело мной уже закрыто — преступника найти не удалось. Вернее, простите, преступницу найти не удалось. К моему жуткому до слез сожалению.

Вся моя жизнь на протяжении нескольких последних лет — это тоска по «action», по действию. Если, а я очень на это надеюсь, цивилизация наша начнет разваливаться в ближайшие пару десятилетий, я, конечно, найду себе применение тотчас, буду наверняка не из последних удальцов среди удальцов мира. Но пока единственное, что мне остается, — это писательство и секс — эти единственные две сферы, в которых человек, если он смел, до сих пор еще может проявить себя более или менее свободно. Все другие области давно патрулируются цивилизацией до мельчайших улочек и тупичков. И писательство, и секс, бесспорно, тоже порабощены и зависят от цивилизации, от социального, но щели все-таки в машине есть. Или еще есть, или уже есть. Во всяком случае, они еще не умеют контролировать наши мысли, их гении в белых халатах еще не доискались до способа читать под нашими черепными коробками. Они давно подслушивают наши телефонные разговоры, роются в наших бумагах, но мысли они еще не читают. Хотя я совершенно уверен, что уже идет лихорадочная работа в этой области, и гении в белых халатах добьются своего, я верю в человеческий гений. Дай мне Бог умереть раньше этого великого открытия, ибо тогда уже хуй попишешь и поебешься на свободе.

С писательством у хаузкипера господина Стивена Грэя не очень движется. Американские издательства одно за другим отказываются печатать мою книгу. Может, они сговорились с моей бывшей подругой Сэрой? Хотя у меня давно уже начался зуд перемен, опять хочется переместиться на следующую ступеньку жизни, зуд честолюбия, я вынужденно сижу в слугах, и жизнь моя в миллионерском домике, войдя во второй год, совершает как бы второй круг. И это уже рутина, мне неинтересно, и я посматриваю по сторонам, куда бы свалить, — неугомонный господин Лимонов Эдвард. Уже все, с кем я когда-то начинал жизнь, — угомонились, кто в тюрьме, кто в семье, остановились, во всяком случае, даже Елена как будто устала и живет замужем за европейским своим аристократом и разве что изредка позволяет себе небольшие любовные приключения. Но не я.

Издатели отвечают Лайзе приблизительно одно и то же, что-то вроде «Роман господина Лимонова слишком пугающий, его герой слишком негативен». Внутри себя, в глубине души я считаю, что они правы, отказываясь публиковать мой роман. В сущности говоря, я их враг, и такие книги, как моя, разрушают если не цивилизацию, то по крайней мере веру в нее, так что логично их не печатать. Но борьба есть борьба, посему я всеми силами стараюсь выиграть. Я давно уже не реагирую эмоционально на отказы, агентша методически посылает книгу в неохваченные еще книгой издательства, а если Лайзе надоест эта работа, я не умру от разрыва сердца. Я буду искать, и найду себе нового агента, и начну все сначала. Они жадны до денег, и они меня купят в конце концов. Я упрямый. Но, к сожалению, я еще и very sensitive, как отметила некогда моя подруга Дженни, и время от времени мне становится тошно, тогда я убегаю куда глаза глядят, как безумец, и чаще всего ищу облегчения в сексе.

Последний раз тошно было мне совсем недавно — после истории с Наташкой и кровью в ванной. И попал я в бордель. Причина была не в Наташке, вообще особой какой-то причины для душевного расстройства у меня не было, явной то есть не было, очевидно, нужен был мне от ровности жизни побег, от неудовлетворяющей меня моей борьбы. Может быть, было полнолуние. Кончился побег в борделе.

Да, лизал пизду проститутке. Но делает ли это меня менее мужчиной? Нет. Пизда, раскрытая, оказалась розовой, перед тем как давать мне ее, она вымыла пизду, стоя перед раковиной, загребая воду в пизду ладошкой. Впрочем, пизда звучит грубовато, у Полы не пизда, у нее итальянская ее… что?.. я не знаю, беден русский язык на ласковые и почтительные определения женского органа секса. У Полы это место было похоже на раскрытую бабочку, почти алую. Алость распласталась высоко меж ног Полы. Наверное, раздражение от работы, как бы производственная травма.

Вначале же я искал не Полу, мне нужна была skinny blond, то есть худенькая блондинка. На Восьмой авеню худенькую блондинку найти нелегко. Пола, которая сама меня остановила, узнав, что мне нужна худенькая блондинка, не выказала никакого удивления, а, подойдя к краю тротуара, приставила ладошки ко рту и, стараясь перекричать автомобильное мычание и урчание, крикнула «Эльза!». С другой стороны авеню, лавируя между машинами, к нам перешла Эльза. Ее имя ей явно не подходило, а она не подходила мне. Она была маленькая и худенькая, и да, блондинка, но даже не вульгарная, что меня бы вполне устроило, а простовато-деревенская. Мелкие кудрявые волосы ее раздражали меня — волосы шапкой, как перманент, потому я сказал, что поищу себе другую девушку, и отошел. Вдогонку мне, как видно, обиженная моим невниманием, Эльза швырнула: «Худенькая блондинка ему нужна! Я вешу 87 паундов. Ты что, собираешься подбрасывать худенькую блондинку и ловить ее на хуй, что ли?!»

Побродив еще с полчаса, я не нашел худенькой блондинки, и вернулся к Поле, на угол 45-й улицы и Восьмой авеню, и договорился с ней. Мы отправились за угол — в отель. Впрочем, вначале я пригласил ее в миллионерский дом, но она отказалась, они всегда отказываются. Мало ли уродов бродит по Восьмой авеню.

Пола — брюнетка итальянского происхождения. Она хорошенькая, и у нее пухлая, слегка тяжеловатая по отношению ко всему остальному телу попка.

В комнате, на серых, но чистых простынях лежал кружком презерватив. На потолке убого и глупо горел неоновый тонкий круг. Мы разделись, я лег на спину, и Пола начала лизать и сосать мой член, предварительно внимательно осмотрев его. Это одно уже стоило мне 30 долларов, плюс 10 долларов я заплатил при входе за комнату, я не умею с ними торговаться.

Комната была чистой и бедной и, как всегда, напоминала скорее хирургический кабинет в бедной советской деревне, чем бордельную отельную комнату. Да, это был и бордель, и отель. Входя, мы с Полой встретили в холле черную маму с ребенком. Я не посочувствовал ребенку, живущему в борделе, а скорее позавидовал, — интересный опыт. К тому же, когда он вырастет, у него не будет всех тех жалких предрассудков, от которых мне стоило немалого труда избавиться. Лучше всего быть подкидышем в этом мире, не знать ни отца, ни матери, тогда ты сможешь сделать себя таким, как ты хочешь, злым без оглядки… хорошо это, одним словом, и освободительно. «А какой комплекс он будет иметь!» — завистливо подумал я. Хорошо иметь комплекс. Нужно иметь комплекс. Человек без комплекса — что новый автомобиль, в который забыли поставить мотор. Его, конечно, можно толкать по жизни, но сам он не может двигаться.

Я оставался с Полой долго, торопиться мне было некуда, я заплатил ей еще, и мы поговорили. Я очень смеялся, когда Пола, очевидно, желая быть дружественной, вдруг похвалила мои итальянские сапоги: «Какие у тебя красивые сапоги, Эдвард!» — естественно, я ей представился, а как же. Я вспомнил, что маркиза Хьюстон некогда сделала мне тот же комплимент. Маркиза, надеюсь, будет счастлива узнать, что у нее одинаковое с проституткой, как бы это сказать… восприятие внешнего мира или те же вкусы в области мужской обуви.

Я сказал Поле, что я завидую ее профессии. Я и действительно завидовал. Кроме того, что работа была интересная, с людьми, Пола наверняка зарабатывала за вечер столько, сколько я получал в миллионерском домике за пару недель, а то и куда больше. Только я оставил у нее в общей сложности сто долларов. Не все такие сумасшедшие, как я, и ходят к проституткам успокаивать свою душу, но и те, кто ходят успокаивать плоть — платят, потому с ней все было хорошо. По виду она была серьезной девушкой, не алкоголичкой или наркоманкой, и наверняка копила деньги. Я не был священник или интеллигент-мудак, посему я ей, естественно, не проповедовал, что ее профессия греховна, даже не говорил ей о том, что жить так, как она живет, негигиенично, не уговаривал ее переменить профессию, перестать торговать своим телом. Мы просто курили и трепались, сидя в постели голые. Порядочные женщины тоже торгуют собой, тоже продают свою пизду, чаще всего их пизда обходится много дороже, чем пизда проститутки, особенно в первые дни или недели знакомства. Сходить в приличный ресторан, взять такси, до этого — билеты на шоу, или после этого — повести девушку в диско, а только потом уже постель. Если же покупать девочке кокаин, по совету Гупты, то только грамм его стоит 100–150 долларов, люди! Куда проститутке до порядочной женщины! В искусстве ограбления порядочные женщины намного более профессиональны и квалифицированны… Я никого не осуждаю, сам живу жизнью отнюдь не добродетельной, а только разглядываю жизнь, верчу ее в руках, интересуюсь, сравниваю, анализирую. Не довольствуюсь истинами из старых книг, где проституток называют падшими созданиями. Почему это Пола падшая, думаю я, да она устойчивее меня.

Я написал Поле свой телефон и вышел вместе с ней на улицу. Сексуального удовольствия я получил от нее мало, вообще не понимаю, каким уж нужно быть идиотом, чтобы ходить за сексуальным удовольствием к проститутке. С таким же успехом можно ходить за этим к врачу-урологу, он тоже трогает за член. Но духовное, условно назовем его духовным, удовольствие я от визита к Поле получил, как хулиганистое дитя, что мается от безделья и тоски целый день и успокаивается лишь только когда набедокурит — повесит кошку в саду или украдет у отца из кабинета револьвер и прострелит ногу сестре… В том, что Пола не позвонит мне, я был уверен, эти девочки очень осторожны, хотя я и заманчиво сказал ей, что очень богатый и живу в Манхэттене в собственном доме.

Я пошел в собственный дом — пересек Бродвей, еще несколько авеню и вскоре оказался на 5-й, по 5-й я дошел до 57-й улицы. На стене банка на углу 5-й и 57-й улицы красовалась жирно выведенная при помощи черного фломастера горделивая надпись-призыв «Ограбь меня!». Это наш нью-йоркский особый патриотизм. Сейчас наши нью-йоркские грабители банков на рекорд идут. Больше всех банков ограбили в стране, и уже к этому месяцу больше, чем за весь прошлый год.

«Давай, ребята! — думаю я. — Нажмем! Удвоим количество ограблений банков! Удвоим и утроим!» Не один я болею, всё подсчитываем в Нью-Йорке, все в азарт вошли. Пресса считает, мы, нью-йоркские патриоты, считаем. Сегодня тринадцать ограблений, завтра, о дай Бог, чтобы было больше, хотя бы четырнадцать. Азарт. Наши грабители лучше всех, самые бравые. Даже женщины есть.

Я иду мимо банка спокойно, нет, я не стану его грабить, я научился свои страсти сдерживать. Быть писателем куда выгоднее, чем быть бандитом. Уж я потерплю, подожду и все же отхвачу свой кусок, сделаю мое большое дело. Потерплю, хотя внутри я безусловно бандит, кто же еще. Какой я хаузкипер, и какой я писатель, я бандит! Это моя настоящая профессия, думаю я лихо.