История Европы. Том 2. Средневековая Европа.

Глава I СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ГОРОДА

В средневековье город был носителем динамичного начала. Город способствовал расцвету феодальной формации, выявлению всех ее потенций, и он же оказался у истоков ее распада. Сложившийся средневековый город, его типичный образ хорошо изучены. В социально-экономическом отношении город был средоточием товарных ремесел и промыслов, наемного труда многих видов, товарного обмена и денежных операций, внутренних и внешних связей. Его жители в массе своей были лично свободными. В городе размещались резиденции королей, епископов и других господ, опорные пункты дорожной сети, административной, фискальной, воинской служб, центры епархий, соборы и монастыри, школы и университеты; он был, следовательно, также политико-административным, сакральным и культурным центром.

Историки давно спорят о социальной сущности средневекового города (феодален или нефеодален?), о времени его возникновения и общественной роли. Большинство современных историков считает, что этот город как бы «двоесущен». С одной стороны, он был отделен от феодально-натуральной деревни и во многом ей противопоставлен. В условиях средневекового общества с господствующим натуральным хозяйством, сепаратизмом и местной замкнутостью, догматическим мышлением, личной несвободой одних и всевластием других город явился носителем качественно новых, прогрессивных элементов: товарно-денежных отношений, личной свободы, особых типов собственности, управления и права, связи с центральной властью, светской культуры. Он стал колыбелью понятия гражданства.

Вместе с тем город оставался органичной частью феодального мира. Намного уступая деревне по общей численности населения и массе производимых продуктов, в том числе ремесленных, город уступал ей и политически, находясь в той или иной зависимости от сеньориального режима короны и крупных землевладельцев, обслуживая этот режим своими деньгами и выступая как место перераспределения феодальной ренты. Постепенно сложившись в особое сословие или сословную группу феодального общества, горожане заняли важное место в его иерархии и активно воздействовали на эволюцию государства. Муниципальный строй и правовая организация города оставались в рамках феодального права и управления. Внутри города господствовали корпоративно-общинные формы организации — в виде цехов, гильдий, братств и т.д. По своей социальной сущности это был, таким образом, феодальный город.

Развитой феодальный город имел свою предысторию. В раннее средневековье в масштабах континента еще не существовало сложившейся городской системы. Но города уже были: от многочисленных преемников античного муниципия до примитивных градообразных поселений варваров, которые современники также именовали городами. Поэтому раннее средневековье отнюдь не было «догородским» периодом. Истоки средневековой городской жизни восходят именно к этому раннему периоду. Возникновение городов и бюргерства были частью процесса генезиса феодальной формации, характерного для нее общественного разделения труда.

В социально-экономической области образование средневековых городов определялось отделением ремесла от сельского хозяйства, развитием товарного производства и обмена, концентрацией занятого в них населения в отдельных населенных пунктах.

Первые столетия средних веков в Европе характеризовались господством натурального хозяйства. Немногочисленные ремесленники и торговцы, жившие в городских центрах, обслуживали в основном их жителей. Крестьяне, составлявшие преобладающую массу населения, обеспечивали себя и господ не только сельскохозяйственными продуктами, но и ремесленными изделиями; соединение сельского труда с ремеслом — характерная черта натурального хозяйства. Уже тогда в деревне существовали немногие ремесленники (кузнецы-универсалы, гончары, кожевники, сапожники), обслуживавшие округу теми изделиями, изготовление которых было затруднительным для крестьянина. Обычно деревенские ремесленники занимались и сельским хозяйством, это были «ремесленники-крестьяне». Ремесленники были и в составе дворни; в крупных, особенно королевских владениях насчитывались десятки ремесленных специальностей. Дворовые и деревенские ремесленники чаще всего состояли в такой же феодальной зависимости, как и остальные крестьяне, несли тягло, подчинялись обычному праву. Тогда же появились и бродячие ремесленники, уже оторвавшиеся от земли. Хотя мастера и в деревне, и в городе работали преимущественно на заказ, а многие изделия уходили в виде рент, процесс товаризации ремесла и его отделения от сельского хозяйства уже происходил.

Так же обстояло дело с торговлей. Обмен продуктами был незначительным. Монетные средства платежа, регулярные рынки и постоянный торговый контингент лишь отчасти сохранялись в южных регионах Европы, в прочих же господствовали натуральные средства платежа или прямой обмен, сезонные торжища. По стоимости товарного оборота преобладали, видимо, дальние, транзитные торговые связи, рассчитанные на сбыт привозных товаров: предметов роскоши — шелков, тонких сукон, ювелирных изделий, пряностей, драгоценной церковной утвари, хорошо выделанного оружия, породистых скакунов, либо различных металлов, соли, квасцов, красителей, которые добывались в немногих пунктах и потому были сравнительно редкими. Большинство редких и роскошных товаров вывозили с Востока странствующие купцы-посредники (византийцы, арабы, сирийцы, евреи, итальянцы).

Товарное производство на большей части Европы не было развито. Однако уже к концу раннего средневековья наряду с древней южной (Средиземноморской) торговой зоной и более молодой западной (по Рейну, Маасу, Мозелю, Луаре) в орбиту общеевропейской торговли оказались втянутыми северная (Балтийско-Североморская) и восточная (Волга и Каспий) торговые зоны. Активно развивался обмен и внутри этих зон. Действовали купцы-профессионалы и купеческие объединения типа компаний, позднее гильдии, традиции которых проникали и в Северную Европу. Повсюду ходил каролингский денарий. Устраивались ярмарки, некоторые из них пользовались широкой известностью (Сен-Дени, Павийская и др.).

Процесс отделения города от деревни, начавшийся в раннее средневековье, порождался всем ходом феодализации, прежде всего успешным развитием производства, особенно на втором этапе генезиса феодализма, когда наметился прогресс сельского хозяйства, ремесла и промыслов. В результате ремёсла и промыслы превращались в особые сферы трудовой деятельности, которые требовали специализации производства, создания благоприятных профессиональных, рыночных, личных условий.

Складывание передового для своего времени вотчинного строя способствовало интенсификации производства, закреплению профессионализма, в том числе ремесленного, умножению торжищ. Формирование господствующего класса феодалов, государства и церковной организации, с их институтами и учреждениями, вещным миром, военно-стратегическими сооружениями и т.д., стимулировали развитие профессиональных ремесел и промыслов, практики найма, чеканки монеты и денежного обращения, средств сообщения, торговых связей, торгового и купеческого права, таможенной службы и пошлинной системы. Не менее важно было и то, что города становились резиденциями королей, крупных феодалов, епископов. Подъем сельского хозяйства позволял прокормить большое число людей, занятых ремеслом и торговлей.

В раннесредневековой Европе процесс феодального градообразования шел через постепенное слияние двух путей. Первый — трансформация античных городов с их развитыми традициями урбанизма. Второй путь — возникновение новых, варварских по происхождению поселений, не имевших традиций урбанизма.

В период раннего средневековья еще сохранялось немало античных городов, в их числе Константинополь, Фессалоника и Коринф в Греции; Рим, Равенна, Милан, Флоренция, Болонья, Неаполь, Амальфи в Италии; Париж, Лион, Марсель, Арль во Франции; Кёльн, Майнц, Страсбург, Трир, Аугсбург, Вена на немецких землях; Лондон, Йорк, Честер, Глостер в Англии. Большинство античных полисов или колоний пережили упадок и в значительной степени аграризировались. На первый план вышли их политические функции — административного центра, резиденции, укрепления (крепости). Однако немало этих городов были все же относительно многолюдны, в них жили ремесленники и торговцы, действовали рынки.

Отдельные города, особенно в Италии и Византии, по Рейну являлись крупными центрами посреднической торговли. Многие из них не только послужили позднее ядрами первых собственно средневековых городов, но и оказали мощное воздействие на развитие урбанизма по всей Европе.

В варварском мире эмбрионами урбанизма стали маленькие торговоремесленные местечки — вики, порты, а также королевские резиденции и укрепленные убежища для окрестных жителей. Примерно с VIII в. здесь расцвели ранние города — торговые эмпории, главным образом транзитного назначения. Редкие и небольшие, они образовали, однако, целую сеть, охватившую значительную часть Европы: от побережий Ла-Манша и Балтийского моря до Волги. Другой тип раннего варварского города — племенные «столицы» с торгово-ремесленным населением — стали важнейшей опорой внутренних связей.

Путь генезиса феодального города был сложным и для старых античных, и особенно для варварских городов. По степени и особенностям взаимодействия варварского и античного начал в процессе градообразования в Европе можно выделить три основные типологические зоны — при наличии, конечно, ряда переходных типов.

Зона урбанизации с доминирующим воздействием позднего античного начала включала Византию, Италию, Южную Галлию, Испанию. С VII—VIII вв. города на этих территориях постепенно выходят из кризиса, социально перестраиваются, появляются и новые центры. Жизнь собственно средневековых городов в этой зоне развивается раньше и быстрее, чем в остальной Европе. Зона, где античные и варварские начала урбанизма были относительно уравновешенными, охватывала земли между Рейном и Луарой (запад Германии и Северная Франция), в известной мере также Северные Балканы. В градообразовании — VIII—IX вв. — здесь участвовали как остатки римских полисов, так и древние туземные культово-ярмарочные местечки. Третья зона градообразования, где доминировало варварское начало, — наиболее обширная; она охватывала всю остальную Европу. Генезис городов там происходил медленнее, региональные различия были особенно заметными.

Раньше всего, в IX в., средневековые города сложились в Италии и выросли из позднеантичных городов в Византии, в X в. — на юге Франции и по Рейну. В X—XI вв. складывается городской строй в Северной Франции, Фландрии и Брабанте, в Англии, в Зарейнской и Дунайской областях Германии, на севере Балкан. В XI—XIII вв. сложились феодальные города на северных окраинах и во внутренних областях Восточной Германии, на Руси, в Скандинавских странах, в Ирландии, Шотландии, Венгрии, Польше, Дунайских княжествах.

Со второго периода средних веков города континента достигают, хотя и не одновременно, стадии зрелости. Этот качественный скачок был обусловлен завершением генезиса феодальных отношений, высвободившим потенции эпохи, но одновременно обнажившим и обострившим ее социальные противоречия. Тысячи крестьян, оказавшись в феодальной зависимости, уходили в города. Этот процесс, принявший массовый характер с конца XI — середины XII в., обозначил конец первого этапа градообразования в средние века. Беглые крестьяне составили демографическую основу развитых средневековых городов. Поэтому феодальный город и сословие горожан созрели позднее, нежели государство, основные классы феодального общества. Характерно, что в странах, где личная зависимость крестьян оставалась незавершенной, города долго были малолюдными, со слабой производственной основой.

Городская жизнь второго периода средневековья прошла через два этапа. Первый — достижение зрелости феодального урбанизма, когда сложился классический городской строй. Этот строй представлял собой совокупность экономических, социальных, политико-правовых и культурных отношений, оформленных в виде специфических городских общностей (ремесленные цехи, гильдии купцов, гражданская городская община в целом), особого правления (муниципальные органы, суд и др.) и права. Тогда же образовалось городское сословие как особая, достаточно широкая социальная группа, обладавшая закрепленными в обычае и законе правами и обязанностями и занявшая важное место в иерархии феодального общества.

Конечно, процесс отделения ремесла от сельского хозяйства и в целом города от деревни не был завершен ни тогда, ни на протяжении феодальной формации вообще. Но возникновение городского строя и городского сословия стало в ней важнейшей ступенью: оно ознаменовало вызревание простого товарного уклада и развитие внутреннего рынка.

Средневековый город достиг расцвета в XII—XIV вв., и затем в городской жизни появляются первые признаки и черты разложения феодальных, а затем зарождения раннекапиталистических элементов. Это второй этап зрелости средневековых городов.

В Западной и Южной Европе средневековые города переживали подъем в XIV—XV вв. В остальных регионах средневековые города развивались в этот период еще по восходящей линии, приобретая черты, сложившиеся в западных и южных городах еще на предыдущем этапе. Поэтому в ряде стран (Русь, Польша, Венгрия, Скандинавские страны и др.) второй этап истории феодальных городов до конца XV в. так и не завершился.

В итоге к концу периода развитого феодализма наиболее урбанизованными были Северная и Центральная Италия (где расстояние между городами зачастую не превышало 15—20 км), а также Византия, Фландрия, Брабант, Чехия, отдельные районы Франции, прирейнские области Германии.

Средневековые города отличались значительным разнообразием. Различия между ними, подчас существенные, проявлялись в пределах не только одного региона, но и отдельной области, страны, района. Например, в Северной и Средней Италии соседствовали: мощные портовые города-республики с ремеслом, рассчитанным на экспорт, и международной торговлей, немалыми денежными накоплениями и флотом (Генуя, Венеция); внутренние города (Ломбардии, сильно развиты как промышленность, так и политико-административные функции; города Папской области (Рим, Равенна, Сполето и др.), находившиеся на особом положении. В соседней Византии могучий «царь-град» Константинополь намного превосходил более слабые города провинции. В Швеции сосуществовали крупный торгово-промышленный и политический центр Стокгольм, небольшие центры горно-рудного промысла, крепости, монастырские и ярмарочные городки. Еще большее многообразие городских типов наблюдалось в масштабах всего континента.

В тех условиях жизнь города зависела от местной среды, прежде всего от наличия выхода к морю, природных богатств, плодородного ополья и, конечно, защитного ландшафта. Совершенно по-разному жили гиганты вроде Парижа или некоторых мусульманских городов Испании и безбрежное море мелких городков. Свою специфику имели состав населения и жизнь мощного торгового морского порта (Марсель, Барселона) и сельскохозяйственной агломерации, где товарные функции целиком опирались на аграрные занятия или отгонное скотоводство. А крупные центры экспортного ремесленного производства (Париж, Лион, Йорк, Нюрнберг, города Фландрии) были непохожи на торгово-ремесленные центры округи в той же мере, как центры управления лена на столицу государства или на пограничную крепость.

Значительно варьировали и формы муниципально-сословной организации: были города частносеньориальные или королевские, а среди первых — подчиненные светскому или духовному сеньору, монастырю или другому городу; города-государства, коммуны, «вольные», имперские — и обладающие лишь отдельными или единичными привилегиями.

Наиболее высокий уровень феодального муниципального строя, сословной консолидации, обособления внутренней организации горожан был достигнут в Западной Европе. В Центральной и Восточной Европе города были теснее связаны с феодальным землевладением, их население оставалось более аморфным. Русские города в начальный период приближались к западноевропейским, но их развитие было трагически прервано ордынским игом и переживало новый подъем только с конца XIV в.

Историки предлагают разные критерии конкретной типологии развитых городов: по их топографии, численности и составу населения, профессионально-хозяйственному профилю, муниципальной организации, по политико-административным функциям (столица, крепость, центр епархии и т.д.). Но общая типология городов возможна лишь исходя из комплекса основных черт и признаков. В соответствии с этим можно выделить три основных типа развитых феодальных городов.

Численно преобладающим и наименее динамичным был малый город с населением в 1—2 тыс., но часто и в 500 чел., со слабо выраженной социальной дифференциацией, местного значения рынком, не организованным в цехи и слабым ремеслом; такой город обычно имел лишь ограниченные привилегии и чаще всего был сеньориальным. Это большинство городов Балкан, Руси, Северной Европы, ряда районов Центральной Европы.

Наиболее характерный для феодального урбанизма средний город имел примерно 3—5 тыс. населения, развитые и организованные ремесла и торговлю, сильный (областного или регионального значения) рынок, развитую муниципальную организацию, политико-административные и идеологические функции местного значения. Этим городам обычно не хватало политической мощи и широкого экономического влияния. Такой тип городов был распространен в Англии, Франции, в Центральной Европе, Юго-Западной Руси.

Самым ярким образцом средневекового урбанизма были крупные торгово-ремесленные и портовые города с многотысячным населением, ориентированным на экспорт и объединенным в десятки и сотни цехов ремеслом, международной посреднической торговлей, сильным флотом, европейского значения купеческими компаниями, огромными денежными накоплениями, значительной поляризацией общественных групп, сильным общегосударственным влиянием. Подобные центры шире всего были представлены в Западном Средиземноморье, Нидерландах, Северо-Западной Германии (ведущие центры Ганзы), реже встречались в Северной Франции, Каталонии, Центральной Европе, Византии. Большим считался город уже с 9—10 тыс. населения, и огромными даже в XIV—XV вв. выглядели города с 20—40 и более тысячами жителей, их во всей Европе едва ли насчитывалось больше ста (Кёльн, Любек, Мец, Нюрнберг, Лондон, Прага, Вроцлав, Киев, Новгород, Рим и др.). Совсем немногие города имели население, превышающее 80—100 тыс. человек (Константинополь, Париж, Милан, Кордова, Севилья, Флоренция).

Характерной особенностью городской демографии, социальной структуры и хозяйственной жизни были пестрота, сложность профессионального, этнического, имущественного, социального состава населения и его занятий. Большинство горожан были заняты в сфере производства и обращения товаров, это прежде всего ремесленники разных специальностей, которые сами же сбывали свои изделия. Значительную группу составляли торговцы, причем самая узкая верхняя группа — купцы-оптовики — обычно занимали ведущее положение в городе. Значительная часть городского населения была занята обслуживанием производства и торговли и в сфере услуг: носильщики, возчики, лодочники, матросы, трактирщики, повара, цирюльники и многие другие. Складывалась в городах интеллигенция: нотариусы и адвокаты, врачи и аптекари, актеры, правоведы (легисты). Все более расширялась, особенно в административных центрах, прослойка чиновников (сборщики налогов, писцы, судьи, контролеры и др.).

В городах были широко представлены и разные группы господствующего класса. Крупные феодалы имели там дома или целые усадьбы, некоторые также занимались откупами доходных статей, торговлей. В городах и пригородах размещались архиепископские и епископские резиденции, большинство монастырей, особенно (с начала XIII в.) нищенствующих орденов, а также принадлежавшие им мастерские, соборы и множество церквей, и следовательно, было очень широко представлено белое и черное духовенство. В университетских центрах (с XIV в.) заметную часть населения составляли студенты-школяры и профессора, в городах-крепостях — воинские контингенты. В городах, особенно портовых, проживало немало иностранцев, имевших свои кварталы и составлявших как бы особые колонии.

В большинстве городов существовал довольно широкий слой мелких земле- и домовладельцев. Они сдавали в аренду жилье и производственные помещения. Основным занятием многих из них было сельское хозяйство, рассчитанное на рынок: разведение скота и производство продуктов животноводства, виноградарство и виноделие, огородничество и садоводство.

Но и прочие жители городов, особенно средних и мелких, были так или иначе связаны с сельским хозяйством. Жалованные грамоты городам, особенно в XI—XIII вв., постоянно включают привилегии относительно земли, прежде всего права на внешнюю альменду — луга и пастбища, рыбную ловлю, на рубку леса для своих нужд, выпас свиней. Примечательно также, что богатые горожане нередко владели целыми имениями, пользовались трудом зависимых крестьян.

Связь с сельским хозяйством была наименьшей в городах Западной Европы, где городское владение среднего ремесленника включало не только жилую постройку и мастерскую, но и усадьбу с огородом, садом, пчельником и т.д., а также пустошь или поле в пригороде. Вместе с тем для большинства горожан сельское хозяйство, особенно земледелие, было подсобным делом. Необходимость аграрных занятий для горожан объяснялась не только недостаточной доходностью собственно городских профессий, но и слабой товарностью сельского хозяйства округи. В целом тесная связь горожан с землей, значительное место в их среде разного рода землевладельцев — типичная особенность средневекового города.

Одна из примечательных черт социодемографической структуры городов — наличие значительно большего, чем в деревне, числа лиц, живших за счет труда по найму, прослойка которых особенно возросла с начала XIV в. Это всевозможные слуги, поденщики, матросы и солдаты, подмастерья, грузчики, строительные мастера, музыканты, актеры и многие другие. Престиж и доходность названных и им подобных профессий, правовой статус людей наемного труда были очень различными, поэтому по крайней мере до XIV в. они не составляли единой категории. Но именно город предоставлял наибольшую возможность для труда по найму, что и притягивало к нему людей, не имевших других доходов. В городе находили наилучшую возможность прокормиться также многочисленные тогда нищие, воры и прочие деклассированные элементы.

Внешний вид и топография средневекового города отличали его не только от деревни, но и от античных городов, а также от городов нового времени. Подавляющее большинство городов той эпохи было защищено зубчатыми каменными, иногда деревянными стенами в один-два ряда, либо земляным валом с частоколом-палисадом по верху. Стена включала башни и массивные ворота, снаружи окружалась наполненным водой рвом, с подъемными мостами. Жители городов несли сторожевую службу, особенно ночью, составляли городское военное ополчение.

Административно-политический центр многих европейских городов представлял собою крепость — «Вышгород» (Верхний город), «сите», «кремль», — обычно находившуюся на холме, островке или речной излучине. Там размещались дворы государя либо сеньора города и высших феодалов, а также резиденция епископа. Хозяйственные центры располагались в городском предместье — посаде, нижнем городе, слободе, «подоле», где жили главным образом ремесленники и торговцы, причем лица одинаковых или смежных профессий нередко селились по соседству. В нижнем городе располагалась одна или несколько рыночных площадей, порт или причал, здание муниципалитета (ратуша), кафедральный собор. Вокруг создавались новые предместья, которые, в свою очередь, окружались укреплениями.

Планировка средневекового города была довольно регулярной: радиально-круговой, с XIII в. чаще прямоугольной («готической»). Улицы в западноевропейских городах делались очень узкими: даже на главных с трудом разъезжались две телеги, ширина же обычных улиц не должна была превышать длину копья. Верхние этажи зданий выступали над нижними, так что крыши противостоящих домов почти соприкасались. Окна закрывались ставнями, двери — на металлические засовы. Нижний этаж дома в центре города обычно служил лавкой или мастерской, а его окна — прилавком либо витриной. Стиснутые с трех сторон дома тянулись ввысь на 3—4 этажа, выходили на улицу лишь узким, в два-три окна, фасадом. Города в Восточной Европе были более разбросанными, включали обширные усадьбы, византийские отличались простором своих площадей, открытостью богатых застроек.

Средневековый город поражал современников и восхищает потомков своим великолепным зодчеством, совершенством линий соборов, каменным кружевом их декора. Но в городе не было ни уличного освещения, ни канализации. Мусор, отбросы и нечистоты обычно выбрасывались прямо на улицу, украшенную рытвинами и глубокими лужами. Первые мощеные улицы в Париже и Новгороде известны с XII в., в Аугсбурге — с XIV в. Тротуаров обычно не делали. По улицам бродили свиньи, козы и овцы, пастух прогонял городское стадо. Вследствие тесноты и антисанитарных условий города особенно тяжко страдали от эпидемий и пожаров. Многие из них не раз выгорали дотла.

По своей общественной организации город складывался как часть феодальной системы, в рамках ее феодально-сеньориального и домениального режима. Сеньором города был владелец земли, на которой он стоял. В Южной, Центральной, отчасти в Западной Европе (Испания, Италия, Франция, Западная Германия, Чехия) большинство городов располагалось на частносеньориальной земле, в том числе многие оказывались под властью епископов и монастырей. В Северной, Восточной, отчасти Западной Европе (Англия и Ирландия, Скандинавские страны), а также на Руси и в Византии города находились преимущественно в домене короля или на государственной земле, хотя фактически нередко попадали в зависимость от местных ленников короны и просто могущественных господ.

Первоначальное население большинства городов состояло из феодально-зависимых людей сеньора города, нередко связанных обязательствами перед прежним господином в деревне. Немало горожан имело сервильный статус.

Суд, управление, финансы, вся полнота власти первоначально также были в руках сеньора, который присваивал значительную часть городских доходов. Ведущие позиции в городах занимали его министериалы. С жителей городов взимались поземельные повинности, вплоть до барщины. Сами горожане были организованы в общину, собирались на свой сход (вече, динге, тинг, народное собрание), где решали дела низшей юрисдикции и местные хозяйственные вопросы.

Сеньоры до известного времени помогали городу, покровительствуя его рынку и ремеслам. Но по мере развития городов сеньориальный режим становился все более тягостным. Связанные с ним обязательства горожан и внеэкономическое принуждение со стороны сеньора все сильнее мешали развитию городов, тем более что в них уже формировались специфические купеческие и ремесленные (или смешанные ремесленнокупеческие) организации, которые заводили общую кассу, выбирали своих должностных лиц. Профессиональный характер принимали объединения вокруг приходских церквей, по «концам», улицам, кварталам города. Созданные городом новые общности позволяли его населению сплотиться, организоваться и сообща выступить против власти сеньоров.

Борьба между городами и их сеньорами, развернувшаяся в Европе в X—XIII в., первоначально решала экономические задачи: освободиться от наиболее тяжких форм сеньориальной зависимости, получить рыночные привилегии. Но она переросла в политическую борьбу — за городское самоуправление и правовую организацию. Эта борьба, или, как ее называют историки, коммунальное движение городов, разумеется, была направлена не против феодального строя в целом, а против сеньориальной власти в городах. Исход коммунального движения определял степень независимости города, в дальнейшем — его политический строй и во многом экономическое процветание.

Методы борьбы были разными. Нередко город покупал у сеньора права за единовременный или постоянный взнос: этот метод был обычным для королевских городов. Города, подвластные светским и чаще церковным сеньорам, добывали привилегии, особенно самоуправление, путем острой борьбы, подчас длительных гражданских войн.

Различия в методах и результатах коммунального движения зависели от конкретных условий. Отсутствие сильной центральной власти позволяло самым развитым, богатым и населенным городам добиваться наиболее полных из возможных тогда свобод. Так, в Северной и Средней Италии, в Южной Франции уже в IX—XII вв. города добивались положения коммуны. В Италии коммуны сложились уже в XI в., и некоторые из них (Генуя, Флоренция, Венеция и др.) стали фактически городами-государствами и своего рода коллективными сеньорами: их политико-судебная власть распространялась на сельские поселения и мелкие города в радиусе десятков километров (область-дистретто). Самостоятельной коммуной-республикой с XIII в. был далматинский Дубровник. Боярско-купеческими республиками с огромной подвластной территорией стали к XIV в. Новгород и Псков; власть князя ограничивалась выборным посадником и вече. Города-государства, обычно управлялись советами из числа привилегированных горожан; некоторые имели выборных правителей типа монарха.

В итальянских независимых городах в XI в., а также в южнофранцузских в XII в. развились такие органы самоуправления, как консулы и сенат (названия которых заимствованы из античной традиции). Несколько позднее стали коммунами некоторые города Северной Франции и Фландрии. В XIII в. городские советы образовались в городах Германии, Чехии, Скандинавии. Во Франции и Германии коммунальное движение приняло особенно острый характер в епископских городах; оно продолжалось иногда десятилетиями (например, в городе Лан), даже столетиями (в Кёльне). В других странах Европы масштабы и острота коммунальной борьбы были много меньше.

Города-коммуны имели выборных советников, мэров (бургомистров), других должностных лиц; свои городское право и суд, финансы, право самообложения и раскладки налогов, особое городское держание, воинское ополчение; право объявлять войну, заключать мир, вступать в дипломатические сношения. Обязательства города-коммуны в отношении его сеньора сводились к небольшому ежегодному взносу. Сходное положение в XII—XIII вв. заняли в Германии наиболее значительные из имперских городов (подчиненных непосредственно императору), которые фактически стали городскими республиками (Любек, Гамбург, Бремен, Нюрнберг, Аугсбург, Магдебург, Франкфурт-на-Майне и др.).

Важную роль играла выработка городского права, которое соответствовало не только общему феодальному правопорядку, но и условиям тогдашней городской жизни. Обычно оно включало регулирование торговли, мореплавания, деятельности ремесленников и их корпораций, разделы о правах бюргеров, об условиях найма, кредита и аренды, о городском управлении и судопроизводстве, ополчении, бытовых распорядках. При этом города как бы обменивались правовым опытом, заимствуя его друг у друга, подчас из других стран. Так, Магдебургское право действовало не только в Ростоке, Висмаре, Штральзунде и других городах своей зоны, но и было принято скандинавскими, прибалтийскими, чешскими, отчасти польскими городами.

В странах с относительно сильной центральной властью города, даже наиболее значительные и богатые, не могли добиться права коммуны. Хотя они имели выборные органы, их деятельность контролировалась чиновниками короля, реже иного сеньора. Город платил регулярные городские и нередко экстраординарные государственные подати. В таком положении были многие города Франции (Париж, Орлеан, Бурж и др.), Англии (Лондон, Линкольн, Йорк, Оксфорд, Кембридж и др.), Германии, Чехии (Прага, Брно) и Венгрии, королевские и панские города Польши, города Дании, Швеции, Норвегии, а также Каталонии (Барселона), Кастилии и Леона, Ирландии, большинство русских городов. Наиболее полные свободы таких городов — отмена произвольных налогов и ограничений в наследовании имущества, свой суд и самоуправление, экономические привилегии. Под контролем государственных и столичных чиновников находились города Византии; они не добились широкого самоуправления, хотя и имели собственные курии.

Конечно, вольности городов сохраняли характерную феодальную форму и приобретались в индивидуальном порядке, что было типично для системы феодальных привилегий. Масштабы распространения городских свобод сильно варьировали. В большинстве стран Европы не было городов-республик и коммун. Многие мелкие и средние города по всему континенту не получали привилегий, не имели самоуправления. В Восточной Европе вообще не развилось коммунальное движение, города Руси, за исключением Новгородской и Псковской республик, не знали городского права. Большинство европейских городов в течение развитого средневековья получили лишь частичные привилегии. А многие города, не имевшие сил и средств для борьбы со своими сеньорами, оставались под их полной властью: княжеские города южной Италии, епископские города некоторых немецких земель и др. И все-таки даже ограниченные привилегии благоприятствовали развитию городов.

Важнейшим общим результатом коммунального движения в Европе оказалось освобождение горожан от личной зависимости. Установилось правило, что убежавший в город крестьянин становился свободным, прожив там год и день (иногда и шесть недель). «Городской воздух делает свободным», — гласила средневековая пословица. Однако и этот прекрасный обычай не был всеобщим. Он вообще не действовал в ряде стран — в Византии, на Руси. Итальянский город-коммуна охотно освобождал крестьян-беглецов из чужих дистретто, но вилланы и колоны из собственного дистретто этого города освобождались лишь через 5—10 лет городской жизни, а сервы не освобождались вовсе. В некоторых городах Кастилии и Леона беглый серв, обнаруженный господином, выдавался ему.

Городская юрисдикция повсюду распространялась на пригород (субурбий, контадо и т.д.) шириной в 1-3 мили; нередко право юрисдикции; в отношении одной или даже десятков деревень постепенно выкупалось городом у соседа-феодала.

В конце концов сами города, особенно в Италии, становятся своего рода коллективными сеньорами.

Наиболее впечатляющими успехи горожан в борьбе с сеньорами оказались в Западной Европе, где сложился особый политико-правовой статус горожан, специфический характер их землевладения, определенные полномочия и права в отношении сельской округи. В подавляющем большинстве русских городов эти черты отсутствовали.

Общие итоги коммунального движения для европейского феодализма трудно переоценить. В ходе его окончательно сложились городской строй и основы городского сословия средневековья, что стало заметным рубежом в дальнейшей городской и всей общественной жизни континента.

Производственную основу средневекового города составляли ремесла и промыслы. На юге Европы, особенно в Италии, отчасти Южной Франции ремесло развивалось почти исключительно в городах: их раннее развитие, густота сети, мощные торговые связи делали нецелесообразными ремесленные занятия в деревне. Во всех других регионах даже при наличии развитых городских ремесел сохранялись и сельские — домашние крестьянские и профессиональные деревенские и домениальные. Однако повсюду городское ремесло занимало ведущие позиции. В городах работали десятки и даже сотни ремесленников одновременно. Только в городах достигалось наиболее высокое для своего времени разделение ремесленного труда: до 300 (в Париже) и не менее 10-15 (в мелком городе) специальностей. Только в городе имелись условия для совершенствования мастерства, обмена производственным опытом.

В отличие от крестьянина городской ремесленник был почти исключительно товаропроизводителем. В своей личной и производственной жизни он был гораздо более независим, чем крестьянин и даже сельский ремесленник. В средневековой Европе было множество городов и ремесленных слобод, где мастера работали на свободный, для своего времени широкий, нередко международный рынок. Некоторые славились изготовлением определенных сортов сукон (Италия, Фландрия, Англия), шелка (Византия, Италия, Южная Франция), клинков (Германия, Испания). Но ремесленник социально был близок крестьянину. Изолированный непосредственный производитель, он вел свое индивидуальное хозяйство, основанное на личном труде и почти без применения наемного труда. Поэтому его производство было мелким, простым. Кроме того, в большинстве городов и ремесел по-прежнему господствовала низшая форма товарности, когда труд выглядит как продажа услуг по заказу или найму. И лишь производство, нацеленное на свободный рынок, когда обмен становится необходимым моментом труда, составляло наиболее точное и перспективное выражение товарности ремесленного производства.

Наконец, особенностью городской промышленности, как и всей средневековой жизни, была ее феодально-корпоративная организация, соответствовавшая феодальной структуре землевладения и общественному строю. С ее помощью осуществлялось внеэкономическое принуждение. Оно выражалось в регламентации труда и всей жизни городских тружеников, которая исходила от государства, городских властей и различных местных общностей; соседей по улице, жителей одного церковного прихода, лиц сходного социального положения. Наиболее совершенной и распространенной формой таких внутригородских объединений стали цехи, гильдии, братства ремесленников и торговцев, которые выполняли важные экономические, социальные, политические и социокультурные функции.

Ремесленные цехи в Западной Европе появились почти одновременно с самими городами: в Италии уже в X в., во Франции, Англии и Германии с XI — начала XII в., хотя окончательное оформление цехового строя с помощью хартий и уставов происходило, как правило, позднее. Цех возник как организация самостоятельных мелких мастеров. В условиях тогдашнего узкого рынка и бесправия низов объединения ремесленников помогали им защищать свои интересы от феодалов, от конкуренции сельских ремесленников и мастеров из других городов. Но цехи не были производственными объединениями: каждый из цеховых ремесленников работал в собственной отдельной мастерской, со своими инструментами и сырьем. Он срабатывал все свои изделия от начала до конца и при этом «срастался» со своими средствами производства, «как улитка с раковиной». Ремесло передавалось по наследству, было семейным секретом. Ремесленник работал с помощью своей семьи. Часто ему помогали один или несколько подмастерьев и учеников. Внутри ремесленной мастерской почти не существовало разделения труда: оно определялось там только степенью квалификации. Основная же линия разделения труда внутри ремесла осуществлялась путем выделения новых профессий, новых цехов.

Членом цеха мог быть только сам мастер. Одной из важных функций цеха было регулирование отношений мастеров с подмастерьями и учениками, которые стояли на разных ступенях цеховой иерархии. Тот, кто желал вступить в цех, обязательно должен был пройти низшие ступени, сдав затем экзамен по мастерству. Высокое мастерство было обязательным для мастера. И до тех пор, пока основным цензом при вступлении в цех служило мастерство, разногласия и рознь между мастерами и подмастерьями не имели резкого и постоянного характера.

Каждый цех устанавливал на соответствующий вид ремесла в своем городе монополию или, как это называлось в Германии, цеховое принуждение. Этим устранялась конкуренция со стороны не входивших в цех ремесленников («чужаков»). Одновременно цех проводил регламентацию условий труда, продукции и ее сбыта, которой обязаны были подчиняться все мастера. Уставы цехов предписывали, а выборные должностные лица следили, чтобы каждый мастер выпускал продукцию лишь определенного вида, качества, размера, цвета; пользовался лишь определенным сырьем. Мастерам запрещалось производить больше продукции или делать ее дешевле, так как это грозило благополучию остальных мастеров. Все цехи строго ограничивали размер мастерской, число подмастерьев и учеников у каждого мастера, число его станков, сырья; запрещалась работа в ночное время и в праздничные дни; строго регулировались цены на ремесленные изделия.

Регламентация цехов имела своей целью также обеспечить мастерам наилучший сбыт, поддерживая на высоком уровне качество изделий и их репутацию. И действительно, мастерство тогдашних городских ремесленников было подчас виртуозным.

Принадлежность к цеху повышала чувство собственного достоинства простых людей города. До конца XIV — начала XV в. цехи играли прогрессивную роль, создавая наиболее благоприятные условия для развития и разделения труда в ремесле, повышения качества продукции, совершенствования навыков ремесленного труда.

Цех охватывал многие стороны жизни городского ремесленника. Он выступал как отдельная боевая единица в случае войны; имел свое знамя и значок, которые выносили во время праздничных шествий и битв; имел своего святого-покровителя, день которого праздновал, свои церкви или часовни, т.е. являлся также своеобразной культовой организацией. У цеха была общая казна, куда поступали цеховые взносы мастеров и штрафы; из этих средств помогали нуждающимся ремесленникам и их семьям в случае болезни или смерти кормильца. Нарушения цехового устава рассматривались на общем собрании цеха, который являлся отчасти и судебной инстанцией. Все праздники члены цеха проводили вместе, завершая их пирушкой-трапезой (и многие уставы четко определяют правила поведения на таких пирушках).

Но цеховая организация не была универсальной даже для Западной Европы, тем более не получила распространения по всему континенту. В ряде стран она была редкой, возникла поздно (в XIV—XV вв.) и не достигла завершенной формы. Место цеха нередко занимала общность ремесленников-соседей, которые зачастую имели сходную специальность (отсюда обычные в городах всей Европы Гончарные, Колпачные, Плотницкие, Кузнечные, Сапожные и т.п. улицы). Такая форма организации ремесленников была характерна, в частности, для русских городов. Во многих городах (в Южной Франции, в большинстве городов Скандинавии, на Руси, в ряде других стран и районов Европы) господствовало так называемое «свободное» ремесло, т.е. не объединенное в особые союзы. В этом случае функции цехового надзора, регламентации, защиты монополии городских ремесленников и другие функции цехов брали на себя органы городского управления или государства. Государственная регламентация ремесла, в том числе городского, была особенно характерна для Византии.

На втором этапе развитого феодализма роль цехов во многом изменилась. Консерватизм, стремление сохранить мелкое производство, помешать усовершенствованиям превратили цехи в помеху технического прогресса. Одновременно, несмотря на все уравнительные мероприятия, разрасталась конкуренция внутри цеха. Отдельные мастера ухитрялись расширять производство, менять технологию, увеличивать число наемных работников. Имущественное неравенство в цехах постепенно перерастало в социальное. С одной стороны, в цехе появилась богатая верхушка, захватившая цеховые должности и вынуждавшая прочих «братьев» работать на себя. С другой стороны, образовалась прослойка бедных мастеров, вынужденных работать на владельца крупных мастерских, получая от них сырье и отдавая им готовую работу.

Еще более обнаженно расслоение внутри ремесла, прежде всего в крупных городах, выразилось в разделении цехов на «старшие», «большие» — богатые и влиятельные, и «младшие», «малые» — бедные. «Старшие» цехи (или богатые ремесла в зонах «свободного» ремесла) устанавливали свое господство над «младшими», лишали членов «младших» цехов или ремесел экономической самостоятельности, превращали их фактически в наемных работников.

В то же время в положении эксплуатируемой категории оказались подмастерья и ученики. В условиях ручного труда приобретение мастерства было делом долгим и трудоемким. К тому же мастера искусственно завышали сроки обучения, чтобы ограничить свой круг, да и приобрести дарового работника. В разных ремеслах и цехах срок обучения колебался от 2 до 7 лет, у ювелиров достигал 10-12 лет. Подмастерью надо было отслужить своему мастеру в течение 1-3 лет и получить хорошую характеристику? Труд подмастерьев длился не менее 12, иногда 16-18 часов ежедневно, за исключением, конечно, воскресных и праздничных дней. Мастера контролировали быт, времяпровождение, траты, знакомства подмастерьев и учеников, т.е. ограничивали их личную свободу.

Когда в разных странах (на Западе в XIV—XV вв.) началось разложение классического цехового строя, доступ к званию мастера оказался для большинства подмастерьев и учеников закрытым. Началось так называемое замыкание цехов. Мастерами теперь могли стать почти исключительно близкие родственники членов цеха. Для прочих же эта процедура была связана не только с более серьезной проверкой изготовленного на пробу «шедевра», но и со значительными тратами: уплатой больших вступительных взносов, устройством дорогого угощения для членов цеха и т.п. В этих условиях ученики превращались в даровых работников, а подмастерья становились «вечными подмастерьями». Такое же положение складывалось в «свободном» ремесле.

Для защиты своих интересов против мастеров подмастерья в ряде городов Западной Европы создавали свои «братства» и союзы. Они выдвигали экономические требования — повышение зарплаты, уменьшение рабочего дня, но требовали также расширения личных прав и прибегали подчас к таким острым формам борьбы, как забастовка и бойкот. Известны случаи, когда объединялись подмастерья двух или нескольких городов.

Подмастерья и ученики составляли самую организованную и грамотную часть довольно широкого в городах XIV—XV вв. слоя наемных работников, в который входили также разного рода рабочие, поденщики, слуги, матросы. Этот слой все время расширяется за счет беглых крестьян, а с известного времени также за счет обедневших ремесленников. Труд по найму был такой же мелкий, раздробленный, обставленный статутами и ограничениями, как любой неполноправный вид деятельности в средневековом обществе. Городской слой лиц наемного труда составлял лишь элемент предпролетариата, который сформируется позднее, в условиях повсеместного развития мануфактур.

Важнейшим видом городской деятельности была торговля. Со складыванием городского строя все центральные функции в сфере товарообмена перешли к городам. Горожане, продавая продукт своего труда, услуги: или рабочие руки, одновременно приобретали на рынке преобладающую часть необходимых жизненных средств. Город с его крупными сооружениями, портом и рынком, оборонительными функциями, коммунальными делами был крупным заказчиком для торговцев, ремесленников, рабочих. Широкий слой непроизводительного населения (господ, чиновников, солдат) и государственные учреждения также создавали значительный рынок сбыта. Преимущественно в городах сбывались продукты крестьянских и домениальных (дворянских, церковно-монастырских, коронных) хозяйств и закупались необходимые для них предметы.

Именно в городах происходил обмен продуктов «всех со всеми». В городе сформировались такие формы и атрибуты товарообмена, как собственно рынок — регулярное торжище, собирающееся в определенные дни, иногда ежедневно, на особой площади, а также периодические, обычно сезонные, ярмарки; оба эти вида торжищ имели особенно строгую правовую защиту. Так было почти во всех городах уже с XI—XII вв. Местами торговых сделок служили также лавки и ремесленные мастерские, порт или причал. По всему городу бродили разносчики товара. Торговлей в той или иной мере было занято почти все население городов. Вполне закономерно, что не только городские хартии и статуты, но и государственное законодательство очень большое место отводили организации торговли теми или иными товарами, чеканке монеты, торговым привилегиям отдельных категорий жителей, пошлинному режиму — важному источнику казенных доходов.

Складывание относительно стабильных государств, укрепление границ между ними значительно продвинули размежевание между внутренней и внешней торговлей. Однако при нечеткости политических границ, экономическом сепаратизме и элементарном состоянии внутренних связей, при сословно-корпоративной системе как бы внешними в отношении друг друга оставались также рынки разных районов и даже соседних городов. Поэтому товарные связи различались преимущественно по характеру торгового ассортимента: предметы повседневного спроса имели хождение в ближней и местной торговле, а товары редкого спроса и высокой цены были характерны для дальней торговли. Соответственно различались размеры сделок, а также пути и средства сообщения. В период развитого феодализма дальняя, транзитная торговля все еще играла более заметную роль — не только по объему и общей стоимости, но и благодаря редкости своего ассортимента, высокой прибыли, значительному общественному весу занятых в ней лиц и вниманию со стороны властей.

Межрегиональная торговля была сосредоточена в основном в трех связанных между собой зонах. В южной торговой зоне действовали давние и тесные связи между северным, восточным и южным побережьями Средиземного моря, между Средиземноморьем и Черноморьем, между Крымом, Кавказом, Малой Азией. Эта зона по-прежнему связывала европейские Юг и Запад — Испанию, Южную и Центральную Францию, Италию, Византию и их черноморские колонии — как между собой, так и со странами Востока, прежде всего с арабами. С конца раннего средневековья, но особенно в связи с крестовыми походами первенство в торговле перешло к купцам Генуи и Венеции, Барселоны и Марселя, увеличилась интенсивность торговли в западном направлении. Главными товарами были ввозимые с Востока предметы роскоши, пряности, шафран и другие красители, лекарства, ароматические вещества, драгоценная древесина, квасцы и др., но также местное зерно, вино и фрукты (в том числе сухие). На Восток вывозились, помимо таких товаров, как металлы, сукна, янтарь и др., также рабы, торговля которыми на европейских рынках имела место и в XV в. К концу периода ассортимент товаров в этом районе заметно расширился, постепенно включив многие предметы местного производства, в том числе повседневного спроса: иголки, ножи, проволоку, шпоры и шляпы, белье.

Другая зона европейской торговли охватывала Балтийское и Северное моря, Северо-Восточную Атлантику. В ней принимали участие северо-западные области Руси (особенно Новгород, Псков и Смоленск), Прибалтика (Рига, Ревель), Северная Германия, Дания, Норвегия и Швеция, Фландрия, Брабант и Северные Нидерланды, Северная Франция и Англия. Значение этой зоны в европейском товарообмене в период развитого феодализма непрерывно увеличивалось. Там торговали преимущественно товарами более широкого, в том числе хозяйственного назначения: рыбой, солью, мехами, шерстью, сукнами, льном, пенькой, воском, смолой, канатами, лесом (особенно корабельным), металлами и изделиями из них, с XV в. — зерном.

Регулярные связи между двумя зонами международной торговли осуществлялись через альпийские перевалы, а затем по Рейну, где все города были втянуты в транзитную торговлю. Большую роль в международном товарообмене получили крупные ярмарки, широко распространившиеся во Франции, Италии, Германии, Англии с XI—XII вв. Там велась оптовая торговля товарами повышенного спроса: шерстью, кожами, сукном, шелковыми и льняными тканями, металлами, оружием, зерном. В XII—XIII вв. на ярмарках во французском графстве Шампань, длившихся почти круглый год. встречались купцы из Венеции и Генуи, Фландрии и Флоренции, Англии, Франции, Германии, Скандинавских стран и Чехии. В XIV—XV вв. общеевропейским центром ярмарочной торговли стал Брюгге (Фландрия). В каждом регионе и районе действовали свои местные ярмарки.

Серьезное значение для европейской и евроазиатской торговли имела Волжско-Каспийская зона. Связь с ней осуществлялась либо через Византию, Мраморное море и Черноморскую водную систему, либо через Западную и Восточную Русь, затем по Волге, хотя ордынское иго, тяготевшее над Русью, а затем турецкое завоевание Балкан создали на этом маршруте значительные препятствия. В XV в. торговля по Волге достигла подлинно широкого размаха, там выросли большие торговые города: Нижний Новгород, Казань, Сарай, Астрахань. На крупных лодках-ушкуях доставляли в Золотую Орду русские меха, седла, мечи, балтийский яптарь, фландрские и английские сукна и другие западноевропейские и византийские товары; часть этих товаров попадала в Среднюю Азию и дальше, на восток. Постоянные торговые связи существовали между Восточной Европой и Византией, Крымом. Крымские генуэзские (Сурож-Судак и Кафу-Феодосию) и византийские (Херсонес) колонии связывали итальянские города и Русь, а также Литву и другие балтийские страны, куда через русских купцов попадали и многие крымские товары. Еще в XII в. зафиксированы встречи на волжских ярмарках русских и испанских купцов.

Активизация дальней торговли шла рука об руку с развитием путей и средств сообщения. Морские и речные суда специализируются: наряду с быстроходными и маневренными военными кораблями на верфях сооружаются устойчивые и вместительные торговые и транспортные суда. Увеличилось число верфей. Сухопутные дороги в развитых странах Европы к концу периода превратились в довольно густую сеть, хотя оставались большей частью немощеными и в «мокрые» сезоны малопроходимыми. Во Франции строятся королевские дороги, на которых действует курьерская почта. Развитие корабельного транспорта и сухопутных дорог ускорило перевозку грузов и доставку коммерческой информации, позволило увеличить массу перевозимых товаров, приблизило к рынкам глухие углы.

Почти нет сведений о местной торговле того времени — между городом и окружающими деревнями и вотчинами, между соседними районами — в которой реализовались наиболее повседневные, хозяйственные и социально значимые рыночные связи. «Дирижером» местной торговли также выступал город. Продовольственные нужды городов и потребности в сырье были важным стимулом развития их связей с деревней. Большинство городов в то время вообще вырастало и функционировало прежде всего в рамках локальных товарных отношений, в которых были заинтересованы все слои местного общества. Базой внутреннего обмена в Европе стали также деревенские рынки и ярмарки, которые умножались начиная с XIII в., особенно там, где были развитые сельские ремесла и промыслы: в Англии, на Руси, в Скандинавских странах, ряде районов Германии.

Значительный интерес представляет социальная характеристика феодального рынка, т.е. классовая и сословная принадлежность торгующих лиц. Она претерпела серьезные изменения: расширилась категория профессиональных торговцев. Но их число в общем составе торгующих лиц оказалось в масштабах общества небольшим. Основную массу товаров сбывали либо те, кто их производил, т.е. сами ремесленники и крестьяне, вольные рудокопы, рыбаки, углежоги, либо сеньоры, которые отправляли на рынок излишки натурального оброка или продукты со своего домена. В то же время многие лица из разных сословий подрабатывали торговлей: моряки сбывали контрабанду, крестьяне брались за мелкую перекупку товара, монастыри и светские господа заводили свои лавки и корабли. Не отставали и члены королевских семей.

По мере развития феодализма и роста всеобщего разделения труда торговля становилась все более важной сферой общественных связей эпохи. Торговля создавала прочные экономические связи между различными отраслями производства и внутри них, между отдельными хозяйственными единицами и районами, между городами, деревнями, промыслами. Вслед за производством торговля оказывала воздействие и на тип присвоения. Являя собой «общественный обмен веществ», она относилась к важнейшим факторам развития.

Но масштабы средневековой торговли, конечно, нельзя преувеличивать. Ее тормозило господство натурального производства, неразвитость техники обмена, средств и путей сообщения, сословные рогатки, местная разобщенность, а также беззакония господ и феодальный сепаратизм. Знатные рыцари и сами короли не брезговали грабежом купеческих караванов. На море бесчинствовали многочисленные пираты, на суше — разбойники. При переезде из владения одного феодала во владения другого (не говоря уже о пересечении государственных границ, прибытии в чужой порт и т.п.) с купцов взимались всякого рода пошлины: дорожные и мостовые, речные и привратные, весовые и др.

Тем не менее постепенный рост товарно-денежных отношений, расширение обмена создавали возможность накопления денежных средств и способствовали возникновению денежного рынка. Это прежде всего операции по обмену денег, необходимые из-за бесконечного разнообразия монетных систем и монетных единиц, поскольку деньги тогда чеканили не только императоры и короли, но и все сколько-нибудь видные сеньоры, в том числе епископы, а также многие города. Для установления ценности той или иной монеты, для обмена одних монет на другие обращались к менялам, которые занимались также переводом денежных сумм (разновидностью кредитных операций) и ростовщичеством. Кредитноссудные операции получили в европейском обществе, особенно с XIII в., значительный размах в связи, во-первых, с разорением многих тружеников города и деревни, а во-вторых, с торговлей. Купеческий кредит особенно развился в сфере транзита и оптовых сделок. Расширение денежных операций привело к созданию специальных банковских контор. Впервые они возникли в Ломбардии; поэтому в средние века слово «ломбардец» было синонимом банкира и ростовщика (и сохранилось в наименовании ломбардов). Крупнейшим ростовщиком была католическая церковь, и прежде всего римская курия, куда стекались огромные средства из многих стран Европы.

В среде профессиональных торговцев преобладали мелкие лавочники и разносчики. Элиту составляли собственно купцы — богатые «гости», разъезжавшие по разным городам и странам. Купцы столичных городов — Константинополя, Лондона, Парижа — и больших портов обычно подавляли купцов провинциальных городов, даже крупных.

Купеческая среда каждого города, как и ремесленная, была объединена родственными и корпоративными связями; к ней подключались и бюргеры из других городов, иногда далеких. Особенно характерно это было для так называемых торговых домов — семейных купеческих компаний. Совладельцы такой компании — родичи и свояки организовывали конторы в других городах, где действовали сами или через агентов-факторов. Новой формой купеческих объединений стали морские охраняемые караваны — так называемые конвои. Широко распространились издавна известные паевые купеческие товарищества (компаньонажи, складничества, коменды), а также объединения купцов одного города — гильдии. Нередко в городе было несколько гильдий, куда входили купцы, путешествующие в одно место или с одинаковым товаром: например, суконщики во Флоренции и Нидерландах или русские «гости-сурожане». Торговые гильдии, как и ремесленные цехи, добивались для своих членов монопольных привилегированных условий в торговле, оказывали помощь в случае гибели товара, пленения, болезни или смерти купца. Они добивались для себя правовой защиты в чужих странах. В Барселоне уже в XIII в. возник институт торговых консулов, которых специально для защиты торговых интересов и купцов своей страны направляли в Византию, Александрию, Сирию, на Сицилию; к концу XV в. резиденции барселонских консулов были уже в 50 средиземноморских портах. Тогда же в Барселоне появилась морская биржа, где заключались контракты. К концу периода почти во всех странах возникли элементы протекционизма: запрет перевозить свои товары на иностранных судах и ввозить товары, конкурирующие с местными, установление таможенных льгот для своих купцов и т.п. Неприкосновенность жизни, чести и имущества купцов, в том числе иноземцев, обычно гарантировалась городом и государством.

Иногда объединялись все купцы нескольких городов. Самым значительным объединением такого рода в средневековой Европе была знаменитая Ганза — торгово-политический союз купечества многих североевропейских городов. Ганза (наименование употреблялось с 1358 г.) созывала собрания их представителей — ганзетаги, имела свой флот, объявляла войну и мир, вмешивалась в дела всех балтийских стран и вела активную борьбу за преобладание на Балтийском и Северном морях. Ганза возникла в середине XIII в. как антипиратский союз купечества 60 городов Северной Германии во главе с Любеком, а к началу XV в. объединение насчитывало несколько сотен немецких и западнославянских городов и делилось на насколько филиалов: прусский во главе с Данцигом (Гданьском), рейнский — с Кёльном и др. Наибольшую роль играла вендская Ганза во главе с Любеком, позднее Гамбургом, которая держала в своих руках торговлю в Северной Европе до начала XVI в. Ганза имела колонии, конторы, склады, портовые сооружения, церкви во многих городах Европы: Амстердаме и Брюгге, Лондоне и Новгороде, Висбю, Стокгольме, Риге, Бергене и др. Она значительно расширила рыночные отношения в северной торговой зоне.

В течение XI—XV вв. торговля в целом способствовала экономической эволюции европейского общества. Но рынок оставался феодально ограниченным: он охватывал лишь небольшую часть производимых продуктов и рабочих рук, мало включал в оборот земельную собственность; отличался корпоративной узостью, раздробленностью, обилием личных связей, господством местных интересов и привилегий, неотделенностью торгово-профессиональных функций.

Городское сословие оформилось в ходе коммунальных движений, когда в борьбе с сеньорами население городов обнаружило единство главных интересов. Затем новое сословие укреплялось по мере роста ремесленноторговых слоев, расширения экономической, финансовой мощи городов.

И деятельность, и собственность сословия горожан (несравненно большие, чем другие виды средневековой деятельности и собственности) были связаны с товарными отношениями. А в социальной и политикоправовой сфере сословие горожан занимало как бы промежуточное положение между господствующим классом (сословиями светских и церковных феодалов) и постепенно формировавшимся в сословие или сословную группу классом феодально-зависимого крестьянства. Горожане пользовались рядом специфических привилегий: личной свободой, особым (городским) держанием, подсудностью городскому суду, подвластностью городскому управлению, правообязанностью участвовать в городском ополчении и самообложении; наконец, горожане ряда стран участвовали в сословно-представительных учреждениях. В то же время сословие горожан оставалось неравноправным по отношению к высшим сословиям; оно несло государственное тягло и считалось «неблагородным» в рамках корпоративного феодального общества.

Первоначально городское сословие отождествлялось с понятием «горожане», жители городов. С IX в. в верхненемецких источниках появляется адекватный термин burgari, от «бург» — город (откуда произошло также наименование буржуазии); с X в. термин «бюргер» известен во Франции. Но очень скоро (в Италии с XI в.) появилось понятие внутригородского гражданского полноправия. Уже в XII—XIII вв., когда горожан по всей Европе стали именовать мещанами, бургензес, ситизенс (от слав. «място», герм, «бург», романского «ситэ» — город), термин бюргер означал лишь полноправных горожан, «граждан города». Прочее городское население не включалось в это понятие.

Полноправными, т.е. бюргерами, были только те жители городов, которые получили по наследству либо приобрели городское гражданство, пользовались всей полнотой городских привилегий: правом на жительство, на угодья городской общины, ее покровительство в делах и в случае нападения, приобретение недвижимости, участие в управлении городом. Для приобретения прав бюргера нужно было обладать личной свободой, заплатить значительный вступительный взнос, доказать способность нести тягло (городу и государству) и участвовать в городских платежах, очень часто — приобрести в городе или его субурбии землю, иметь имущество не ниже определенной стоимости, позднее — стать членом гильдии или цеха. Повсеместно полным правом в городе могли пользоваться лишь относительно зажиточные люди и, во всяком случае, те, кто, согласно тогдашней формуле, «сам себя содержал». Неполноправную часть городского населения составляли неимущие люди, доля которых в общем его составе все время увеличивалась.

Городское плебейство первоначально состояло преимущественно из деклассированных лиц, лишенных постоянного местожительства и определенных занятий. На первом этапе развитого феодализма сюда попадали неорганизованные наемные рабочие, поденщики и слуги, беглые крестьяне, рабы и холопы, нищие, в балканских городах — зависимые парики. Постепенно плебс стал пополняться за счет основного — ремесленно-промыслового — слоя городов: «вечных» подмастерьев и учеников, обедневших мастеров, представителей непрестижных профессий. Городские плебеи подвергались особенно жестокому внеэкономическому нажиму: ограничению личных прав, принуждению к труду по найму (в XIV—XV вв. — согласно «рабочему законодательству»), регламентации зарплаты и образа жизни. Во второй период развитого феодализма грань между плебсом и собственно бюргерством стала практически непреодолимой. И если бюргерство дало начало первым элементам буржуазии, то городской плебс — предпролетариата.

Однако и само бюргерство не было единым. Из его среды также рано выделились наиболее имущая влиятельная и привилегированная верхушка — нобили (благородные), или «лучшие», магнаты и т.п. —богатые купцы-оптовики, откупщики, ростовщики и менялы, крупные владельцы домов, скота и земли. Это была очень узкая, замкнутая, тесно спаянная родственными и деловыми узами элитарная группа — наследственная городская аристократия или патрициат, доступ в который новых людей был жестко ограничен. Только из среды патрициата избирались мэры (бургомистры, посадники), члены городского совета и судебной коллегии, а также все городские делегаты в сословных парламентах и на межгородских съездах. Патриции держали в своих руках администрацию, суд, финансы, налогообложение, оборону, строительство города, используя эти функции в своих интересах.

Изначальной особенностью городской элиты по всей Европе было широкое представительство в ней феодалов и министериалитета. Процесс взаимного проникновения части дворянства и бюргерской элиты, одворянивания последней, начавшийся еще в XII—XIII вв., усиленно продолжался затем на протяжении всей эпохи. Феодалы занимали высшие городские должности, входили в привилегированные бюргерские сообщества. Все купцы — члены патрицианского Большого совета Венеции были крупными землевладельцами-вотчинниками, имели звания «благородных купцов» и рыцарей, превращали свои земли в феоды. В Кастилии высшие городские должности в XIII—XIV вв. принадлежали титулованным дворянам. В Германии богатейшие патриции ганзейских городов, узурпировавшие все магистратуры, владели целыми деревнями, держали феоды от крупных сеньоров. В городах Византии господствующее положение занимала светская, чиновная и церковная знать. Преобладающее влияние феодалов-горожан и горожан-феодалов было отличительной чертой всех южноевропейских (испанских, итальянских, французских, балканских) городов. Так же обстояло дело с патрициатом на Руси (в том числе в Новгороде и Пскове), в Швеции и Дании, да и по всей Европе.

Иногда значительную часть городской элиты и цеховую верхушку составляли иностранцы: в польских, чешских, скандинавских городах — немцы, в словенских — немцы и итальянцы, в далматинских — итальянцы и т.д. Нередко городские богатеи даже говорили на другом, нежели местные жители, языке, носили иные имена, подчас исповедовали иную религию. Все это вызывало глубокое недовольство прочих горожан.

С выделением патрициата последние превратились в простолюдинов — пополанов, «меньших», «тощих» и т.п. В этот слой входили цеховые ремесленники, средние и мелкие торговцы, владельцы земли и домов, шкиперы, нотариусы, врачи, университетские профессора. Они отнюдь не были бедными людьми, так как обладали профессией, движимым и недвижимым имуществом, включая землю в городе и его округе.

Постепенно в социальной борьбе горожан наступил новый этап. Если в коммунальном движении горожане сообща выступали против сеньора, то теперь центр социального антагонизма переместился внутрь городов. Торгово-ремесленная прослойка бюргерства начала выступать против патрициата, стремясь получить доступ к власти в городах. Данный этап социальной борьбы средневековых горожан обычно связывают с борьбой цехов против патрициата: хотя она происходила и в городах с так называемым свободным ремеслом и вообще получила в Европе XIV—XV вв. почти повсеместное распространение, именно цеховые ремесленники довели ее до наибольшего накала, наивысших форм и наивысших результатов.

Там, где ремесленное производство получило большое развитие и занимало ведущее место, где имелись сильные цехи, обычно они побеждали (Кёльн, Аугсбург, Флоренция). В других городах, где ведущую роль играла широкая экспортная торговля, победителем из борьбы выходила купеческо-патрицианская верхушка (Гамбург, Любек, Росток и другие города Ганзы, Венеция, Генуя). Иногда патрициат допускал к власти самую богатую часть ремесленной верхушки. Но и там, где цехи одерживали полную победу, управление городом не становилось подлинно демократическим, т.е. власть оказывалась в руках новой олигархии — представителей наиболее влиятельных цехов и части старого патрициата, — которая также отражала интересы городской элиты.

Социальная борьба внутри бюргерства принимала разные формы. Так, в Византии вооруженные дружины провинциальных городов выступали против опеки Константинополя. Восстания посадских людей против власти и кабалы бояр и крупных купцов прокатились в XIV—XV вв. по русским городам (Кострома, Нижний Новгород, Торжок, Великий Новгород, Брянск). Борьба против патрициата нередко смыкалась с еретическими выступлениями: это известное движение богомилов на Балканах, катаров в Южной Европе (одно из последних восстаний — в Сплите, 1398—1402 гг.), восстания в Новгороде (1337, 1340 гг.) и др. Особенно острый характер борьба против патрициата принимала тогда, когда она сочеталась с национально-освободительным движением: против засилья немцев (в Праге и Вроцлаве в 1333 г.; в Праге в 1419 г. и др.), золотоордынского ига (в XIV в. — в Ростове, Ярославле, Твери, Москве) и др.

В борьбе против патрициата активное участие всегда принимали городские низы. В XIV—XV вв. городской плебс, нередко при участии низших групп бюргерства, поднимал восстания против нового патрициата (в Перудже, Сиене, Кёльне и др.). На этом третьем, плебейском этапе социальной борьбы горожан впервые прозвучал голос предпролетариата (восстание чомпи во Флоренции в 1378 г.). Городские низы в эти же столетия приняли участие в ряде общенародных восстаний: Уота Тайлера в Англии, французской Жакерии, в Гуситских войнах в Чехии, восстании Энгельбрекссона в Швеции и др.

Одновременно высшие группы бюргерства включались в государственное управление: в ряде стран они играют заметную роль в сословно-представительных собраниях, где имеют свою палату, либо действуют совместно с рыцарями или верхушкой крестьянства.

Таким образом, сословие бюргерства заняло важное место в жизни феодального общества как его органичный структурный элемент. Оно было связано с прочими слоями не только через производство, торговлю, кредит, но и через господствовавшую в ту эпоху земельную собственность, а также через тесные контакты между городской элитой и господствующим классом, между всеми группами населения города и деревни. Оно участвовало в политической жизни общества, в представительных учреждениях, вместе с деревней часто оказывалось подвластным общему сеньору, иногда же города сами осуществляли сеньориальную власть над прилегающей сельской округой.

Конституирование горожан как общности происходило подобно всем феодальным сословиям в форме корпоративных привилегий и «свобод». Еще более, чем прочие феодальные сословия, бюргерство было социально гетерогенным, делилось на ряд групп по профессиональному, имущественному, политико-правовому принципу. Разобщенность усиливалась из-за преобладания локальных интересов городов, соперничества и войн между ними. Все это затрудняло совместные выступления бюргерского сословия в масштабах каждой страны. Однако хозяйственная, денежная, военно-стратегическая сила горожан была важнейшей опорой государственной централизации в масштабах целых стран или на княжеско-территориальном уровне. Заинтересованность горожан в мире, законности и порядке делала их верными союзниками неверных монархов, которые позволяли бюргерству оплачивать свои долги и военные авантюры, но далеко не всегда защищали их от притеснений феодалов.

Успехи внутренней и внешней торговли, кредита и ростовщичества в Европе XIV—XV вв. способствовали накоплению в руках купеческой и ростовщической верхушки горожан значительных денежных средств и образованию древнейших свободных форм капитала — торгового и ростовщического. В обстановке начавшегося замыкания цехов и разложения цехового ремесла торговый капитал получил возможность постепенно внедряться в сферу производства. Во многих крупных городах купцы приобретали оптом сырье и раздавали его обедневшим ремесленникам, а затем скупали у них готовые изделия для продажи на рынке, превращая их таким образом в кустарей, т.е. наемных рабочих-надомников. Такая «раздаточная система» вела в перспективе к ранним, примитивным формам капиталистического производства — рассеянной мануфактуре.

В ряде стран Европы эта система в XIV—XV вв. уже проникла в крестьянское домашнее ремесло. При этом крестьянин превращался в наемного рабочего с земельным наделом — также характерную фигуру раннекапиталистического производства. В Германии прядением и ткачеством на городских раздатчиков-скупщиков были заняты многие крестьяне в округе городов Ульм, Констанц, Аугсбург, Мемминген, Равенсбург, Сен-Галлен. В самих этих городах производилась лишь отделка деревенских тканей, целиком же изготовлялись только лучшие сорта. Напротив, в прославленном сукноделии, развившемся по Среднему Рейну, в деревне допускалось лишь прядение, а основные стадии производства сосредоточились в городах. Раздаточная система была широко развита в Восточной Англии, вокруг некоторых городов Северной Франции.

В Италии и Фландрии она в период развитого феодализма порождала раннекапиталистические отношения. Компания флорентийских суконщиков из старших цехов Лана, Калимала, Сета уже в XIV в. широко привлекала к работе бедных крестьян окрестных деревень в качестве прядильщиков и ткачей, но еще в большей степени городских бедняков, разорившихся мастеров, представителей плебса. Не ограничиваясь раздаточной системой, они создавали даже централизованные небольшие (по нескольку десятков рабочих) предприятия мануфактурного типа. Первые ростки капитализма в XIV в. появились во Флоренции и некоторых других городах Тосканы. Тогда же в текстильное производство городов Фландрии и Брабанта в качестве раздатчиков и скупщиков стали внедряться цехи суконщиков, а в XV в. там тоже стали возникать как рассеянные, так и централизованные мануфактуры. В Голландии, где ранние мануфактуры стали развиваться с начала XV в. на основе эксплуатации разорившихся крестьян пригородных деревень, борьба городских корпораций за монополию в конце того же столетия задавила деревенское мануфактурное производство, что привело к упадку всю отрасль

В других странах, в частности в Англии и в Германских землях, раздаточная система гораздо медленнее разъедала цеховую и порождала мануфактуры. Ее массовое развитие, в основном в форме рассеянной мануфактуры, относится лишь к концу XV в., причем оно происходило не только в городах, но и деревне, где не было цеховых ограничений.

Раннекапиталистические отношения в Европе XIV—XV вв. возникали лишь спорадически. Раньше всего и в более широких масштабах они наблюдались в самых крупных центрах и в отдельных, наиболее развитых отраслях производства (особенно в сукноделии). Но они в большей или меньшей мере вовлекали в сферу своего действия и другие производственные отрасли: как крестьянские промыслы (добыча соли, торфа и камня-песчаника, изготовление веревок и парусов, лесопильное дело), так и городские ремесла (судостроение, книгопечатание, монетное и пушечное дело). Важную роль в зарождении капиталистических отношений, хотя и в особой, связанной с регальной организацией форме, сыграло в конце XIV и особенно в XV в. передовое горно-металлургическое производство в немецких, чешских, венгерских и шведских землях. В него вкладывались большие капиталы, там активно происходил процесс превращения ранее самостоятельных вольных рудокопов и мастеров-металлистов в наемных рабочих.

Однако раннекапиталистическая мануфактурная организация производства в масштабах континента и отдельных стран оставалась редкой даже в XVI в. Развитие новых явлений раньше, быстрее и успешнее всего происходило в тех странах и тех отраслях, где имелся емкий внешний рынок сбыта, побуждавший к расширению производства и допускавший его расширение, совершенствование, вложение новых капиталов. Появление мануфактур поэтому еще не означало складывания нового капиталистического уклада в рамках всего общества. Даже в крупных городах значительная часть капиталов, созданных в торговле, ростовщичестве и самом мануфактурном производстве, вкладывалась не в расширение последнего, не в коммерческие предприятия, а в приобретение земли и дворянского статуса. Феодальная система и здесь оставалась еще господствующей.

Глава II ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЙ РЕГИОН В XI—XV вв.

В период развитого феодализма в этот регион входили Франция, Германские земли (сначала до Эльбы, а затем и за ее пределами), включавшие будущие Нидерландские княжества (Голландия, Зеландия, Оверэйссел, Брабант и др.), а на юге также Швейцарию. С конца 20-х годов XIII в. в него вошла и Южная Франция (Лангедок), до этого тяготевшая к Юго-Западной Европе. С XI в. в Западноевропейский регион входит также Англия и тесно связанные с ней экономически и политически Ирландия и Шотландия. В истории этих стран в XI—XV вв. были некоторые общие черты, позволяющие объединить их в один регион.

1. Некоторое сходство климата, почвы, рельефа (перемежение всюду, кроме Нидерландов и других областей приморской Германии, плодородных долин и равнин с невысокими, кроме Швейцарии, горными массивами). Возможность широкого распространения пашенного земледелия и оседлого скотоводства. Разветвленная сеть речных и морских коммуникаций, способствовавшая раннему развитию внутренних экономических связей (локальных и более широких) и активной прибрежной и дальней морской торговли. Наличие больших лесных массивов, составляющих резерв для внутренней колонизации.

2. Для основных стран этого региона была характерна наибольшая по сравнению с другими регионами завершенность феодальных отношений к исходному моменту рассматриваемого периода: преобладание частновладельческих вотчин и разделение между ними основного массива территорий, а следовательно, и частновладельческой (а не государственной) эксплуатации крестьян; подчинение большинства крестьян разным формам поземельной и личной зависимости, подчинение феодалу общины; развитая система феодального иммунитета и вассально-ленных отношений.

3. Относительно раннее (XI — начало XII в.) возникновение городов и складывание местных, а в отдельных странах более широких внутренних рынков, вовлечение в них крестьянства, а отчасти феодалов, однако, без экономического и политического господства города над деревней (в противоположность Италии).

4. Общие тенденции воздействия товарно-денежных отношений на аграрный строй в XI—XV вв.: постепенное сворачивание домениального хозяйства феодалов; все большее развитие сначала натуральной, затем денежной ренты вместо отработочной; освобождение крестьян от личной зависимости.

5. Политическое развитие региона характеризовалось сначала (XI—XII вв.) преобладанием феодальной раздробленности, часто под внешним покровом слабых монархий; затем (XIII—XV вв.) повсеместным усилением государственной централизации в форме складывания феодальных монархий или территориальных княжеств (Германия) с сословным представительством.

6. Религиозная жизнь региона, так же как в Юго-Западной Европе, определялась огромным влиянием не только в области культуры и идеологии, но и в политике католической церкви, независимой от государств и стремившейся в отдельные периоды подчинить их своему диктату, а с другой стороны, — особенно широким развитием в XI—XV вв. разного рода еретических учений и движений.

В это время основная часть феодалов в регионе еще вела в больших или меньших масштабах домениальное хозяйство, используя труд зависимых крестьян. Получаемая с них феодальная частносеньориальная рента была в этот период главным обеспечением существования феодалов. Повсеместно (за исключением отдельных территорий) крестьяне находились в частновладельческой зависимости от своих сеньоров — личной (более тяжелой) или поземельной (более легкой). Свободные крестьяне-собственники сохранялись к началу XI в. лишь в отдельных замедленно развивавшихся частях региона (Северогерманские земли, Ирландия, Шотландия, Швейцария). В более развитых странах (в Англии, например) эта категория крестьян в XI в. была малочисленна. Лично зависимые крестьяне (сервы во Франции, нэтивы, позднее вилланы в Англии и подобные им категории в Германии) составляли в данном регионе значительную, по сравнению с другими регионами Европы, часть крестьян, но не были преобладающими: их число в среднем по региону не превышало 30-40% крестьянского населения. Они несли тяжелые недельные барщины (2-4 дня в неделю), платили унизительные сервильные повинности: «брачную подать», «посмертный сбор», произвольный побор сеньора (талья во Франции и в Англии), их права на земельный надел не были защищены законом. Поземельно-зависимые крестьяне если несли барщину, то менее тяжелую (чаще поурочную), платили в основном натуральную, позднее и денежную ренту, не несли сервильных повинностей, имели более обеспеченные права на земельный надел. Они составляли большую часть зависимого крестьянства в начале, но особенно в конце рассматриваемого периода.

Характер крестьянских поселений и полевых систем был различным в разных частях региона. В его многочисленных равнинных районах преобладала система «открытых полей» с чересполосицей, принудительным севооборотом и выпасом скота по пару. В горах, на лесных расчистках и в болотах более обычны были небольшие, в несколько домов, деревни или хутора. В этих случаях крестьянские наделы были компактны и огорожены. Жители деревни (а иногда и нескольких деревень) составляли общину типа соседской. В XI — начале XII в. она была зависима от сеньора, и ее наличие слабо отразилось в источниках этого времени. Однако это не значит, что ее не было вовсе, как считают теперь многие историки на Западе. Во Франции, Англии, Германских землях уже в X — начале XII в. общины часто выступали против попыток их сеньоров захватить общинные угодья, повсеместно сообща пользовались альмендой. Они же часто служили низшими ячейками местного управления и единицей раскладки налогов.

Крестьянству как единому (несмотря на социально-правовые различия в его среде) классу эксплуатируемых противостоял господствующий класс феодалов, в руках которого была сосредоточена собственность на землю. Он также делился на разные группы: светских и церковных феодалов, часто враждовавших между собой. Каждая из этих групп в Западноевропейском регионе была уже в XI в. сильно иерархизирована и строилась на вассально-ленных отношениях.

Феодалы в той или иной степени располагали в своих владениях политической и судебно-административной властью. Эта власть служила одной из гарантий эксплуатации крестьянства, особенно еще лично свободного. В конце X—XI в. по всему региону сильно расширяются иммунитетные права феодалов. Высшие и средние их слои наделяются правами «бана», которые включали право высшей юрисдикции, право иметь свои тюрьмы, орудия пытки, виселицы для казни преступников. Даже простые рыцари могли привлекать в свои сеньориальные суды не только лично зависимых, но и поземельно-зависимых крестьян и располагали «баналитетами» — монополией сеньоров на мельницы, печи, виноградный пресс, за пользование которыми крестьяне-держатели обязаны были им дополнительными платежами.

Средоточием политической власти феодалов высшего и среднего ранга становятся замки (во Франции с конца X в., в Англии и Германии — с конца XI в.). Они заметно изменяют аграрный пейзаж региона.

Расположенные обычно на высоких труднодоступных холмах, часто над речной долиной, они, господствуя над окрестностями, позволяли издали увидеть приближение врагов. Донжон — высокая башня, где жили феодал и его свита, стоял на внутреннем дворе, окруженном одной или двумя стенами с несколькими башнями. Нередко замок обносился наполненным водой глубоким рвом, через который к его воротам вел подъемный мост.

Замки и укрепления служили не только военным целям, но и оплотом политической независимости их владельцев от короля. Они являлись также центрами организации управления феодальным владением, в том числе эксплуатации крестьян. Массовый рост замков был выражением завершения процесса феодализации в регионе. Однако нельзя согласиться с теми западными учеными, которые видят в массовом росте числа замков в X—XI вв. главное орудие «феодальной революции» в регионе. Ведь появление замков в эти столетия было отнюдь не источником формирования феодализма, но лишь спутником и завершением тех экономических и социальных изменений, которые лежали в основе этого процесса. Не политическая власть сеньоров, концентрировавшаяся в замках, создавала феодальную собственность и зависимое крестьянство, но, напротив, она была атрибутом и следствием складывания феодальных отношений в экономике и социальной жизни.

Располагая широкой политической властью, объединенные системой феодальной иерархии, обладающие сильным войском из своих вассалов, разбойничьими гнездами замков, феодалы, особенно крупные, повсеместно в регионе в XI—XII вв. не были заинтересованы в сильной центральной власти короля, что явилось одной из предпосылок состояния феодальной раздробленности большинства областей региона; сепаратизм крупных феодалов был также источником постоянных феодальных междоусобных войн за земли и доходы; тяжелее всего они отзывались на не защищенных стенами сельских поселениях.

На первых порах в феодальном обществе низкий уровень производительных сил обусловил в основном натуральный характер как сеньориального, так и крестьянского хозяйства. Ни то, ни другое не имели значительного излишка продуктов для торговли. До начала XII в. она велась в очень ограниченных масштабах. Натурально-хозяйственная замкнутость политически разобщенных феодальных мирков порождала замедленность развития общества, его традиционность, вообще свойственные феодальному строю.

Однако зрелое феодальное общество Западноевропейского региона отнюдь не было неподвижным. В его развитии выделяются два этапа: первый, когда простое товарное производство не вносило еще существенных деформаций в феодальную структуру, и второй, когда такого рода деформации исподволь стали подготовлять ее разложение.

Относительно раннее завершение процесса феодализации, утверждения, с одной стороны, мелкого самостоятельного крестьянского хозяйства, с другой — вотчины, побуждавшей его своими требованиями к повышению производительности труда, уже с конца XI в. привело к значительному росту продуктивности сельскохозяйственного производства и к общему экономическому подъему в регионе. В XI—XIII вв. здесь распространяются более совершенные пахотные орудия, развивается конная тяга, ускорившая процесс обработки земли, применяются удобрения; переложная система сменяется двухпольем, а в XIII в. во многих местах — трехпольем, прогрессирует садоводство, виноградарство, возделывание технических культур. Создавалась возможность образования в крестьянском хозяйстве некоторых излишков.

Первым результатом прогресса крестьянского хозяйства был быстрый рост населения в регионе на протяжении XII—XIII вв. — в среднем в 2-2,5 раза, а в отдельных его частях еще больше (например, в Англии более чем в 3 раза). Рост населения создавал нехватку годных для обработки земель, которая возмещалась постепенно развивавшейся внутренней колонизацией за счет обширных еще тогда лесов, осушения болот, строительства дамб на низменных морских побережьях. Иногда связанная с внутренней колонизацией миграция сельского населения происходила под главенством феодалов, особенно монастырей, переселявших своих крестьян на новые земли, привлекая их льготными условиями. Но основную массу колонистов, трудом которых создавались новые поселения, составляли крестьяне, уходившие с насиженных мест в надежде избавиться от барщины и личной зависимости.

Однако по пятам крестьян-колонистов шли феодалы и на новых местах подчиняли их своему экономическому и политическому господству. Расширение обрабатываемых земель в результате внутренней колонизации вело к увеличению валового продукта, производимого в деревне, т.е. на первых порах имело прогрессивное значение. Велики были и социальные последствия внутренней колонизации: в некоторых случаях она облегчала, хотя бы временно, положение крестьян на новых местах поселения, в других, угрожая массовым уходом крестьян на новые места, вынуждала феодалов создавать им более благоприятные условия и на старом месте.

Нехватка земли была причиной и внешней колонизации там, где это было возможно. Как правило, она носила характер военно-колонизационных движений, руководимых феодалами, но вовлекавших в свое русло и массы крестьян. К ним относятся завоевательные походы немецких феодалов в Заэльбье и Прибалтику в XII—XIII вв.; более мирное их проникновение в «Восточную марку» (будущую Австрию), где немецкие колонисты, в том числе крестьяне, селились среди местного, в основном славянского населения; английские завоевания в 60-х годах XII в. в Ирландии с частичной ее колонизацией; попытки английских феодалов проникнуть в Южную Шотландию. Внешняя колонизация, тяжело отражавшаяся на местном населении завоеванных областей, иногда так же, как и внутренняя, облегчала положение крестьян в местах старого поселения (особенно в Германских землях).

Наиболее важным результатом и проявлением общего хозяйственного подъема XI—XIII вв. был массовый рост в это время в Западноевропейском регионе городов как центров ремесла и торговли. В отличие от Юго-Западного региона города здесь в подавляющем большинстве случаев возникали заново, а если и на местах старых римских городов (Пуатье, Париж и др. — во Франции; Кёльн, Аугсбург и др. — в Германии; Лондон, Винчестер и др. — в Англии), то без прямой преемственности с ними. Районами наиболее тесного скопления городов в регионе была Северная Франция, особенно Фландрия, где сеть городов по плотности уступала лишь итальянским. Особенно высокого развития достигли уже в XII—XIII вв. города Фландрии и Брабанта (Гент, Брюгге, Ипр, Брюссель, Лувен). Главной отраслью производства здесь было сукноделие, в частности производство тонких сукон, которое базировалось на импорте английской шерсти. Фландрские сукна вывозились во многие страны Европы и даже Ближнего Востока и ценились особенно высоко. С конца XIII в. в производстве сукна, рыболовстве и мореплавании стали приобретать все большее значение города северных княжеств (входивших в состав Германской империи) Голландии и Зеландии, Утрехта.

Районами концентрации городов в регионе были также долины Рейна и Мааса, бассейн Среднего Дуная, Германское побережье Северного моря, Юго-Восточная Англия с центром в Лондоне. Однако и вне этих районов и на других территориях возникали средние и мелкие городские поселения. В XII—XIII вв. сеть городов, как рыночных центров, была довольно густа; в среднем города располагались на расстоянии 20-30 км. друг от друга. Несмотря на феодальный характер, города внесли много нового в жизнь средневекового общества, способствовали его прогрессивному развитию.

Главным прогрессивным следствием массового роста городов в экономике было формирование в регионе рынка. Все города, как крупные, так и мелкие, формировали местный рынок городской округи; но более крупные из них создавали и более широкие рыночные связи, иногда в масштабе целой страны (Париж во Франции, Лондон в Англии, Берик в Шотландии). Некоторые крупные города были широко втянуты во внешнюю торговлю, иногда даже в ущерб внутренней.

Характер формирования рынка городами в каждой стране имел своеобразие. Во Франции города, резко выделявшиеся из сельской округи, имели с ней регулярные повседневные связи, но постепенно втягивались и в областную, а затем и общефранцузскую торговлю. Фландрские города, как уже отмечалось, помимо местного рынка, активно были втянуты в международную торговлю. В Англии города не были столь полными монополистами в торговле, так как там с начала XII в. был развит сельскохозяйственный экспорт, в который деревня втягивалась иногда и помимо городов. В Германских землях крупные города в зонах их наибольшего сосредоточения были центрами международной транзитной торговли и больше были связаны с внешними рынками, чем друг с другом. Рейнские города тяготели к торговле с Италией и Северной Европой, Дунайские города — с Балканскими странами и Восточной Европой; Северонемецкие города (Бремен, Любек, Штеттин, Гамбург и др.) были больше связаны с торговлей на Балтике, со Скандинавией, Северной Русью. Города же менее крупные, обычно сеньориальные, формировали внутренний рынок не в масштабе всех Германских земель, но на отдельных территориях. В результате подъема XII—XIII вв. здесь не выделился единый экономический центр, подобный Парижу или Лондону.

Возникновение городов привело к созданию в феодальном обществе нового социального слоя горожан, постепенно конституировавшегося в особое сословие — бюргерство. Оно формировалось в процессе борьбы городов с сеньорами за экономические и политические привилегии. В Западноевропейском регионе эта борьба выступала в наиболее острой и классической форме и имела для многих значительных городов весьма ощутимые результаты. Во Франции большинство их (за исключением расположенных на королевском домене) добилось к середине XIII в. самоуправления, так называемого права коммуны. Широкими правами самоуправления и значительной властью над городской округой пользовались города Фландрии и Брабанта. Фландрские города к началу XIV в. оказались столь сильными, что смогли разгромить своим городским пешим ополчением большое рыцарское войско французского короля Филиппа IV (пытавшегося подчинить себе Фландрию) в битве при Куртре (в июле 1302 г.). Большую политическую самостоятельность приобрело большинство крупных городов в Германии, имевших статус «имперских» (расположенных на землях императорского фиска) или «вольных» (сеньориальных, но добившихся широких привилегий типа «коммун») городов.

Однако основная масса менее значительных городов (т.е. их большинство) и там и здесь добивалась обычно лишь ограниченного самоуправления, при котором мэр (бургомистр в Германии) и городской совет контролировались представителями сеньориальной власти. В Англии, а также в Шотландии и Ирландии, где наиболее значительные города лежали на землях королевского домена, все они находились под смешанным управлением и имели более ограниченные привилегии. Но даже при ограниченном самоуправлении оставалось в силе правило: «городской воздух делает человека свободным».

Города в Западноевропейском регионе не господствовали политически над деревней, как это было в Италии. В силу этого они не мешали, а скорее способствовали прогрессивному развитию сельской экономики. Особенностью городского строя в этом регионе было также повсеместное высокое развитие цеховой системы организации ремесла. «Свободное», не организованное в цехи ремесло существовало только в Южной и Юго-Западной Франции.

В политическом отношении города и новое сословие — бюргерство стали важным фактором развития феодального государства во всех странах Западноевропейского региона. Повсюду они уже в XII в. представляли собой третью силу, с которой вынуждены были считаться как королевская власть, так и крупные феодалы. Ведь города чем дальше, тем больше становились источником государственных финансов и доходов для их сеньоров-феодалов. На первом этапе развитого феодализма намечается политический союз королевской власти с бюргерством. Этот союз более или менее успешно реализовался во Франции, Англии, Шотландии и немало помог на определенном этапе процессу государственной централизации. В Германском королевстве, в силу различий в экономических, в частности торговых, интересах крупных городов, а также особенно большой самостоятельности крупных феодалов, этот союз короля с городами оставался нереализованной потенцией. Крупные города вместе с тем повсюду сохраняли и свои местные сепаратистские интересы, нередко приводившие к нарушению их «дружбы» с королем.

В городах региона уже в XIII в. наблюдалось значительное имущественное и социальное расслоение населения. Как и везде, оно делилось на городскую верхушку (патрициат), средний, собственно бюргерский слой и бедноту (городское плебейство).

Выделялись города из сельской округи не только своей ремесленно-торговой экономикой, но и своим внешним видом. Вместе с замками они изменяли однообразный сельский пейзаж Западной Европы. Городские стены, один из главных внешних признаков города, замыкали его в ограниченное пространство. В центре обычно находилось сердце экономической жизни города — рыночная площадь и его духовной жизни — кафедральный собор. Дома теснились вокруг них, образуя узкие улочки и переулки. Под стенами городов возникали пригороды, населенные частью переселившимися из деревни не цеховыми еще ремесленниками, частью мелкими держателями земли — огородниками, садоводами. Дальше обычно простирались общинные угодья города, а иногда и полевые наделы горожан, не порвавших с земледелием.

В Ходе формирования городского сословия зарождалось и сословное самосознание горожан. В ту пору оно в первую очередь противопоставлялось феодальной и церковной идеологии, было направлено на утверждение сословного достоинства бюргерства. В городском животном эпосе — «Романе о Лисе» (возникшем в Северной Франции и затем широко распространившемся в регионе) — его главный герой Лис Ренар, символизирующий деловитого и ловкого горожанина, выступает неизменно победителем в столкновениях с сильными, но глупыми феодалами — медведем Бреном, злым, всегда голодным волком Изенгрином — мелким хищником-рыцарем, глупым придворным проповедником — ослом Бодуэном. В аллегорической поэме «Роман о розе», возникшей во второй половине XIII в. в городской среде Франции, автор второй ее части Жан де Мен выдвигает новое, городское в своей основе, понимание доблести и благородства, противостоящее рыцарскому. По его словам: «Все благородство в поведении. А знатное происхождение не стоит ровно ничего, коль сердце подло и черство». Жан де Мен высмеивает феодалов, кичащихся доблестью своих предков и своими успехами в псовой и соколиной охоте. Он говорит, что они «подлы и по своей природе злы», «чужою доблестью богаты, от предков по наследству взятой», которая, по мнению поэта, отнюдь не делает их благородными.

Стремление городского сословия к самоутверждению проявляется и в высокой оценке его представителями своей политической роли. Так, французские города, оказавшие помощь королю Людовику IX (середина XIII в.) в борьбе с феодальной лигой, по сообщению официальной «Большой французской хроники», считали, что они «могут дать столько добрых людей, что те обеспечат безопасность короля».

Города, наряду с общим ростом населения, резко повысили спрос на сельскохозяйственные продукты, прежде всего зерно, следствием чего был рост цен на них (в Англии, например, с конца XII до конца XIII в. более чем в 2,5 раза). Поскольку на местных рынках преобладала продукция крестьянских хозяйств, это, казалось бы, было для них выгодно. Однако извлечению выгоды мешала монополия феодалов на земельную собственность, которой они пользовались, чтобы усиливать эксплуатацию крестьян, по мере того как развитие рынка повышало потребности феодалов в дорогих городских товарах.

Несмотря на широкий размах внутренней и внешней колонизации, во всех странах региона ощущалась нехватка земли и не только из-за быстрого роста населения. Используя свое право собственности на нее, феодалы сокращали крестьянские наделы в 3-4 раза при сохранении прежней ренты, что повышало норму эксплуатации крестьян. Сокращение размеров надела крайне ограничивало возможности накопления в крестьянском хозяйстве. Отрицательные последствия малоземелья для крестьян усугублялись еще тем, что феодалы с середины XII в. повсеместно повели наступление на общинные угодья, отнимая их в свое индивидуальное пользование или раздавая за высокую ренту новым держателям.

В большинстве стран региона уже в XII в. связи деревни с рынком осуществлялись в основном через крестьянское хозяйство. Заинтересованные в получении с крестьян необходимой им звонкой монеты, феодалы в этом случае предпочитали раздавать большую часть домена в держания, ликвидировали барщину, заменяя ее сначала натуральным, а затем и денежным оброком, часто в повышенном размере. Несмотря на связанное с этим иногда усиление эксплуатации, положение крестьян улучшалось: ослабевали узы внеэкономического принуждения и шел процесс освобождения лично зависимых крестьян.

Во Франции к середине XIII в. значительно сокращается число сервов, утверждается так называемая «чистая сеньория», в которой домен был невелик или совсем отсутствовал, основная часть земли находилась в руках наследственных держателей-крестьян, поземельно-зависимых и плативших феодалу обычно денежный «ценз». В Северо-Восточной Франции, во Фландрии и нидерландских княжествах «чистая сеньория» сочеталась уже в это время с широким распространением краткосрочной издольной аренды, которая не обеспечивала земледельцам наследственных прав на землю.

В Германских землях на северо-западе — в Нижней Саксонии, Вестфалии, а также на юге, в Баварии, в XIII в. возобладала тоже «чистая сеньория», но не с наследственными держаниями, а с краткосрочной арендой уже лично свободных крестьян. На Среднем Рейне и в юго-западных областях (Швабия, Франкония) господствовала так называемая «окаменевшая сеньория», где сохранялась старая вотчинная организация с наследственными крестьянскими держаниями, за которые теперь уплачивалась в основном денежная рента. В Заэльбье, где в процессе немецкой колонизации лично свободные крестьяне-колонисты в то время не знали барщины и серважа и где города были много слабее, положение крестьян в XII—XIII вв. оставалось более или менее стабильным. Здесь натуральная рента сочеталась с денежной.

Аграрная эволюция Англии под воздействием товарно-денежных отношений шла более противоречивым путем. С середины XII в. в ней переплетались две тенденции: одна также в сторону коммутации ренты и личного освобождения, вторая, проявившаяся в конце XII в. и преобладавшая в XIII в., — к расширению домениального хозяйства, росту барщинной эксплуатации крестьян, укреплению личной зависимости основной их части — вилланов. Такая аномалия в развитии английской деревни в XII—XIII вв. была следствием уже отмечавшегося роста в эти десятилетия экспорта шерсти и зерна. Главную роль в нем играли не крестьяне, но крупные феодалы, которым торговля на экспорт приносила большие доходы. Отсюда их стремление увеличить домен и барщины, чтобы производить побольше дорогостоящих товаров.

Однако эта консервативная тенденция и в Англии не пресекла полностью прогрессивных изменений. В мелких и средних вотчинах также происходила коммутация ренты, росло число лично свободных крестьян. С конца XI до конца XIII в. число их выросло более чем втрое, в отличие от вилланов они платили в основном денежную ренту.

Таким образом, в целом по региону освободительная тенденция в положении крестьян все же превалировала над тенденцией к усилению феодальной зависимости. Это, тем не менее, не ликвидировало феодальную эксплуатацию как таковую. Кроме того, переход крестьян из личной в поземельную зависимость автоматически влек за собой обложение их налогами со стороны государства, т.е. к зарождению, наряду с сеньориальной, государственной их эксплуатации, ранее в регионе незначительной. Нельзя не учитывать и того, что под воздействием товарно-денежных отношений значительно усилилось расслоение крестьянства. Уже в X—XI вв. в среде зависимого крестьянства во всех странах региона выделялись разные имущественные категории: богатые, среднего достатка, бедные малоземельные. К концу XIII в. эти имущественные различия заметно увеличивались в основном за счет роста малоземельных и безнадельных крестьян. Естественно, что выгоды от улучшения социально-правового положения крестьянства могли извлечь только наиболее зажиточные его представители, тогда как беднота не имела возможности их использовать в своих интересах.

В окраинных районах региона, где процесс феодализации шел более медленно, конец XI—XII в. был временем его окончательного завершения. Так обстояло дело в завоеванном Англией (1169—1170 гг.) районе Ирландии «Пэйле» (дословно — «ограда»). На господствовавший там до этого клановый строй, в котором только зарождались феодальные отношения и основную массу населения составляли свободные общинники — фении, завоеватели наложили английскую развитую манориальную (вотчинную) систему, пытаясь превратить местное крестьянство в лично зависимых барщинных крестьян — бетагиев. В остальной независимой Ирландии продолжал господствовать клановый строй.

В Шотландии, где в XI в. частично (в северной и западной части страны) тоже господствовал еще клановый строй, а частично (в юго-восточных областях) уже раннефеодальный, основная масса крестьян — бонды, касбонды — оставалась лично свободной и подвергалась лишь государственной эксплуатации в виде поборов в пользу короля и его должностных лиц — танов. Однако с середины XII в. в связи с завершением процесса феодализации в земледельческих юго-восточных областях страны (собственно Шотландии) бонды постепенно втягиваются в сеньориальную зависимость, в основном поземельную, но частично и личную, подобную зависимости английских вилланов. В северных и западных районах страны крестьянство не знало личной несвободы и находилось в положении поземельно-зависимых.

Сходная эволюция происходила и в Швейцарии, где до конца XI в. повсеместно преобладало свободное, объединенное в общины крепкое крестьянство. В XI—XII вв. в долинах — особенно Восточной Швейцарии, а также Тироля, где развивалось земледелие, — тоже начался, не без влияния здесь сильных городов (Цюрих, Берн, Женева) и немецкой колонизации из Баварии, процесс втягивания крестьян в поземельную зависимость от владевших основным земельным фондом феодалов. Однако в лесных горных кантонах Северо-Восточной Швейцарии (Швиц, Ури, Унтервальден) еще в XIII в. преобладало крепкое крестьянство дофеодального происхождения, жившее сильными самоуправляющимися общинами и пользовавшееся правом собственности на свои наделы. Наконец, в отдельных северогерманских землях (Фрисландии, Дитмаршене, в земле Штедингов в устье Везера) основную часть населения составляли также никому не подвластные крестьяне-общинники, упорно сопротивлявшиеся попыткам соседних феодалов подчинить их своей власти.

Немалые изменения произошли в XII—XIII вв. и в положении господствующего класса. Две его группы — духовные и светские феодалы — оформились как два отдельных сословия. Церковная иерархия строилась по принципу занимаемых в церкви должностей (папа, архиепископы, епископы, аббаты, архидьяконы, деканы, приходские священники). Все они были связаны общими привилегиями церкви как корпорации и соучастием в эксплуатации крестьянства (даже приходские священники получали часть собираемой с крестьян десятины). Однако приходские священники, в отличие от высших членов этой иерархии, жили среди простого народа, обычно были бедны и вели жизнь, во многом сходную с крестьянской.

В руках церковных феодалов были сосредоточены огромные земельные богатства и большое число зависимых крестьян. Эти богатства не подлежали дроблению между наследниками. Крупные церковные феодалы были более рачительными хозяевами, чем светские. Повсеместно в регионе они широко использовали возможности рынка, а потому во многих случаях дольше держались за домениальное хозяйство, барщину и личную зависимость крестьян. Такую же консервативность проявляли церковные феодалы и в отношении освободительной борьбы горожан: вели с ними наиболее длительные войны, туго шли на уступки, а многие мелкие города так и оставляли в своей полной зависимости. Это стимулировало антицерковные настроения в среде как крестьян, так и горожан.

Церковные феодалы благодаря своему экономическому могуществу и идеологической функции — оправдания и сохранения существующего строя — пользовались огромным политическим влиянием, особенно в XI—XIII вв., когда шла острая борьба за политическое верховенство между светскими государями и папством. Среди церковных феодалов во всех странах региона намечались две партии: одна стояла за усиление центральной власти в своих странах, ее представители охотно занимали высшие посты в королевской администрации; другая, напротив, поддерживала папские претензии на политическое господство в Западной Европе, препятствовала усилению светской власти королей, сближаясь на этой почве с крупными светскими феодалами.

Богатства церкви вызывали зависть и раздражение не только у крестьян и горожан, но и у светских феодалов, которые боролись с церковниками за земли и доходы, добиваясь иногда запрещений даровать земли церкви. (В 1279 г. такое запрещение было сделано, например, королем: Эдуардом I в Англии.)

Иерархия в среде светских феодалов в XII—XIII вв. еще более усложнилась. Она строилась по принципу отношения феода (фьефа) держателя к королю, стоявшему во главе этой иерархии: непосредственно от него держали крупные феодалы (князья, графы), от них (а иногда и непосредственно от короля) — менее крупные феодалы (бароны в Англии, Германии, Шотландии, бароны и шателены во Франции), от них — более влиятельные рыцари (milites). В самом низу этой лестницы стояли мелкие бедные рыцари (иногда они назывались «однощитными»). Во Франции и Германских землях отношения внутри иерархии регулировались правилом «вассал моего вассала не мой вассал», в Англии король считал своими вассалами и вассалов низших ступеней (арьервассалов).

В масштабе всего региона в XI—XIII вв. происходила консолидация сословия светских феодалов. Она находила свое внешнее выражение в том, что термин рыцарь — воин (miles), которым ранее обозначались только представители низшего слоя феодалов, теперь переносился на все их слои и становился синонимом знатности, благородства — в противовес нижестоящим — крестьянству, горожанам. В то же время это обозначение светской знати противопоставляло ее как сословие воинов церковным феодалам. Сохранялось, однако, и прежнее, более узкое, значение этого термина для обозначения низших слоев класса феодалов.

В Северной Франции это новое осмысление термина относится к началу XII в., во Фландрии — к концу этого столетия, в Германских землях и в Англии — к рубежу XIII в. Оно имело как материальные, так и идеологические причины. С одной стороны, удорожание в конце XI — начале XII в. рыцарского снаряжения требовало, чтобы рыцарь был богаче, чем раньше, что сближало его со знатью. С другой стороны, рост сословного самосознания светских феодалов обусловливал их стремление непроходимой гранью отделить себя от «подлых», неблагородных мужиков. Одним из главных признаков благородства в среде светских феодалов становится длинная родословная (по отцовской линии) — линеаж, что вызывает стремление каждого из них прославить доблести и моральные достоинства своих действительных или выдуманных предков. Одной из причин приверженности к линеажу было стремление светских феодалов поставить преграду проникновению в их среду богатых свободных крестьян и горожан. Последним, однако, иногда это все же удавалось; в Англии, например, разбогатевшие свободные крестьяне даже обязывались королем к принятию рыцарского звания, что вызывало еще большее стремление светских феодалов обособиться от этих «нуворишей».

Рост сословного самосознания рыцарства выражался и в его резко отрицательном отношении к крестьянству и горожанам. В этом светские и духовные феодалы были единодушны. Они считали, что крестьяне обязаны были беспрекословно кормить своим трудом все общество, и в то же время постоянно упрекали их в жадности и корыстолюбии (сравнивая со щедрыми рыцарями), но главное — в непокорности и неверности своим господам. Один из французских церковных писателей XII в. утверждал, что крестьяне, отказывающиеся трудиться на господина, «теряют все свои достоинства». Поэт-рыцарь Робер де Блуа в 60-х годах XIII в. призывал своих товарищей по классу не доверять сервам, так как они лишены чувства верности и готовы «ежедневно менять по своей воле сеньора», т.е., видимо, убегать от него.

Весьма враждебно в этот период было и отношение феодалов, как светских, так и духовных, к городам. Аббат Гвиберт Ножапский в начале XII в. называл коммуну «отвратительнейшим словом», так как она освобождает бывших вилланов от уплаты большинства сервильных повинностей.

В поношениях крестьян и горожан сквозит страх феодалов перед угрозой крестьянских и городских движений. Они ощущают себя «угрожаемым» классом. Такое представление отражало наличие острых социальных конфликтов в феодальном обществе.

Единые перед лицом мятежных низов, светские феодалы, как и церковные, находились, однако, в постоянных внутренних конфликтах. Причиной тому, с одной стороны, была все усложняющаяся и запутывающаяся феодальная иерархия, с другой — связанная с этим, а также с воздействием товарно-денежных отношений борьба между группами светских феодалов за землю и доходы и имущественное неравенство в их среде. Рыцарство в узком значении этого слова — мелкие феодалы — оставалось неравноправным по отношению к баронам, тем более к титулованной знати.

Соблазны городских товаров — дорогой утвари, оружия, богатой одежды, мехов, драгоценностей — стимулировали рост расточительности феодалов. Это вызывало отмеченные выше попытки усилить эксплуатацию крестьянства, которые, однако, далеко не всегда оказывались успешными, в частности, из-за ожесточенного сопротивления крестьян. В результате доходы феодалов все более и более не соответствовали их растущим расходам. Уже в XI в. наблюдаются сильная задолженность феодалов, прогрессирующее оскудение мелкого рыцарства. Как правило, феод передавался старшему сыну. Младшие часто оставались или совсем без земли, или с минимальным наделом. Молодые, раздраженные своими неудачами и бедностью, столь мало соответствовавшей их представлению о благородстве, готовы были на любые военные авантюры, образовывали в обществе беспокойный и неустроенный элемент, составляя буйные свиты более крупных сеньоров.

Обоснованию рассмотренной выше сословной структуры феодального общества служила возникшая в XI в. политическая теория. С некоторыми модификациями она оставалась господствующей политической теорией еще и в XV в. Ее создатели и первые пропагандисты Жерар, епископ Камбре (высказавший ее еще в 1024 г.), и Адальберон, епископ Лана (несколько позднее), — оба из Северной Франции — утверждали, что бог установил различные сословия (ordines) среди людей, чтобы «низшие оказывали уважение высшим, или "лучшим", людям», а те были бы благодарны низшим. По словам Жерара Камбрейского, таких сословных групп три: люди, которые молятся (духовенство), те, кто обрабатывает землю, и воины, которые охраняют тех и других. Такое же деление на «молящихся», воюющих и трудящихся (laboratores) проводил Адальберон Ланский, добавляя, что, пока они существуют вместе, нераздельно, — «будет мир».

Впоследствии эта довольно огрубленная схема несколько модифицировалась: во-первых, возникло стремление подчеркнуть приниженность трудящихся, а также их особую греховность, во-вторых, уже в XII в. в число трудящихся входили не только крестьяне, но и горожане. Крестьяне стали трактоваться как обреченные навечно искупать своим трудом первородный грех всех людей или как потомки библейского Хама, осужденные на вечный подневольный труд за надругательство над своим отцом (Ноем). Их труд и в том, и в другом случае рассматривался в качестве наказания и божия проклятья.

В начале XII в. теолог Гонорий Августодонский в своем энциклопедическом трактате «Светильник» впервые заметил, что третий чин общества делится на две группы — горожан (ремесленников и купцов) и крестьян. Первые еще хуже крестьян, так как коварны, лживы и беспокойны, а поэтому никогда, даже на том свете, не заслужат спасения. В середине XII столетия английский политический мыслитель Иоанн, епископ Солсбери, уподобляя общество человеческому телу, писал, что горожане и крестьяне — это его ноги и, хотя служат его опорой, составляют низший, презираемый слой.

Действительность, однако, не соответствовала этой благостной схеме: феодальное общество в Западноевропейском регионе в конце XI в., и чем дальше, тем больше, было ареной острых социальных конфликтов. О борьбе городов с сеньорами уже говорилось. Не менее важной была борьба крестьян с феодалами, являвшаяся постоянным фактором жизни средневекового общества.

В начале рассматриваемого периода классовые конфликты в деревне нередко выливались в крупные восстания, направленные на возврат к старым дофеодальным порядкам общинного строя. Таковы были восстание крестьян (rustici) в 997 г. в Нормандии. На мятежных сходках крестьяне требовали права «жить по своей воле» и пользоваться «по своим законам» общинными угодьями, вопреки всем запретам феодалов. В 1024 г. в Бретани крестьяне нападали на феодальные замки, убивали своих сеньоров, ожесточенно сражались с рыцарскими отрядами, пока их выступления не были жестоко подавлены. Аналогичный характер носило участие крестьянства в многосословном Саксонском восстании 1071—1075 гг. Сходным с ним было и восстание англосаксов против нормандского владычества в 1069 и 1070 гг. В нем наряду со свободным крестьянством участвовала и знать. Позднее, уже в XII и XIII вв., имели место также восстания свободного крестьянства против попыток соседних феодалов подчинить их своей власти в Дитмаршене (1144 г.), земле фризов (1153 и 1227 гг.), земле Штедингов (1232—1234 гг.), в конце XIII в. в Швейцарии. В ходе этих восстаний феодалы неоднократно терпели военные поражения от крестьян и одержали верх только над Штедингами.

В XII—XIII вв., происходили иногда и восстания против уже установившейся феодальной эксплуатации. Наиболее крупные из них — восстание клобуков, или капюшонов (1182—1184 гг.) во Франции, начавшееся как движение за «божий мир», возглавленное духовенством, а затем переросшее в антифеодальное движение, охватившее Лимузен, Аквитанию, Гасконь, Прованс; и первое восстание пастушков (1251 г.) во Фландрии и Северной Франции, выросшее из крестового похода крестьянской бедноты, но затем переросшее в широкое движение, направленное в основном против церковных феодалов.

Однако более обычными для первого этапа развитого феодализма были низшие, локальные повседневные формы крестьянского протеста: небрежная работа на барщине, отказы от ее выполнения, соглашения и заговоры крестьян против сеньоров, в частности против захватов общинных угодий феодалами. Особенно распространены были побеги индивидуальные и коллективные, порой сливавшиеся с внутренней колонизацией. Иногда крестьянские общины жаловались на притеснения своих сеньоров в королевские и княжеские суды, иногда устраивали вооруженные бунты. Наконец, одним из проявлений постоянного социального напряжения в деревне было широкое распространение в XI—XIII вв., не только в городах, но и среди крестьян различных еретических учений.

Отмеченные выше улучшения в положении крестьянства в Западноевропейском регионе к концу XIII в. были следствием не только чисто экономических процессов, но и крестьянского сопротивления феодалам. Крестьянство выступало здесь и как объект экономических процессов, и как субъект, иногда успешно используя их в своих интересах. Личное освобождение крестьянства, коммутация ренты (особенно во Франции и Германских землях) в значительной мере были следствием побегов и других форм повседневного крестьянского сопротивления. Даже в Англии, где борьба крестьян отчасти шла вразрез с главной экономической тенденцией, им иногда удавалось успешно противостоять нажиму феодалов, особенно их попыткам увеличивать барщины.

Важным следствием крестьянской борьбы на этом этапе в Западноевропейском регионе было усиление роли общины. В ходе локальной борьбы община играла все большую роль в организации коллективных выступлений крестьян. Из подчиненной феодалу организации она постепенно превращалась во влиятельную и относительно автономную самоуправляющуюся единицу, нередко прямо связанную с центральной властью. Особенно больших успехов общины добились во Франции. Многие из них (хотя и далеко не все) получили в ходе борьбы с феодалами статус вольных коммун, независимых от повседневного контроля своих сеньоров в хозяйственной жизни и управлении. Другие общины, даже не имея статуса коммун, добивались все же довольно значительных прав самоуправления.

В Германских землях, Англии, Шотландии крестьяне, хотя не пользовались правами коммун, однако к концу XIII — началу XIV в. имели более или менее широкое самоуправление, в частности получили право издавать по согласованию с сеньорами свои общинные постановления (Weistumer — в Германии, By-laws — в Англии).

К середине XIII в. в ходе социальной борьбы у крестьян, как несколько раньше у феодалов и горожан, зарождаются элементы классового самосознания. В их среде все больше распространяется убеждение, что крестьянский труд вовсе не наказание, но высокое призвание, благородный подвиг на благо всего общества, особенно угодный богу, который в силу этого ставит крестьян выше других сословий. Герой немецкой крестьянской поэмы (70-е годы XIII в.) крестьянин Гельмбрехт, поучая своего непутевого сына, мечтающего стать рыцарем, говорит: «Мужик не словом, делом всех кормит в мире целом» и добавляет, что крестьянский труд обеспечивает власть королей и благосостояние богачей (Садовник Вернер. Крестьянин Гельмбрехт). В самом начале XIV в. в английской «Песне Землепашца» крестьянин, жалуясь на свою судьбу, замечает, что вся «спесь рыцарства опирается на труд бедняка».

Средством сословного и классового самоутверждения крестьян являлась широко распространенная в его среде с середины XII в. трактовка бедности как состояния, наиболее угодного богу и предпочтительного с точки зрения «спасения» после смерти. Такая трактовка бедности также противостояла официальной точке зрения на бедность и богатство, как взаимодополняющие и равно угодные богу состояния. Хотя в реальной жизни крестьяне страдали от бедности, в их глазах бедность противопоставлялась неправедному богатству, с которым ассоциировались прелаты, князья, бароны, рыцари, позднее городская верхушка. Излюбленный герой крестьянской фольклорной сказки всегда бедный, зато обладающий высокими моральными качествами крестьянский сын, который торжествует над жадным и глупым богачом.

Для политического развития региона в целом характерен переход от феодальной раздробленности к усилению централизации государства. Если в начале данного периода (до конца XI в.) и Франция, и Англия, и Шотландия находились в состоянии феодальной раздробленности (хотя номинально управлялись королями), то к концу XIII в. эти страны уже представляли собой более или менее централизованные государства. Происходил процесс централизации и в Германских землях, хотя и в масштабах не всего королевства, но отдельных территориальных княжеств.

Экономическими предпосылками этого процесса были рост городов и развитие внутреннего рынка, связывавшего общими экономическими интересами области той или иной страны, ранее замкнутые хозяйственно. Социальную опору процесса централизации составляло новое сословие горожан, заинтересованное в усилении центральной власти. Но не менее активно ее стали поддерживать в XII—XIII вв. и мелкие феодалы, видевшие в короле защитника против засилья магнатов, а в отдельные периоды — и весь класс феодалов в борьбе против мятежных крестьян. Важным стимулом для государственной централизации в беспокойном феодальном мире являлась часто и внешняя опасность или агрессивные войны, которые велись в интересах господствующего класса и сплачивали его представителей вокруг трона.

Политическая сущность процесса государственной централизации в Западноевропейском регионе в этот период заключалась в постепенном переходе королевской или княжеской власти от чисто сеньориальных форм управления, когда король правил своим государством, как любой другой сеньор в своих владениях, к общегосударственным, публично-правовым средствам. Следствием этого процесса была постепенная концентрация власти в руках короля и его аппарата управления, который складывался примерно по одному типу во всех странах региона. Вокруг короля создавался узкий королевский совет — королевская курия. В нее входили наряду с духовными и светскими магнатами, угодными королю, также должностные лица, часто менее знатного происхождения, но лучше профессионально подготовленные. Среди них выделялись лица, отвечавшие за отдельные ведомства: канцлер (первый министр короля), хранивший королевскую печать; казначей, ведавший финансовыми вопросами; маршал, коннетабль (во Франции), руководившие феодальным войском.

Королевская курия обычно разделялась на две палаты — судебную и финансовую (в Англии — уже в середине XII в., во Франции — в конце XII — начале XIII в., в Шотландии — в конце XII в.). В Англии судебная палата называлась «суд королевской скамьи», во Франции — «парламент», казначейство соответственно — «Палата шахматной доски» и «Счетная палата». Параллельно создавалось или укреплялось местное управление: шерифы и бейлифы в Англии, прево, бальи и сенешали во Франции. Эти должностные лица на местах отвечали за все управление в своих округах. В Англии существовала еще с XII в. система разъездных судей — своего рода выездных сессий центрального королевского суда, контролировавших также работу местного управления. Аналогичные органы власти развивались и в Германских территориальных княжествах.

В конце XIII — начале XIV в. эта система управления дополняется сословно-представительными собраниями, которые в Западноевропейском регионе имели наиболее ярко выраженную и законченную форму. В 1265 г. такое общеанглийское собрание — парламент — возникло в Англии, в 1302 г. — Генеральные штаты во Франции, в конце XIII в. в Германских территориальных княжествах возникают ландтаги, в масштабе всего Германского королевства — Имперские собрания (позднее рейхстаги). Через эти собрания складывавшиеся в то время сословия — духовенства, светских феодалов и горожан (обычно в лице городской верхушки) — допускаются к некоторому участию в управлении страной. Крупные феодалы взамен их былой политической власти на местах, которую они постепенно теряют, получают возможность влиять на правительство с помощью таких собраний. Крестьянство, даже свободное, а также массы горожан в Западноевропейском регионе, как правило, не были представлены в сословных собраниях.

Процесс государственной централизации вел к установлению прямых связей короны с арьервассалами, в том числе мелкими рыцарями, наиболее значительными городами, а в финансовом отношении — со свободным и даже зависимым крестьянством. Для горожан и крестьян это означало зарождение наряду с сеньориальной государственной их эксплуатации в форме государственных налогов. Уже в XIII в. получаемые от налогов средства частично поступали в руки феодалов в виде пенсий, пожалований, прощения долгов короне. При этом представители господствующего класса или были совсем свободны от государственного обложения (Франция, германские княжества), или пользовались большими льготами в уплате налогов (Англия). Классовая природа средневекового государства отразилась и в том, что судебно-административный аппарат усилившейся королевской власти, располагая более эффективными средствами внеэкономического принуждения, чем отдельные феодалы, помогал им усиливать эксплуатацию крестьян и подавлять их растущее сопротивление.

Процесс государственной централизации уже на первом этапе развитого феодализма способствовал прогрессу общества — развитию экономических связей внутри каждой страны, ослаблению произвола крупных феодалов на местах, прекращению частных феодальных войн. В XII—XIII вв. он был иногда выгоден крестьянству и горожанам, хотя совершался в основном за счет их интересов.

Наиболее упорными противниками государственной централизации повсеместно были крупные феодалы, не желавшие отказываться от политической самостоятельности. Лишь постепенно, по мере личного освобождения крестьянства и усиления классовой борьбы, и они стали все более нуждаться в некотором усилении государства.

Быстрее, чем в других странах региона, процесс централизации происходил в Англии. Этому способствовало сначала нормандское завоевание страны в 1066 г. Оказавшись у власти, завоеватели-нормандцы стремились поддерживать власть короля Вильгельма I (1066—1087), прозванного «Завоевателем», в его борьбе с не всегда покорными англосаксами. Это позволило королю создать себе большой домен (до 1/7 территории страны), дававший ему значительные средства и независимость от крупных феодалов. Владения последних были разбросаны, что ослабляло их перед лицом королевской власти. Пользуясь этим, Вильгельм I, грубый воин и одновременно ловкий политик, сумел в 1085 г. получить феодальную присягу не только от своих непосредственных крупных вассалов, но и всех арьервассалов, обязав их нести военную службу в пользу короля (Солсберийская присяга). В 1086 г. он провел общегосударственную перепись всех феодальных владений («Книга Страшного суда»), уточнив службы и повинности, которые должны были нести в пользу короля все его вассалы и вообще подданные. Успехам централизации здесь способствовали и небольшие размеры страны. В дальнейшем эти успехи закрепились благодаря сложившейся в Англии расстановке социальных сил: относительной слабости в экономическом и политическом отношении крупных феодалов, активной поддержке короля мелким рыцарством (главную его часть составляли англосаксы, ненавидевшие нормандских баронов-завоевателей), сохранявшимся здесь свободным крестьянством и слабыми и несамостоятельными городами (см. выше). С конца XII в., когда крупные феодалы все более расширяли барщинное хозяйство, они, не имея достаточной политической власти, вынуждены были искать помощи в централизованных средствах внеэкономического принуждения.

Идя навстречу классовым интересам феодалов в деле личного закрепощения вилланов (вторая половина XII в.), Генрих II Плантагенет (1153—1189) сумел, в обмен на эту услугу, отнять у феодалов значительную долю их и без того ограниченной судебно-административной власти, сосредоточив ее и связанные с ней доходы в своих руках (судебные реформы Генриха II, проведенные в 1166—1176 гг.). Генрих, осторожный и предусмотрительный политик, превратил центральные королевские суды в высшую апелляционную инстанцию и сосредоточил в своих руках всю уголовную юрисдикцию, в том числе для вилланов.

В 1164 г. король попытался ограничить также автономию церковных судов, но, встретив резкий отпор примаса Англии — архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, которого поддерживал папа, вынужден был отступить. Генриху II удалось усилить свою независимость от крупных феодалов в военном отношении, заменив частично их военную службу особым платежом (щитовыми деньгами) и создав военное ополчение из всех свободных людей, обязанных со своим оружием являться в войско по первому призыву короля.

Усиление феодального государства и его аппарата, особенно же его фискальная политика вызвали в начале XIII в. оппозицию против королевской власти со стороны не только крупных феодалов, но также рыцарства, горожан и верхушки свободного крестьянства. В результате действий этого временного антиправительственного блока в 1215 г. у короля Иоанна Безземельного (1199—1216) была вырвана «Великая хартия вольностей», ограничившая притязания королевской власти в пользу церкви и крупных феодалов — баронов. Феодально-олигархический характер этого документа вызвал недовольство их временных союзников и вскоре он был легко аннулирован королем.

Второй, еще более широкий конфликт 1258—1267 гг., когда сложился такой же антиправительственный блок, привел к настоящей гражданской войне, полному поражению короля, слабого и расточительного Генриха III (1216—1272), позволявшего папе и своим французским родичам обирать страну. В ходе этой войны политический перевес временно получили рыцарство и горожане, во главе которых стал один из магнатов Англии, Симон де Монфор, граф Лестерский. Опираясь на эти слои, он первым стал созывать в Англии сословно-представительное собрание — парламент. В нем получили право участвовать не только крупные феодалы (прелаты и бароны), лично приглашаемые королем, но также выборные представители рыцарства и городов, имевшие много общих интересов.

Эти слои общества в своей хозяйственной деятельности были связаны с рынком, вели между собой активную торговлю, сообща работали в местном управлении, часто роднились благодаря брачным союзам. Рыцарство и города, а также верхний слой свободного крестьянства составили с этого времени третью политическую силу в стране, с которой вынуждены были считаться отныне как короли, так и крупные феодалы.

Победив оппозицию, английские короли — Генрих III, затем Эдуард I (1272—1307) — продолжали созывать парламент, который на первых порах скорее укреплял, чем ограничивал их власть, поддерживая королевскую политику своим авторитетом. Властный и решительный, в отличие от своего отца, Эдуард I, опираясь, в частности, на парламент, сумел временно обуздать крупных феодалов, создать сильную и хорошо организованную налоговую систему, элементы наемной армии, общегосударственное законодательство. Однако и он не избежал очередного конфликта с сословиями. При поддержке рыцарства и городов в 1297 г. бароны обязали короля взимать основные налоги в стране только с согласия парламента, что значительно усилило позицию этого учреждения и несколько ограничило власть короля.

Таким образом, к концу XIII в. в Англии сложилась новая форма феодального государства — сословная монархия. Аналогичный английскому строй установился в завоеванных восточных областях Ирландии — «Пэйле», где от имени короля правил его наместник. При нем существовал узкий административный совет, а с конца XIII в. и сословный парламент. В оба эти совета допускались только англичане. Независимая Ирландия продолжала пребывать в состоянии феодальной раздробленности.

В соседней с Англией Шотландии процесс централизации шел в XII—XIII вв. более медленно, хотя и по сходному типу. Постепенно феодальные княжества страны объединялись под властью королевства скоттов (собственно Шотландии), занимавшего наиболее развитые земледельческие южные и восточные части страны (Лотиан), где были расположены и наиболее крупные города страны (Эдинбург, Берик, Роксбург, Абердин, Перт). К нему в XI—XII вв. присоединялись горные скотоводческие районы запада, севера Шотландии, а также островов, расположенных у ее западных берегов. Одноименные с английскими органы центрального и местного управления начали складываться здесь еще в первой половине XII в. (при короле Давиде I). В 1174—1189 гг. шотландские короли даже приносили оммаж английским в качестве их вассалов (с 1189 г. только за земли, пожалованные английской короной).

Постоянные вмешательства английских королей в дела Шотландии усиливали влияние там английской политической системы. Во второй половине XIII в. в Шотландии тоже возникает парламент. Однако в силу слабости шотландских городов и мелкого рыцарства в нем были представлены в этот период только крупные феодалы. В начале 90-х годов XIII в., после смерти шотландского короля Александра III, Эдуард I, будучи приглашен в качестве арбитра решить вопрос о новом короле, в конечном счете с помощью интриг, поддержки части шотландских феодалов а затем и военных действий добился присоединения Шотландии к Англии в 1295 г. Однако в 1297 г. в стране вспыхнуло восстание крестьян, горожан и части феодалов против английских наместников и проанглийских магнатов, возглавленное У. Уоллесом и А. Мореем. Несмотря на ряд побед, одержанных англичанами, и восстановление их власти в Шотландии (после победы англичан при Фолкирке в 1298 г., а затем нового поражения шотландцев и казни Уоллеса в 1305 г.), вспышки недовольства и даже восстания местного характера против английского владычества не прекращались и делали его весьма нестабильным.

Во Франции процесс централизации шел несколько медленнее, чем в Англии, и при меньшей политической активности сословий. В X—XI вв. власть королей династии Капетингов (ее правление началось в 987 г.) в Северной Франции (не говоря уже о Южной) была фактически номинальна. Король располагал очень небольшим, хотя и компактным доменом между Парижем и Орлеаном — Иль де Франс, который сильно уступал обширным владениям его непосредственных вассалов (графов Фландрских, Анжуйских, Пуату, Шампани, герцогов Нормандии и Бретани и др.). Наделенные широкими административно-судебными правами в своих владениях, они были настроены сепаратистски. Принцип же «вассал моего вассала не мой вассал», господствовавший здесь, исключал возможность для королей вплоть до середины XIII в. опираться на мелких феодалов. Единственными более или менее прочными союзниками короля в этот период были города, нуждавшиеся в его поддержке в своей борьбе с сеньорами.

В первой половине XII в. централизаторские усилия королей предпринимались только в рамках их небольшого домена, где они достигли значительных успехов. Большим препятствием на пути объединения страны с середины XII в. стало и то обстоятельство, что значительная часть (на севере и западе) Франции (Анжу, Пуату, Мэн, Турень, Бретань, Нормандия, Аквитания) оказалась под властью английских королей (из дома Плантагенетов), после того как французский граф Анри Анжуйский под именем Генриха II стал править Англией, оставаясь по своим французским землям вассалом французского короля. Эта политическая ситуация еще более способствовала непокорности крупных феодалов, игравших на противоречиях между французским и английским королями. Собирательской деятельности Капетингов, кроме поддержки городов, содействовало и то, что территория их доменов лежала в центре страны в областях развитого земледелия и на пересечении важных торговых путей. Не имея достаточной социальной опоры, французские короли пытались расширить ее путем установления прямых отношений с арьервассалами и даже отчасти содействовали в XII — начале XIII в. личному освобождению сервов с целью также подчинить их непосредственно своей власти и увеличить свои доходы за счет их государственного обложения.

Одним из важных переломных моментов в процессе централизации Франции было постепенное освобождение в начале XIII в. (1202—1214) из-под власти английских Плантагенетов почти всей Северной Франции при короле Филиппе II Августе (1180—1223). Осторожный и умный политик, Филипп после долгой борьбы одержал в 1214 г. решительную победу (в битвах при Бувине и Ла-Рош-о-Муане) над взбалмошным и истеричным английским королем Иоанном Безземельным. Обширная отвоеванная у англичан территория вошла в состав королевского домена, значительно увеличив владения, доходы и политическое влияние короля. Это дало возможность французским королям (на полстолетие позже, чем в Англии) создать более или менее устойчивую систему центрального и местного управления. Вскоре за этим (в 1229 г.), после так называемого крестового похода против еретиков-альбигойцев в Южную Францию (см. ниже), большая ее часть (Лангедок) была также присоединена к королевскому домену. В начале XIII в. крупные феодалы Франции стали частично поддерживать короля в надежде получить выгоды от его военных захватов, а также эффективную помощь в усилении эксплуатации уже получивших личную свободу крестьян. Это дало королю Людовику IX Святому (1226—1270) возможность провести ряд реформ, аналогичных тем, которые Генрих II Плантагенет провел в Англии почти на 100 лет раньше.

Однако и после реформ крупные феодалы оставались достаточно сильными, чтобы противодействовать королям. Экономическая сила и широкая автономия наиболее крупных французских городов определяла их больший сепаратизм, затруднявший их общесословные действия как в защиту, так и против короля. В результате основные сословия в стране складывались сначала на уровне провинций, где все три сословия проявляли значительную политическую активность. Только к началу XIV в. они стали выходить на общегосударственную политическую сцену. В связи с этим и сословное представительство возникало во Франции в масштабе отдельных провинций (провинциальные штаты). Только к началу XIV в. во Франции появилось общегосударственное сословное собрание — Генеральные штаты, которые впервые были созваны в 1302 г. по инициативе не столько сословий, сколько короля Филиппа IV Красивого (1285—1314). Но даже к этому времени ряд крупных вассальных княжеств (Фландрия, Бургундия, Бретань, Шампань, Аквитания, остававшаяся частично под властью англичан, Прованс и ряд других) находились вне королевского домена и нередко вели себя совершенно самостоятельно, выступая против короля.

Процесс централизации в Германских землях проходил в XI—XIII вв. еще медленнее и не привел к концу рассматриваемого периода к объединению этих земель. Напротив, здесь наметился распад королевства на отдельные территориальные государства-княжества, внутри которых и происходил процесс централизации. Поражение германских императоров в борьбе за инвеституру ослабило их позиции и внутри страны. Еще большее значение, чем раньше, приобрели крупные феодалы-князья (герцоги Франконский, Баварский, Швабский, Тюрингский, Лотарингский, архиепископы Кёльнский, Трирский, Майнцский, князья Брабанта, Геннегау, Люксембурга, Голландии и многие другие). При этом германские короли, в отличие от французских и английских, не располагали компактным и стабильным доменом. Обладая значительной политической властью по отношению к своим вассалам, а также крестьянам, немецкие крупные феодалы еще менее, чем французские, были заинтересованы в сильной королевской власти.

Германские короли по-прежнему избирались на имперских съездах князей и некоторых городов и не обязательно из одной и той же династии. Из-за этого между претендентами на престол и в XII в. и особенно в XIII в. постоянно шла борьба, сопровождавшаяся частыми междуцарствиями. Города тоже не являлись для немецких королей достаточно прочными союзниками. Наиболее крупные и привилегированные из них — имперские и вольные города, мало связанные взаимными экономическими интересами и располагавшие широкими привилегиями, были настроены почти столь же сепаратистски, как и крупные феодалы. Менее значительные сеньориальные города тяготели к территориальной централизации в рамках отдельных княжеств. Короли, правда, пытались добиться союза с городами, даровали им новые привилегии, создавали новые имперские города в своих владениях, пытались обеспечить в стране необходимый, особенно для городов, земский мир, иногда поддерживали их в борьбе с их сеньорами. Однако зависимость королей от князей в финансовом и прежде всего в военном отношении вынуждала их в конечном счете искать соглашения с ними, часто в ущерб интересам городов.

Пытались короли приобрести себе союзников также в лице мелкого рыцарства, поддерживая институт имперских рыцарей — непосредственных держателей короны. Но отсутствие развитого королевского домена и частая смена династий на престоле делали поддержку рыцарства недостаточной. Что касается крестьянства, то королевская власть в XII—XIII вв. уже не пыталась, как раньше, превратить их в своих непосредственных подданных — «королевских свободных», вмешиваться в отношения их с сеньорами.

Слабость власти немецких королей внутри страны во многом определялась также и внешней политикой. Несмотря на неудачу в конфликтах с папой из-за инвеституры, они не отказались от надежд подчинить себе богатые области Северной и Средней Италии, включить их вместе с Германией в рамки единой так называемой Священной Римской империи и навечно возглавить ее под титулом императоров. Однако в силу упорного сопротивления итальянских городов и папства, а также малой заинтересованности германских князей в итальянской политике короны она терпела поражение за поражением. Чтобы удержать в повиновении Италию и получать от папы титул императоров, немецким королям приходилось то и дело совершать туда дорогостоящие военные походы.

Эта безнадежная, постоянно повторяющаяся ситуация была характерна и для периода правления династии Гогенштауфенов (1138—1254). Один из ее наиболее крупных представителей, Фридрих I Барбаросса (Рыжебородый) (1152—1190), добившись в 1154 г. императорской короны в Риме, попытался в 1158—1176 гг. навсегда подчинить города Средней и Северной Италии. Это вызвало восстание городов против императорского владычества, поддержанное папой. После долгой войны с созданной городами вместе с папой Ломбардской лигой император понес тяжелое поражение в битве при Леньяно (1176 г.), а в 1183 г. по Констанцскому миру отказался от всех притязаний на Италию. На последнем этапе этой войны часть германских князей во главе с могущественным Генрихом Львом, герцогом Саксонским, отказали Фридриху в военной помощи, что и предопределило поражение при Леньяно. Неудачной оказалась и последняя попытка Гогенштауфенов подчинить Италию, предпринятая внуком Фридриха Барбароссы Фридрихом II (1212—1250). Будучи одновременно королем Сицилии (его отец Генрих VI был женат на наследнице Сицилийского престола), которую он стремился сделать центром своей державы, Фридрих II пытался взять в клещи Северную и Среднюю Италию и папское государство, но вновь столкнулся с ожесточенным сопротивлением городов и папы. Этот король, затем император, представлял собой одну из колоритнейших фигур в истории империи. Воинственный рыцарь, он создал в Сицилийском королевстве подобие восточной деспотии. Вместе с тем он был одним из образованнейших людей своего времени, покровительствовал наукам и искусствам, основал университет в Неаполе, знал греческий, арабский и, конечно, латинский языки, писал научные трактаты, был поэтом. В то же время он жестоко преследовал еретиков и народные движения. После долгой, почти 30-летней борьбы, в которой германские князья Фридриху II почти не помогали, отлученный папой от церкви и объявленный Антихристом, он потерпел полный крах. Вместе с его смертью (1250 г.) потерпела крах и династия Гогеншгауфенов, а в значительной мере — и итальянская политика германских императоров в целом. Пока Гогенштауфены растрачивали силы в этой бесперспективной борьбе, они вынуждены были покупать помощь германских князей и даже их нейтралитет все новыми и новыми политическими уступками в их пользу, притесняя вместе с тем города. Мельфийский статут 1231 г., изданный Фридрихом II, закрепил за германскими князьями право высшей юрисдикции, чеканки монеты, взимания в их пользу налогов и пошлины, разрешил им основывать города и давать им рыночные права. Этот же статут запретил городам объединяться в союзы против князей.

Рис. Фридрих II.

Тем временем германские князья в XII—XIII вв. усиленно расширяли свои владения за Эльбой. Они предпринимали благословлявшиеся папой крестовые походы (XII в.) в земли полабских славян (ободритов, лютичей, поморян), в XIII в. — в Прибалтику. В этом «движении на Восток» (Drang nach Osten) их поддерживали торговые города Северной Германии и жадное до земель рыцарство. В результате истребления или подчинения населения заэльбских земель, куда завоеватели направляли потоки немецких колонистов — крестьян, здесь образовались в XII в. новые немецкие княжества: герцогство Мекленбургское (в нижнем течении Эльбы), основанное уже упоминавшимся Генрихом Львом, маркграфство Бранденбургское (в среднем течении Эльбы с центром в Берлине), основанное другим крупным феодалом — Альбрехтом Медведем, Померания (между устьями Одера и Вислы), завоеванная тем же Генрихом Львом. В XIII в. два духовно-рыцарских ордена — «меченосцев» (возникший в Европе) и «тевтонский» (переведенный сюда папой из Палестины) — захватили территорию современной Латвии, часть Эстонии, а также земли племени пруссов в Восточной Прибалтике. После слияния в 1237 г. обоих орденов здесь сложилось в конце 30-х годов государство Тевтонского ордена (позднее Ливония), угрожавшее Польше и Руси. В XIII же в. на юго-восточной окраине Германских земель, в результате более мирной колонизации в бывшую Восточную марку, образовалось еще одно новое княжество — герцогство Австрийское, которое вскоре захватило соседние славянские области — Штирию, Каринтию, Крайну.

В Германии не было единого центрального правительства, единой налоговой системы, единства мер и весов, которые в других странах постепенно обеспечивались королевской властью. Не было и постоянного или «земского мира», которого так домогались города. «Земский мир» поддерживался не королевским законодательством, но периодическими соглашениями об его соблюдении, заключавшимися на имперских сеймах между королем и князьями, иногда с участием наиболее влиятельных городов. Эти постановления постоянно нарушались и требовали возобновления.

Немецкое бюргерство, отданное во власть князей (не получая защиты от короля), пыталось противостоять такому ходу событий, создавая региональные городские союзы. Так возникли Рейнский (XIII в.), Швабский (XIV в.) союзы городов, а также мощный Ганзейский союз североморских городов. Эти союзы тщетно пытались воздействовать на короля в деле поддержания мира в стране. Князья же требовали их запрещения, так что после Мельфийского статута 1231 г. союзы существовали как бы нелегально.

То обстоятельство, что немецкие города не смогли создать общегосударственного союза, показывает, что складывание городского сословия шло в Германских землях в основном в региональных рамках. Города все больше искали поддержки против своих господ у территориальных князей, усиливая их политические позиции. Междуцарствие 1254—1273 гг., последовавшее за падением Гогенштауфенов, еще более способствовало политическому распаду Германии на множество фактически самостоятельных территориальных княжеств.

С таким развитием была связана и специфика сословно-представительных собраний. В XIII в. в отдельных княжествах появляются местные сословные собрания — ландтаги с представителями духовных и светских феодалов и наиболее значительных в данной области городов. Эти местные собрания пользовались известным влиянием в рамках территорий. Общеимперские собрания (впоследствии получившие название рейхстагов) имели скорее символическое значение. В их состав входили князья и прелаты, города же, притом только имперские, приглашались туда нерегулярно и не имели там особой палаты (до конца XV в.). Не имели самостоятельного представительства и рыцари. Решения рейхстагов практически не являлись обязательными ни для императора, ни для других его участников. В стране не было достаточно сильных исполнительных органов, которые могли бы обеспечить их реализацию. В отличие от Франции, где складывание сословий на уровне отдельных провинций было лишь этапом в их общегосударственном оформлении, в Германских землях этот процесс оставался на таком уровне многие столетия.

Особым путем шло политическое развитие Швейцарии. В отличие от других германских земель она не превратилась в централизованное территориальное княжество. Сохранению здесь значительного контингента крепких крестьян-собственников способствовал горный ландшафт страны и преобладание в горных районах пастушеского хозяйства. Наличие широкого слоя свободных крестьян замедлило процесс феодализации, а позднее и феодальной централизации. Когда в 1264 г. австрийские Габсбурги унаследовали (от вымерших Кибургов) Швейцарию, они попытались подчинить себе всю страну, включая горную ее часть, но натолкнулись на упорное сопротивление свободного крестьянства. В 1291 г. кантоны Швиц, Ури, Унтервальден, состазили военный союз против Габсбургов, к которому вскоре присоединились и другие области страны. Так возникла Швейцарская конфедерация многих кантонов, земель и городов, которая решительно сопротивлялась притязаниям Габсбургов. Главную роль в ней играли крепкое крестьянство и богатые города, тогда как влияние феодальных владетелей постепенно стало падать. Габсбурги, однако, и после этого не отказались от своих притязаний, что приводило к постоянным военным конфликтам между ними и Конфедерацией в течение всего XIV в. (см. ниже).

Процесс централизации государств в Западноевропейском регионе сопровождался изменениями в праве. В XII—XIII вв. происходит во все больших масштабах письменная фиксация обычного права (общинного и вотчинного, вассально-ленного, регулировавшего отношения внутри господствующего класса, а также городского) в хартиях, областных кутюмах (Франция), королевских и княжеских законах и распоряжениях. В них обычай переплетался с новациями, исходившими от государя и его советников, ломавшими старый обычай, приспосабливавшими его к пожеланиям правителя (например, судебные реформы Генриха II в Англии, Людовика IX во Франции).

Новое писаное право, в частности королевское законодательство, испытывало на себе заметное влияние ранее сложившегося церковного (канонического), давно уже письменно зафиксированного права. А начиная с середины XII в. в Англии, с середины XIII в. во Франции, в XIV—XV вв. в Германских землях на феодальное светское право оказывает значительное влияние и возрожденное в Болонской школе юристов римское право, проникавшее сначала в Южную, позднее Северную Францию, в Англию и Германию. Начинается так называемая рецепция (буквально — восприятие) римского права, оформившегося еще в позднеримское время, и приспособление его к новым условиям феодального общества — явление особенно характерное для Западного (как и для Юго-Западного) региона.

Рецепция римского права отвечала тем новым потребностям, которые возникали по мере усложнения структуры феодального общества. В частнособственническом римском праве нуждались города для регулирования торговых сделок, организации кредита, охраны собственности горожан. Не случайно знатоки права (легисты во Франции), нотариусы, оформлявшие разного рода сделки, судьи и адвокаты впервые появились в городах и по большей части были выходцами из среды бюргерства. В XIII в. римское право внедряется в область частного права и в деревне. Однако рецепция римского права была в некоторых случаях выгодна и феодалам. Например, в английском общегосударственном «общем праве», сложившемся между серединой XII и серединой XIII в., бесправное положение лично зависимых вилланов обосновывалось и в юридической теории и в судебной практике трактовкой этой категории крестьянства как сервов-рабов по римскому праву, что облегчало феодалам борьбу с крестьянским сопротивлением.

Использовались некоторые нормы римского права и для обоснования усиления центральной власти. Кодифицированное в эпоху Римской империи, это право высоко ставило авторитет государя как единовластного правителя. Положение этого права: «То, что угодно государю, имеет силу закона» — помогало утвердить исключительный авторитет короля по отношению к церкви или к непокорным феодалам. Другой излюбленный тезис, почерпнутый, правда, из канонического права: «То, что касается всех, должно быть одобрено всеми» — широко применялся и самими королями и их должностными лицами для обоснования необходимости созыва сословных собраний.

Развитие Западноевропейского региона вобрало в себя все сложные изменения, происходившие в ту эпоху в экономической и социально-политической и идейной жизни общества.

Резкое ухудшение положения крестьянских масс в связи с утверждением феодального строя привело на рубеже X и XI вв. к возникновению в их среде эсхатологических, мистических настроений, связанных с ожиданием «конца света» или «страшного суда» в ближайшем обозримом будущем. «Конец света» сначала назначался на 1000-й год, но когда эта дата прошла, сроки его неоднократно переносились на более позднее время. Обострение социального напряжения в деревне и ожидание «конца света» породили уже в начале XI в. ряд открытых ересей. Наряду с Италией одним из главных центров их распространения была Франция. Это крестьянская по составу ересь пастуха Леутара в Шалоне на Марне (ок. 1000 г.), Орлеанская ересь, возникшая в церковной аристократической среде, но охватившая и окрестное крестьянство (1022 г.), городская ересь в Аррасе (область Камбре — 1025 г.) и другие. Ранние ереси, при всех различиях их социального состава, были едины в своей враждебности к богатой церкви, в апологии бедности и проповеди аскетизма, выдвигая в качестве примеров жизнь Христа и апостолов. Их учение о добровольной бедности отражало и вместе с тем стимулировало развитие крестьянских представлений о труде, бедности, богатстве.

Позднее, в XII в., в южной Франции возникли два массовых еретических движения. Первое из них, ересь катаров (греческ. — «чистый»), охватившее большую часть Южной Франции, носило, подобно павликианству и богомильству, дуалистический характер и, по-видимому, развилось под влиянием богомилов. Возникшая в южных городах Франции, ересь быстро увлекла и крестьянско-плебейские массы. Как и богомилы, катары считали земной мир, католическую церковь и государство творением дьявола, а папу — его наместником. Поэтому они отвергали все католические догматы, церковную иерархию, требовали ликвидации церковного землевладения и десятины, призывали не повиноваться государству. Катары создали свою особую церковную организацию, члены которой делились на две степени: «совершенных», обязанных вести аскетический образ жизни, и массы простых верующих (credentes), которым разрешалось жить в миру, заниматься любыми профессиями и не придерживаться строгого аскетизма. Требование катаров конфисковать церковные земли привлекло к этому движению и часть феодалов. Однако основную их массу составляли трудящиеся слои деревни и города, что придавало катаризму характер народно-еретического движения.

Другая ересь, возникшая в конце XII в. в Лионе, — вальденсы (по имени основателя секты — лионского купца Петра Вальда), носила евангелический характер. Вальд и его многочисленные последователи проповедовали бедность и аскетизм в духе раннего христианства. Они оспаривали многие церковные догматы, большинство таинств, почитание икон, молитвы, культ святых, церковную иерархию. Как и катары, они боролись против церковной десятины, а также против воинской службы, церковных судов, смертной казни. Вальденсы в конце XII — начале XIII в. действовали часто вместе с катарами и получили у современников общее название «альбигойцев» (по названию южнофранцузского города Альби, ставшего центром еретической деятельности). Борьба ортодоксальной церкви и французских феодалов с этой ересью послужила, как отмечалось, поводом для завоевания большей части Южной Франции французским королем. В XIII в. вальденство, как более умеренных, так и радикальных направлений, распространилось в Италии, а в XIV—XV вв. и в ряде других стран. В самом конце XIII — начале XIV в. в Южной Франции возникла еще одна ересь — спиритуалов (см. ниже). Как и в других регионах, католическая церковь жестоко преследовала эти ереси, вплоть до физического уничтожения их адептов.

XI—XIII века в Западноевропейском регионе были временем не только нараставших внутренних противоречий, но и острых международных конфликтов. Одним из главных узлов противоречий этого времени была борьба между империей и папством или, иначе говоря, между Германской империей и Италией. В этой борьбе папство на данном ее этапе (XIII в.) в конечном счете одержало победу. Усилив свои позиции в конце XI в., католическая церковь организовывала и вдохновляла такие международные акции, как крестовые походы на Ближний Восток и внутри Европы. Наиболее массовый характер носили крестовые походы на Ближний Восток против «неверных» — мусульман, продолжавшиеся с 1095 по 1291 г., т.е. почти 200 лет. Всего за это время было проведено восемь наиболее значительных крестовых походов (1096—1099, 1147—1149, 1189—1192, 1202—1204, 1217—1221, 1228—1229, 1248—1254, 1270). В большинстве этих походов ведущую роль сыграли страны Западноевропейского региона (Фландрия, Северная Франция, Германия, Англия) и Юго-Западного региона (Италия, Южная Франция).

Официальной целью походов на Восток было освобождение из-под власти мусульман — турок-сельджуков «гроба господня», находившегося, согласно христианским мифам, в Иерусалимском храме. Начало этим походам на Восток положило стремление церкви усилить свое политическое влияние в раздробленной Европе, а также расширить границы сферы влияния католицизма на Византию и мусульманский Ближний Восток. Церковь сумела мобилизовать для участия в походах массы оказавшегося в тяжелой зависимости крестьянства, а также мелкого рыцарства, разорявшегося в связи с ростом товарно-денежных отношений и системой единонаследия рыцарских феодов. Учитывали руководители римской церкви и царившие в народе мистические настроения — ожидание конца света, а также и то, что с помощью крестовых походов можно было несколько смягчить царившее в обществе социальное напряжение, направив ненависть недовольных вовне Европы — против «неверных».

Призыв к первому походу прозвучал из уст папы Урбана II на церковном соборе в Клермоне (Южная Франция) в 1095 г. Обещая людям, принявшим крест (крестоносцам), спасение после смерти, он не преминул соблазнить их сказочными богатствами Ближнего Востока. Призыв папы нашел отклик во всех слоях населения. И простой народ, и феодалы были охвачены религиозным экстазом. Вместе с тем крестьяне рассчитывали, идя в поход, освободиться от личной зависимости и приобрести земли на местах нового поселения. Рыцари видели в крестовом походе наиболее яркое выражение своей общественной функции воинов божьих, одновременно — возможность избавиться от долгов и приобрести землю, которой были лишены многие из них на родине. Крупные феодалы, принимая крест, рассчитывали приобрести на новых местах целые самостоятельные государства. Участие в крестовых походах на Восток приняли и североитальянские города — Венеция, Генуя, Пиза, отчасти финансировавшие эти предприятия, рассчитывая на установление прямых торговых контактов со странами Ближнего Востока.

Основную силу первых наиболее массовых четырех крестовых походов составляло рыцарство главным образом Западноевропейского региона. Но в отличие от последующих в них довольно широкое участие принимали массы простого народа. Первый крестовый поход начался весной 1096 г. с отдельного похода бедноты Северной Франции и Германии во главе с проповедником Петром Пустынником и обедневшим рыцарем Вальтером Голяком. В нем участвовали целые крестьянские семьи, со всем своим имуществом двинувшиеся в землю обетованную. Войско этих нищих, плохо вооруженных крестоносцев было полностью истреблено турками в Малой Азии еще до прихода туда лучше организованного и вооруженного рыцарского ополчения, выступившего в поход летом 1096 г. под руководством ряда крупных феодалов — герцога Лотарингии Готфрида Бульонского, герцога Роберта Нормандского, графа Этьена Блуа, графа Роберта II Фландрского, графа Раймунда Тулузского, нормандского князя Южной Италии и Сицилии Боэмунда Тарентского.

После тяжелых переходов и жестоких сражений рыцари-крестоносцы в 1099 г. овладели Иерусалимом и подвергли его неслыханному разграблению. Под главенством крупных феодалов — вождей похода было создано несколько феодальных государств. Главным сюзереном их номинально считался иерусалимский король. Его вассальными государствами являлись графства Эдесское, Триполи, герцогство Антиохийское. Местные крестьяне, превращенные в лично зависимых, обязаны были платить ренту своим новым сеньорам. Создание этих государств, расположившихся на узкой, легко уязвимой прибрежной полосе Сирии и Палестины, послужило поводом для новых крестовых походов, предпринимавшихся с целью восстановить власть западных рыцарей после очередного набега турок-сельджуков.

Чтобы упрочить положение новых государств, на Ближнем Востоке были созданы, военно-монашеские, иначе духовно-рыцарские, ордена — тамплиеров (храмовников), госпитальеров (иоаннитов), а в конце XII в. — Тевтонский, т.е. немецкий, орден. Члены этих орденов принимали монашеский обет, но оставались воинами-рыцарями. Под монашеским плащом с эмблемой креста скрывались рыцарские доспехи. Объединенные в сильную централизованную организацию, обладавшие несметными богатствами благодаря военной добыче и занятиям ростовщичеством, эти рыцарские ордена составляли сильную опору папства — сначала на Ближнем Востоке, а затем и в Западной Европе, где они располагали обширными землями.

Однако и ордена не могли помешать турецким набегам и защитить вновь созданные государства без помощи из Европы. Следующие два крестовых похода были неудачны, хотя во главе их стоял ряд коронованных особ (во втором — французский король Людовик VII и германский император Конрад III, в третьем — Филипп II Август, Фридрих Барбаросса и английский король Ричард I Львиное сердце. Четвертый крестовый поход (1202—4204 гг.) завершился завоеванием христианского Константинополя. Последующие четыре крестовых похода выродились в небольшие военные экспедиции, редко увенчивавшиеся даже незначительными успехами. В 1291 г. пала Акра — последняя крепость крестоносцев на Ближнем Востоке. Сохранилось лишь государство крестоносцев на Кипре.

Хотя крестоносцам не удалось удержаться на Ближнем Востоке, крестовые походы оказали влияние на последующее развитие Западной Европы. Они усилили ее прямые торговые связи с Византией и Ближним Востоком, познакомили высшие слои общества с более высокой культурой, благоустроенным бытом заморских стран: европейцы заимствовали на Востоке ряд ценных сельскохозяйственных культур (рис, арбузы, лимонные и фисташковые деревья и др.), более утонченные вкусы, гигиенические привычки — регулярное мытье в бане, ношение белья и многое другое. Это привело к дальнейшему росту потребностей феодалов, стимулировало развитие городов и товарно-денежных отношений, в частности денежной ренты в Западной Европе.

В XII—XIII вв. папство пыталось использовать крестоносное движение и внутри Европы, прикрывая как свои агрессивные действия, так и военные захваты феодалов лозунгами борьбы с неверными — в лице не только мусульман, но и язычников или даже христиан-еретиков и схизматиков-греков. Под лозунгом крестового похода немецкие феодалы совершали свой Drang nach Osten, в том числе в польские и русские земли (Ледовое побоище 1242 г.). Под лозунгом крестового похода против альбигойцев северофранцузские рыцари опустошили и отдали под власть французской короны Южную Францию. И повсюду церковь получала свою долю движимых богатств и земли во вновь завоеванных областях Европы.

Крестовые походы, как уже отмечалось, не могли пресечь рост в регионе антицерковных настроений и массовых еретических движений — в городах, в крестьянской и даже рыцарской среде. Все же период между концом XI и концом XIII в. был апогеем могущества церкви, когда она выступала на европейской арене как крупная политическая сила. И хотя претензии папства на политическое верховенство над светскими государями никогда полностью не реализовались даже в пределах Западной Европы, ему удавалось долгое время оказывать весьма большое влияние на политическую жизнь региона. Однако к концу XIII в. падение интереса к крестовым походам, распространение еретических учений, но самое главное — рост государственной централизации в отдельных странах все больше ограничивали непомерные претензии папской политики (см. ниже).

Другой узел международных противоречий в регионе в XI—XIII вв. был связан с англо-французской борьбой, история которой восходит еще к концу XI в. — нормандскому завоеванию Англии — и не получает своего окончательного решения и к концу XIII в. Вассальные отношения английских королей к французским, наличие во Франции обширных английских владений были источником постоянных конфликтов между этими странами. Борьба французских королей за английские земли во Франции нередко приобретала международный характер. Но и после крушения «анжуйской империи» Плантагенетов противоречия между Англией и Францией не были ликвидированы. Источником их оставались сохранившиеся на юго-западе Франции вассальные английские владения в Гиени (Гаскони), вызывавшие постоянные войны между обеими странами.

Более локальное, хотя и весьма важное, значение для участвовавших в них стран имели менее крупные международные конфликты в регионе, о которых уже говорилось выше: завоевание Англией части Ирландии, установление вассалитета Шотландии по отношению к Англии, а затем попытки полностью завладеть этой страной; завоевание французской короной Лангедока; агрессия немецких князей в Заэльбье. Эти международные конфликты XI—XIII вв., так же как и крестовые походы на Восток, отражали стремление господствующего класса феодалов и представлявших их государств к феодальной экспансии, целью которой было приобретение новых земель и доходов, часто за счет менее развитых стран и народов.

Культурная жизнь региона развивалась в общих рамках эволюции, характерной для всей Европы.

На втором этапе зрелого феодализма развитие общества становится все более противоречивым. С начала XIV в. здесь наблюдаются некоторые явления экономического упадка. В результате неурожайных лет 1315—1322 гг. несколько сократилось население, дальнейшему падению его численности с середины XIV в. содействовала страшная эпидемия чумы — «Черная смерть» 1348—1349 гг. и последовавшие за ней эпидемии 1360—1361, 1369 и 1374 гг. К концу столетия население сократилось по сравнению с его началом в среднем по региону на четверть или треть, а в некоторых странах еще больше. Следствием этого, с одной стороны, была резкая нехватка рабочей силы и быстрый рост заработной платы наемных рабочих в деревне и в городах (примерно в 2-2,5 раза), а с другой — прекращение внутренней колонизации и сокращение фонда обрабатываемых земель, а также повсеместное запустение деревень.

Постепенное снижение цен на зерно ко второй половине XIV в. из-за убыли населения при росте заработной платы делало невыгодным товарное зерновое хозяйство в широких масштабах, что привело к сокращению посевных площадей, особенно в сеньориальных хозяйствах, которые оказались в кризисной ситуации. Сокращается и экспортная торговля сельскохозяйственными товарами. Некоторые явления упадка наблюдались и в городах. Цеховая организация ремесла из двигателя развития производительных сил с середины XIV в. постепенно превращается в тормоз этого развития. В середине XV в. начинают приходить в упадок некоторые старые торгово-ремесленные центры — Гент, Брюгге, Ипр, Любек, Кёльн и др.

Все эти явления экономического спада послужили поводом для возникновения и распространения в западной медиевистике в 50—70-е годы теории, согласно которой в этом регионе Европы в XIV—XV вв. разразился экономический кризис или даже «кризис феодализма». Придавая решающую роль в развитии экономики демографическому фактору, сторонники этой теории считали, что смена тенденции к росту населения тенденцией к его падению определяла смену хозяйственных циклов «экономического подъема» в XI—XIII вв. и «кризиса» в XIV—XV вв. наподобие смены циклов при капитализме. При этом совершенно игнорировалась специфика экономических условий феодального общества, в частности роль в нем внеэкономического принуждения и классовой борьбы, их воздействие на экономику.

Возражая сторонникам этой теории, советские историки еще в конце 50-х — начале 60-х годов, во-первых, отвергли чисто демографическое объяснение явлений экономического упадка XIV—XV вв., подчеркнув, что сам демографический спад был результатом истощения крестьянского хозяйства вследствие возраставшей в XIII—XV вв. эксплуатации; во-вторых, показали, что и в XIV—XV вв. явления экономического упадка сочетались с явлениями экономического подъема. Дело в том, что общий уровень развития товарно-денежных отношений и в деревне и в городе заметно вырос в эти столетия. Если падала товарность сеньориального хозяйства, то она резко возрастала в крестьянском хозяйстве, если отдельные города переживали упадок, другие в это время росли и укреплялись, если сокращалось зерновое хозяйство, то оно постепенно интенсифицировалось, а вместе с тем успешно развивалось товарное скотоводство, огородничество, виноградарство, возделывание технических культур. И в сельском хозяйстве, и в ремесле продолжался заметный рост производительных сил, подготовлялись условия для зарождения раннекапиталистических отношений в деревне и в городском производстве.

В деревне противоречия экономического развития выражались в том, что сеньориальное и крестьянское хозяйство развивались в противоположных направлениях. Первое действительно переживало тяжелый кризис: падала его товарность, шло дальнейшее сокращение домениальной запашки за счет роста крестьянских держаний, утверждалась личная свобода крестьян при безусловном преобладании денежной ренты. На протяжении XIV и XV вв. происходило вместе с тем и постепенное сокращение общих размеров сеньориальной ренты. Начинался развал барщинной сеньории: домениальные земли в широких масштабах, а иногда и полностью, раздавались в конце XIV — начале XV в. уже лично свободным наследственным держателям или долгосрочным, а иногда и краткосрочным арендаторам (лизгольд в Англии, мейерская аренда в Германских землях, фермерская аренда в Нидерландах).

Резко возрастает хозяйственная роль крестьянства. К середине XV в. крестьянское хозяйство повсеместно вытесняет с сельскохозяйственного рынка феодалов. Крестьяне все больше превращаются в товаропроизводителей по преимуществу.

Однако в обществе, где сохранялась монополия феодалов на земельную собственность и политическую власть, эти выгоды реализовались крестьянством с большими затруднениями. Кризис сеньориального хозяйства и связанное с ним падение доходов господствующего класса вызывало с его стороны нередко резкую реакцию. Главной целью феодалов было удержать ренту на достаточно высоком уровне, а иногда даже повысить свои доходы, как можно более полно реализовать для этого свои сеньориальные права. В феодальной деревне этих столетий наблюдается поэтому тенденция к сеньориальной реакции.

Наиболее ярко реакция была выражена в Англии, где феодалы в XIV в. даже пытались укрепить свое домениальное хозяйство, рекоммутировать ренту, сохранить личную зависимость вилланов. Во Франции и Нидерландах сеньориальная реакция в XIV—XV вв. была выражена слабее, так как ликвидация барщины и личной несвободы — серважа уже была там необратима. Однако все же делались попытки, правда в целом неудачные, возродить, особенно у краткосрочных арендаторов, натуральные чинши и даже серваж (так называемый «новый серваж» во Франции) для уже давно лично свободных, но нуждавшихся в земле крестьян.

В Германских землях сеньориальная реакция началась несколько позднее, с конца XIV в., и достигла широкого размаха только во второй половине XV в. В западных областях империи она выражалась в массовом наступлении феодалов на общинные права крестьян, в попытках, нередко удачных, повысить ренту, вернуться от денежной ренты к натуральным чиншам, а иногда и к барщине. Феодалы с помощью начавшейся здесь с конца XIV в. «рецепции» римского права стали ухудшать земельные права крестьян на наследственные наделы, превращать их в краткосрочных арендаторов, ренту которых всегда было легче повысить. Наряду с этим господа увеличивали личные и судебные повинности крестьян, пытаясь небезуспешно вновь установить статус личной зависимости для некоторых из них (Leibeigeschaft).

Во Франции, Нидерландах и Англии сеньориальная реакция в конечном счете потерпела поражение. К середине XV в. в этих странах крестьянство не только полностью было лично свободным, но платило невысокую ренту и имело наследственные права на держание (цензива — во Франции, копигольд — в Англии), а иногда и право собственности (фригольд в Англии). В Германских же землях между Рейном и Эльбой сеньориальная реакция имела известные успехи уже в канун Крестьянской войны 1524—1525 гг.

Еще более заметные изменения в этом направлении произошли в XIV—XV вв. в Заэльбье. В XIII — начале XIV в. крестьянство здесь было лично свободным, не знало значительной барщины, несло натуральные и денежные платежи в первую очередь в пользу территориальных князей. В XIV же веке положение заметно изменилось. В связи с активизацией здесь к концу XIV столетия хозяйственной деятельности рыцарства, которое стало в широких масштабах производить зерно на продажу, в частности на экспорт в Западную Европу, усилился нажим на крестьянство сначала в форме роста натуральной ренты. Постепенно рыцари захватывают и судебную власть над крестьянами. Когда в XV в. они переходят в широких масштабах к ведению предпринимательского фольварочного хозяйства, то присоединяют к своим доменам пустующие наделы и даже вытесняют с занятых наделов наиболее экономически слабых крестьян. Они превращают их в малоземельных «огородников» и «коссатов», которых принуждают к несению барщины в фольварке. Более зажиточных также обязывали своей тягловой силой и инвентарем обрабатывать земли фольварка. Широкое применение барщины обусловило здесь массовое личное закрепощение к концу XV в. как бедноты, так и более зажиточных крестьян.

Препятствия на пути свободного развития крестьянского хозяйства в относительно благоприятных экономических условиях XIV—XV вв. ставила и политика феодальных государств. Укрепившиеся к этому времени сословные монархии всемерно старались поддержать реакционные поползновения господствующего класса, сами усиливая при этом государственную эксплуатацию крестьянства с помощью растущих налогов. Во Франции, например, именно налоговый гнет и в XIV, и в XV в. был одной из главных причин крестьянского недовольства. В Англии, где сеньориальная рента стала падать только с конца XIV в., размеры государственных налогов, уплачиваемых крестьянами, приближались в это время к размерам ренты, а в XV в. уже значительно ее превышали. В западногерманских землях князья с конца XIV в. присвоили себе право сбора имперского поголовного налога (bede), особенно тяжело ложившегося на крестьян, и стали взимать в свою пользу еще поземельный налог. Возрастал с начала XIV в. также налоговый гнет во Фландрии.

По мере развития товарно-денежных отношений в деревне в XIV—XV вв. резко усилилось расслоение крестьянства. Теперь более заметно, чем раньше, шло отслоение крестьянской верхушки. В Англии XIV—XV вв. она составляла в среднем уже около 15% крестьянства, а в XV в. конституировалась в особый слой — йоменов, куда входили не только фригольдеры, но и богатые копигольдеры. Зажиточные крестьяне в значительном числе имелись в XIV—XV вв. во Франции; мейеры и шульцы составляли богатую верхушку крестьянства в Германских землях. Однако основная масса среднего крестьянства повсеместно оставалась на грани нужды, с трудом сводя концы с концами. За два рассматриваемых столетия сильно возросло во всех странах региона число малоземельных и вовсе не имевших полевого надела крестьян.

Использовать к своей выгоде благоприятные экономические условия могли только богатые крестьяне и небольшая часть средних. Именно среди них постепенно распространялась фермерская аренда. В XIV—XV вв. в таких фермах основная часть продукции шла на рынок. Между тем крестьянская беднота и низшие слои среднего крестьянства вынуждены были арендовать землю на совсем иных, более тяжелых условиях, поставляя кадры для краткосрочной, по большей части испольной, мелкой аренды. Они оказывались в долгу у сельских и городских ростовщиков, в том числе и у своих господ. Многие из таких мелких арендаторов более или менее регулярно работали по найму или, живя в деревне, занимались ремеслом на продажу. Крестьянская беднота особенно тяжело страдала от явлений сеньориальной реакции, налогового гнета и ростовщичества. Чем больше преград встречало крестьянство всех имущественных групп на пути к улучшению своего материального положения и социально-правового статуса, тем острее становилась его классовая борьба.

В XIV—XV вв. крестьянство в Западноевропейском регионе, как и другие социальные слои феодального общества, постепенно складывалось в сословие. Однако, даже освобождаясь от личной зависимости и укрепляя свои права на землю, оно в отличие от других сословий не располагало комплексом каких-либо прав и привилегий, т.е. оставалось сословно неполноправным.

Эволюция господствующего класса в Западноевропейском регионе в XIV—XV вв. была связана с постепенным падением его экономического значения и сокращением сеньориальных доходов. В связи с этим происходила перестройка господствующего класса, которая создавала условия для временной стабилизации его положения. Наряду с попытками сеньориальной реакции феодалы использовали и другие пути для выхода из трудностей. Наиболее крупные из них стремились еще больше расширить свои земельные владения и укрепить свою политическую власть в них в целях усиления феодальной эксплуатации теперь уже лично свободного крестьянства. В Англии именно в XIV—XV вв. при поддержке правительства закладывались основы крупных компактных феодальных территорий — палатинатов и герцогств, которых ранее эта страна не знала. Владения того же типа — апанажи, принадлежавшие крупнейшим феодалам страны — принцам крови, в еще большем числе складываются в это время во Франции. В Германской империи территориальные княжества фактически становятся самостоятельными государствами. При этом князья используют политическую власть для превращения своих подданных — крестьян в лично зависимых от себя людей, а государственные налоги, по сути дела, отождествляются с феодальной рентой.

Во всех странах региона вокруг крупных феодалов образуются большие военные свиты, состоящие из их менее богатых родственников и других мелких феодалов, которых эти магнаты содержат на свой счет. Одновременно с этим классическая военно-ленная система под воздействием товарно-денежных отношений претерпевает существенные изменения: с конца XIII в., и особенно в XIV в., главной формой связи между сеньорами и их вассалами становится уже не условное земельное пожалование (лен или феод), но так называемый рентный феод, когда вассал получает от сеньора за свою службу уже не реальный участок земли, но лишь доход (ренту) с него. В XV в. широко распространяется, особенно во Франции и в Англии, система феодальных контрактов. При этой системе вассал обязуется служить сеньору в течение обусловленного в договоре срока просто за денежную плату. Таким образом, вассальные связи также постепенно отрываются от земельного держания и превращаются в чисто денежные отношения. Это неизбежно вело к развалу прежней многоступенчатой феодальной иерархии, к установлению прямых связей между крупнейшими феодалами страны, в том числе и королем, и мелкими рыцарями, служившими им по контрактам.

Содержание больших военных свит, пышного двора, организация турниров, щедрые пожалования клиентам требовали огромных денежных средств, в то время как доходы феодалов от крестьянской ренты и сеньориальных прав в XIV—XV вв. неуклонно сокращались. Для их пополнения крупные, да и более мелкие феодалы, охотно прибегали к войнам, которые могли обогатить их военной добычей, выкупами пленных врагов, простым мародерством. На смену частным и локальным межгосударственным войнам приходят теперь крупные длительные международные военные конфликты. Такова была Столетняя война (1337—1450 гг.) между Англией и Францией.

Другим не менее важным дополнительным доходом для господствующего класса в XIV—XV вв. становится практика постоянных государственных субсидий феодалам (в форме пенсий, высокооплачиваемых гражданских и военных почетных должностей, пожалований королевским фаворитам земель и богатств, конфискованных у врагов короля). Королевская казна все более рассматривается представителями господствующего класса как своего рода кормушка.

Такая ситуация меняет характер феодальных междоусобий в этот период. Не только в Англии, где это наблюдалось еще в XIII в., но и во Франции сепаратистские выступления отдельных крупных сеньоров с целью ослабить королевскую власть постепенно сменяются борьбой целых феодальных группировок за овладение королевским престолом. Для таких выступлений чаще всего используются моменты временного ослабления центральной власти.

В Германских землях, где князья фактически были почти полностью самостоятельными, междоусобия крупных феодалов были связаны с борьбой за королевский титул, которая облегчалась тем, что королевская власть оставалась выборной. Боровшиеся за престол князья домогались здесь не столько контроля за весьма скромными в Германии королевскими финансами, сколько возможности, став королем, вести свою узкодинастическую политику (Hausmachtspolitik), т.е. расширять в период царствования территорию своих владений, а вместе с тем доходы и политическое влияние.

Низший слой класса феодалов — рыцарство в узком смысле этого слова — в XIV—XV вв. также пытался поправить свои дела службой в военных свитах королей и крупных феодалов, участием в межгосударственных и внутренних войнах, а иногда грабежами на больших дорогах, мародерством и насилиями над более слабыми своими соседями. Во Франции и Германских землях между Рейном и Эльбой подавляющая часть рыцарства, так же как и крупные феодалы, устранилась от ведения сеньориального хозяйства и полностью сосредоточила свои интересы на военной или судебно-административной службе. Значительная часть английского рыцарства также жила за счет военной и гражданской службы, пенсий, подарков, войн и грабежей. Однако вместе с тем в Англии в XIV—XV вв. росло число мелких феодалов, занимавшихся в своих владениях активной хозяйственной деятельностью, в основном с помощью наемных рабочих. Они округляли за счет скупки или аренды соседних земель свои владения, усовершенствовали методы земледелия, усердно занимались товарным скотоводством, были постоянно и в больших масштабах связаны с рынком. Низшие слои этих мелких феодалов, не входивших в число титулованных рыцарей, собирательно называемые «джентри», постоянно пополнялись снизу выходцами из крестьянской верхушки, и сами по достижении определенного имущественного положения (20 или 40 фунтов годового дохода) поднимались в ряды рыцарства, которое, таким образом, в Англии не было замкнутым сословием. Число джентри в XIV—XV вв. все время росло. Эта жизнеспособная часть феодалов укрепляла общие позиции господствующего класса и являлась наряду с городами наиболее прочной опорой центральной власти. Хозяйственная деятельность джентри, так же как и богатых крестьян, создавала предпосылки для зарождения капитализма в сельском хозяйстве.

Хозяйственно активным, как уже отмечалось, было в эти столетия и немецкое рыцарство в Заэльбских землях. Однако здесь оно, напротив, оставалось замкнутым сословием, которое не получало свежего пополнения из крестьянской среды. Это рыцарство сыграло скорее консервативную роль в последующем социально-экономическом развитии Заэльбской Германии, стало одним из препятствий на пути развития там капиталистических отношений в деревне.

Чем больше падало экономическое значение феодалов в XIV—XV вв., тем больше росли их политические амбиции, их сословное самосознание, а вместе с тем претензии на то, чтобы поставить себя на недосягаемую социальную и моральную высоту, отделить непроходимой гранью от нижестоящих слоев общества. Такое самовозвеличивание господствующего класса в XIV — начале XV в. достигает своего апогея. Это время называют иногда «веком рыцарства» (в широком смысле этого слова), поскольку именно тогда окончательно складываются образ идеального рыцаря и кодекс рыцарской чести, только наметившиеся в предшествующий период. Согласно этому кодексу, рыцарь «без страха и упрека» должен был быть отважным воином, благородным человеком, щедрым к своим вассалам, верным слугой своего сеньора, защитником слабых и угнетенных, преданным возлюбленным избранной им дамы. От него требовались учтивость, умение сочинять или хотя бы читать стихи, играть на каком-нибудь инструменте, сражаться на турнирах, соблюдать все сложные правила так называемой «куртуазии» — безупречного воспитания и поведения при дворе королей или вышестоящих сеньоров — в любви и даже в войне.

Однако подавляющее большинство феодалов на практике очень мало руководствовалось этими идеальными нормами. В их среде по-прежнему господствовали насилие и обман, предательство своих сеньоров, они постоянно делали налеты на владения врагов или просто соседей. И уж, конечно, они были скорее врагами бедняков, слабых и обездоленных, а не защитниками.

Противоречивым было и дальнейшее развитие городов и бюргерства в Западноевропейском регионе. В XIV—XV вв. процесс отделения ремесленного производства от сельскохозяйственного несколько изменил свой характер. В эти столетия на всей территории региона появилось сравнительно мало крупных новых городов; возникали вновь или вырастали из рыночных местечек в основном мелкие и мельчайшие города, не всегда превращавшиеся в более значительные. Они, однако, играли весьма важную роль в развитии местного и внутреннего рынка в масштабах отдельных стран и упрочивали положение городов как центров экономического прогресса. Развитие более крупных старых городов вело в этот период к их специализации в торговле (Гамбург, Любек, Додрехт, Брюгге, Марсель, Бордо, Дувр, Портсмут, Бристоль, Линн и др.) или ремесленном производстве (Амьен, Ипр, Гент, Нюрнберг, Аугсбург, Ульм, Норидж, Йорк и др.). Отдельные города соединяли в себе обе функции в качестве «общенациональных» центров ремесла и торговли (Лондон, Париж).

Города развивались неравномерно. Некоторые старые центры приходили в XIV — начале XV в. в упадок, часто в связи с развитием товарного сукноделия в окрестных мелких городках и селах; другие, напротив, переживали подъем в связи с особыми успехами той или иной области городского ремесленного производства, особенно сукноделия или металлообработки (Лилль, Антверпен, Амстердам — в Нидерландах; Рипон, Лидс, Понтефракт — в Англии). Рост числа цехов, происходивший в крупных городах в это время, отражал факт дальнейшего развития общественного разделения труда. С другой стороны, замыкание цехов тормозило развитие городской экономики и иногда даже вело к упадку старых городов.

В XIV в. в странах Западноевропейского региона бюргерство окончательно конституируется как особое сословие на общегосударственном (Франция, Англия) или территориальном (Германские земли) уровне. Оно наряду с крестьянством становится одним из главных источников государственных доходов. В то же время усиливаются социальное расслоение и социальные противоречия в среде горожан. Городская, а позднее и цеховая верхушка (если цехам удалось победить во внутригородской борьбе) постепенно становятся опорой существующего феодального строя, утрачивают свою ранее столь заостренную антифеодальную позицию.

Бюргерство все активнее выходит на общеполитическую арену, пытаясь воздействовать на политику центральной власти через сословно-представительные собрания, Участие бюргерства в таких собраниях было особенно характерно для всех стран Западноевропейского региона. Но его позиция в них была различна в разных странах. Во Франции бюргерство и в вооруженных конфликтах, и в столкновениях на Генеральных штатах выступало обычно самостоятельно, отдельно от других сословий, что приводило часто к неудачам в борьбе за улучшение его положения (см. ниже).

Еще более изолированно действовали города раздробленной Германии. Главными их врагами оставались крупные феодалы, а основной целью их политических выступлений — сохранение «земского мира» в стране, необходимого для их экономического преуспевания. В то же время наиболее крупные «имперские» и «вольные» города не желали поступаться даже ради этого мира своими политическими привилегиями и региональными интересами. Не имея каких-либо союзников в лагере князей-феодалов, они в XIV—XV вв. продолжали практику создания и развития уже сложившихся ранее региональных союзов городов — Швабского, Рейнского, Ганзы. Неспособное организоваться в качестве имперского сословия, немецкое бюргерство не могло вести борьбу за централизацию в общеимперском масштабе. Сепаратизм ряда крупных германских городов при высоком уровне их экономического развития привел к тому, что некоторые из них, в частности члены Ганзейского союза, превратились в подобие итальянских городов-республик, установив свою экономическую и политическую гегемонию над окрестными сельскими местностями и в то же время фактически освободившись от власти своих сеньоров и короля.

Такой путь развития был характерен и для старых «добрых городов» Фландрии — Гента, Ипра, Брюгге. Пользуясь большой самостоятельностью, они имели в графстве сильное политическое влияние, которое тщетно пытались сломить их сеньоры — графы Фландрские, а порой и французский король. В Англии города не имели достаточно сил, чтобы самостоятельно бороться с фискальным гнетом и притеснениями со стороны короля. Наиболее крупные из них продолжали в XIV—XV вв. тактику союза с хозяйственно активной частью рыцарства, которая приносила бюргерству немалые политические успехи. Общим для тех и других было стремление к прекращению феодальных смут и укреплению централизации, но без злоупотреблений представителей государственного аппарата. В Англии XIV—XV вв. бюргерское сословие и мелкие феодалы постоянно действовали вместе и в парламенте, и вне его, поэтому в представлении современников выступали как некое социальное единство, получившее наименование «общин» (commons). В этом единстве бюргерство занимало подчиненное место и следовало чаще всего в фарватере рыцарства. Однако в то же время благодаря этому довольно прочному союзу горожанам удавалось иногда добиваться осуществления своих сословных интересов и соответствующих уступок короны, если они не противоречили интересам рыцарства. В вооруженных политических конфликтах XIV—XV вв., в которых особенно велика была роль Лондона (от позиции столицы обычно зависел исход борьбы), горожане, и прежде всего лондонцы, не брезговали и временными союзами с крупными феодалами, постоянно лавируя между ними и королем.

Несмотря на рост политического значения бюргерства, который наблюдался в регионе, оно не было равноправно с сословиями духовенства и дворянства. Бюргерство оставалось низшим податным сословием, а его интересы учитывались королями и сословными собраниями лишь тогда, когда не шли вразрез с интересами высших сословий.

В истории феодального государства в Западноевропейском регионе второй этап развитого феодализма — время расцвета сословных монархий. Происходит совершенствование государственного аппарата, развивается дальше налоговая система, наемные постоянные армии постепенно вытесняют прежние рыцарские ополчения. Все это требует новых и новых средств. Того же требует необходимость чем дальше, тем больше поддерживать материально скудеющих феодалов. В результате повсеместно в это время растут государственные налоги, которые по мере личного освобождения крестьянства все больше превращаются в форму его государственной эксплуатации. Усиливается и налоговый нажим государства на города. Феодалы же практически или вовсе освобождаются от налогообложения, или получают постоянные налоговые льготы.

Дальнейший расцвет в XIV—XV вв. сословно-представительных собраний не меняет феодальной природы государства. Как и в XIII в., представительство в них имели, как правило, только светские и духовные феодалы и высшие слои городского населения. Основная же масса горожан и крестьян не допускалась к выборам депутатов, тем более они не могли быть избраны в сословные собрания. Сословно-представительные собрания отражали потребности и королевской власти, и складывавшихся сословий. Первой они позволяли лучше ориентироваться в настроениях сословий и укреплять свою политику с помощью «всенародного волеизъявления». В этом качестве сословно-представительные собрания усиливали в известной мере центральную власть. Сословиям же эти собрания были нужны для того, чтобы контролировать и корректировать в своих интересах политику центральной власти. В этом отношении сословно-представительные собрания несколько ограничивали ее.

С этих позиций выступали французские Генеральные штаты в 1356—1358 или в 1413 г., когда им удавалось добиться (хотя бы временно) реформ у правительства, или английский парламент в 1327 г., когда он принял участие в низложении Эдуарда II; в 1376 г., когда он вынудил правительство произвести ряд реформ; в 1399 г., когда он поддержал низложение Ричарда II.

В разных конкретных обстоятельствах на первый план выступала то централизующая, то ограничительная функция сословных собраний. Но в любом случае они являлись ареной политических компромиссов, которые в какой-то мере ограничивали возможности вооруженных конфликтов между королем (или князем) и сословиями.

Сословные собрания обычно поддерживали правительство и даже активизировали его деятельность, направленную против угнетенных классов: фискальный нажим на них, принятие антирабочих законов, искусственно снижавших заработную плату наемных рабочих после «Черной смерти» 1348—1349 гг. В Англии парламент активно препятствовал личному освобождению крестьянства (даже после восстания 1381 г.), а позднее санкционировал сословное неполноправие уже лично свободных копигольдеров. В частности, в 1429 г. английский парламент принял закон, запрещавший участвовать в выборах даже фригольдерам (не говоря о копигольдерах) с годовым доходом ниже 2 ф.ст. В Германских землях в конце XIV—XV в. ландтаги поддерживали князей в их стремлении ухудшить права крестьян на землю, а позднее и закрепостить их. Во всех странах региона сословные собрания помогали правительствам в подавлении крестьянских, а иногда внутригородских восстаний.

Существенные различия были в организационной структуре сословно-представительных собраний, которая довольно точно соответствовала сословной структуре страны, а от этого зависели различия во взаимоотношениях этих собраний с исполнительной властью.

Во Франции и в провинциальных, и в Генеральных штатах горожане заседали в качестве отдельного (впоследствии третьего) сословия и часто оставались изолированными от высших сословий. Поэтому в обычных условиях они не могли оказывать решающего воздействия на позицию сословных собраний. Им удавалось добиваться временных успехов лишь в моменты острых политических конфликтов, когда они случайно оказывались на заседании штатов в большинстве (в 1356—1358 гг., в 1413 г.). Такая структура Генеральных штатов была одной из причин общей политической слабости этого учреждения перед лицом правительства. Другой причиной было распыление силы всех сословий, в том числе и городского, между провинциальными ассамблеями и Генеральными штатами. Поддержка последними королевской власти играла здесь большую роль, чем их ограничительные функции.

В Германских землях городское сословие пользовалось в XIV—XV вв. постоянным представительством только в ландтагах, где горожане составляли особую курию, но уступали по своему влиянию светским и духовным крупным феодалам. В отличие от Франции, однако, до конца XV в. городское сословие не имело регулярного представительства в имперских сословных собраниях (будущих рейхстагах). Туда иногда приглашались наиболее крупные «имперские» города, но до 1489 г. их присутствие там не было обязательным. Не участвовало в них и рыцарство. Тенденция к укреплению сословно-представительных собраний на уровне отдельных территорий здесь, в отличие от Франции, так и осталась непреодоленной, и рейхстаг имел еще меньшее значение, чем Генеральные штаты.

В Нидерландах также сложилась ступенчатая система сословного представительства. Сначала, как и в других княжествах империи, здесь сформировались самостоятельные территориальные сословные собрания с довольно широкими полномочиями. Когда с начала 30-х годов XV в. Нидерланды объединились в рамках Бургундского государства, возникли общие для всей территории Нидерландов Генеральные штаты. В них, как и в провинциальных собраниях, горожане составляли отдельную палату. Однако право устанавливать и распределять налоги принадлежало в первую очередь провинциальным собраниям. Ограничительные функции сословных собраний были здесь весьма значительны.

В Англии не было развитой системы провинциальных собраний, и политическое влияние сословий концентрировалось в общегосударственном собрании — парламенте. Он состоял не из трех (или четырех) палат соответственно представленным в нем сословиям, но из двух палат (с 40-х годов XIV в.). В первой — палате лордов — заседали прелаты и бароны, получившие личные приглашения от короля; во второй — палате общин — заседали вместе выборные представители от наиболее влиятельных городов и от графств (рыцари графств), т.е. от «общин» (см. выше). Объединение этих двух сословных групп значительно усиливало их позиции в парламенте. Совместными усилиями «общины» постепенно добились большого влияния в парламенте, а через него — и на политику правительства.

С 1297 г. основные налоги на движимость в Англии могли собираться только с согласия парламента, с 1322 г. королевское законодательство было поставлено под его контроль, с середины XIV в. парламент получил право законодательной инициативы, которая стала исходить от палаты общин. За палатой лордов и королем было закреплено лишь право санкционировать предлагаемые «общинами» петиции (билли). Рост значения палаты общин усиливал и общую роль английского парламента в стране. Его ограничительные функции по отношению к королевской власти были более значительны, чем во Франции и Германских землях.

Процесс дальнейшей централизации государства, характерный для Западноевропейского региона, развивался с большими противоречиями. С одной стороны, господствующий класс был вынужден в своих интересах поддерживать центральную власть. С другой стороны, свойственный ему сепаратизм, стремление к политической самостоятельности в своих владениях ослабляли эту поддержку. Даже в таких наиболее централизованных монархиях, как Англия и Франция, периоды усиления королевской власти в XIV—XV вв. перемежались с периодами феодальной анархии, крайне замедлявшими процесс централизации. Феодальные междоусобия отрицательно сказывались на экономике, ослабляли судебно-административную систему и элементарный порядок в стране. В Англии в XIV в., и особенно в XV в., парламент фактически находился в руках магнатов. Они часто под вооруженным нажимом добивались избрания в парламент от городов и графств угодных им лиц из числа их вассалов и администраторов. Сами магнаты и их ставленники сплошь и рядом являлись в парламент вооруженными и затевали там по всякому поводу кровопролитные драки. Их вассалы и должностные лица, прибирая к рукам судебную и административную власть на местах, чинили насилия простолюдинам, оставаясь фактически безнаказанными. Во время войн «Алой и Белой розы» (1455—1485 гг.) прежние успехи централизации временно утонули в бесконечных сражениях за престол, которым оказалась подчиненной вся политическая жизнь страны, в том числе и деятельность парламента. В еще большей степени такого рода эксцессы были распространены в других странах.

Второй этап развитого феодализма характеризуется в Западноевропейском регионе (как и в других) сильным обострением классовых и социальных противоречий и в деревне и в городах. Новые экономические условия, складывавшиеся в деревне в пользу крестьян, делали их особенно нетерпимыми и к явлениям сеньориальной реакции, и к росту налогов, и к рабочему законодательству, и к насилиям феодальных клик. Болезненно реагировали они и на такие бедствия, как неурожаи, голодовки, эпидемии. Наконец, содействовал обострению классовой борьбы в деревне социально-психологический настрой крестьянских масс, их уверенность в высоком значении крестьянского труда для всего общества, на фоне которой их реальное приниженное положение представлялось особенно невыносимым.

Наиболее характерной для этого периода формой классовой борьбы крестьян были крупные крестьянские восстания, охватывавшие большие территории и выдвигавшие не только экономические, но и политические требования. Первые крупные крестьянские восстания такого рода вспыхнули во Фландрии и Северной Франции. В 1320 г. разразилось массовое народное движение — новое восстание «пастушков». Оно началось в Северной Франции и Фландрии, а затем восставшие двинулись через Париж и Орлеан к югу. Основную массу их составила крестьянская беднота. Главной целью восставших формально была организация «крестового похода» силами наиболее угодных богу, как он считали, бедных «пастухов». В ходе движения, однако, оно приняло антифеодальный характер, сопровождалось нападениями на владения феодалов, прежде всего церковных, против которых восставшие были особенно настроены. Только на юге страны, куда направились «пастушки», после отлучения их папой от церкви, толпы восставших были рассеяны, а отдельные отряды разгромлены поодиночке.

В 1323—1328 гг. бушевало крестьянское восстание в Приморской (Западной) Фландрии. Восстание началось как крестьянское антиналоговое, против графа Фландрского Людовика Неверского и его сборщиков. В нем приняли участие все имущественные категории крестьянства, включая богатых. Вожди восстания Колен Зеннекен и Якоб Пейт были зажиточными крестьянами и в то же время бюргерами Брюгге. Ряд фландрских городов во главе с Брюгге на втором этапе восстания (с 1325 г.) активно поддержали крестьян; другие города, Гент и Ипр, напротив, из-за соперничества с Брюгге стали на сторону графа. Повстанцы взяли Людовика Неверского в плен, и восстание на этом этапе приняло форму массовых антисеньориальных и особенно антицерковных выступлений (не связанных, однако, с какой-либо ересью). В руках восставших находилась почти вся Приморская Фландрия. И только вмешательство французского короля, призванного на помощь графом, привело к поражению восстания в битве при Касселе в 1328 г.

В 1358 г. в Северо-Восточной Франции (Бовези, Пикардия, область Суассона и др.) произошло мощное, хотя и кратковременное крестьянское восстание — Жакерия (от прозвища крестьян «Жак Простак»). Восстание началось на фоне бедствий Столетней войны, после позорного поражения французских рыцарей в битве при Пуатье (1356 г.), в которой был взят в плен король Иоанн Добрый. Рост налогов в связи с войной, грабежи английских войск и французских военных отрядов (бриганд), безразличие феодалов к ходу войны накалили социальную обстановку в деревне до предела, послужив поводом для восстания. Однако оно вылилось в жестокие аграрные беспорядки — нападения на замки, физическое истребление дворян. Эти действия крестьян и их главный лозунг «истребить всех дворян» позволяют считать восстание не столько антиналоговым, сколько антисеньориальным, направленным, в частности, против явлений сеньориальной реакции. Отдельные крестьянские отряды действовали изолированно. Самый большой отряд провинции Бовези, возглавлявшийся Гильомом Калем, направлялся к Парижу, однако был разгромлен одним из претендентов на пустовавший в то время французский престол — королем Наварры Карлом Злым, после чего восстание было быстро подавлено. Карл при этом действовал не столько силой, сколько хитростью: он заманил Гильома Каля, якобы для переговоров, в свой лагерь и убил его там, обезглавив тем самым крестьянское войско, и одержал над ним легкую победу.

С марта 1382 по июль 1384 г. длилось крупное крестьянское восстание «тюшенов», охватившее юг Франции (Лангедок, Овернь, Пуату, Дофине). Восстание началось с антиналоговых выступлений, но вскоре, как и Жакерия, переросло в антидворянскую войну. После разгрома их основного войска около Нима отдельные отряды тюшенов, пользуясь партизанской тактикой, долгое время (вплоть до 1395 г.) оставались неуловимыми и фактически были полными хозяевами на юге страны.

В 1381 г. произошло знаменитое крестьянское восстание в Англии под руководством Уота Тайлера. Оно также началось как протест против нового тяжелого налога — подушной подати, введенного правительством незадолго до этого. Но тотчас же переросло в мощное антисеньориальное движение, направленное, в частности, против еще существовавшей в Англии личной зависимости крестьян и барщины. В то же время восставшие ставили и политические цели, проявляли резкую враждебность по отношению к органам феодального государства (исключая короля). Правительственные должностные лица жестоко преследовались повстанцами. Центр восстания находился в графствах Эссекс, Кент, Норфолк, Суффолк, а также в Лондоне и прилегающих к нему с Запада территориях. Но крестьянские выступления имели место в большинстве (около 2/3) графств страны. Участие в восстании приняли все категории крестьянства, сельские ремесленники, городское плебейство, а частично и средние слои горожан. Активную роль в восстании в качестве его организаторов и идеологов сыграли «бедные священники» — наемные капелланы, монахи-расстриги. К их числу принадлежал и идейный вождь восстания Джон Болл.

Главные силы крестьян двинулись из Эссекса и Кента к Лондону с целью встретиться с королем Ричардом II и высказать ему свои жалобы. Им удалось без боя овладеть столицей благодаря поддержке горожан, расправиться с главными должностными лицами короля — архиепископом Кентерберийским, канцлером Англии, казначеем и другими и встретиться с королем. Первое их свидание на Майл-Энде закончилось принятием королем их довольно умеренных требований: ликвидации вилланства, установления единообразной невысокой денежной ренты и амнистии для участников восстания. Однако беднейшие слои повстанцев остались недовольными. На новой встрече с королем на Смитфилде они устами Уота Тайлера выдвинули более радикальные требования: отмена «всех законов» (имея в виду прежде всего рабочее законодательство), конфискации церковных земель и раздачи ее крестьянам, отмены всех привилегий сеньоров, уравнения сословий и ликвидации вилланства, а также возврата общинных земель, ранее отнятых феодалами. Во время переговоров Уот Тайлер был убит одним из приближенных короля, а бывшее с ним крестьянское войско, потерявшее своего вождя, было легко разбито.

Крестьянские восстания не миновали и Германские земли. В 1336—1339 гг. на территории Франконии, Швабии, Гессена, Эльзаса происходило большое восстание армледеров, главный отряд которого возглавлялся так называемым «королем» Армледером. Основную силу восстания составляли бедные крестьяне, сельские ремесленники и небогатые горожане. Армледеры утверждали, что их действия вдохновляются богом. Восстание не оставило какой-либо программы. Сначала действия восставших были направлены главным образом против городских ростовщиков, но затем приобрели антисеньориальный характер — против духовных и светских феодалов.

В 1401 г. началось длительное и довольно успешное по началу восстание крестьян области Аппенцелля (в Юго-Западной Германии) против их сеньора аббата Сент-Галленского, от власти которого они по примеру своих соседей-швейцарцев надеялись освободиться. Швейцарцы оказали им помощь, что позволило крестьянам в 1404 г. добиться уступок от аббата. Когда же тот пригласил себе на помощь одного из габсбургских герцогов, крестьянское войско в 1405 г. разбило его в сражении в долине Рейна. Крестьяне по примеру швейцарцев создали самостоятельную федерацию «Озерную лигу», которая просуществовала еще несколько лет.

В 1460 г. восстали крестьяне Гегау (Юго-Западная Германия). В этом восстании они впервые выступили под знаменем «Башмака». Простой крестьянский башмак, изображенный на их знамени, как бы противопоставлялся ими рыцарскому сапогу со шпорами. В 1493 г. под этим символическим знаменем в Эльзасе подготовлялся новый заговор «Башмака» при участии крестьян и горожан, который был, однако, пресечен еще до его начала. Участники этого союза надеялись после победы провести ряд реформ довольно умеренного характера, улучшить судопроизводство, упразднить часть княжеских налогов, ликвидировать ростовщичество.

Более радикальный характер носило крестьянское движение, возникшее в 1476 г. под руководством Ганса Бехайма из Никласгаузена. Вокруг него собрались несколько тысяч крестьян, особенно бедноты, частично вооруженных. Бехайм призывал своих сподвижников «исполнить волю бога», бороться с церковью, истреблять духовенство и светских феодалов, добиваться возвращения альменды, установления всеобщего равенства и даже ликвидации собственности («пусть все будет общим»). Движение было быстро подавлено окрестными феодалами и городами, которые были очень им напуганы.

В рамках крупных крестьянских восстаний XIV—XV вв. в Западноевропейском регионе можно рассматривать и продолжавшуюся борьбу Конфедерации швейцарских кантонов против упорно пытавшихся подчинить их себе герцогов Австрии Габсбургов. В 1315 г. крестьянское войско Конфедерации нанесло сокрушительный удар рыцарской армии герцога Леопольда Габсбургского при Моргартене, показав боеспособность и силу крестьянского ополчения. В 1332 г. к Конфедерации присоединился габсбургский город Люцерн, желавший освободиться от власти своих сеньоров, в 1351 г. — самый крупный ремесленно-торговый центр Швейцарии имперский город Цюрих, в 1353 г. другой имперский город — Берн. Так, уже во второй половине XIV в. Швейцарская конфедерация охватила большую часть современной Швейцарии, составив своеобразную крестьянскую республику, соблюдавшую также интересы входивших в нее вольных городов. В 1385 г. при Земпахе Швейцарская конфедерация вновь разбила большую армию Габсбургов, фактически окончательно утвердив свою независимость. На долгие годы она стала примером для подражания крестьянским массам региона, особенно Юго-Западной Германии, в их борьбе с феодалами.

В XIV—XV вв. в регионе происходили и другие крупные крестьянские восстания. При всех различиях в конкретных условиях все они имели много общих черт: однотипные организационные формы — возникновение отдельных локальных отрядов, часть которых объединялась в большой главный отряд, возглавлявшийся лидером восстания; кроме того, они охватывали обширные территории, объединяя усилия большого числа крестьян. Отряд добивался переговоров с королем или другим сеньором, но обычно быстро подвергался разгрому, не получая помощи от других отрядов. В действиях крестьянства проявлялись свойственные ему царистские иллюзии, используя которые, власти обманывали крестьян. Характерна и слабая организованность этих движений и их стихийный характер (даже в восстании Уота Тайлера). Наиболее общими из дошедших до нас крестьянских требований в Западноевропейском регионе были: сокращение налогов, устранение дурных слуг и советников короля и даже истребление всех дворян. Там, где еще сохранялась личная зависимость крестьян (в Англии), главным требованием была ее отмена, а также ликвидация барщины. Все эти требования были направлены не против каких-то случайных конъюнктурных изменений в положении крестьян, но против коренных устоев во взаимоотношениях между феодалами или феодальным государством и крестьянами.

Глубоко были связаны с закономерным развитием феодального общества выдвигавшиеся восставшими более радикальные требования: конфискация церковных имуществ и раздача их народу, уравнение сословий, упразднение несправедливых законов, иногда даже общность имуществ. Если умеренные требования большей частью имели в виду лишь некоторое облегчение феодальной эксплуатации, то более радикальные претендовали на существенные социально-политические изменения и даже ликвидацию феодализма. Позитивные идеалы крестьян, однако, всегда оставались довольно расплывчатыми мечтами о новом справедливом обществе, в котором не будет места для дворян и духовенства, дурных слуг и советников короля. Более умеренные программы выдвигались обычно зажиточными слоями крестьянства, более радикальные — бедными.

Большинство крестьянских восстаний в регионе (кроме борьбы швейцарских крестьян) заканчивались поражением повстанцев и жестоким террором по отношению к ним. И все же их нельзя считать полностью безрезультатными. Минимальные требования крестьян обычно реализовывались на практике, если не сразу после восстания, то в более длительной исторической перспективе. Крестьянские восстания на этой территории своим активным нажимом снизу ускоряли и довершили крушение барщинной системы, личной зависимости, прекратили или сильно замедлили (Германия) развитие сеньориальной реакции, способствовали переходу к более прогрессивным формам эксплуатации крестьян. Угроза крестьянских восстаний в XIV—XV вв. постоянно беспокоила феодалов Западной Европы, порождая у них «великий страх», побуждала их к некоторой осторожности в попытках дальнейшего нажима на крестьянство.

Под воздействием опыта крупных восстаний в крестьянской среде Западноевропейского региона возникают в XIV—XV вв. новые представления и даже специфически крестьянский комплекс идей, резко противостоявший идеям рыцарства и официальной церкви. Для них характерна апология крестьянского труда и самого крестьянина-труженика, который ставится теперь уже выше других сословий, как наиболее угодный богу. Английский крестьянский поэт XIV в. У. Ленгленд изображает простого крестьянина «Петра Пахаря» как вечного труженика, которому суждено своим трудом помочь «спасению» всех людей. Отсюда уже недалеко до идеи уравнения сословий, которая к концу XIV в. довольно широко распространяется в крестьянской среде разных стран региона. Афористическим ее выражением становится известная формула: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда дворянином?», широко принятая в Англии и Германских землях. Во Франции в 1430 г. во время одного из восстаний крестьяне рассуждали так: «Когда Адаму было предписано Богом добывать хлеб в поте лица своего, все люди были подвергнуты этому наказанию, в том числе и знать не должна быть от него свободна. Поэтому дворяне тоже должны работать, если хотят жить».

В кругах бедного крестьянства (и городского плебейства) пользовалась популярностью и идея уравнения имущества, а иногда и необходимости его обобществления. Джон Болл мечтал о временах, «когда все станет общим», о том же говорил уже упоминавшийся Ганс Бехайм. Такие идеи отвергали божественное происхождение теории трех сословий, считая, что с божьей помощью надо создать совсем иное, более справедливое устройство.

Бурные конфликты на втором этапе развитого феодализма происходили и в городах. Борьба городов с сеньорами за городские хартии теперь уходит в прошлое, на смену ей приходят новые противоречия. Главными их источниками были, во-первых, налоговый гнет центральной власти, во-вторых, внутригородские конфликты между массой бюргерства, поддерживаемой плебейством, и городской верхушкой — патрициатом. Антиправительственные и антипатрицианские восстания порой сливались, главным образом потому что налоговый гнет правительства осуществлялся часто через городских заправил, несправедливо распределявших налоги в своих интересах. Кроме того, патрицианская верхушка во внутригородской борьбе нередко опиралась на помощь сеньора или короля.

Конфликты обоего типа, чаще всего тесно переплетавшиеся, в XIV в. особенно сильно потрясали наиболее развитые фландрские города. В них шла ожесточенная борьба между цехами и патрициатом, который обычно поддерживался графом. В 1302 г., не в силах сломить сопротивление цехов, граф попросил помощи у французского короля Филиппа IV, который давно стремился присоединить графство к своим владениям. Король ввел во Фландрию войска, а вместе с тем и новые тяжелые налоги. Тогда в городах и в сельских местностях началось антифранцузское восстание. Оно завершилось «битвой шпор» при Куртре (1302 г.), в которой французские рыцари понесли жесткое поражение от фландрского пешего народного ополчения, потеряв на поле боя множество шпор.

В конце 30-х годов XIV в. во фландрских городах вспыхнуло новое восстание, также направленное против графа Фландрского и французского короля. Во главе его стал город Гент, и оно опиралось на союз с Англией. Вождем восстания стал богатый гентский купец Жак Артевальде, который, играя на соперничестве двух цехов — ткачей и валяльщиков, в 1338 г. установил в Генте порядки, выгодные более бедным ткачам, и при поддержке высадившихся во Фландрии англичан (в это время уже шла Столетняя война) полностью освободил фландрские города от власти графа. Ткачи, разбившие валяльщиков в настоящей битве в мае 1345 г., добились решающего влияния в Генте, но ненадолго, Жак Артевальде был убит в том же 1345 г. недовольными им валяльщиками, которые в 1349 г. фактически захватили власть.

В 1379—1385 гг. происходило новое большое восстание в Генте и Брюгге. Оно началось с конфликта между этими двумя городами, в котором Брюгге поддержал последний граф Фландрский Луи де ла Маль. Но затем ремесленные элементы и Гента и Брюгге, в частности ткачи, объединились в борьбе против графа и патрициата своих городов. Во главе их стал Филипп, сын Жака Артевальде. Восставшие захватили власть в обоих городах. На помощь графу вновь пришел французский король, который в 1382 г. одержал победу при Роозбеке. Но и после этого Гент не сдавался вплоть до 1385 г., и только обещание французского короля подтвердить все привилегии города привело к заключению мира. В результате этой длительной и упорной борьбы в управлении всех фландрских городов значительно возросло влияние цехов.

Сочетание антиналоговых восстаний с внутренней борьбой в городах было обычным явлением во Франции XIV в. Париж и некоторые другие города возглавили антиправительственное выступление в 1356—1358 гг. Используя созванные дофином Карлом (король был в плену) Генеральные штаты и свое преобладание в них, города (феодалы находились в армии или в плену) потребовали от дофина целой серии реформ, направленных на ограничение полномочий центральной власти, в частности в сфере налогообложения и расходования налогов. Они добились в 1357 г. издания так называемого «Великого Мартовского ордонанса», установившего регулярный созыв Штатов и обязательность их решения для налогообложения. Однако реальную власть в результате этого получила городская верхушка во главе с купеческим старшиной Этьеном Марселем, своекорыстная политика которой привела к отходу от восстания как массы парижан, так и большинства других городов. В результате дофину, бежавшему из Парижа, удалось окружить город. Этьен Марсель пытался установить контакт с восставшими в 1358 г. жаками. Однако прочного союза между ними не получилось, и парижское восстание было подавлено одновременно с Жакерией.

В конце 70-х — начале 80-х годов XIV в. во Франции прокатилась волна городских восстаний, связанных с ростом налогов. В 1379 г. в связи со сбором нового очередного налога начались восстания в городах Южной Франции — Монпелье, Ниме, Клермоне. Одновременно там шла борьба ремесленников и бедноты против городских заправил, купцов и ростовщиков. В 1382 г. последовала серия антиналоговых восстаний в городах Северной Франции — Руане, Амьене, Сен-Кантене, Лане, Суассоне, Реймсе, Орлеане, главную силу которых также составляли массы ремесленников и мелких торговцев. Аналогичное восстание, получившее название восстания «майонетов» (от слова maillot — молот) или «молотил», произошло в 1382 г. в Париже. Восстание обрушилось одновременно и на сборщиков королевских налогов, и на представителей городской верхушки. Правительство вынуждено было временно отменить новые налоги и только после этого расправилось с вождями восставших.

В 1413 г. в Париже произошло большое восстание горожан, которое по имени их вождя живодера Симона Кабоша получило название восстания «кабошьенов». Как и в 1356 г., восстание происходило во время заседаний очередных Генеральных штатов, на которых все сословия высказались против усобиц между феодальными группировками — бургундцами и арманьяками и против злоупотреблений правительственной администрации. Чтобы добиться выполнения своих требований, «кабошьены» (в основном цеховые ремесленники и беднота) подняли вооруженное восстание, которое было использовано городской верхушкой, чтобы вырвать у правительства ряд умеренных реформ. Однако вступившие в город арманьяки подавили восстание и аннулировали нововведения.

В Англии городские восстания против притеснений королевских чиновников также часто сочетались с внутригородской борьбой между цехами и городской верхушкой. В 1312—1316 гг. такое восстание имело место в третьем по величине городе страны — Бристоле. Неоднократно цеховые восстания против городской олигархии в XIV в. происходили в Лондоне. К концу столетия цеха были допущены к управлению городом. Нередко цеховые движения в Лондоне происходили на фоне общеполитических конфликтов, в которых столица обычно принимала активное участие (в 1310—1311, 1321—1322, 1326—1327, 1381, 1399 гг.). Внутренняя социальная борьба происходила в XIV в. в городах Беверли, Йорке, Скарборо, Бриджуотере и др. Она наложила отпечаток на выступления этих городов во время восстания Уота Тайлера, в котором они пытались решать свои внутренние вопросы.

Борьба между цехами и патрициатом особенно остро протекала в немецких городах. В 70—90-е годы XIV в. волна цеховых восстаний прокатилась по ганзейским городам: в 1372 г. — в Брауншвейге, Нордхаузене, Гамбурге, в 1378 г. — в Данциге (ныне Гданьск). В 1380 г. начались волнения в Любеке; в 1384 г. там подготовлялось цеховое восстание в целях захвата городского совета и исключения из него неугодных народу лиц. В 1391 и 1394 гг. восстали ремесленники Штральзунда, а в 1396 — Кёльна, который был в это время также членом Ганзы. Аналогичные цеховые восстания происходили в Магдебурге (1330 г.), Франкфурте (1358 г.), Аугсбурге (1368 г.) и др.

Наконец, повсюду в регионе в XIV, а особенно в XV в. возникают городские движения нового типа, в которых бедные ремесленники и подмастерья выступают против эксплуатировавших их мастеров. Эти движения выливаются в стачки за повышение заработной платы, сокращение рабочего дня, за право подмастерьев создавать особые союзы для защиты своих интересов. Подмастерья нескольких соседних городов заключали между собой союзы. Например, в 1421 г. такое соглашение заключили подмастерья и слуги нескольких рейнских городов — Майнца, Вормса, Шпейера, Франкфурта. Такой же союз был создан и в Эльзасе.

Результаты городских движений были неоднозначны. Иногда они достигали некоторых успехов, вынуждая правительство временно снижать налоги и пресекать злоупотребления должностных лиц. Иногда цеховые восстания приводили к победе цехов над патрициатом или — во всяком случае — к допуску их представителей в городские советы. И эти победы были недолговечными, хотя и по другой причине: в городские советы допускались главным образом представители цеховой верхушки, которые сами очень быстро начинали притеснять своих менее богатых собратьев. Кроме того, одержав победу и став у кормила власти в городе, цеха старались ужесточить свою монополию на производство и на торговлю в городах, способствовали замыканию цехов, а вместе с тем и застою в экономической жизни города. Пример такого развития дают «старые добрые города» Фландрии — Гент, Ипр и Брюгге. С усилением роли цехов в городском управлении в конце XIV—XV вв. они постепенно утрачивают свое первенство в производстве сукна и торговле им, уступив его городам Брабанта.

Городские восстания, как и крестьянские, вызывали постоянную тревогу и у феодалов, и у центральной власти. Особенно они опасались возможного союза между ними. Попытки установить такой союз имели место во время восстания в Приморской Фландрии, в ходе Жакерии. В восстании Уота Тайлера этот союз осуществлялся в Лондоне, а также в некоторых мелких сеньориальных городах; попытка подобного союза имела место в заговоре «Башмака» в 1493 г. в Германии.

Однако союзы между крестьянством и горожанами носили спорадический характер и существовали недолго. Интересы городов и крестьянства были во многом различны, что мешало выработке каких-либо общих программ. Мешал этому и неистребимый сепаратизм городов, их приверженность местным привилегиям, обычно крайне невыгодным для крестьян, а еще более то, что многие города сами эксплуатировали окрестное население, как феодальные землевладельцы.

Одним из проявлений социального протеста продолжали оставаться ереси. В них также крестьяне участвовали часто совместно с горожанами. В начале XIV в. францисканцы-спиритуалы (левое крыло вполне ортодоксального францисканского ордена, идеологом которых был богослов Петр Оливи) требовали строгого выполнения аскетических норм, установленных основателем ордена Франциском Ассизским, а заправилы ордена к этому времени скопили в своих руках огромные богатства. Спиритуалы призывали к бедной церкви, ожидали в ближайшее время прихода «Антихриста» и «конца света». Главным местом их действия был Прованс (Южная Франция), где они приобрели большое влияние среди простонародья и в деревне, и в городах, получив прозвище «бегинов». Наиболее радикальная их часть предсказывала скорое установление на земле нового, справедливого строя, где все имущество будет общим.

Сходное со спиритуалами-францисканцами еретическое движение одновременно развивалось в Нидерландах и Рейнской области. Его участники, в основном миряне, которые получили название «бегардов» (мужчины) и «бегинок» (женщины), также призывали к благочестию и добровольной бедности. Позднее из этого довольно аморфного движения среди мирян выросла влиятельная ересь «свободного духа», весьма опасная для церкви. Ее адепты утверждали, что, ведя аскетическую и добродетельную жизнь, человек может без всякого посредничества со стороны церкви воспринять божественную истину путем непосредственного интеллектуального и эмоционального общения с богом и даже стать равным ему. Ересь «свободного духа» исходила отчасти из учения мистиков, распространившегося в среде ученых городских теологов в конце XIII—XIV вв. в Германских землях (Майстер Экхарт, Таулер, Сузо) и во Фландрии (Ян Рюисброк).

В XIV в. в Восточной Франции, Германии широко распространилась уже упоминавшаяся евангелическая ересь вальденсов. Вальденсы, призывая к евангельской бедности по примеру Христа, осуждали богатства и греховность католической церкви, самостоятельно толковали Священное писание, переводимое ими на народные языки, понятные массам. В отличие от других ересей этого времени они создали в XIV—XV вв. свою особую иерархически организованную церковь, которую противопоставляли католической.

Во второй половине XIV—XV в. впервые в истории Англии возникла и получила широкое распространение ересь лоллардов. В ней вальденские идеи сочетались с идеями ереси «свободного духа». Теоретическим обоснованием взглядов лоллардов была доктрина ученого теолога, профессора Оксфордского университета Джона Уиклифа, который проповедовал идеи очищения церкви, упрощения ее обрядов, ликвидации некоторых таинств, свободу проповеди и конфискацию церковных земель. Последний лозунг на первых порах вызвал сочувствие не только простонародья, но также городских богачей и даже рыцарства. Однако с начала XV в. эти «попутчики» отошли от движения, и в нем возобладала простонародная струя, представители которой толковали учение Уиклифа в более радикальном и демократическом духе, чем предполагал он сам.

Главную социальную опору всех названных ересей составляли средние и низшие слои горожан и крестьянства. Их оппозиционность существующему строю не шла дальше борьбы с «церковным феодализмом», требования конфискации богатств церкви, создания «дешевой церкви». Однако в рамках некоторых ересей (вальденсов, лоллардов) существовали более радикальные течения, в чем-то сближавшиеся с крестьянско-плебейскими ересями, хотя и не получившие организационного оформления. Их представители в среде лоллардов в первой половине XV в., например, неоднократно поднимали вооруженные восстания, в которых тайно или явно призывали к уравнению сословий, имуществ и даже к общности имуществ.

Что касается открытых крестьянско-плебейских ересей, то в Западноевропейском регионе в XIV—XV вв. можно назвать лишь ереси Джона Болла накануне и во время восстания Уота Тайлера и Ганса Бехайма. Их сторонники вполне открыто выдвигали лозунги ликвидации личной зависимости, уравнения сословий, имущественного равенства, общности имуществ, уничтожения церковной иерархии и государственного аппарата, установления «народной монархии» без каких-либо посредников между народом и «добрым королем».

Политическая история Западноевропейского региона на втором этапе развитого феодализма значительно осложнилась. На его территории в это время возникли новые самостоятельные государства — Нидерланды, Швейцария, Бургундское государство, а также Австрия и Пруссия на востоке Германии.

В 1385—1431 гг. происходило постепенное объединение «низовых земель» — Нидерландов под властью герцогов Бургундских. Брат французского короля Карла V Филипп Смелый, герцог Бургундии, путем династического брака подчинил себе в 1387 г. Фландрию. При его преемниках путем военных действий и династических браков под власть бургундцев попали провинция Геннегау (1422 г.), Голландия и Зеландия (1428 г.), Брабант (1431 г.), Люксембург (1451 г.). Так совершилось объединение Нидерландов, ранее вассальных частично по отношению к Франции, частично — к империи, в отдельную область Западной Европы, которая находилась, однако, в составе герцогства Бургундского. Последнее превратилось к этому времени из французского апанажа в обширное самостоятельное государство, простиравшееся от верховьев Роны до низовья Рейна и включавшее, помимо Нидерландов, графство Бургундское. Несмотря на все усилия герцогов Бургундских спаять эти земли воедино, они оставались разобщенными и после смерти последнего герцога Карла Смелого в 1477 г. развалились. Нидерланды и графство Бургундское попали под власть империи Габсбургов, собственно Бургундское герцогство — в руки усилившейся Франции. Тем не менее в период своего кратковременного взлета (конец XIV и XV в.) Бургундское государство играло весьма значительную роль в системе политических и международных отношений.

В конце XIV в. к Швейцарской конфедерации в 1391 г. присоединились города Фрейбург и Солтурн (уже в XV в. также Базель, Шафхаузен, Аппенцелль), а в 1499 г. она добилась официального признания своей независимости от империи. Кроме кантонов, в конфедерацию входили союзные земли, не имевшие голоса в делах конфедерации. Швейцария резко делилась на два района: в горной и лесной его части процветало товарное животноводство, продукты которого шли частично на экспорт. Главную силу здесь составляло зажиточное крестьянство, объединенное в общины типа марки, в рамках которой, однако, в XIV—XV вв. происходило быстрое отслоение неполнонадельных крестьян и бедноты, постепенно терявших свои общинные права. В городах на юге успешно развивались ремесло и торговля, как внутренняя, так и транзитная.

Идеальный образ Швейцарии как «крестьянского царства», будораживший умы европейского крестьянства (см. выше), не вполне соответствовал действительности. Значительная часть обедневших крестьян лесных кантонов, не находя применения на родине, поставляла всем европейским дворам военных наемников, что подрывало патриархальные отношения в этих кантонах.

Как арсенал наемничества и перевалочный пункт в торговле между Южной и Северной Европой Швейцарская конфедерация приобрела заметное место в международных отношениях XV в. В частности, она сыграла значительную роль в распаде Бургундского государства, пытавшегося присоединить и Швейцарию, нанесла тяжелое поражение герцогу Бургундскому в 1477 г. в битве при Нанси, положившей конец существованию самостоятельной Бургундии.

Наиболее сильными и централизованными державами в Западноевропейском регионе оставались Англия и Франция. В их политической эволюции в XIV—XV вв. было много сходного. И там и здесь моменты продолжавшегося усиления центральной власти перемежались с вспышками феодальных усобиц при дворе и на полях сражений, направленных на то, чтобы ослабить центральную власть или овладеть ею в интересах одной из борющихся сторон. На развитие обеих стран оказывала примерно одинаковое воздействие длительная Столетняя война между ними, которая с небольшими перерывами велась с 1337 до 1453 г.

Во Франции в начале XIV в. централизация страны достигла значительного уровня. В правление Филиппа IV Красивого (1285—1314) были заложены основы регулярного государственного обложения и наемной армии. Он стремился к ослаблению магнатов, самостоятельности церкви и городских коммун. Решительный, властный и дальновидный политик, он отличался непреклонностью и жестокостью в осуществлении своих целей. Вместе с тем именно этот «самодержец» по собственному почину впервые собрал в 1302 г. общефранцузские Генеральные штаты, ища у них поддержки в борьбе с папством. Филипп IV оказался настолько силен, что вступил в 1296 г. в острый конфликт с папой Бонифацием VIII из-за права короля облагать государственными налогами французское духовенство, одержал над ним верх и тем самым положил начало общему падению авторитета папства в Европе. Вопреки воле папы французский король самовольно распустил богатейший духовно-рыцарский орден тамплиеров, осудил его руководителей как еретиков, связанных с нечистой силой, и присвоил себе богатства ордена. Однако после смерти Филиппа IV в стране началась реакция на усиление королевской власти, вынудившая его сыновей пойти на значительные уступки крупным феодалам. Наследникам Филиппа IV, как и первым королям новой династии Валуа (с 1328 г.), так и не удалось полностью восстановить достигнутую ранее степень централизации.

С 1337 г. началась так называемая Столетняя война между Англией и Францией, с перерывами продлившаяся до 1453 г. Инициатором ее была Англия. Однако война была неизбежна и для французской стороны, поскольку дальнейшая консолидация Франции оказалась невозможной без отпора притязаниям Англии на ее территории.

Англичане стремились расширить свои сильно сократившиеся владедения во Франции (Гасконь — область между Бордо и Лa-Рошелью), вернуть ранее принадлежавшую им Аквитанию (Гиень). Это означало бы новое расчленение Франции, неприемлемое для французского короля. Притязания англичан, впрочем, шли еще дальше: поводом для начала войны послужили претензии английского короля Эдуарда III на французский престол после конца династии Капетингов (он был внуком Филиппа IV Красивого по линии дочери). Эдуард III имел серьезное намерение в перспективе объединить в своих руках корону обоих королевств, что означало бы гибель Франции как самостоятельного государства. Третьим спорным вопросом оставалась фландрская проблема. Французские короли со времени Филиппа IV пытались включить эти вассальные земли в свой домен. Англичане, связанные с Фландрией постоянными экономическими отношениями, не могли этого допустить, стремясь сохранить ее независимость.

Столетняя война, крайне неудачная для Франции с 1337 по 1360 г., еще более ослабила центральную власть в стране. Беспрерывные налоги, жестокие поражения при Кресси (1346 г.) и Пуатье (1356 г.), грабежи воюющих армий на территории Франции послужили, как уже отмечалось, поводом к народным движениям в городах и деревне, на время еще более подорвавшим престиж королевской власти.

После подавления восстаний 1356—1358 гг. и заключения мира в Бретиньи (1360 г.), очень тяжелого для Франции, король Карл V (1364—1380) снова значительно укрепил центральную власть: провел налоговую реформу, упорядочил сбор субсидий, повысил роль более боеспособных наемных отрядов в армии (по сравнению со старым рыцарским ополчением), поставил во главе армии талантливого полководца Дюгеклена, который уже через 15 лет постепенно вытеснил англичан из Франции, загнав английскую армию в их прежние владения между Бордо и Ла-Рошелью.

В Англии тоже к началу XIV в. в правление Эдуарда I (1272—1307) государственная централизация, казалось бы, достигла наивысшего уровня. Был полностью подчинен Англии Уэльс, в середине 90-х годов XIII в. путем сложных дипломатических маневров Эдуард был провозглашен королем Шотландии. И хотя в 1297 г. он оказался перед лицом многосословной оппозиции (см. выше) и вынужден был пойти на расширение полномочий парламента, все же до его смерти политическое положение Англии оставалось стабильным. Однако правление Эдуарда II (1307—1327), его наследника, ознаменовалось взрывом феодальной оппозиции во главе с графом Томасом Ланкастерским, которая продолжалась с небольшими перерывами с 1309 по 1322 г. и сильно подорвала влияние непопулярного короля.

Началось освободительное движение в Шотландии — сначала в 1297 г. под руководством Уильяма Уоллеса, затем в 1307—1314 гг., принявшее характер народной войны за независимость во главе с шотландским магнатом Робертом Брюсом, которого восставшие шотландцы избрали своим королем. Роберт Брюс в битве при Бэнноксберне в 1314 г. одержал решительную победу. Шотландия фактически обрела вновь независимость от Англии, которую сохраняла до начала XVII в. Усилия английских королей в конце XIII—XIV в. расширить территорию Пэйла в Ирландии не увенчались успехом.

Новый взрыв феодальной оппозиции в самой Англии произошел в 1326 г. На этот раз во главе мятежных баронов стала жена Эдуарда II Изабелла, сторонники которой, с согласия Лондона, низложили в 1327 г. Эдуарда II, вскоре убили его и провозгласили королем его несовершеннолетнего сына Эдуарда III. Правление этого короля (1327—1377), казалось бы, было вполне благополучным с точки зрения укрепления центральных органов власти и парламента. Однако в действительности это было время политического господства крупных феодалов, направлявших к своей выгоде политику не только короля, но и парламента. Держа в руках весь центральный и местный аппарат, они использовали достигнутый уровень централизации для безудержного притеснения не только простого народа, но и рыцарства. Они же были активными поборниками войны с Францией, рассчитывая обогатиться в чужой земле и пополнить свои падающие доходы.

Однако, когда укрепившаяся при Карле V Франция начала успешно вытеснять англичан с завоеванных территорий, а сама Англия все более истощалась беспрерывными налогами и пенсиями, пожалованиями крупным феодалам, страна вступила снова в полосу ослабления центральной власти. Открытое засилье баронов — родственников одряхлевшего Эдуарда III продолжалось и при его несовершеннолетнем внуке Ричарде II (1377—1399). Восстание Уота Тайлера в 1381 г. еще более ослабило центральную власть, которую бароны, в частности партия Ланкастеров, пытались подчинить своему диктату, в том числе заставить короля возобновить выгодную для них войну. Когда Ричард II, объявив себя самостоятельным правителем (в 1389 г.), стал им противодействовать, бароны-ланкастерцы устроили заговор и, отчасти опираясь на парламент, недовольный диктаторскими наклонностями короля, в 1399 г. свергли его с престола и объявили королем Генриха IV Ланкастера (1399—1413), представителя младшей линии Плантагенетов. Но и при этом ставленнике баронов не прекращались баронские мятежи — теперь в пользу свергнутой династии. В стране ширилось движение лоллардов, усиливалась антицерковная оппозиция. Поддерживавшие Генриха IV бароны настаивали на возобновлении войны, но король чувствовал себя на престоле столь непрочно, что не решался ее начать.

Тем временем во Франции при долго правившем, но психически больном короле Карле VI (1380—1422) началась бесконечная борьба за политическое руководство в стране между двумя феодальными группировками, возглавлявшимися дядьями короля — герцогами Бургундским и Орлеанским. Последнего поддерживали его родственники на юге страны — графы Арманьяки (отсюда название орлеанской партии — «арманьяки»), При этом арманьяки стремились к возобновлению войны с Англией; бургундцы, в это время утверждавшие свое владычество в Нидерландах, напротив, хотели мира с англичанами. Между обеими феодальными партиями началась настоящая гражданская война (1411—1413 гг.), крайне разорительная для страны, целью которой был захват Парижа. Во Франции воцарился полный политический хаос, который безуспешно пытались пресечь более патриотично настроенные города и мелкое дворянство (в 1413 г.).

Этот благоприятный для Англии момент был избран новым английским королем Генрихом V Ланкастером (1413—1422) для возобновления войны. Он стремился одновременно выполнить волю толкавших его к войне магнатов и укрепить свои политические позиции в Англии победоносной войной. Герцог Бургундский открыто перешел на сторону англичан, что немало способствовало их успеху. В битве при Азенкуре (к югу от Кале) в 1415 г. рыцарская армия арманьяков была наголову разбита. Англичане захватили Нормандию и Мэн и беспрепятственно вошли в Париж. В 1420 г. был заключен мирный договор в Труа, по которому после смерти Карла VI корона Франции должна была перейти к сыну Генриха V (будущему Генриху VI), которого предполагалось женить на французской принцессе. Дофин Карл, сын Карла VI, был устранен от наследования. Он бежал на юг, в Бурж, где после смерти Карла VI и Генриха V (в 1422 г.) провозгласил себя королем Франции Карлом VII (правил с 1422 по 1461 г.). Но его реальная власть на первых порах простиралась только на Южную Францию. Вся северная часть страны находилась под властью англичан, которые угрожали владениям Карла VII. Судьба его висела на волоске.

Однако теперь свое веское слово в борьбе сказал французский народ. Притеснения оккупантов-англичан, которым парижское правительство щедро раздавало земли в Северной Франции, вызвали здесь широкое партизанское движение. В стране нарастал патриотический подъем, достигший своего апогея, когда англичане попытались овладеть крепостью Орлеан, открывавшей путь в Южную Францию. В то время охваченная патриотическими настроениями юная крестьянская девушка из Лотарингии (Северо-Восточная Франция) Жанна д’Арк сумела возглавить борьбу народа с завоевателями. Жанна искренне считала, что эта миссия поручена ей богом, утверждала, что слышала какие-то таинственные голоса, призывавшие ее к борьбе с врагом. Добившись, чтобы ей помогли пробраться из Лотарингии через оккупированную часть Франции в Орлеан, потребовала встречи с Карлом VII и просила дать ей армию, с которой она освободит крепость. Находясь в безвыходном положении, Карл VII вынужден был поставить ее во главе своего войска. Жанна проявила большой здравый смысл в ведении военной кампании, часто предлагая опытным полководцам оригинальные военные решения. Вдохновленная присутствием «Девы», в которой видели посланницу Бога, французская армия в 1428 г. освободила Орлеан.

Взяв ряд крепостей на Луаре, Жанна вместе с королем двинулась в Реймс, где он торжественно венчался на царство 17 июля 1429 г. Французы одерживали победу за победой, приближались к Парижу. 23 мая 1430 г. в битве при Компьене Жанна была взята в плен бургундцами, передана англичанам, которые предали ее суду как еретичку и колдунью. Суд инквизиции приговорил ее к сожжению. На суде Жанна держала себя мужественно и с большим достоинством, отрицая нелепые обвинения, и погибла как героиня. Она была сожжена в Руане в 1431 г. Тем временем победа французов в войне стала неотвратимой. В 1435 г. на их сторону перешел герцог Бургундский; в 1453 г. война закончилась в пользу Франции (англичане сохранили на ее территории только порт Кале).

Из войны Франция вышла опустошенной и экономически ослабленной, но зато более политически сплоченной. И хотя при Карле VII и при его сыне Людовике XI (1461—1483) происходили отдельные вспышки феодальной оппозиции, все же центральная власть стала укрепляться, достигнув к концу столетия невиданной ранее силы. К концу XV в. экономическое положение в деревне заметно улучшилось. Быстро возрождались также города и промышленность, покровительствуемые короной. После гибели герцога Бургундского Карла Смелого в битве при Нанси (см. выше) в состав Франции вошли бургундские земли (Пикардия, Ниверне, герцогство Бургундское), в 1481 г. был присоединен Прованс. Королевство почти достигло границ современной Франции. В правление Людовика XI во Франции появляются признаки новой, наиболее централизованной формы феодального государства — абсолютизма.

В Англии после кратковременного усиления центральной власти при Генрихе V, после военных неудач 30—40-х годов XV в. снова наступил период ее ослабления. Малолетство короля Генриха VI (1422—1461), а затем его периодически возвращавшаяся душевная болезнь создавали удобную атмосферу для разгула феодальных смут и борьбы за престол между феодальными кликами. Они начались еще в последние годы Столетней войны, когда доходы от нее стали все более сокращаться. В результате острое недовольство в среде джентри (иначе называемого «новым дворянством», как по его происхождению из крестьянской верхушки, так и потому, что оно вело хозяйство новыми методами), горожан и крестьян вызвало в 1450 г. восстание под руководством Джека Кэда. Главной целью его было пресечь борьбу феодальных клик, добиться возвращения королю расхищенных ими коронных земель, укрепить центральную власть в стране, упорядочить деятельность администрации, ликвидировать засилие мятежных магнатов в парламенте и усилить общее значение этого учреждения. В то же время повстанцы сами поддерживали одного из претендентов на руководство страной, герцога Ричарда Йоркского, надеясь на то, что он установит прочный порядок.

Восстание, однако, было подавлено, и все осталось по-старому. Конец Столетней войны в 1453 г. и утрата всех владений во Франции дали новый толчок феодальным распрям, которые приняли характер настоящей войны. Она велась за престол, за возможность расхищать в свою пользу королевскую казну между сторонниками королевских домов Ланкастеров (в гербе их была алая роза) и Йорков (в гербе их была белая роза). Эта жестокая борьба поэтому получила поэтическое название войны «Алой и Белой розы». Она продолжалась 30 лет с 1455 по 1485 г., закончилась гибелью обеих династий и значительного числа магнатов вообще. Последний представитель дома Йорков король Ричард III был убит в битве при Босуорте (1485 г.), и престол занял под именем Генриха VII (1485—1509) граф Ричмонд из новой династии Тюдоров — младшей линии Ланкастерского дома. Только при нем произошло более стабильное укрепление центральной власти, положившее начало новой форме феодального государства — абсолютизму. Постепенно происходило экономическое возрождение Англии, послужившее прологом развития в ней капиталистических отношений с конца XV в.

Все спорные вопросы, вызвавшие к жизни Столетнюю войну, были решены в пользу Франции. Она положила конец длительным притязаниям английских королей на французскую корону и унию двух королевств, на сохранение и расширение английских владений во Франции. Фландрия не стала добычей ни одной из воюющих сторон, оказавшись в руках герцогов Бургундских, а затем германского императора. Война завершилась окончательным и полным территориальным размежеванием между Англией и Францией и послужила одной из предпосылок завершения оформления французской и английской народностей, патриотического сознания, проявившегося особенно ярко во Франции на последнем этапе войны. В Англии со второй половины XIV в. происходит аналогичный процесс, в частности английский язык быстро вытесняет латинский и французский (которым ранее широко пользовались феодалы) в законодательстве, судопроизводстве, правительственной переписке, а также в литературе.

По-иному шло политическое развитие Германских земель. В XIV—XV вв. здесь все более усиливалась политическая раздробленность, все более ослаблялись политические связи, ограничения, накладываемые на крупных феодалов Германской империей. Западная ее часть была раздроблена на мелкие и мельчайшие княжества, претендовавшие на полную политическую самостоятельность, и на имперские города. В восточных областях империи в междуречье Эльбы и Верхнего Дуная, где немецкие княжества врезались в славянские территории, складывались в это время крупные территориальные княжества: Бавария на юге, Австрия на юго-востоке, Бранденбургская марка и Пруссия (иначе государство Тевтонского ордена, или Ливония) на северо-востоке. Маркграфство Бранденбургское, Бавария и Австрия в XIV—XV вв. значительно укрепили свою территориальную консолидацию и свое влияние в Германской империи. Что касается Ливонии, то с начала XV в. она, напротив, шла к своему упадку. В 1410 г. Ливония потерпела жестокое поражение от своих восточных соседей — Польши, Литвы, русских Смоленских полков — в битве при Грюнвальде, навсегда остановившее ее продвижение на восток. По первому Торунскому миру (1411 г.) орденское государство обязано было уплатить своим противникам огромную контрибуцию и потеряло часть своих земель в пользу Литвы. Вскоре начался его постепенный распад. По второму Торунскому миру (1466 г.) к Польше отошла часть Пруссии с Данцигом, Торунь, Эльбинг и ряд других областей. В руках ордена осталась только Восточная Пруссия с Кёнигсбергом, ставшим новым местопребыванием его магистров. Последние обязаны были приносить вассальную присягу польским королям, которым столь долго угрожали. После 1305 г. под власть империи попало и славянское Чешское королевство, куда была направлена сильная германская колонизация. Самостоятельную политическую позицию занимал Ганзейский союз городов.

Власть императора, хотя формально и признавалась князьями и имперскими городами, становилась все более и более номинальной. Теперь император избирался не на общеимперских сеймах, но в особой коллегии наиболее влиятельных князей — курфюрстов, в число которых входили архиепископы Майнцский, Кёльнский и Трирский, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский, король Чехии. В XIV в. на императорском (и королевском) престоле сменялись представители трех династий — Люксембургов (которые одновременно были королями Чехии), Габсбургов (герцогов Австрийских) и Виттельсбахов (герцогов Баварии и графов Пфальца). Не пользуясь реальной властью в стране, императоры, так же как и в XIII в., стремились использовать пребывание у власти лишь для того, чтобы расширить свои наследственные владения. Нередко два претендента соперничали друг с другом.

Людвиг Баварский Виттельсбах (1314—1347) сделал последнюю попытку реализовать имперскую власть над Италией, выступив с большой армией против папы Иоанна XXII и поддержав враждебную ему римскую аристократию (1327—1330 гг.). Поход этот, однако, кончился полным провалом. Людвиг оттолкнул от себя князей, которые в 1348 г. выбрали императором чешского короля Карла I Люксембурга под именем Карла IV (1348—1378). Карл IV, озабоченный более всего укреплением своей власти в Чехии и расширением личных владений, закрепил политический распад империи, издав в 1356 г. «Золотую буллу». Булла признавала полный суверенитет князей в их владениях, узаконивала войны между феодалами, вновь запретила союзы городов.

Откупившись таким образом от князей, Карл направил свои усилия на то, чтобы захватить корону Польши и Венгрии. В Польше его постигла неудача, но в Венгрии путем династического брака ему удалось сделать королем своего сына, будущего императора Сигизмунда. Попытки следующих императоров Люксембургов — Венцеслава и Сигизмунда — укрепить свою власть в Германии были безуспешны. Ее политический распад продолжался. Не прекратился он и при королях Габсбургской династии (1433—1516 гг.), снова сменившей Люксембургов на германском престоле (Альберте II, Ладиславе, Фридрихе III, Максимилиане I). В XV в. империя неудержимо распадалась. Из ее состава вышли Нидерланды и Швейцария, большая часть земель Ливонского ордена. Тяжелый удар по единству империи нанесли освободительные Гуситские войны в Чехии (1429—1434 гг.), в частности военные походы гуситов во многие области империи вплоть до самых северных. В результате этих войн Чехия получила фактическую независимость от Германской империи. Выделилась из нее как самостоятельное королевство и Венгрия.

Города и крестьянство, страдавшие от тяжелого налогового гнета, произвола князей и бесконечных войн между ними, а отчасти и мелкие рыцари были заинтересованы в укреплении центральной власти, установлении земского мира. В этих кругах росли патриотические настроения, осознание единства германского народа. Такие настроения нашли наиболее яркое выражение в политическом памфлете «Реформация императора Сигизмунда» (1439 г.), вышедшем из городской среды. В нем указывалось на необходимость превратить Германию в централизованное государство, подчинить князей общегосударственным законам, прекратить феодальные войны, а также упразднить цеховые ограничения и монопольные торговые кампании. В памфлете подчеркивалась особая роль городов, а также «простых людей» (возможно, крестьян) в этих предполагаемых прогрессивных преобразованиях. Им, однако, не суждено было осуществиться. Своекорыстие князей, не желавших поступиться своей властью, разобщенность и сепаратизм наиболее сильных городов, бессилие имперских властей помешали проведению подобных реформ. В конце XV в. князья Юго-Западной Германии создали под своим главенством Швабский союз, в который входили также рыцари и имперские города. На рейхстаге 1495 г. они предложили свой проект «имперской реформы», предполагавший постоянное сохранение «земского мира» и создание общеимперского управления и суда для улаживания споров и конфликтов между князьями. Хотя этот проект был принят рейхстагом и императором Максимилианом I Габсбургом (1493—1519), он, однако, не был реализован из-за фактического нежелания самих князей поступиться хотя бы долей своего суверенитета в княжествах. Так, к началу XVI в. Германские земли (успешно развивавшиеся в экономическом отношении) подошли в отличие от Англии и Франции в полной политической разобщенности.

Существенно изменилось на втором этапе развитого феодализма политическое положение папства в Западноевропейском регионе. После жестокого удара, который нанесло его престижу резкое столкновение с французским королем Филиппом IV Красивым из-за государственного обложения церкви, папство так и не смогло оправиться. За этим последовал организованный Филиппом, вопреки воле папы, судебный процесс над орденом тамплиеров. Вскоре из-за нестабильности политической обстановки в самом Риме папы перенесли свою столицу в южнофранцузский город Авиньон. Началось так называемое «авиньонское пленение» пап (1309—1378 гг.), когда глава католической церкви фактически был подчинен французской политике. В это время и Англия предпринимала попытки ослабить влияние папства в стране, ограничивая его ранее очень широкие судебные права, его право назначать своих ставленников на церковные бенефиции в Англии, принимала меры против роста церковного землевладения (постановления 1343, 1351, 1353, 1376 гг.).

После возвращения папской курии в Рим в 1378 г. начался длившийся сорок лет «великий раскол» («великая схизма»), когда за папский престол вели борьбу то два, а то и три претендента. Авторитет папства как фактора международной политики падал все ниже и ниже. Эти изменения в политическом положении папства были следствием в первую очередь процесса государственной централизации в наиболее значительных странах Западноевропейского региона, который объективно вел к формированию в дальнейшем национальных государств, к росту в них национального самосознания.

Одновременно во всех странах региона усиливаются антицерковные настроения, которые находят свое отражение не только в многочисленных ересях, но и в светских оппозиционных движениях в пользу сокращения церковных имуществ, ограничения церковной юрисдикции, вмешательства папства в дела отдельных стран. Светские государи стали домогаться официальной автономии церкви в своих владениях. Так, в «Буржской прагматической санкции» 1438 г. французский король установил известную автономию французской, так называемой галликанской, церкви от Рима; он объявил, что папские постановления должны утверждаться церковными соборами, провозгласил право французского короля влиять на назначение епископов в стране, утвердил подсудность духовенства светскому суду парламента. Однако в раздробленной и разрываемой княжескими распрями Германии влияние папства и католической церкви сохранялось до начала Реформации.

Католическая церковь неохотно сдавала свои позиции. И все же к концу XV в. и в организационном, и в идейном, и в политическом отношении католическая церковь и папство уже не пользовались столь большим влиянием, как в предшествующие столетия.

Изменения в характере и структуре феодальных государств, происходившие в XIV—XV вв. в Западноевропейском регионе, так же как во взаимоотношениях между этими государствами и папством, вызывали к жизни новые явления и в международных отношениях в данном регионе.

На протяжении XIV—XV вв. в рамках Западноевропейского региона складываются более стабильные и прочные, чем в раннее средневековье, народности: французы, англичане, шотландцы, ирландцы, немцы, швейцарцы. В среде этих народностей развивалось уже патриотическое сознание, особенно проявлявшееся перед лицом внешних завоеваний. Создавались предпосылки возникновения современных наций.

Глава III ЮГО-ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА В X—XV вв.

Политическое развитие стран Юго-Западного региона в период зрелого феодализма было очень различно.

На Пиренейском полуострове в ходе Реконкисты в X—XIII вв. шел процесс консолидации ранее слабо спаянных феодальных владений. К концу XIII в., когда весь полуостров (кроме Гранадского эмирата на юге) был отвоеван, здесь сложились три самостоятельных государства: Леоно-Кастильское на севере и в центре (возникло в 1230 г. в результате объединения Леона и Кастилии), Арагоно-Каталонское (образовалось в 1137 г.) на северо-востоке, Португальское на западе (выделилось в 1143 г. из бывшего королевства Леон). В дальнейшем все они развивались в направлении относительно централизованных монархий.

В другом направлении шло политическое развитие на Апеннинском полуострове, где по Верденскому договору 843 г. на Севере и отчасти в Средней Италии образовалось самостоятельное, но весьма непрочное королевство Италия, фактически распавшееся уже в X в. на отдельные феодальные владения. Большая часть Средней Италии с центром в Риме была занята Папским государством. Области Южной Италии — Апулия и Калабрия — оставались сначала под властью Византии, а в 70-х годах XI в. были завоеваны норманнами (из Нормандии), которые вскоре захватили у арабов и Сицилию.

При нормандском короле Рожере II Гвискаре (1130—1154) Сицилия и Южная Италия объединились в одно Сицилийское королевство, где в течение X—XIII вв. шел, как и на Пиренеях, процесс государственной централизации. В Папской области, хотя папы пытались добиться того же, это удавалось лишь в отдельные периоды. Обычно там, в том числе и в самом Риме, господствовали крупные феодалы, боровшиеся между собой за власть.

В Северной Италии и Тоскане с конца X в. шла борьба городов (очень многочисленных) с их сеньорами, результатом которой было формирование здесь в XII—XIII вв. большого числа самостоятельных городов-коммун, затем городов-республик, в рамках которых происходила своеобразная локальная централизация. Таким образом, государственное развитие Италии отличалось большой пестротой, и на всем протяжении X—XIII вв. и позднее там так и не было достигнуто политического единства.

Совсем отличной была политическая судьба Южной Франции. До начала XIII в. крупные феодалы этих земель (в частности, Праванса и Лангедока), хотя и считались номинально вассалами французского короля, фактически оставались самостоятельными. После альбигойских войн в 1229 г. южные области вошли в состав королевского домена Франции, с которой было тесно связано их дальнейшее развитие, но до реального единства севера и юга было далеко.

Однако при всех различиях в политической эволюции стран Юго-Западного региона все они сохраняли ряд общих черт в своей экономической и социальной структуре, которые позволяют объединить их в один типологический ряд.

Становление и расцвет городских коммун и вызванные этим явлением преобразования всей структуры средневекового общества — наиболее характерная черта развитого феодализма и в Западном Средиземноморье. Но здесь этот процесс протекал с рядом особенностей по сравнению с другими регионами Европы. Истоки этих особенностей восходят к раннесредневековому периоду, они связаны с исключительно сильным влиянием римского наследия в период генезиса феодализма и прежде всего с длительным сохранением здесь старых римских городов, однако уже значительно видоизменившихся в период средневековья. Это ускорило и формирование новых, феодальных городов, которые сложились во многих частях региона уже в IX—X вв. Так было, в частности, в Италии, особенно на Севере ее и в Тоскане, где в XI — начале XII в. развернулась борьба городов с их сеньорами, обычно епископами или графами за автономию, за коммуну. Синонимом обретения городом независимости было установление консульского правления, которое означало зарождение коммуны. Сначала, однако, это не исключало вмешательства епископа или графа в дела города.

Коммуна возникла в Пизе в 1081—1085 гг., в Генуе — в 1099 г., в Ареццо — в 1096 г. Несколько позже консульское правление утвердилось в Пистойе (1105 г.), в Лукке (1115 г.). Еще позднее — во Флоренции (1138 г.), Болонье (1123 г.), Парме (1149 г.). Законодательная власть в коммуне принадлежала собранию горожан, обычно происходившему на площади перед городским собором. Исполнительные функции лежали на коллегии консулов, избираемых от каждого из районов города. Утверждение консулата далеко еще не было полной победой горожан (в Италии их называли пополанами или пополарами от итальянского слова popolo — народ) над феодальной знатью. Первоначально представители торгово-ремесленного населения (cives) входили в число консулов, но преобладали среди них представители средних и мелких, иногда и крупных феодалов. Однако в число горожан входили не только «чистые» торговцы и ремесленники, нередко они были земельными собственниками или держателями земель феодальной знати.

Одной из первых важнейших акций возникшей коммуны было обычно активное ее наступление на феодалов округи. Городское войско разрушало замки феодалов, захватывало и принадлежавшие им укрепленные поселения, которые в большом количестве повсеместно возникали в X—XII вв. и куда переселялось немало жителей соседних деревень и местечек. Побежденные коммуной и признававшие ее верховенство, феодалы должны были приносить присягу на верность коммуне, дарили или продавали ей свои земельные владения (обычно половину или треть), обещали — как вассалы — оказывать городу помощь в случае военных действий, а от лица проживавшего в их укрепленных поселениях зависимого населения обязывались ежегодно уплачивать коммуне установленные денежные и натуральные взносы. Как правило, феодалы (и жители бургов) принимали городское гражданство. Однако, переселяясь в город, феодалы далеко еще не признавали себя побежденными. Они воздвигали там дома-башни, сохранившиеся подчас до наших дней, нередко объединялись в сообщества, пользовавшиеся особыми правами внутри города, и ожидали подходящего момента, чтобы возобновить враждебные действия против коммун.

Завоевательная политика итальянского города по отношению к феодалам в XII—XIII вв. приводила к подчинению его власти обширной территории (дистретто), порой простиравшейся на 10-20 км от города-метрополии и включавшей не только сельские поселения, но и десятки крепостей, а иногда и мелких городов. Резко увеличилось население и самого города. На протяжении XIII в. население Флоренции выросло в 6 раз, Сиены — в 4-5 раз, Пизы — в 2-3 раза. К концу XIII в. процент городских жителей в целом по Тоскане вырос до 26,3% (в начале века он составлял лишь 10,8%), причем в дистретто Флоренции и подвластных ей городах проживало более 40% всех жителей. К началу XIV в. во Флоренции проживало примерно 95-100 тыс. человек (а всего в округе — 120 тыс.), в Милане в конце XIII в. — 100 тыс. (по другим данным — даже 200 тыс.), в Палермо и Неаполе — около 100 тыс. человек.

В XI—XIII вв. в Северной и Средней Италии функции отсутствовавшего там централизованного государства фактически выполнял каждый сколько-нибудь крупный город-коммуна, превратившийся с присоединением дистретто в город-республику. Одновременно произошло усложнение структуры управления. Постепенно место коллегии консулов занял подеста, возглавлявший Генеральный и Специальный советы города, насчитывавшие по несколько сот членов. Подеста был обычно выходцем из дворянской среды, он обязательно должен был иметь рыцарское звание, являться жителем другого города и приглашался на год вместе со своими судьями, нотариями и вооруженной свитой. Чужеземное происхождение подесты должно было гарантировать ему независимость от местных партий, хотя на деле эти надежды обычно не реализовывались.

Вместе с тем укрепление экономических и социальных позиций пополанов делало все более нетерпимым для них недостаточное привлечение их представителей к управлению городом. И они добились существенных перемен: наряду с Генеральным и Специальным советами, в которых были представлены как пополаны, так и нобили, были созданы советы, состоявшие только из пополанов, а наряду с подеста в городе появился еще один правитель — «капитан народа».

Внутри «большой коммуны» образовалась «малая коммуна». Почти повсеместно она возникла в середине XIII в. «Малая коммуна» представляла интересы купцов и владельцев наиболее богатых и влиятельных цеховых ремесленных мастерских, так называемых «старших цехов», получивших собирательное название «жирных пополанов» (populo grosso). Ремесленники «младших цехов», подмастерья и внецеховые элементы городского населения, так называемый «мелкий народ» (popolo minuto), или «тощий народ», не получили доступа к власти.

Однако и после образования «малой», пополанской, коммуны борьба между знатью — нобилями — и пополанством продолжалась. Кульминацией ее стало так называемое антимагнатское законодательство, имевшее целью ограничение влияния городских нобилей или их исключение из органов городского управления, предотвращение их возможных совместных выступлений, в том числе в союзе с пополанами. Вершиной антимагнатского законодательства во Флоренции стали «Установления справедливости» (1293 г.), согласно которым магнаты, нанесшие оскорбление и причинившие какой-нибудь ущерб пополанам, подвергались суровым карам. Дополнения к «Установлениям» (1295 г.) исключали магнатов из руководящих органов города, если они не являлись членами какого-либо цеха. Подобные пункты содержались и в постановлениях других городов.

Рост политического могущества и высокая ступень автономии городов Северной и Средней Италии были обусловлены высоким уровнем их экономического развития — как центров ремесла и торговли, преимущественно внешней, средиземноморской. Пиза и Генуя, а несколько позже и Венеция, оказавшие существенную помощь крестоносцам еще в осуществлении Первого крестового похода, были достойно вознаграждены. Венеция получила во всех захваченных крестоносцами городах Иерусалимского королевства места для устройства рынков и освобождение от налогов. Уже в первой половине XII в. почти во всех прибрежных городах Сирии и Палестины были основаны многочисленные колонии венецианцев, генуэзцев и пизанцев, которые стали важными центрами торговли между Западом и Востоком. Итальянские купцы из этих городов были частыми гостями и в египетских портах, прежде всего Александрии, и в портах Туниса, Алжира и Марокко, откуда привозили шерсть. После Четвертого крестового похода Венеция приобрела неограниченную власть над всем побережьем Ионического моря — от Эпира до Южной Мореи, над Критом, во внутренней Фракии и других территориях Византийской империи. В Констатинополе венецианцам принадлежал большой квартал, которым управлял подеста или баюл. После восстановления Византийской империи генуэзцы, соперничавшие с Венецией и оказавшие помощь Михаилу Палеологу, заняли привилегированное положение в Константинополе и приобрели ряд торговых портов на островах Эгейского моря, на берегах Малой Азии и в Крыму. На всем протяжении XIII в. и до поражения Генуи в битве при Кьодже в 1380 г. продолжалась ожесточенная борьба между этими главными торговыми соперниками на Востоке. Помимо Восточного Средиземноморья, Венеция прочно утвердила свое господство в Адриатике, подчинив себе Полу, Задар и Дураццо. Прибрежные города Романьи и Анконской марки также вынуждены были признать ее верховенство. Венецианские купцы стремились осуществить роль посредников между Адриатикой и городами долины По.

Города внутренних областей Италии — Милан и другие центры Ломбардии, Флоренция — использовали купцов Генуи и Пизы в качестве посредников в своей торговле с Западной Европой. Находясь на пересечении важных международных торговых путей — из Швейцарии, Франции и Германии в Лигурию и Тоскану, а также на Адриатическое побережье, Милан к концу XIII в. стал одним из главных торговых центров на Апеннинах.

Флоренция и ряд других городов Тосканы своим могуществом были обязаны прежде всего развитию шерстяной промышленности. Среди цехов Флоренции наиболее влиятельными были цехи шерстяников — Лана и Калимала. Купцы цеха Калимала торговали сукнами, привезенными из Франции, Фландрии и Англии, но очень рано стали заниматься их переработкой в более тонкие и дорогие. Флорентийские купцы в конце XIII — начале XIV в. приобретали для многочисленных мастерских Ланы и Калималы шерсть в Англии и Шотландии, на ярмарках Центральной Европы, Испании, Северной Африки и Греции. 20 мастерских Калималы перерабатывали ежегодно более 10 тыс. кусков иностранного сукна, вся же продукция шерстяной промышленности Флоренции составляла 100 тыс. кусков сукна в год. Особенностью цехового устройства итальянских городов было отсутствие четкого разделения на купеческие гильдии и ремесленные цехи, а также сочетание цеха с компаниями, ограниченное число учеников, редко встречающиеся подмастерья и, особенно, широкое использование внецеховых наемных работников.

С середины XIII в. банковские компании Флоренции, объединенные с цехами, прибрали к своим рукам значительную часть финансовых дел папской курии, ссужали крупные денежные суммы английскому королю. Флорентийцы нередко получали в Англии привилегии при экспорте шерсти и откуп на сбор пошлин. В 1252 г. Флоренция первая из итальянских городов-республик приступила к чеканке золотой монеты — флорина (1 флорин содержал 3,14 г. золота), получившего повсеместное признание в международной торговле. Несколько лет спустя широко распространился и венецианский золотой дукат.

Экономические и политические успехи городов Северной Италии и Тосканы обеспечили им возможность самостоятельного существования в качестве городов-государств, создали условия для высокого развития здесь материальной и духовной культуры, более благоприятные, чем где-либо в Европе.

Разительный контраст с ними представляли города Папской области, которые развивались медленнее, не смогли добиться сколько-нибудь значительных прав самоуправления, страдали от засилья враждующих между собой феодальных фамилий. Даже Риму по уровню его экономического развития и политической самостоятельности было далеко до Милана или Флоренции. Хотя временами он добивался более или менее широкого самоуправления, но ненадолго, оставаясь под властью папы или хозяйничавших в городе феодальных клик.

Города Южной Италии и Сицилии переживали расцвет несколько раньше городов Тосканы — в X—XII вв. Среди них выделялся Амальфи, купцы которого вели оживленную торговлю с Испанией, Тунисом и Египтом, Левантом и странами Балканского полуострова. Обширная колония амальфитанцев была в Константинополе. Из Византии и стран Леванта купцы Амальфи вывозили шелковые ткани, ковры, ювелирные изделия, часть которых затем продавали на ярмарках в Северной Италии.

На Адриатическом побережье Италии важнейшим торговым портом был Бари, до XI в. центр византийских владений в Южной Италии, через него шли многие товары (и прежде всего зерно) из Апулии в Венецию. Связанные преимущественно с транзитной торговлей при слабом развитии местной и ремесленного производства, эти города начали терять свою роль уже после норманнского завоевания и окончательно утратили ее в XIII в., так как лишились привилегии в Византии и арабских странах, враждебных норманнам. Еще более неблагоприятными для них были последствия политики императора Фридриха II Гогенштауфена, не допускавшего городской автономии и жестоко подавлявшего сопротивление городов.

Города Южной Франции — Марсель, Арль, Нарбонн, Бордо, Тулуза и др., как и итальянские, в большей своей части ведут родословную с галло-римских времен. В VIII—X вв. многие из них переживали упадок в результате многочисленных войн и вражеских нашествий (арабских, норманнских), а также эпидемий. В конце X—XI в. в условиях демографического роста и общего экономического подъема возродилось большинство городов, а также возникло много новых — на месте старых римских или по соседству с ними.

Возрождению и расцвету городов Прованса благоприятствовало их активное участие в средиземноморской торговле. Ведущая роль в ней принадлежала Марселю. Главными предметами торговли были сукна из Северной Франции и Фландрии, лен из Шампани и германских областей, ткани с золотой нитью из Генуи и Лукки, а также ремесленные изделия и продукты сельского хозяйства местного происхождения. Связи городов Прованса с Левантом упрочились в результате активной поддержки ими крестоносцев. После Четвертого крестового похода марсельцы получили торговый квартал в Константинополе. Им принадлежали торговые складочные пункты в Акре, Сеуте, Тунисе, Александрии. С конца XIII в. взятие Акры мусульманами, упадок шампанских ярмарок, конкуренция каталонских купцов в Северной Африке привели к падению торгового могущества Марселя.

В Тулузе зерновой рынок известен уже в конце X — начале XI в. Крупные производители зерна — рыцари и церковные феодалы — вывозили зерно из страны, прибегая к помощи перекупщиков или собственных вотчинных агентов. В результате южнофранцузские города (в том числе и Тулуза) испытывали нужду в снабжении продовольствием, прежде всего тем же зерном. В XII в. Тулуза становится также важным центром торговли солью и вином как в регионе, так и на внешних рынках: вино вывозилось по Гаронне в Аквитанию, Северную Францию, Фландрию и особенно в Англию. В XI в. Пуатье, Тулуза, Руэн насчитывали каждый 20 тыс. жителей, Монпелье, Тур, Орлеан — по 10 тыс. жителей. В Арле за XI—XIII вв. население выросло в 3 раза. К XIII в. только крупные города, насчитывавшие более 5-7 тыс. человек, населяло 20% жителей юга Франции; 26% проживали в городах, где имелось от 400 до 1000 очагов.

Окончательное утверждение консулата в южнофранцузских городах — в Арле, Ницце, Тарасконе, Нарбонне, Ниме, Тулузе — датируется второй половиной XII — началом XIII в., в Марселе и Монпелье — первой половиной XIII в. Но возникало консульское правление раньше, начиная с 30-х годов XII в. В консулатах, как и в Италии, сначала преобладали горожане-рыцари, нередко занимавшиеся одновременно и торговыми операциями, держатели фьефов (в числе которых бывали городские здания и сооружения) от крупных церковных сеньоров. Но консулы часто избирались и из среды богатых купцов и ремесленных мастеров, приобревших земельную собственность.

В большинстве своем южнофранцузские города заставили сеньоров «продать» им свободу за деньги (без вооруженной борьбы), добившись значительной независимости. Высокая ступень внутренней автономии южнофранцузских городов и сосредоточение значительной политической и административной власти в руках консулов, которым принадлежали контрольные функции и в ремесленном производстве, обусловили специфику в организации ремесла — преобладание в городах Южной Франции так называемого «свободного ремесла», т.е. практическое отсутствие до конца XIV в. там цехов. Как и в Северной Италии, богатые и самостоятельные города Южной Франции, ослабив в XII в. крупных феодалов, сами не были заинтересованы в сильной центральной власти. В XII—XIII вв. они являлись средоточием высокой городской и рыцарской культуры и острых социальных противоречий.

К итальянским городам-республикам, но еще более к консульским городам Южной Франции были близки на Пиренейском полуострове города Каталоно-Арагонского королевства (Барселона, Валенсия, Лерида, Херона, Сарагоса, Перпиньян и др.). Барселона уже в X в. была одной из баз каталонского каботажного флота, плававшего в порты Лангедока и Прованса.

Тогда же в горных районах Каталонии сложился один из крупных центров металлургического производства Европы. Развитие виноделия в округе благоприятствовало продаже вина на ежедневных рынках в бургах. Среди купцов было много пришельцев из-за Пиренеев (они все именовались франками), а также мусульман и евреев.

Виноградники часто были собственностью городских жителей, которые сдавали их в аренду. На рынках бойко торговали рабами, которых доставляли корсары, а также лесом, краской индиго, хлопком, железом и кожами. В 1025 г. граф Раймон Беренгер I предоставил Барселоне хартию вольности. Наиболее влиятельным элементом в Барселоне и других крупных городах были mercaders — крупные купцы, судовладельцы, участвовавшие в средиземноморской торговле с Лангедоком и Провансом, Генуей и Пизой, Магрибом и Левантом. Нередко они же были менялами, а с конца XIII в. и банкирами.

Но основная масса городского населения принадлежала к мелкому ремесленному люду. В городах было много учеников-подмастерьев, одновременно исполнявших обязанности домашних слуг. Существовали объединения ремесленников по профессиям, а также поденщиков и чернорабочих.

Во главе арагоно-каталонских городов стояли обычно представители городской верхушки, это были городские землевладельцы — кабальерос вильянос, крупные купцы или выходцы из купцов, собственники земельных участков, в Валенсии среди городского патрициата были и крупные скотовладельцы. В состав городского патрициата входили также доктора медицины и юристы, судьи и иные члены королевской администрации. Существовало, правда, собрание жителей — ассамблея, избиравшаяся ежегодно и состоявшая из нескольких десятков человек, но в действительности ее функции принадлежали ограниченному кругу лиц — постоянным «советникам» — 5-8 нотаблям. С конца XIII в. депутаты от городов участвовали в сословно-представительном собрании — кортесах. Среди привилегий, полученных каталонскими городами от королей в конце XIII в., было освобождение от «дурных обычаев» (см. ниже) и право принимать в число горожан зависимых крестьян, проживших в городе год и один день.

Иной характер носили города Кастилии и Леона. В процессе Реконкисты, по мере заселения новых земель на территории Кастилии и Леона происходило образование новых городов наряду с восстановлением разрушенных старых (Медина-дель-Кампо, Саламанка, Авила, Сеговия, Мадрид, Гвадалахара, Куэнка и др.). Многие из них возникали на королевской земле и носили первоначально характер военных укреплений (Саламанка, Сеговия, Толедо). Они служили также убежищами для населения и скота во время военных действий. На севере многие города образовались на пути паломников в Сантьяго-де-Компостела в Галисии, к предполагаемой гробнице «покровителя Испании» святого епископа Якова. Среди ремесленников и купцов, обслуживавших богомольцев, было немало французов из Гаскони, Прованса, Бургундии. Наконец, в ходе Реконкисты были завоеваны богатые и развитые ремесленные центры Андалусии, населенные мусульманами. К концу XIII в. многие из них были изгнаны.

Кастильские города обычно были небольшого размера, ремесленное производство в них было рассчитано на прилегающую округу, многие изделия в XIII в. ввозились, Невелико было и число купцов, подавляющую часть которых составляли евреи и мудехары (арабы, сохранившие верность мусульманству и под властью христиан). В XIII в. Кастилию через северные порты активно посещали фламандские, английские и французские купцы, а через Андалусию и Мурсию — итальянские «гости».

Положение городского населения определялось поселенными грамотами или обычаями — фуэрос, которые предоставлялись городам королем, церковными учреждениями или светскими магнатами. Фуэро определял права и обязанности городского совета (консехо) и всех членов городской общины в отношении короля или другого сеньора. Основную массу городского населения составляли пеоны (земельные собственники крестьянского типа, а также низший слой торговцев и ремесленников), кабальерос вильянос (мелкие и средние землевладельцы, иногда держатели и арендаторы), знать — инфансоны. В городе проживали и зависимые держатели городских землевладельцев: соларьегос, кольясас, мансебос.

Термином консехо обозначали и городской совет, и саму городскую общину. Консехо был собственником общинных угодий и пустующих земель, иногда наследовал выморочное имущество горожанина, регулировал пользование пастбищами, порядок пастьбы скота, принадлежавшего горожанам, определял условия пользования оросительной системой. Под контролем королевского представителя или церковного сеньора — аббата, либо епископа консехо избирал алькальда — главу городской администрации — и судей. Консехо контролировал ремесленные занятия, устанавливал систему мер и весов на местном рынке, следя за тем, чтобы продукты питания были хорошего качества, не вывозились за пределы округи и не продавались посторонним лицам, если в них испытывали нужду горожане.

В кастильских городах цехи не сложились. Там, как и в Южной Франции, господствовало свободное ремесло. Особенностью кастильских городов было широкое распространение в них аграрных занятий и до XII в. не всегда их четкое отличие от деревни. При всей достаточно обширной автономии города Кастилии оставались в зависимости от короля. Королевские должностные лица непосредственно или через избранных консехо алькальдов и судей сохраняли значительное влияние в городских делах.

Короли были заинтересованы в поддержке городов. Так, по свидетельствам хрониста, португальский король Хайме I писал своему зятю королю Кастилии Альфонсу X: «Два сословия в государстве должны Вы особенно лелеять и возвышать — клириков, а также жителей городов и местечек. Бог любит их больше, чем знатных, которые более, чем другие сословия, склонны к возмущению против своих господ».

В Португалии в XI—XII вв. довольно крупными городами были Брага, Порту, Коимбра (древняя столица). В XIII в. большое значение приобрел Лиссабон, ставший новой столицей. Графы, а позднее короли даровали привилегии (форалы) ряду городов, в частности право избирать свою администрацию — судей и алькальдов. Форалы городов запрещали феодалам-инфансонам поселяться в городе и иметь там земли, если они не давали обязательства нести те же повинности, что и остальные горожане.

Крестьянские поселения в Средиземноморье очень часто были окружены стенами. Каменные, нередко двухэтажные и более высокой застройки дома, тесно прижавшиеся друг к другу на узких улочках в укрепленных бургах, мало походили на обычные деревенские. Около домов были лишь небольшие приусадебные участки (виноградники, фруктовые сады, огороды). Пашни и луга находились за пределами такого поселения. Их владельцы или держатели отправлялись туда утром «на работу», возвращаясь вечером «домой», в бург.

Общинники были собственниками или (по преимуществу) наследственными владельцами своих пахотных участков, которые не подвергались каким-либо переделам. Одновременно наряду с этой «большой общиной» в Средиземноморье почти повсеместно продолжала существовать (и была сильнее, чем в других европейских областях) так называемая домовая община, в которую входили взрослые женатые и неженатые сыновья хозяина дома с их женами и детьми (кондома, армандад), а также консортерия — ассоциация из двух-трех семей, связанных или не связанных родственными узами. Домовая община и консортерия как бы восполняли хозяйственную слабость «большой общины», так как именно им принадлежала организация всего процесса сельскохозяйственного производства на принадлежавших ее членам участках. Длительное сохранение таких большесемейных объединений объяснялось тем, что в Средиземноморье значительные пространства были заняты холмами и предгорьями, землями неудобными и трудными для обработки силами малой семьи. Этому же способствовала и система поочагового налогообложения, независимо от числа членов семьи.

В собственности (или владении) всей «большой общины» находились пастбища и леса, которые передавались общинникам во временное пользование.

В Северной Италии и Тоскане в XII—XIII вв. многие общины добились значительной автономии, превратившись в самоуправляющиеся сельские коммуны, внутренняя жизнь которых регулировалась составленными и утвержденными на собрании общинников законами — статутами. Административный аппарат сельской коммуны (особенно крупной, подчас объединявшей десятки деревень) во многом был схож с органами управления городской коммуной. Да и должностные лица именовались одинаково: подеста, ректор, консулы, массарии, деканы и др. Высшим законодательным органом был генеральный совет коммуны, собиравшийся обычно 2 раза в год. Он утверждал или изменял статуты, устанавливая размеры налогов и порядок их взимания, избирал высших должностных лиц, распоряжался землями, принадлежавшими коммуне, ее доходами. В состав совета входили главы семей, имевшие собственную недвижимость. Для исполнения административных функций в коммуне требовался значительный имущественный ценз, и поэтому очень рано на этих постах оказывались зажиточные крестьяне или торгово-ремесленные слои (порой имевшие дома и в городе, но проживавшие большую часть года на территории сельской коммуны).

Наряду с сельскими коммунами продолжали существовать общины, находившиеся почти в полном судебно-административном подчинении сеньора — собственника этой территории (особенно в Папской области и Сицилийском королевстве). По мере усиления городов и расширения их дистретто сельские коммуны на Севере и в Тоскане все более подчинялись городам.

В Кастилии, Леоне и Португалии в ходе Реконкисты сложилась специфическая форма общины — «бегетрия». Так именовались деревни или группы свободных крестьян-землевладельцев, которые пользовались правом самим избирать себе сеньора. Они обычно получали статус бегетрии от сеньоров или представителей королевского дома. Иногда сеньор оставался пожизненным патроном бегетрии. В отличие от итальянской сельской коммуны бегетрии сохраняли ту или иную форму зависимости от сеньора (или короля), хотя вначале права их были огромными: они могли свободно избирать своего сеньора, где угодно «от моря до моря», т.е. от Кантабрийского моря до Атлантического океана, свободно смещать его и избирать нового «до семи раз в день», если сеньор их притеснял или нарушал обычаи общины. На землю бегетрии часто бежали и феодально-зависимые держатели — соларьегос, надеявшиеся найти здесь защиту от произвола вотчинников. Появление такой своеобразной формы общины было связано со стремлением короля и крупных феодалов с помощью подобных льгот обеспечить в ходе Реконкисты вновь отвоеванные земли новыми поселенцами. Но в XII—XIII вв. постепенно все большее распространение получают такие бегетрии, сеньоры которых избираются лишь из определенного рода. Изменяется и характер повинностей сеньору: теперь это уже далеко не символические, как раньше, а регулярные и фиксированные взносы, обычно натурой. Происходит и усиление судебной и полицейской зависимости членов бегетрий от их сеньоров, особенно тех, которые получали на бегетрии иммунитетные права. В XIII в. был введен и ряд ограничений для членов бегетрий в их правах распоряжения имуществом, перехода в другую бегетрию. Помимо бегетрий, на Пиренейском полуострове (особенно к югу от р. Дуэро) существовали и общины других типов.

В Южной Франции, где, как и в Италии, крестьяне по большей части владели огороженными компактными наделами, община устанавливала время сбора винограда или — иногда — снятия полевых изгородей для выпаса общинного скота. Община и здесь приобретала автономию, хотя и более ограниченную властью городов (в более развитых районах) или феодалов (в более отсталых).

Общими характерными чертами аграрного строя в большинстве стран Юго-Западного региона были незначительное развитие домениальной пашни, а следовательно, и барщины, преобладание натуральной или денежной ренты, сравнительно небольшое число крестьян, находившихся в тяжелой личной зависимости. Эти особенности, несомненно, во многом были обусловлены природной средой региона: преобладанием гор и плоскогорий и небольшими площадями низменностей, в большинстве своем к тому же нуждавшихся в ирригации или мелиорации для их введения в культурный оборот. Равнинные участки обрабатываемых земель довольно редко (только в Ломбардии и Кастилии) состояли из чересполосно расположенных клиньев пашни, подчинявшихся принудительному севообороту. Чаще всего встречались огороженные участки поликультуры (использовавшиеся сразу под несколько культур): зерновые посевы или луговины были окружены (или перемежались) фруктовыми деревьями в виноградниками, виноградники и сады могли располагаться и компактно, по соседству с участками пахотного поля и луга.

На Апеннинах повсюду римская агротехника и римские системы земледелия продолжали оставаться господствующими. В хозяйствах повсеместно был распространен симметричный легкий плуг без колес с горизонтальным лемехом. Для глубокой вспашки на влажных почвах — главным образом в долине р. По — был в ходу также тяжелый колесный плуг с отвалом и асимметричным лемехом, а кое-где бесколесный плуг с асимметричным лемехом и отвалом. На Пиренеях встречались как колесные плуги, так и плуг кастильского типа с копьеобразным лемехом. Широко применялись заступ и мотыга, особенно на небольших и гористых участках. Жали обычно вручную серпами. Молотили как вручную — цепами, так и с помощью лошадей, но на сельскохозяйственных работах до XIII—XIV вв. в основном использовались волы.

Преобладало двухполье, но иногда встречалось и трехполье. Уже в XI и тем более в XII—XIII вв. все чаще паровое поле занималось бобовыми культурами. В среднем урожайность составляла сам-3 — сам-4, т.е. хотя и была чуть выше урожайности в раннее средневековье, но не превышала урожайности I—II вв. н.э. Однако по сравнению с римским временем в сельском хозяйстве все же заметен прогресс: широкое развитие внутренней колонизации, внедрение и все более широкое распространение интенсивных культур — новых сортов пшеницы, виноградной лозы, маслин, цитрусовых, хлопка и сахарного тростника (на юге Италии), тутового дерева. Повсеместно создавались системы ирригации и мелиорации. С середины XII в. на севере Ломбардии начали возникать орошаемые искусственные луга для выращивания кормовых культур.

На Пиренейском полуострове в результате Реконкисты к территории Леона и Старой Кастилии к XIII в. были присоединены плодородные земли Новой Кастилии и Андалусии. Переселение на север многих земледельцев-мусульман, широкая торговля сельскохозяйственными продуктами оказали немалое влияние на прогресс сельского хозяйства на большей части отвоеванной в ходе Реконкисты территории. Скотоводы северных областей стали все шире использовать возможности перегона скота зимой на пастбище юга — на равнины Эстремадуры, Андалусии, Ла-Манчи. Во второй половине XII в. появились объединения скотоводов — месты, которые ведали делами охраны стад и распределения пастбищ. В ряде случаев месты получали привилегии от королей на право свободного прогона скота через определенные области.

В странах Западного Средиземноморья в X—XIII вв. размеры господской запашки, которая была невелика и прежде, неуклонно сокращались, а вместе с ней уменьшались роль и место барщины среди крестьянских повинностей. В XII в. в Италии почти везде полевая барщина не превышала нескольких дней в году; чаще с зависимых крестьян требовалась транспортная или подводная повинность — доставка на своих волах натурального оброка на господский двор (обычно к городскому дому вотчинника); либо же — по приказанию того же сеньора — перевозка продуктов из одного пункта имения в другой, нередко в речные и морские порты. Все больший удельный вес в составе феодальных повинностей занимала рента продуктами, которая в XIII—XIV вв. почти повсеместно стала преобладающей.

Небольшой домен и преобладание продуктовой ренты, кроме природных условий, были обусловлены и тем, что в Италии многие вотчинники являлись жителями городов, владевшими там домами, ремесленными мастерскими и торговыми заведениями и входившими в состав городской администрации. Естественно, что вотчинники-горожане (как и находившиеся в городе монастыри) стремились получить из своих имений прежде всего продукты для собственного потребления и для реализации их на городском рынке, а также сырье для ремесленного производства или для продажи. Денежные же доходы они получали в первую очередь от торгово-ростовщических и ремесленных занятий.

Высокий уровень ремесленного производства в итальянском городе подавлял, делал ненужным и малоперспективным развитие ремесла в поместьях и деревенской округе в целом. В этом направлении действовали и запретительные меры статутов городских цехов, нацеленные на ограничение и даже запреты деятельности внецеховых ремесленников — возможных конкурентов, на подчинение ведущим цехам всех видов сельских ремесел (подобные постановления известны и в Португалии).

Среди феодально-зависимого крестьянства Италии, как на Севере, так и на Юге, наиболее многочисленную группу составляли наследственные держатели-либеллярии, эмфитевты и др. Их права на держание приближались к собственности: они могли продавать, дарить, закладывать свои участки, сдавать их в субдержание, соблюдая лишь право возможной предпочтительной покупки их собственником. Помимо уплаты натурального, иногда и денежного чинша (чаще всего фиксированного), либеллярии выполняли транспортную повинность, обязаны были предоставлять постой собственнику или его агенту, подчиняться юрисдикции собственника или иного «судебного» сеньора. Однако в Южной Италии уже с середины XI в. условия либеллярных договоров начинают ухудшаться; возрастает оброк (до половины урожая), вводится барщина, растут ограничения держателей в распоряжении участками и резко уменьшаются возможности их оставления. Более тяжелой, чем у либелляриев, была зависимость сервов и колонов, которые были прикреплены к земле. Господин мог свободно распоряжаться имуществом сервов, продавать, дарить и обменивать их как движимость, подвергать телесному наказанию.

На всем протяжении X—XIII вв. в Италии продолжал сохраняться немалый по численности слой свободных крестьян и горожан — мелких собственников, который пополнялся за счет выкупавших свои наделы держателей и землевладельцев-горожан.

В то же время уже в эти столетия значительно продвинулась имущественная дифференциация среди крестьян. Часть их (в том числе мелкие собственники) обеднела и, разоряясь, уходила в города или превращалась в срочных арендаторов, некоторые же крестьяне, напротив, обогащались и даже эксплуатировали соседей-держателей и наемных работников.

В Северной и Средней Италии в XIII в. произошло освобождение сотен и даже тысяч сервов и колонов от наиболее тягостных форм личной зависимости от сеньоров. Им предоставлялась возможность не только покидать занимаемые участки, но и выкупать их в собственность или заключать новый договор с сеньором, который обусловливал более высокий социальный и юридический статус держателя.

Первой в числе городов, осуществивших освобождение большого числа сервов, была Болонья. В 1257 г. была обнародована «Райская книга» Болоньи (Liber Paradisus). Согласно книге коммуна выкупила за свой счет у более чем 400 сеньоров 5682 серва. Правда, имущество сервов и их наделы остались у господ. Сделала это коммуна в разгар своей борьбы с феодальной знатью не бескорыстно. Освобожденные сервы приписывались к той или иной сельской коммуне в городской округе и должны были нести повинности в пользу города. В 1283 г. та же Болонья уплатила выкуп за освобождение в своей округе колонов и адскриптициев.

Широко известны флорентийские постановления 1289—1290 гг. Главной их целью было освобождение от личной зависимости и прикрепления к земле колонов, зависимых от «извечных врагов» Флоренции — сеньоров Убальдини и ряда других враждебных городу феодальных фамилий. При этом выкупную сумму должны были вносить сами колоны. И этот акт не касался колонов, принадлежавших горожанам Флоренции и всем тем сеньорам, которые подчинились коммуне. Но и в таком урезанном виде это постановление выполнялось далеко не полностью. При освобождении крестьяне, не имевшие средств выкупить свой надел, или уходили в города, или превращались в краткосрочных арендаторов, чаще всего у городских землевладельцев. В Южной Италии, напротив, в XII—XIII вв. происходило прикрепление сервов и колонов к земле. Беглые должны были при их обнаружении передаваться их господам или королевским должностным лицам.

Процесс складывания иерархической структуры господствующего класса феодалов продолжался в Италии и в X—XI вв. Ему способствовали сначала королевские, потом императорские иммунитетные пожалования как духовенству, так и крупным светским вотчинникам, приобретавшим таким образом графские права. Одновременно происходила феодализация должности графа, которая все более становилась наследственной.

Класс феодалов в Италии в XI—XII вв. состоял из нескольких разрядов. К высшей группировке принадлежали князья, капитаны. За ними шли вальвассоры. Низшую группировку феодального класса составляли вассалы вальвассоров, вальвассини. Как в повсюду в Европе, существовал и слой министериалов — служилых людей несвободного происхождения. Институты феода (бенефиция) в Италии оформились относительно поздно, к концу X в. феод можно было свободно отчуждать, при условии, что покупатель или получатель дарения принимал на себя лежавшие на феоде обязательства; его можно было поделить между мужскими наследниками и даже передать по наследству по женской линии. Наследственность феодов была законодательно установлена императорским декретом 1037 г.: осадивший Милан император Конрад II стремился привлечь на свою сторону низшие слои вассалов миланского архиепископа. В Южной Италии феод сложился в период господства норманнов в XI—XII вв. и был близок к северофранцузскому или франкскому.

Аграрные отношения в Южной Франции имели немало общего с порядками на Апеннинском полуострове. Здесь редко встречалась домениальная запашка и полевая барщина. Денежные цензы обычно сочетались с натуральными. Особенно частым был оброк из доли урожая — таска, позднее распространилась испольщина. Немало было крестьян-аллодистов. В городах влиятельной силой были рыцари, держатели феодов от сеньора города. Нередко они занимали консульские должности.

Специфика аграрного строя отдельных областей Испании, и прежде всего двух ее основных королевств — Кастилии и Леона и Арагоно-Каталонского, в значительной степени определялась различием их исторических судеб уже в предыдущий период. Недолгое арабское господство и нахождение в течение длительного времени в составе Франкского государства обусловили большую близость социальной структуры Каталонии к «классической», франкской и значительную несвободу основной массы ее феодально-зависимого крестьянства. Это обусловливалось отчасти и высоким уровнем развития городов и товарно-денежных отношений в Каталонии, которое стимулировало экспорт сельскохозяйственных продуктов, а следовательно, усиление эксплуатации как в Арагоне, так и в Каталонии.

В Кастилии и Леоне же, напротив, более длительное арабское владычество, а затем Реконкиста, широкая колонизация отвоеванных и запустевших земель в XII—XIII вв., осуществлявшаяся при участии массы крестьянства, создали основу для образования более благоприятных для крестьян-новопоселенцев условий. На отвоеванных у арабов землях король, под непосредственным руководством которого осуществлялась Реконкиста, раздавал земли не только светским магнатам, церковным учреждениям, но также городским и сельским свободным общинам. Поэтому среди крестьянского населения немалое место принадлежало мелким свободным собственникам (верхушка которых нередко сливалась с низшим рыцарством). Они, однако, в соответствии с обычаем — фуэро или поселенной хартией, дарованной отдельным общинам, подчинялись в той или иной мере королю.

Новопоселенцы обычно должны были уплачивать налоги и нести конную военную службу. Довольно значительную группу составляли феодально-зависимые крестьяне (хуниорос и кольясос), обозначавшиеся иногда более общими терминами — «люди» (homines), «вилланы» (сельские жители) или «соларьегос» («поселенцы», от solar — земля). Хуниорос де эредад были поземельно-зависимыми наследственными держателями. Кольясос по своему юридическому статусу стояли ближе к сервам, наиболее приниженной категории крестьянства.

Повинности тех и других обычно фиксировались в фуэрос. Они состояли главным образом из разного рода денежных и натуральных взносов, десятины в пользу церкви, государственных налогов, обязанности предоставления постоя как королевским должностным лицам, так и сеньору и его агентам, а также отдельных платежей, ущемлявших личную свободу крестьянина (брачные пошлины, посмертный оброк и др.). Барщина ограничивалась несколькими днями в году. Вотчинники обладали и баналитетными правами. В то же время кольясос и хуниорос могли приобретать в собственность новые земли, иногда сами владели сервами, имели право обращаться в королевский суд с жалобами на незаконные поборы со стороны сеньоров. К XIII в. можно констатировать некоторое смягчение в положении наследственных зависимых держателей и сервов, облегчение условий их ухода из вотчины, освобождение от ряда повинностей, связанных с подчинением личности крестьянина. К XIII в. многие крупные вотчины еще более сокращают пашню на домене и все большее внимание уделяют перегонному скотоводству.

В XI—XIII вв. происходило оформление феодальной знати Кастилии и Леона как привилегированного сословия. Высший слой знати — рикос омбрес («богатые люди») составляли крупные землевладельцы. Они входили в королевскую курию, многие из них являлись королевскими вассалами и обладателями широких иммунитетных привилегий. Рикос омбрес имели сотни собственных вассалов. Со второй половины XII в. был введен майорат: имущество магната становилось неотчуждаемым и переходило к старшему сыну. Знатные люди, а также духовенство были освобождены от налогов, должны были судиться только в королевской курии, их не могли подвергать телесным наказаниям и тем более пыткам.

Наиболее многочисленными были феодалы низшего разряда — инфансоны и идальгос («дети из хороших семей», «люди особого достоинства»). Их привилегии и благородный статус передавались только по наследству или в результате королевского пожалования.

Кабальерос («конные воины») первоначально не принадлежали обязательно к знати, но с X в. все больше сливались с инфансонами и идальгос. Этот термин иногда стал обозначать всех знатных вообще, несших конную военную службу. В XII в. распространяется обычай посвящения в рыцари. Вместе с тем в фуэрос фиксировались и такие случаи, когда с помощью определенной процедуры представители низшей знати могли отказываться от знатности, объявлять себя рядовым членом общины с обязательством выполнять соответствующие повинности. Однако знатность можно было и вернуть публично, в заседании консехо, заявив об отказе от крестьянского звания. Это говорит о нестабильности и подвижности границы между низшим слоем рыцарства (кабальерос) и крестьянством. Вассально-ленные отношения и их основа — феод (сходный с франкским) оформились в Кастилии сравнительно поздно — в XII—XIII вв.

В Арагоне и в Каталонии, где Реконкиста завершилась значительно раньше, чем в Кастилии, крестьянско-сеньориальные отношения были мало сходными с кастильскими, итальянскими и северофранцузскими. В Каталонии, как и в Южной Франции, наряду с развитием феода, как у светских и духовных феодалов, так и у горожан и крестьян, долго сохранялась аллодиальная форма собственности. Однако основная масса крестьянства состояла из зависимых держателей земли феодалов. В XI—XII вв. это были держатели манса, имевшие право быть присяжными и участвовать в судебных тяжбах об имуществе стоимостью до 7 солидов, и держатели более мелких участков — баккаларии, которые могли быть присяжными в делах об имуществе не свыше 2 солидов. Кроме них, имелись еще байюлы — наследственные арендаторы, уплачивавшие долю урожая (от 1/4 до 2/3).

К XIII в. положение основной массы крестьянства и в Арагоне, и в Каталонии значительно ухудшилось. Уже с XI в. немало крестьян должны были выполнять так называемые «дурные обычаи» (mali usitaci). Главные из них: интестия — право сеньора на наследство крестьянина, умершего без завещания, экзоркия — право сеньора на имущество держателя, не оставившего прямого потомства, кугусия — право сеньора на часть имущества крестьянина, жена которого совершила прелюбодеяние, арсина — право на имущество крестьянина, в усадьбе которого по его небрежности случился пожар.

В XIII в. происходит законодательное прикрепление к земле части зависимых крестьян — ременсов (от remensa — первоначально выкуп за пленного мавра, позднее, в XII в., — выкуп держателя манса за уход с него). В результате ряда постановлений кортесов сеньоры фактически приобретают права распоряжения жизнью и имуществом ременсов. В XIV в. ременсы составляли не менее четвертой части всего крестьянства. Их освобождению путем выкупа сеньоры чинили всяческие препятствия: признанное еще в XIII в., на практике это право не могло быть реализовано.

В XI—XII вв. в Арагоно-Каталонском королевстве складывается феодальная иерархия, более разветвленная, чем в Кастилии. Это вельможи (магнаты) (виконты и комиты), вальвассоры и низшая знать — простые рыцари. Феод был близок к франкскому.

В Португалии влияние Реконкисты не было столь многоплановым, как в Кастилии. Хотя на севере сохранялась мелкая земельная собственность, основная масса крестьян находилась в личнонаследственной зависимости. Они платили оброки натурой и несли небольшую барщину. Крестьянские общины пользовались известной автономией согласно дарованным им обычаям (форалам). На юге — к югу от р. Доро (Дуэро) преобладали лично свободные крестьяне — колоны, держатели на основе заключенного с сеньором договора, которые платили фиксированную ренту (или из доли урожая) и могли уходить от сеньора или выкупать свою землю в собственность. В XIII в. в связи с быстрым развитием городов возрастает роль денежных платежей и происходит расслоение крестьянства, распространяется использование феодалами и богатыми крестьянами наемного труда. Развивается невыгодная для крестьян краткосрочная аренда, ухудшаются их держательские права.

Политические структуры на Апеннинском полуострове, как отмечалось, отличались большой пестротой. Попытки германских императоров после образования Империи (962) подчинить своей власти Италию окончились безуспешно. С тех пор политические судьбы Северной Италии и Тосканы, Папской области и Южной Италии были весьма различны.

В Северной Италии и Тоскане господствовали самостоятельные города-коммуны, по существу отдельные мелкие государства-республики, часто враждовавшие между собой. Они объединялись лишь тогда, когда им угрожала опасность извне, и прежде всего от германских императоров, которые с середины XII в. резко активизировали свою итальянскую политику. В 50-е годы XII в. начались походы в Италию германского императора Фридриха I Гогенштауфена (Барбароссы), главной целью которого было подчинить своей власти северные и тосканские города-республики, а также папу и Папское государство. Сначала он добился некоторого успеха, вынудив в 1158 г. представителей городов коммун, собранных им в Ронкальской долине, согласиться признать его право утверждать их консулов и — более того — назначать в города императорских наместников. Милан, который этому воспротивился, был взят им в 1162 г. после двухлетней осады, разрушен, территория его была запахана плугом в знак того, что здесь никогда не будет города, жители выселены, их обязали нести повинности императору. Эта жестокая расправа, однако, вскоре вызвала восстание 22 городов, которые в 1167 г. создали против императора союз — Ломбардскую лигу. Папа Александр III, также опасавшийся императора, поддержал ее. Совместными усилиями лиги и Папского государства Фридрих был разбит при Леньяно в 1176 г. и вынужден отказаться от своих притязаний. Немецкие конные рыцари потерпели поражение от пехоты ломбардских городов.

В 30-е годы XIII в. эти притязания возобновил внук Фридриха I — Фридрих II, одновременно бывший германским императором и королем Сицилии. Но и он в 1248 г. потерпел поражение около Пармы от возродившейся Ломбардской лиги, снова действовавшей в союзе с папством. Вскоре, в 1250 г., Фридрих II умер, и вместе с ним потерпела полный крах итальянская политика Германской империи. В период борьбы итальянских городов с Империей в них сложились две партии: сторонников императора — гибелинов (от названия одного из замков Гогенштауфенов в Германии — Вайблинген) и противников императора и союзников папы — гвельфов (искаженное имя германской герцогской фамилии Вельфов, врагов императоров в Германии). Эти партии сначала имели и социальную окраску: к гибеллинам примыкала в основном знать, гвельфы опирались на пополанов. В дальнейшем, однако, эта социальная основа утратила значение: гвельфами и гибеллинами стали называться любые враждующие партии в том или ином городе.

Папская область представляла собой феодальное княжество, политическое влияние которого и степень внутренней консолидации во многом зависели от положения папы как главы католической церкви в тот или иной момент. В XI — начале XII в., когда папство усилилось в ходе борьбы с Империей, расширилось и Папское государство, присоединив Сполето, Беневент и часть Тосканы. Однако политическая власть папы в государстве оставалась слабой, там командовали крупные феодалы. С конца XII до начала XIV в., когда папство переживало расцвет после победы над Гогенштауфенами, Папское государство расширилось за счет Романьи, Кампаньи, Умбрии, Анконской марки.

Сицилийское королевство было единственным относительно централизованным государством на Апеннинах. С 30-х годов XII в., когда норманский герцог Рожер II Гвискар был коронован антипапой Аналектом II «королем Сицилии и Италии», до середины XIII в. там шел процесс централизации, кульминацией которого было правление Фридриха II Гогенштауфена. Королевская Большая курия — ранее высший судебный трибунал — постепенно превратилась в частный королевский совет. Входившие в него крупные дворцовые чиновники (адмирал, сенешал, канцлер, камерарий и др.) ведали отдельными отраслями королевской администрации. Все королевство было разделено на 11 округов, во главе которых стояли юстициарии, обладавшие там верховной судебной властью. Однако в землях, переданных королем в феоды, практически вся полнота власти сосредоточивалась в руках баронов и графов. Особые меры были приняты против городской автономии, так как Фридрих II (и не без оснований) боялся «дурного примера» североитальянских городов. В каждом городе была учреждена должность королевских чиновников — баюлов, в руках которых сосредоточивалась полнота власти. Вместе с тем Фридрих II, стремясь заручиться поддержкой (прежде всего финансовой) городов, допускал их представителей к участию в заседаниях курии баронов и высших церковных сановников, составлявших своего рода «парламенты». Однако права городских «парламентариев» были ничтожны: королевские чиновники лишь информировали их о законах, одобренных королем.

После смерти Фридриха II ему наследовал сын Манфред, вскоре погибший в войне с Карлом Анжуйским — братом французского короля Людовика IX, который в 1268 г. завладел Сицилийским королевством. Иноземный гнет вызвал в 1282 г. восстание на острове Сицилия (так называемая «Сицилийская вечерня»), в результате которого Сицилийское королевство стало независимым. Неаполитанское же королевство (в его состав входила теперь только Южная Италия) осталось под властью Анжуйской династии, а в 1302 г. оно перешло в руки арагонского короля Педро, дяди Манфреда, который присоединил его к своим владениям в Испании.

На Пиренейском полуострове в X—XIII вв. происходила (сначала в региональном масштабе) постепенная консолидация трех государств: Леоно-Кастильского, Арагоно-Каталонского и Португальского. Немалую роль в этой консолидации сыграла Реконкиста, требовавшая объединения усилий всех слоев общества в борьбе с внешней опасностью. В процессе Реконкисты и складывались, как отмечалось, все три королевства. В XII—XIII вв. Реконкиста становилась все более успешной: в 1085 г. был взят Толедо (ставший столицей Кастилии), в 1118 г. — Сарагоса (вошла в состав Арагона). В 1212 г. в битве при Лас-Навас-де-Толоса объединенное войско Кастилии, Леона, Арагона, Наварры при участии европейского рыцарства нанесло решающее поражение арабам. Позднее они потеряли Кордову (1236 г.), Севилью (1248 г.), Кадис (1262 г.), область Альгарви на юге Португалии (середина XIII в.). К концу XIII в. весь полуостров освободился от владычества мавров, кроме Гранадского эмирата на самом юге страны. В атмосфере постоянных войн, передвижений, колонизации отвоеванных земель складывались все Пиренейские государства.

В руках королей Кастилии и Леона, власть которых приобрела наследственный характер уже в X—XIII в., было сосредоточено право издания законов, обязательных для всех подданных королевства. После образования единого Леоно-Кастильского королевства в конце XIII в. был создан свод законов «Сиете Партидас». В нем уже нашла отражение тенденция к усилению королевской власти, подкрепленная рецепцией римского права в стране. Согласно этому кодексу, формально законодательные функциии признавались лишь за королем, «наместником бога на земле», но вместе с тем допускалась и важная роль в этом деле сословных собраний — кортесов (что больше соответствовало практике).

Начало более или менее постоянному сословному представительству в Леоне было положено в конце XII в. В борьбе с мусульманами и крупными феодалами внутри страны в 1188 г. Альфонс IX созвал в Леоне епископов, магнатов и «выборных граждан от отдельных городов» и поклялся на этом собрании (Curia, cortes), что впредь не станет объявлять войну или заключать мир без согласия епископов, знати и «добрых людей». Епископы, магнаты и горожане также принесли клятву в верности королю. Вскоре кортесы появились и в Кастилии. С тех пор кортесы играли в этих королевствах, а затем в объединенной Кастилии весьма значительную роль. Фактически вместе с городскими депутатами в них заседали и представители свободных сельских общин. Эта третья палата в кортесах до конца XIV в. пользовалась значительным влиянием, иногда в ущерб крупным феодалам, что было одной из особенностей кастильских кортесов. С конца XII в. кортесы переняли функции прежней королевской курии: избирали короля, провозглашали новые законы, даровали городам и селениям новые фуэрос, решали вопросы войны и мира. Курия же оставалась высшим судом. Местное управление сосредоточивалось в территориальных округах, сначала — графствах, а затем мериндад, во главе которых стояли подчинявшиеся королю должностные лица меринос.

Сходным во многом было развитие Арагона и Каталонии (большую ее часть составляло графство Барселонское), которая и после создания объединенного королевства в 1137 г. пользовалась большой автономией. В Арагоне и Каталонии при едином короле были отдельные кортесы. В Каталонии они складывались в конце XII — начале XIII в., в Арагоне — в начале XIII в. В Каталонии города в кортесах поддерживали крупных феодалов, в Арагоне заправляли магнаты (ricos ombres). Арагонские кортесы распадались на четыре палаты: духовенства, магнатов, мелких рыцарей и городских представителей (бесправные в королевстве крестьяне в них не участвовали). Если в Кастилии кортесы укрепляли в целом власть короля, в Арагоне они ее ограничивали.

В Португалии в XI—XII вв. постепенно также шел процесс централизации, приведший ко времени образования единого Португальского государства в XIII в. к значительному усилению королевской власти и возникновению кортесов.

Иными были судьбы Южной Франции. Ее крупнейшие феодалы, номинально являясь вассалами французского короля, практически оставались самостоятельными. Пока французская монархия была слаба (в XI — начале XII в.), это им удавалось. Но по мере ее усиления в начале XIII в. воинственные и враждующие между собой графы Прованский, Тулузский и другие все менее могли противостоять ее нажиму. Северофранцузские рыцари зарились на богатые южнофранцузские города. Поводом для нападения послужил крестовый поход, объявленный папой в начале XIII в. против распространившейся в Южной Франции альбигойской ереси.

Ее главными участниками были горожане и крестьяне, но примыкали к ней и некоторые феодалы, рассчитывая использовать это массовое движение для присвоения церковных имуществ. Ересь в основном носила антицерковный характер, но угрожала и устоям феодального строя. С благословения французскою короля и папы северофранцузские рыцари в нескольких крестовых походах разгромили альбигойцев, несмотря на их отчаянное сопротивление, разделив между собой владения местных феодалов и богатые города. Воспользовавшись этим, французский король Людовик VIII вмешался в войну и в итоге новых походов (1224 и 1226 гг.) в 1229 г. присоединил к своему домену одну из главных областей Лангедока, графство Тулузское и часть земель на побережье Средиземного моря.

Страны Юго-Западной Европы уже в XI—XIII вв. были ареной острых социальных столкновений. О борьбе городов Северной и Средней Италии против их сеньоров и пополанов против знати за демократизацию управления уже было сказано. Но борьба за коммуну происходила и в Риме, не пользовавшемся сколько-нибудь значительной автономией. Ярким эпизодом такой борьбы было выступление за республику (против папы и феодалов) в Риме в 1143 г. во главе с прогрессивным философом и противником церковной иерархии Арнольдом Брешианским. Захватив власть, горожане и мелкие рыцари провозгласили республику. Они требовали отказа церкви от земельных владений, выступали против светской власти пап, нападали на дома светских и духовных феодалов, вынудив папу бежать из города. Восстание было подавлено, римская республика ликвидирована, а Арнольд Брешианский казнен Фридрихом Барбароссой, который в то время совершал свой первый поход в Италию.

Сопротивление крестьянских масс лежавшему на них гнету в тот период, как и везде в Европе, больше выражалось в локальной повседневной борьбе. Своеобразной формой социального протеста в эти столетия в Юго-Западном регионе были народно-еретические движения, непрерывно возникавшие с конца XI в. в Северной и Средней Италии и Южной Франции. Наиболее важные из них — ереси катаров и вальденсов, развивавшиеся первоначально в Южной Франции, а затем на протяжении XII—XIII вв. захватившие и Италию. Катары исповедовали дуалистическую ересь, последователи которой считали церковь, государство, феодалов порождением дьявола, мечтали об их уничтожении и установлении нового порядка на земле. Вальденсы, использовавшие евангелические принципы, прославляли бедность и осуждали богатство, проповедовали раннехристианские идеалы; выступали против богатой церкви и ее иерархии. В Южной Франции обе ереси рассматривались как единая ересь альбигойцев (см. выше).

Одним из наиболее существенных явлений в экономике Западного Средиземноморья было возникновение и все более укореняющееся развитие в передовых городах Северной и Средней Италии зачатков капиталистического производства, в первую очередь в сукноделии и шелкоткачестве, но также в горнорудной промышленности и судостроении.

В XIV в. мануфактуры с широким применением наемной рабочей силы и значительным разделением труда возникли в текстильном деле во Флоренции, Сиене, Милане, Болонье, в судостроении — в Венеции и Генуе. В 30-е годы во Флоренции существовало от 200 до 300 сравнительно крупных сукнодельческих мастерских, которые производили ежегодно не менее 1600 тыс. метров дорогого тонкого сукна. На операциях по обработке шерсти было занято около 30 тыс. человек, несколько тысяч занимались окраской и отделкой грубых чужеземных сукон. Каждый рабочий выполнял отдельную производственную операцию (в мастерской суконщика их насчитывалось 20—25).

В 30-х годах XIV в. население Флоренции достигало 120-125 тыс. человек. Признаки постепенного сокращения промышленного производства проявились в той или иной мере к концу XV в. в ряде городов Северной и Центральной Италии, но в большей степени они затронули Тоскану и ее сукноделие. Однако не всегда закрытие тех или иных мастерских было признаком упадка отрасли.

В XV в. одновременно наблюдался подъем шелкоткацкого производства во Флоренции, Болонье, Лукке, Венеции и других городах. В 1472 г. во Флоренции было 83 шелкоткацких мастерских. В Ломбардии, Эмилии и других северных областях переживали подъем прежде небольшие торговые и промышленные городки и сельские местечки, где развивались и новые отрасли, например изготовление хлопчатобумажных тканей, причем обычно теперь уже вне цеховых рамок.

Цехи (и прежде всего Лана) в конце XV — начале XVI в. перерождаются в наследственные ассоциации. В синьориях ограничиваются политические права цехов. Заработная плата рабочих сукнодельческих мастерских во Флоренции, Сиене и Прато в XIV в. была очень низка и еще урезывалась многочисленными штрафами. Она не обеспечивала прожиточного минимума для работника и его семьи. Статуты многих итальянских городов устанавливали максимум заработной платы как городских наемных работников, так и сельских тружеников. Наемные рабочие могли покинуть хозяина, только отработав аванс и предупредив его за 4 месяца. Для надзора за рабочими приглашались «чужеземные чиновники» (иногородние жители, считавшиеся беспристрастными, как и подеста), надсмотрщики-факторы и секретные осведомители.

Глубокие изменения переживали экономика и социальный строй итальянской деревни. Процессы имущественной дифференциации и поляризации в течение XIII—XV вв. зашли довольно далеко. В деревне городским землевладельцам, крупным феодалам, богатым крестьянам противостояли многочисленные обедневшие слои и обезземеленные крестьяне и жители пригородов, мигрировавшие в города в поисках работы. В округе Сиены уже к началу XIV в. (1320—1330 гг.) в руках 5,3% горожан оказалось 42,6% всех земель. Это были наиболее крупные магнатские семьи, тесно связанные с кредитно-ростовщическими и банковскими операциями. По данным налоговой описи (кадастра) Флоренции, в 1427 г. только шести наиболее богатым семьям города принадлежало более 10% всего облагаемого имущества. Такое же соотношение было и в других городах.

К исходу XV столетия преобладающей формой держания вместо либеллярного на землях горожан в этих областях страны — особенно на крупных земельных участках — подере стала испольщина, на них обычно велось поликультурное хозяйство. В пригородных районах была распространена аренда мелких участков — парцелл, засаженных обычно какой-либо одной доходной культурой. Испольщики — недавние мелкие собственники или наследственные держатели земли — вынуждены были теперь арендовать участки (чаще всего на 3—5 лет) при условии получения кредитов от собственников на покупку скота, семян, удобрений. Сравнительно невысокие урожаи (сам-5—6), необходимость выплаты долгов обусловливали их хроническую задолженность. Разнообразные и немалые «дополнительные дары» собственнику в виде нескольких десятков килограммов мяса, птицы, десятков, а то и сотен яиц, а также обязанность выполнять ряд дополнительных работ на участке по указанию собственника — все это также приводило к тому, что фактическое положение испольщика оказывалось значительно хуже, унизительней в личном плане, чем статус прежнего наследственного арендатора. В долине р. По с конца XV в. появилась и постепенно распространялась крупная аренда орошаемых лугов и пашни в целях производства сена и зерна на продажу, которая порой дополнялась сдачей в аренду скота. В этой аренде уже возникали элементы капиталистического предпринимательства с использованием наемного труда, рамки применения которого постепенно расширялись.

Таким образом, в экономике и социальной жизни общества в городе и деревне Италии происходила глубокая перестройка. На характер ее определенное воздействие оказали так называемые кризисные явления, затронувшие весь Запад Европы, которые начались в 20-х годах XIV в. и давали себя чувствовать до конца XV в. Им способствовали периодически повторявшиеся с 1348 г. эпидемии чумы («Черной смерти»), унесшие в Италии от 1/3 до 2/3 населения многих городов и селений. С 1300 по 1450 г. население Италии уменьшилось с 11 млн. до 8 млн. человек. С 1300 по 1400 г. средняя продолжительность жизни (40 лет) сократилась ровно наполовину и только к концу XV в. повысилась до 27 лет. Пагубное воздействие эпидемий усугублялось следовавшими один за другим в 20—40-е годы XIV в. неурожаями. Естественным следствием: такой ситуации был голод, жертвы которого пополняли список погибших от эпидемий. Эпидемии чумы, приведшие к гибели трети и более населения, нехватка рабочих рук в деревне, забрасывание пахотных земель имели место и на Пиренеях.

В Португалии феодалы стремились повысить крестьянские платежи, ограничивали торговую активность крестьян. Разбогатевшая крестьянская верхушка — кавлейру вилланос, смыкавшаяся с горожанами и феодалами, применяла в своих владениях наемный труд, устанавливала связи с рынком. Наемные работники зачастую были обязаны платежами личного характера. Феодалы участвовали в традиционных городских занятиях и заморской торговле сельскохозяйственными продуктами. Отсюда их заинтересованность в дальних морских экспедициях и захватах новых земель, проявившаяся уже в конце XV в.

При всей их значимости кризисные явления тем не менее были преходящими, они не оказали решающего влияния на происходившие процессы. К тому же демографический спад проявлялся неравномерно в разных регионах, он не был ни единовременным, ни всеобщим. Уменьшение численности населения имело место прежде всего в крупных городах, где была велика скученность, подчас даже на довольно обширной территории в деревне. Однако запустения не были повсеместными. Часть забрасываемых земель использовалась под пастбища для скота. На другой их части насаждали интенсивные культуры: виноград, фруктовые деревья, оливы, разводили технические культуры.

В XIV—XV вв. на Апеннинах и Пиренеях происходило неуклонное ослабление общины как экономической и политической организации. Ее сила была подорвана ростом городского (в Италии), дворянского и церковного (в Испании) землевладения за счет присвоения общинных земель в результате покупок, кредитно-ростовщических операций, прямых захватов. Не менее важным был рост имущественной дифференциации среди общинников, частного присвоения богатыми соседями общинных земель. Прежние общинные земли в большинстве своем становятся объектом аренды. Одновременно изменяется и характер сельских поселений: все в большем количестве появляются отдельно стоящие хутора в окружении поликультурного поля. Такая форма поселений была показателем ослабления общинных связей, она же способствовала этому процессу.

В своем стремлении к господству над деревенской округой город продолжал интенсивно использовать сельскую коммуну: в Италии в XIV—XV вв. почти повсеместно на все сколько-нибудь значимые посты в ней назначались горожане, ее статуты составлялись и редактировались лишь при участии представителей городских должностных лиц. Наконец, наиболее действенным орудием подчинения городом общины или сельской коммуны являлось взимание многочисленных постоянных и чрезвычайных, поимущественных и подворных налогов с ее жителей, требование регулярной доставки продовольствия на городской рынок, установление максимальных (обычно низких) цен, определение времени и места продажи крестьянами сельскохозяйственных продуктов, ограничение количества продуктов, продаваемых в одни руки,

В Кастилии в XIV—XV столетиях происходил упадок свободных бегетрий: ограничивалось их право менять сеньора по собственному усмотрению, становились постоянными прежде спорадические взносы в пользу сеньора, росли их размеры. Подчас по своему характеру они не отличались от тех, которые платили зависимые держатели — соларьегос. Размеры платежей, которые вносила сеньору та или иная бегетрия, фиксировались — вначале «Старым фуэро Кастилии» (XIII в.), а позднее — «Телячьей книгой бегетрий» (XIV в.).

Тем не менее само существование бегетрий (как и вольных городов — вилья), куда крестьянин мог уйти, являлось фактором, в той или иной степени препятствовавшим дальнейшему ухудшению положения крестьянства.

Тенденция к централизации возрастала на протяжении XIV—XV вв. и на Пиренейском полуострове, и на Апеннинском.

На юге Италии существовали две относительно централизованные монархии, в которых правили чужеземные династии — Неаполитанское королевство и королевство Сицилия (до 1422 г.). В северных и центральных областях страны (хотя там сохранялась политическая раздробленность) внутри городских республик тоже происходила консолидация, которая в конце XIII—XIV в. привела к образованию синьорий, во главе с единовластным правителем. Затем к XV в, здесь складываются своего рода территориальные княжества-принципаты. Эта эволюция политических форм соответствовала глубокой трансформации экономической и социальной структуры городских коммун и обострению в них социальных и классовых противоречий.

Ослабление богатой купеческо-ремесленной верхушки при упрочении позиций и росте могущества патрициата должно было закономерно привести к изменению и формы государственного управления: свое господство в создавшихся условиях эти слои могли обеспечить, лишь прибегнув к резкому ограничению круга лиц, допущенных к управлению. Однако средние, а частично и богатые пополаны не уступали свои позиции без боя. Поэтому новые синьоры вынуждены были лавировать, проводить ряд социальных и экономических мероприятий, чтобы привлечь на свою сторону более широкие слои пополанов, и даже сохранять до поры до времени ряд учреждений коммуны, хотя и все более ставя их под свой контроль. Так, во Флоренции в XV в. уже после прихода к власти синьоров из дома Медичи сохранялись все республиканские институты: синьория из 8 приоров, общий городской совет, прежние судебные инстанции. Козимо, основатель династии Медичи, будучи осторожным и хитрым политиком, вначале, после возвращения во Флоренцию из изгнания в 1434 г., не занимал в городе никаких постов и только в 1438 г. вошел в состав Комиссии десяти, к которой постепенно переходили верховные полномочия в государстве. Однако наиболее важные посты находились с 1434 г. в руках его сторонников. И все же прежние коммунальные институты все в большей степени становились номинальными. Во время правления внука Козимо — Лоренцо Великолепного (1469—1492), который славился устройством пышных празднеств, карнавалов, своим покровительством искусству (но в то же время и небывалым повышением налогового бремени), был создан Совет 70-ти, которому теперь подчинялись все высшие государственные должности. Лоренцо лично руководил внешней политикой, его опора — уже не ополчение и не наемные отряды, а постоянная гвардия.

Исключительный рост налогов во время правления Лоренцо Великолепного, а затем его сына Пьетро, капитуляция Пьетро перед войсками французского короля Карла VIII во время Итальянских войн вызвали всеобщее недовольство. Его выразителем стал доминиканский монах одного из флорентийских монастырей Джироламо Савонарола. Он выступал против светской власти церкви, в частности папы, предвосхищая отчасти требования будущей Реформации, обличал богатство и ростовщичество. Его проповеди привлекали внимание широких народных масс. И хотя сам он был далек от призывов к восстанию, проповеди Савонаролы стимулировали в 1494 г. народное восстание против Медичи, в результате которого правитель Пьетро Медичи бежал и во Флоренции установилась республика во главе с Савонаролой. Он попытался провести ряд мероприятий в пользу торгово-ремесленных слоев и городской бедноты. Однако действовал он очень непоследовательно, чем вызвал недоверие и тех, и других. Вызывал недовольство и аскетический фанатизм Савонаролы — публичные сожжения по его приказу произведений искусства, музыкальных инструментов и т.п. В 1498 г. его свергли и казнили как еретика. Через несколько лет (в 1512 г.) Медичи вернулись во Флоренцию.

Быстрее, чем во Флоренции, единовластное правление — синьории — утвердились в других городах Северной и Средней Италии. Возникновение этой формы государства было шагом по пути к созданию в Италии регионального абсолютизма.

На Пиренейском полуострове продолжался процесс централизации. В 1422 г. король Арагона и Сицилии, одержав победу над Рене Анжуйским, королем Неаполитанским, присоединил также Неаполь, значительно усилив Арагонское королевство. Бракосочетание королевы Кастильской Изабеллы и короля Арагоно-Каталонского королевства Фердинанда в 1479 г. положило начало объединенному Испанскому королевству. Политическая уния не привела сразу к установлению единообразия законодательства, административных и судебных органов. Не были отменены фуэрос и другие пожалования и привилегии, действовавшие в каждом из королевств, не произошло слияния кортесов. Мало этого, кастильцы в Арагоне, арагонцы и каталонцы в Кастилии продолжали считаться иностранцами. Тем не менее вторая половина XV в. отмечена явными чертами своего рода переходного периода от сословной к абсолютной монархии. В 1492 г. был отвоеван Гранадский эмират — последнее мусульманское государство на Пиренеях. Этим была завершена Реконкиста. «Католические короли» (Фердинанд и Изабелла) предприняли энергичные меры по подавлению мятежей высшей знати как военным путем, так и законодательными мерами, несмотря на упорное и длительное сопротивление кортесов. В 1480 г. дворянам было запрещено присваивать себе некоторые привилегии, принадлежавшие исключительно королевской власти. Тем не менее главные привилегии знати — освобождение от налогов и податей, долговой тюрьмы и пытки — были оставлены неприкосновенными.

В городах продолжались междоусобицы между рыцарями, знатью и горожанами, а также столкновения муниципальных властей и королевских чиновников. Для «наведения порядка» короли ежегодно назначали в города специальных должностных лиц — коррехидоров, подчинявшихся королевским судьям-ревизорам. Во многих городах выборные должности стали замещаться пожизненно назначаемыми короной чиновниками. Короли предприняли попытку уничтожить автономный союз городов — эрмандаду. В противовес ей в 1476 г. было принято решение о создании новой генеральной эрмандады с центром в Толедо, полномочия которой распространялись на Кастилию, Леон и Астурию. В состав эрмандады вошли и сеньоры. Главными ее функциями стали полицейские.

Все более ограничивалась сфера деятельности и влияния кортесов. Они созывались все реже: кастильские — 9 раз в 1475—1503 гг., а на протяжении десятилетия 1482—1492 гг., когда происходили отвоевание Гранады, открытие Америки, создание новой инквизиции и другие важные мероприятия, кортесы не созывались ни разу; число городских представителей в кортесах резко сократилось. Редакция постановлений кортесов поручалась теперь членам королевского совета.

С 80-х годов XV в. в королевском совете большинство мест заняли должностные лица короля, которые и решали все дела. Герцоги, графы, маркизы лишь присутствовали на заседаниях совета, но не имели права решающего голоса. Совет ведал административными, но все более и судебными делами по мере реорганизации местных судебных органов (аудиенсий). В конце XV в. были созданы такие органы, как высший совет инквизиции, совет духовно-рыцарских орденов, совет по делам Индий. Кастилия и Арагоно-Каталонская области имели свои отдельные советы. Были проведены меры по упорядочению и централизации королевских финансов, а также военная реформа: возрос контингент наемных войск, однако немалый вес сохраняли еще милиционные ополчения городов.

В соответствии с папской буллой 1478 г. и последующими постановлениями 1482—1499 гг. была учреждена испанская инквизиция — церковный суд, члены которого назначались папой с согласия короля. Он вошел в историю как особо жестокое судилище. Первоначально суд инквизиции ведал только делами еретиков, обращенных в христианство мусульман и евреев, а затем стал разбирать и дела, касающиеся всего населения страны. Страшные пытки, жестокие меры наказания — нередко вплоть до сожжения на костре — оставили в памяти потомков «деятельность» этого учреждения. Каннибальской жестокостью «прославился» уже первый генеральный инквизитор Торквемада.

Новые формы эксплуатации в раннекапиталистических мануфактурах в городах Италии вызвали и новые формы классовой борьбы: выступления наемных рабочих со своими специфическими программными требованиями. Первое стихийное выступление шерстобитов произошло в 1289 г. в Болонье. В 1345 г. во Флоренции чесальщик шерсти Чуто Брандини пытался создать союз наемных рабочих, за что был присужден к смертной казни.

Наемные рабочие сукнодельческих мастерских Перуджи в 1371 г. подожгли дома богатых пополанов и явились активной силой восстания, которое привело к падению правительства городской верхушки. Крупнейшим восстанием предпролетариата в Италии XIV в. и по существу первым в мире выступлением наемных рабочих было восстание чомпи (чесальщиков шерсти и других наемных рабочих) во Флоренции в 1378 г. 22 июня вооруженные отряды наемных рабочих и ремесленников младших цехов начали поджоги домов магнатов, что вынудило правительство «жирных пополанов» принять некоторые антимагнатские постановления. Но восставшие хотели добиться улучшения своего положения и политических прав. Одним из главных их требований было предоставление им четвертой части всех мест в правительственных органах (где они раньше не были представлены) и поста главы правительства — гонфалоньера справедливости. Поскольку политическими правами в городе пользовались только члены цеха, чомпи и другие наемные рабочие выдвигали требование о создании особого цеха наемных рабочих. 21 июля им удалось после долгой борьбы занять дворец подеста, а 22 июля — дворец Синьории, из которого они изгнали правительство приоров. В число вновь избранных приоров вошли и чомпи, им, как и мелким ремесленникам, удалось также создать и свои особые цехи.

Но «жирные пополаны» сумели поставить на пост главы нового правительства своего ставленника, надсмотрщика в мастерской Микеле ди Ландо, который саботировал мероприятия восставших. Хозяева не открывали сукнодельческие мастерские, установили голодную блокаду города. Вынужденное решение правительства о повышении на 50% заработной платы чомпи не было выполнено. Близкий к чомпи хронист писал: «Жирный народ все делает для себя и подносит вам ко рту пустую ложку».

В августе в Камальдоли, на окраине Флоренции, чомпи во главе с Пьетро Чири, Лукой Мелани и Мео де Грасса решили создать собственное правительство — «Восемь святых божьего народа», которое разместилось в церкви Санта Мария Новелла. Вооруженный отряд чомпи направился к площади Синьории и осадил дворец. Приоры вынуждены были подчиняться власти «Восьми». Новое революционное правительство, избранное 29 августа, возглавил чесальщик шерсти Бартоло ди Якопо. Но Микеле ди Ландо обеспечил себе поддержку не только выдвинувших его «жирных пополанов», но и многих ремесленников, испугавшихся радикальных действий чомпи. 31 августа собранные Микеле цеха на площади Синьории беспощадно расправились с чомпи. 5 сентября на этой площади казнили вождей восстания — Доменико ди Туччо и Маттео Сальви.

В Риме в отсутствие пап, находившихся с 1309 по 1378 г. в Авиньоне, снова обострилась борьба горожан за расширение прав самоуправления городской коммуны, против феодальной знати. Во главе движения в 1347 г. стал нотариус, сын трактирщика и прачки Кола ди Риенцо; при поддержке горожан он захватил правительственные здания на Капитолии и объявил Рим народной республикой, а себя — «трибуном свободы, мира и справедливости». Тем самым папа был лишен светской власти. Кола вынудил баронов присягнуть на верность республике, запретил горожанам становиться их вассалами, сократил количество налогов, установил единство мер и призвал все итальянские города сплотиться вокруг Рима в единое государство (утопический план, неприемлемый для городских республик Италии, которые отказались подчиниться Риму). Однако Риенцо действовал непоследовательно. Он раздавал прощения мятежным баронам, правил единолично как диктатор, потеряв доверие простого народа. В конце 1347 г. власть феодалов была восстановлена, а Кола ди Риенцо бежал из Рима.

Выше уже отмечались социально-политические конфликты между сторонниками республики и режимом Синьории во Флоренции. Аналогичная борьба велась во многих других городах.

В XIV—XV столетиях произошли и крупные крестьянские восстания. Вся Италия — от крайнего северо-запада до юга — стала их ареной. Восстание Дольчино явилось одним из первых крупных крестьянских восстаний в Европе. Крестьянско-плебейская ересь здесь соединилась с восстанием. Дольчино в самом начале XIV в. развивал идеи секты апостольских братьев, основанной еще в 1260 г. монахом, в прошлом крестьянином в округе Пармы, Сегарелли.

Апостольские братья полагали, что эпоха, в которую они живут, переходная к тысячелетнему царству божию, цель которого — возвращение к истинным правилам жизни, завещанным Христом и апостолами. Считая, что на них возложена миссия слома старых и утверждения новых порядков, апостольские братья действовали активно и решительно, стремясь преобразовать прежде всего существующие отношения собственности. Они продавали свое имущество, раздавали бедным деньги и жили милостыней, не работая и не имея собственного очага в соответствии с апостольскими идеалами. Однако в своих проповедях и действиях они пошли дальше обычных сектантских представлений о бедности и равенстве, потребовав, чтобы десятина вносилась не папской церкви, а им (возможно, что вся секта имела какое-то общее имущество). Дольчино предсказывал, что папа должен быть смещен, нищенствующие ордена и церковная иерархия подлежали уничтожению.

Активная позиция апостольских братьев, решительность их действий, популярность движения складывались и нарастали постепенно. Сегарелли, приговоренный вначале к пожизненному заключению, а затем сожженный на костре, имел в первое время лишь несколько сотен последователей, но к моменту его смерти одних только активных членов секты стало несколько тысяч. Вооруженное восстание крестьян развернулось в Пьемонте, его возглавил монах Дольчино. В его армии были выходцы из Фриуля, Пармы, даже Швейцарии и Германии, но основную часть составляли крестьяне Северо-Западной Италии. В начале 1304 г. Дольчино обосновался со своими сторонниками в нижнем течении Сезии, в 30—35 км от города Верчелли.

За короткое время число последователей Дольчино здесь выросло до нескольких тысяч человек. Испуганные движением местные правители — епископ Верчелли, маркизы Монферрато и Салуццо и др. — создали лигу для борьбы с ним и двинулись с большим войском против восставших. Сражение у Гаттинара 28 марта 1354 г. окончилось полной победой повстанцев, беспрепятственно действовавших с апреля по июль вокруг Верчелли. Однако в июле вновь созданному феодальному войску удалось потеснить восставших, которые двинулись в верховья Сезии. Папа Климент V объявил летом 1305 г. крестовый поход против повстанцев.

Восставшие укрепились на горе Парете Кальва, над долиной одного из притоков Сезии, и продержались в нем до конца зимы 1305/06 г., несмотря на то что снабжение всем необходимым этой отдаленной области было чрезвычайно затруднено и в лагере начался голод. Есть предположение, что в этих условиях осажденные ввели организованное распределение продуктов и одежды, коллективное пользование оружием и доспехами (т.е. на практике осуществили идею общности имущества). Оттесненные еще дальше повстанцы, голодные и истощенные, преодолев с невероятным мужеством перевал зимой, построили новый укрепленный лагерь на горе Цебелло и здесь продолжали одерживать победы над крестоносцами. Лишь в марте 1307 г. после многомесячной блокады и наступления вновь организованного феодального войска под предводительством епископа Райнерия лагерь повстанцев был взят в результате трехдневного штурма. Среди пленных оказались и руководители движения — Дольчино, его подруга Маргарита, Лонгино да Бергамо, которые были сожжены по приговору суда спустя три месяца после страшных пыток.

В конце XIV в. в районе, близком к действиям армии Дольчино, в округе Верчелли, в Канавезе (Северный Пьемонт), в части пьемонтско-савойских земель и в Южной Швейцарии произошло крупнейшее крестьянское восстание тукинов (от tuchin — лес, tuchinaggio — объединение или же, возможно, от tutti uno — на пьемонтском диалекте — все, как один). В 1386 г. в округе Турина восстание охватило десятки деревень. Его участники разрушали феодальные замки, убивали сеньоров. К началу 1387 г. они оказались в 10 км. от Турина. Весной 1387 г. феодалы вместе с ополчениями ряда мелких городков нанесли тукинам поражение.

И тем не менее граф Савойский вынужден был пойти на некоторые уступки: в июле 1387 г. крестьяне семи деревень, принадлежавших враждебному графу роду Канавезе, получили освобождение от формарьяжа, мэнморта, произвольной тальи (повинности, символизировавшие личную зависимость крестьян, неизвестные в других областях Италии), была сокращена барщина.

В 1347—1348 гг. в округе Флоренции земельные собственники обращались к городским приорам с жалобой на жителей контадо, арендаторов и наемных работников, которые устроили своего рода забастовку и заговор против горожан, призывая, чтобы никто не обрабытывал их земли и не жил в их домах в городе, не молол зерно на их мельницах и не вел торговлю с этими горожанами и их колонами, поощряя в то же время тех, кто будет разорять их земли и нанесет ущерб их урожаю.

Другие крестьянские восстания XIV—XV вв. имели отчетливо выраженную антиналоговую направленность, требовали снижения или отмены налогов, взимавшихся городом-государством. Главным требованием крестьян, восставших в Калабрии (Неаполитанское королевство) в 1459 г., была отмена поочагового налога — фоколерро. Летом число повстанцев под руководством Никколо Тосто достигло 20 тыс. человек. Крестьяне сжигали баронские замки, одержали несколько побед над войсками короля Ферранте I Арагонского. Восстание было подавлено с трудом.

В 1462 г. в округе Пьяченцы произошло крупное крестьянское восстание, направленное против высоких торговых пошлин и ограничений крестьянской торговли продовольствием, введенных миланским герцогом Франческо Сфорца (с 1448 г. — синьор города). Семитысячное крестьянское войско во главе с Бьянко Гранелло и Пелидзаро (Пелоджо), которого называли «крестьянским императором», подступило к Пьяченце, предъявив эти требования. Не дождавшись результата переговоров, крестьяне осадили резиденцию герцога, но поддерживавший их враг Сфорца — граф Ангвиссола со своими воинами покинул их в решающий момент, и восстание было подавлено.

В Каталонии вторая половина XV в. — время крупных крестьянских восстаний. Существование вплоть до XV в. наиболее тяжелых и унизительных «дурных обычаев», несомненно, являлось одной из существенных причин крестьянских выступлений. К ним добавились с середины XIV в. бедствия от неурожаев, многочисленных эпидемий. С XV в. начались волнения лично зависимых крестьян — ременсов в разных районах Каталонии. Они создавали союзы и собирали средства на выкуп «дурных обычаев» с разрешения короля. Наконец, с 1462 г. разразилось крупнейшее выступление крестьян, охватившее всю Каталонию. Толчком к выступлению послужил конфликт короля Арагонского Хуана II (в котором крестьяне видели своего заступника) с высшей знатью и его изгнание из страны. К ременсам примкнули и малоземельные свободные крестьяне и арендаторы. Во главе восставших крестьян встал мелкий дворянин Франсиско де Вернтальят, который не собирался отменять «дурные повинности» и ременсу, но стремился только вернуть Хуана II в страну. Крестьяне же восстали, чтобы добиться освобождения от личной зависимости (ременсы) путем санкционированного правительством выкупа. Знать и городская верхушка, испугавшись восстания и не будучи заинтересованными в выкупной операции, не поддержали крестьян. 14 февраля 1463 г. был издан декрет от имени отсутствовавшего короля, в котором утверждалось, что не существует королевских распоряжений о выкупе, и предписывалось крестьянам исправно выполнять обязанности.

Однако остановить движение было уже нельзя. На требования сеньоров или их агентов выполнять повинности крестьяне отвечали угрозами; появились вооруженные крестьянские отряды по 100 или даже 500 человек во главе с избранными предводителями. К маю 1463 г. крестьянское войско насчитывало уже 3 тыс. человек. Король Хуан II поддерживал контакт с крестьянскими предводителями. Но уже вначале среди восставших произошел раскол. Большая часть крестьян, справедливо не доверяя королю, в то же время поверила обещанию муниципалитета Барселоны отменить «дурные обычаи» и — более того — взять на себя уплату выкупной суммы сеньорам. Вернтальят же с частью крестьянского войска активно помогал Хуану II в борьбе с принципатом и Барселоной.

Борьба шла с переменным успехом и закончилась договором в октябре 1471 г., по которому Хуан II был признан королем при условии всеобщей амнистии и уважения вольностей принципата. Вернтальят за оказанные услуги получил титул виконта, звание члена королевского совета и земельные владения с зависимыми крестьянами. Кортесы, однако, подтвердили прежнее бесправное положение крестьян, обязанность их выплачивать сеньорам все повинности (в том числе и «дурные обычаи»). Таким образом, цели восстания не были достигнуты.

В 1484 г. оно разразилось снова. Вождем на этот раз стал ременс Пере Сала. В качестве цели восстания он провозгласил освобождение крестьян, но «как исполнение воли короля». Военные действия продолжались до начала. 1486 г., восставшие заняли ряд важных центров, вступили даже в пригород Барселоны, но потом под натиском королевских войск вынуждены были отойти. Пере Сала был взят в плен, обезглавлен и четвертован, но восстание продолжалось. В апреле 1486 г. представители короля, сеньоров, духовенства, города Барселоны и крестьян заключили соглашение («Гваделупская сентенция»), по которому отменялись шесть «дурных обычаев», в частности личная ременса за выкуп, который крестьяне должны были заплатить в Барселонский банк. Уголовная сеньориальная юрисдикция была заменена королевской. Крестьяне могли уходить с мансов, уплатив все долги.

Крупные крестьянские восстания в начале XIV в. происходили и на Балеарских островах. Самое известное из них — восстание 1450—1451 гг., во время которого к крестьянам присоединилась и городская беднота.

Таким образом, в период развитого феодализма X—XV вв. в эволюции отдельных областей в регионе Западного Средиземноморья при всем своеобразии политического развития стран имелось много общих черт. Эти общие черты одновременно составляли его специфику по сравнению с другими регионами Европы.

Глава IV ПОЗДНЯЯ ВИЗАНТИЯ (XIII—СЕРЕДИНА XV в.)

Захват Константинополя крестоносцами в 1204 г. привел к распаду Византийской империи. Постепенно в хаосе феодальных княжеств выделились три центра греческой государственности: Никейская империя в северо-западном углу Малой Азии, Эпирское царство на Балканах и Трапезундская империя на земле древнего Понта, на южном берегу Черного моря. Латинянам так и не удалось завоевать всю территорию Византийского государства, и в течение всего кратковременного существования Латинской империи (1204—1261) они вели постоянную изнурительную борьбу с греками и болгарами.

Латинская империя (Романия) оказалась непрочным политическим образованием, раздираемым внутренними смутами и борьбой за престол. Первым латинским императором был провозглашен Балдуин Фландрский (1204—1205) — ставленник французских баронов, всячески третировавший греков. Патриарший престол был передан католическому прелату венецианцу Томазо Морозини. Православная церковь подвергалась гонениям и должна была признать супрематию римского папы. На константинопольский престол, однако, претендовал еще самый влиятельный вождь Четвертого крестового похода Бонифаций Монферратский, который начал открытую борьбу против Балдуина Фландрского.

Пользуясь этими усобицами в Латинской империи, особенно усилилась Венеция. Латинская империя превратилась в конгломерат феодальных владений западных баронов и торговых факторий венецианцев. На территории империи возникли Фессалоникское царство в Македонии, Ахейское (Морейское) княжество на Пелопоннесе, Афино-Фиванское герцогство в Средней Греции. В руки венецианцев попали важные порты на побережье Мраморного и Эгейского морей, некоторые острова и опорные пункты на Пелопоннесе (Корон и Модон). Оба враждующих претендента на престол вскоре погибли в борьбе с болгарами. Престол занял Генрих Геннегауский (1206—1216), но феодальные усобицы не прекращались.

Завоевание крестоносцев привело к утверждению в захваченных ими областях Византии западных форм феодализма: росли вотчины феодалов, оформлялись вассальные отношения, фактически закрепощалось крестьянство, что засвидетельствовано таким важным памятником, как «Ассизы Романии». (Система феодальной иерархии сложилась в завершенной форме: появилось сословие рыцарей, связанных клятвой верности со своим сюзереном, но совершенно чуждое местному населению. Оммаж и инвеститура по западному образцу устанавливали как поземельные, так и личные связи между сеньором и вассалом. Часть греческой феодальной знати пошла на соглашение с латинянами и влилась в ряды господствующего класса Романии, что нашло отражение в «Морейской хронике».

В Латинской империи большим влиянием стало пользоваться католическое духовенство. В Морее появилось католическое монашество и духовно-рыцарские ордена. Греческое население отвергло католичество, отказалось платить десятину католическим прелатам, сохраняло свою веру, обряды и обычаи. Греческие священники не признавали целибат и вели постоянную борьбу против латинян. Латинское завоевание затормозило рост греческих городов: как в торговле, так и в ремесле преобладание получили итальянцы. Соперничество греческих и итальянских предпринимателей проходит красной нитью через всю общественную жизнь Латинской империи. Установление феодальной системы по западному образцу приводило нередко к двойному гнету греческих и франкских феодалов, что вызывало активное сопротивление народных масс. Городское население было недовольно своекорыстной политикой венецианцев, беспощадно подрывавших греческую торговлю и ремесло. Подлинному сближению франкских и местных феодалов препятствовала религиозная рознь. Все это объясняет, почему Латинская империя оказалась столь недолговечной.

Самым влиятельным и экономически устойчивым среди греческих государств, возникших на территории Византии, оказалась Никейская империя (1204—1261). в состав которой входили плодородные сельские местности и богатые города северо-западного региона Малой Азии — Никея, Нимфей, Смирна, Филадельфия. Основателем ее был первый никейский император, энергичный и умный правитель Феодор I Ласкарис (1206—1222). Ему удалось в короткий срок собрать в казну значительный фонд земель, что составило основу его могущества. Феодор I широко раздавал своим сторонникам эти земли в пронию — на условии несения военной и иной службы в пользу императора. Над прониями он сохранял верховное право собственности. Это способствовало консолидации феодалов вокруг престола и укреплению военных сил империи. Интенсивно росло крупное феодальное землевладение и феодальная зависимость крестьян (парикия). Заметно сократилась численность свободного крестьянства. Города Никейской империи вступили в полосу временного процветания. Однако и здесь ощущалась конкуренция итальянских купцов.

Преемником Феодора I стал его зять Иоанн III Дука Ватац (1222—1254) — самый выдающийся деятель на никейском престоле. Удачливый полководец, значительно расширивший территорию никейского государства, рачительный хозяин, поднявший его экономику, Иоанн III вместе с тем был щедрым меценатом, покровителем наук и искусств, стремился к возрождению интереса к античности, к эллинской культуре предков. Пытаясь повысить доходы казны, он хорошо организовал домениальное хозяйство на императорских землях и в короткий срок добился их процветания. По словам современников, было достигнуто изобилие: амбары ломились от зерна, загоны были полны скотом, в имениях появились табуны коней и стада домашней птицы. Пример хозяйственных успехов императора нашел широкое применение и в вотчинах феодалов. В отношении городов Иоанн III вел протекционистскую политику, установил торговые пошлины на иностранные товары, в первую очередь на итальянские. Это, бесспорно, стимулировало дальнейший подъем малоазийских городов. Никейский император щедро осыпал дарами церковь, но взамен потребовал полной покорности духовенства. Возросшие доходы помогли Иоанну III вести успешную борьбу на международной арене с латинянами и соперником Никеи Эпирским царством. В этот период вновь окрепло и свободное крестьянство. Преемником Иоанна III стал его сын Феодор II Ласкарис (1254—1258). Философ и писатель, сделавший очень много для превращения Никеи в один из главных культурных центров, Феодор II не был способен управлять государством и не смог добиться успехов на политической арене. Его заслуги целиком относятся к сфере культуры.

Соперником Никейской империи в борьбе за главенство среди греческих государств и за овладение Константинополем долгое время было Эпирское царство, занимавшее территорию от Коринфского залива до Диррахия. Это царство, то единое, то с двумя центрами — в Арте и Фессалонике, было одновременно местом взаимодействия общественных институтов. Там смешивались культурные влияния греков, латинян и местного балканского населения, в том числе славян. Нескончаемые усобицы и отсутствие единства предопределили поражение Эпирского царства в борьбе с Никеей.

Трапезундская империя (1204—1461) с самого начала обособилась как самостоятельная держава, ведущая независимую политику. Во главе этой империи встали внуки последнего византийского императора из дома Комнинов Андроника I — Алексей и Давид, принявшие титул Великих Комнинов. Создание Трапезундского государства произошло при помощи Грузии, переживавшей в правление царицы Тамары (1184—1213) значительный расцвет. Удаленная от главных центров на Средиземном и Эгейском морях, Трапезундская империя не смогла принять активного участия в борьбе с Никеей и Эпиром за отвоевание Константинополя у латинян. Расцвет империи Великих Комнинов относится к концу XIII — середине XV в.

Основной целью борьбы греческих государств против латинян было восстановление Византийской империи. Эта миссия выпала на долю выдающегося политического деятеля и смелого военачальника Михаила VIII Палеолога (1259—1282). Ставленник высшей феодальной знати Никеи, Михаил путем интриг захватил никейский престол, отстранив от власти, а позднее ослепив малолетнего сына Феодора II — Иоанна IV Ласкариса (1258—1261).

В 1261 г. Михаил VIII в результате удачного похода захватил Константинополь и восстановил Византийскую империю. Падение Латинской империи в 1261 г. было подготовлено длительной борьбой греческого народа за свою независимость, Михаилу VIII удалось восстановить Византийскую империю благодаря тому, что он сумел объединить всех противников латинского владычества — византийскую знать, духовенство, купечество. Искусный дипломат и хитрый политик, Михаил Палеолог использовал вражду венецианцев с генуэзцами и путем предоставления последним торговых привилегий приобрел поддержку генуэзского флота. Войска Михаила и генуэзский флот при активной помощи населения Константинополя атаковали город с суши и с моря и овладели столицей. Михаил стал основателем новой династии византийских императоров — династии Палеологов, которая с некоторыми перерывами царствовала до конца существования Византии.

Михаилу Палеологу досталось от латинян тяжелое наследие. Древняя столица империи представляла картину разорения и опустошения. В короткий срок был восстановлен из руин великий город, отремонтированы укрепления, отделаны дворцы и храмы. Были восстановлены торжественный церемониал и придворный этикет византийского императорского дворца. Св. София вновь стала центром православия. С огромной энергией правительство Михаила VIII стремилось возродить престиж Византии как мировой державы. Однако территория империи резко сократилась по сравнению с эпохой Комнинов. Под властью Византии оставались лишь владения Никейской империи, часть Фракии и Македонии, Фессалоника с ближайшей округой, некоторые острова Архипелага и отдельные города на Пелопоннесе (Мистра, Монемвасия, Майна). Трапезундская империя и Эпирское царство сохранили самостоятельность. Византийской империи предстояло еще отвоевать у латинян важные области в Средней Греции и на Пелопоннесе. Север Фракии и Македонии находился в руках болгар и сербов. Венеция сохранила свое господство на значительной части островов Эгейского моря. На востоке византийские владения подвергались постоянным набегам турок.

Михаил VIII Палеолог совершил большую ошибку, недооценив турецкую опасность. Пренебрегая защитой восточных областей, он лишил привилегий пограничных воинов-акритов, земли их были обложены налогами, жалованье выплачивалось нерегулярно. Увеличились налоги и на крестьян Вифинии. В 1262 г. вспыхнуло вооруженное восстание вифинских акритов и малоазийских крестьян. Движение проходило под лозунгами защиты династии Ласкаридов против узурпатора Михаила Палеолога. Восстание приняло угрожающие для правительства размеры и было с трудом подавлено войсками императора.

Михаил Палеолог с присущей ему неукротимой энергией направил основные усилия на отвоевание византийских владений у латинян. В течение всего его царствования шли бесконечные войны с латинскими баронами. Однако латиняне нашли сильных союзников прежде всего в лице папского престола, ставившего своей целью восстановление Латинской империи и подчинение власти Рима схизматиков-греков. До крайности обострились отношения между Венецией и Генуей из-за господства на торговых путях в восточное Средиземноморье и в Черное море. Византии приходилось постоянно лавировать между враждующими торговыми республиками. При Михаиле VIII дело кончилось временным разрывом с Генуей и возобновлением союза с Венецией. Адриатическая республика помогла Византии в войне с герцогами Ахайи и Афин, в отвоевании части Пелопоннеса.

Однако вскоре у Михаила VIII на Западе появился новый, чрезвычайно опасный враг — младший брат французского короля Людовика IX Карл Анжуйский. Утвердившись в Южной Италии и на Сицилии, Карл Анжуйский распространял свое влияние в Западной Греции и на островах Архипелага. Он ставил целью захват Константинополя и восстановление под своей эгидой Латинской империи, готовился к походу на Константинополь в союзе с Венгрией, Кастилией, сербами и болгарами. Михаилу Палеологу удалось расколоть антивизантийскую коалицию. К борьбе против Карла Анжуйского был привлечен Педро Арагонский. В 1282 г. испанцы захватили Сицилию. После потери Сицилии Карл принужден был навсегда распроститься с планами захвата Византии.

Во время тяжелой борьбы с Карлом Анжуйским и различными коалициями западных держав Михаил Палеолог решился на примирение с главным врагом греков — папским престолом. Мир с папой был куплен, однако, дорогой ценой — заключением в 1274 г. в Лионе унии западной и восточной церквей, по которой греки признавали супрематию папы над всей христианской церковью. В обмен папа обещал Михаилу Палеологу помощь в борьбе с врагами. Но в Византии уния полностью провалилась, так как вызвала несокрушимое сопротивление монашества, духовенства, народных масс и части знати.

В одном из походов против латинян Центральной Греции в 1282 г. Михаил VIII умер. Новый император — его сын Андроник II Палеолог (1282—1328) — был во многом противоположностью отца. Любитель философии и литературы, широко образованный человек, он предпочитал занятия наукой военным походам или политическим интригам. Во внешней политике он перешел к обороне. Тем временем на Востоке, воспользовавшись ослаблением Иконийского султаната Сельджукидов, Осман I Гази (1288—1326) основал новую династию турецких султанов. Объединенные под его властью турецкие племена стали называться турками-османами.

Осман I, энергичный и жестокий правитель, начал наступление на восточные владения Византии. К началу XIV в. почти вся Малая Азия была потеряна византийцами. В руках императора остались лишь города Никея, Никомидия, Брусса, Сарды, Филадельфия, Магнесия, Смирна. В 1302 г. Осман наголову разбил византийские войска при Никомидии. В обстановке крайней опасности Андроник II призвал на помощь против турок наемные войска каталонского авантюриста Рожера де Флора. Началась «каталонская кампания», которая принесла Византии разорение и невиданные бедствия. Каталонцы, хотя и одержали ряд побед над турками, грабили население в Малой Азии, а затем перешли в Грецию. Они разгромили в 1311 г. Фивано-Ахейское герцогство, и господство французов в Афинах и Фивах рухнуло навсегда. Однако Рожер де Флор в Центральной Греции создал Каталонское княжество, ставшее вассалом испанского Сицилийского королевства, которое просуществовало там около 80 лет и принесло много забот и тревог византийскому правительству. Но постепенно Византия укрепила свои позиции в Морее на Пелопоннесе.

При Андронике III Палеологе (1328—1341), внуке Андроника II, происходила дальнейшая консолидация византийских земель в Европе: к империи были присоединены Фессалия и Эпирское царство. С новыми трудностями Византия встретилась при сыне Андроника III — Иоанне V Палеологе (1341—1391). В малолетство нового правителя в империи разразилась настоящая гражданская война (1341—1355). В центре борьбы были столкновения двух враждующих партий господствующего класса. Одну из них возглавил регент при малолетнем Иоанне V — сильный, волевой, умный, честолюбивый вельможа Иоанн Кантакузин. Его социальной опорой была провинциальная знать, оппозиция же включала столичное чиновничество, торгово-предпринимательские слои городов. Во главе ее стоял выходец из средних слоев горожан Алексей Апокавк, сумевший привлечь на свою сторону народные массы. Движение вылилось в настоящее восстание в Адрианополе. Константинополь был в руках оппозиции и временщика Апокавка. Кантакузин опирался на армию в Дидимотике.

Впервые в истории Византии сложился, правда временный, союз городов с центральной властью в борьбе против крупной феодальной аристократии, что находит аналогии в Западной Европе в эпоху классического феодализма. Союз с городами и помощь широких народных масс принесли Апокавку временные успехи. Социальная и политическая борьба в империи тесно переплелась с идейно-религиозной борьбой между представителями мистического течения исихазма во главе с их вождем Григорием Паламой и умеренно рационалистическим направлением в богословии, возглавляемым калабрийцем Варлаамом. Исихасты поддержали Кантакузина, их противники остались на стороне законного императора Иоанна V Палеолога и его матери Анны Савойской. Гражданская война шла с крайним ожесточением; обе враждующие партии, не считаясь с интересами греческого населения, призывали на помощь то сербов Стефана Душана (1331—1355), то болгар Ивана Александра (1331—1371), то турок-сельджуков, а затем и турок-османов, что было чревато особенно опасными последствиями для империи. Кровопролитная борьба закончилась победой Кантакузина, который в 1347 г. узурпировал императорский престол.

Новый правитель сперва повел весьма осторожную политику. Он сделал Иоанна V своим соправителем и выдал замуж за него свою дочь Елену. Видимость примирения была достигнута. К власти пришла высшая феодальная аристократия империи. В течение всего царствования Иоанн VI Кантакузин (1347—1354) вел войны со Стефаном Душаном, который захватил ряд византийских территорий, с генуэзцами и, наконец, с турками. Страна была разорена, а императорская казна пуста. Турки укрепились в европейской части империи, захватив город Галлиполи, который стал их опорным пунктом для дальнейшего продвижения в Европе. Малая Азия была потеряна Византией еще раньше; в 1331 г. турками были захвачены город и крепость Никея. Военные неудачи, уступки туркам, покровительство феодальной знати и исихастам ослабили позиции Кантакузина, обеспечили победу законному императору Иоанну V Палеологу. В 1354 г. Иоанн V при поддержке горожан и населения Константинополя сверг Кантакузина, который отрекся от престола и стал монахом. Итоги гражданских войн и усобиц для Византии были плачевными: в западных областях империи господствовали сербы, на островах — генуэзцы и венецианцы, восточные провинции были завоеваны турками.

При Палеологах Византийская империя вступила в последний период своего существования, который характеризуется господством феодального строя и началом его разложения. В сфере аграрных отношений окончательно складывается феодальная вотчина, огражденная от притязаний государства рядом привилегий. Бывшие пронии, пожалованные на условиях несения службы государю, теперь в широких масштабах превращаются в наследственные вотчины, сходные с западноевропейскими феодами или ленами. Расширяются иммунитетные права феодалов: экскуссия теперь включает не только фискальные привилегии, но и судебные и административные права по отношению к зависимому населению феодальных вотчин. Государственная власть, ослабевшая в поздней Византии, уже не была способна достаточно эффективно контролировать рост земельных владений и число париков в имениях феодалов.

Формирование феодально-зависимого крестьянства как единого класса в Византии, однако, несколько затянулось по сравнению с аналогичным процессом в Западной Европе. И в поздней Византии поражает пестрота упоминаемых в источниках категорий феодально-зависимых крестьян. Наряду с основной категорией зависимых крестьян-париков здесь встречаются так называемые «свободные» (элевтеры), крестьяне-присельники, чужаки, «неизвестные казне лица». Большинство их было беглыми париками, покинувшими свои прежние места жительства и в связи с бесконечными войнами искавшими спасения в имениях крупных феодалов. Как правило, они не были внесены в кадастры — налоговые списки — и не платили подати государству. Постепенно они попадали в феодальную зависимость от феодалов. Во владениях крупных вотчинников было много дворовой челяди, часть домениальных земель сдавалась в аренду крестьянам-испольщикам. В имениях встречались среди челяди даже рабы. Правда, такие категории зависимых, как дулевты и дулопарики, происхождение которых было генетически связано с рабскими формами эксплуатации, в поздней Византии исчезают. Зато сохраняется, хотя и в незначительных масштабах и преимущественно в горных районах Пелопоннеса, Эпира и Малой Азии, свободное крестьянство и сельская община.

В отличие от стран Западной Европы в Византии наряду с частновладельческой феодальной рентой до конца существования империи сохранялись государственные налоги, которые платили и государственные крестьяне, и частновладельческие парики, и крестьяне-общинники. Однако динамика развития шла в сторону увеличения частно-сеньориальной феодальной ренты. Начало кризиса феодализма, хронологически совпавшее с последним периодом исторической жизни Византии, было ознаменовано повышением товарности вотчинного хозяйства феодалов, возрастанием удельного веса денежной ренты и появлением в деревне такой новой фигуры, как арендатор-предприниматель, снимавший в долгосрочную аренду землю феодального собственника и возделывавший ее с помощью субарендаторов. В сфере аграрных отношений Византия была близка к зарождению раннекапиталистических форм хозяйства, однако в отличие от Западной Европы она так и не перешла этот рубеж.

В поздней Византии в экономической жизни городов наблюдались черты как подъема, так и упадка. Некоторые провинциальные города, особенно Фессалоника, Мистра, Патры, Коринф, оставались центрами ремесла и торговли. Богатым городом-эмпорием был Трапезунд. Наступившая децентрализация Византии не была сопряжена с общим упадком хозяйственной жизни провинциальных городов. Они сохраняли значение центров активной торговли местными продуктами и отчасти ремесленными изделиями. Освобождение от стеснительной и мелочной опеки центральной администрации, ее жесткого фискального контроля создавали благоприятные возможности для развития крупных городских центров новых греческих государств и государств Латинской Романии, например Трапезунда, Никеи, Патр и др. Вместе с тем и сам Константинополь со второй половины XIII в. и до 1453 г. оставался важным пунктом международной транзитной торговли, а его значение как торгового центра в масштабах Черного и Эгейского морей даже возрастало. Городское ремесло было ориентировано прежде всего на удовлетворение потребностей местного рынка в товарах широкого спроса, а не на сбыт за рубеж. Но Константинополь, Фессалоника, города Фракии и Македонии, Западного Причерноморья экспортировали на запад зерно и были также рынками для итальянских товаров, в частности шерстяных и полотняных тканей.

В XIII — начале XV в. постепенно возрастает активность греческого купечества в транзитной торговле. Состав этого купечества отличался пестротой, но с середины XIV в. усилилась роль крупных предпринимателей, располагавших довольно значительными капиталами. В торговле принимала участие и византийская феодальная знать, продававшая, нередко непосредственно итальянцам, продукцию собственного домена и вкладывавшая средства, получаемые от феодальной ренты, в коммерцию.

С конца XIII в. постепенно росла кооперация византийского купечества с итальянским. В условиях, когда венецианцы и генуэзцы контролировали основные рынки Восточного Средиземноморья, греческие купцы становились лишь их младшими партнерами. Однако создание греческих торговых обществ с достаточно значительными капиталами, рост вложений в торговлю, создание греческих банков — все это свидетельствует о значительном развитии товарно-денежных отношений в городах Византии. Оно приводило к усилению поляризации городского населения, складыванию все более зажиточной патрицианской верхушки из крупных предпринимателей и феодалов, с одной стороны, и обедневших масс ремесленников и мелких торговцев — с другой. Однако если сравнивать экономику византийских и итальянских городов XIV — середины XV в., то преимущество остается бесспорно на стороне торговых республик Италии.

Ремесло в городах поздней Византии так и не достигло мануфактурной стадии развития. Византийское ремесло не было в состоянии выдержать конкуренцию итальянцев главным образом потому, что расцвет мануфактур в Италии того времени обеспечил решающее превосходство итальянского ремесленного производства над византийским. Включение Византии в единую средиземноморскую торговую систему, концентрация капиталов, наличие значительного рынка дешевой рабочей силы создавали, однако, предпосылки для начала процесса первоначального накопления капитала в византийских городах. Но этот процесс тормозился узостью производственной базы и отсутствием мануфактур, переливом капиталов за границу, недостатком сырьевых ресурсов, неравномерностью развития различных областей Византии, ростом военной опасности, засильем в экономике и управлении городов феодальных элементов.

Византийские торгово-ремесленные корпорации с течением времени все острее стали ощущать государственную регламентацию, сковывающую их инициативу. Взращенное в условиях исключительной привилегированности, византийское ремесло, потеряв в поздней Византии поддержку ослабевшего государства и лишившись прежнего обеспеченного спроса императорского двора и знати, уже не могло соперничать с процветающим итальянским ремесленным производством. С XII в. византийские торгово-ремесленные корпорации приходят в упадок, а в XIII—XIV вв. многие из них исчезают.

В поздней Византии в отличие от Западной Европы городское торговоремесленное население так и не консолидировалось в сплоченное и влиятельное сословие горожан, которое могло бы противостоять наступлению феодалов и отстоять свою независимость от них. Византийское правительство постоянно стремилось внести раскол в среду городского населения, а феодалы захватывали в свои руки не только экономические позиции, но и политическую, власть в городах. Они скупали городские земли, заменяли труд свободных ремесленников трудом феодально-зависимых париков, подчиняли себе управление городами. Западноевропейские же цехи, возникнув позднее, чем византийские корпорации, развивались более интенсивно и не только стимулировали подъем ремесла и торговли, но и помогали политическому сплочению торгово-ремесленного населения городов. А с ростом богатства и политического влияния сословия горожан на Западе расцвел яркий цветок автономных городских коммун.

Однако и в Византии в XIV в. развертывается борьба горожан за свои привилегии и свободы. Кульминационным моментом этой борьбы стала Фессалоникийская республика зилотов (1342—1349) в городе Фессалонике — богатом торгово-ремесленном центре, сохранявшем в XIV в. известную экономическую самостоятельность. Видное место в его экономике занимала транзитная торговля со странами Восточного Средиземноморья и торговля хлебом. Славилась Фессалоника и высоким уровнем развития различных ремесел. Византийские писатели называли Фессалонику «вторым оком империи». Однако политическая власть в Фессалонике, впрочем, как и в других городах Византии, сосредоточивалась в руках феодалов и духовенства. Оттесненные от власти торгово-ремесленные круги давно вели подспудную борьбу за привилегии и самоуправление городов. Особую силу это движение приобрело в столь богатом городе, как Фессалоника.

В 1342 г., воспользовавшись ослаблением центральной власти в связи с гражданской войной, горожане Фессалоники подняли вооруженное восстание и провозгласили свой город республикой. Современники прекрасно сознавали особый характер этого государства. По словам Никифора Григоры, «оно было до сих пор небывалой властью черни, которая сложилась сама собой». Во главе восстания стояла партия так называемых зилотов («ревнителей»), организовавшая оборону города. Социальный состав движения зилотов был весьма разнородным: в него входили богатые торговцы и предприниматели, широкие слои ремесленников и плебейские массы города, к ним примыкали мелкие вотчинники и крестьяне окрестных поселений. Восстание четко разделяется на два периода. В первый период (1342—1345) фактическую власть в городе захватили богатые горожане, городской патрициат, которые проводили умеренную политику. Требования более радикальной части зилотов не были выполнены. Более того, напуганные размахом народного движения, богатые горожане составили тайный заговор против зилотов. Заговор, однако, был раскрыт, и в городе в 1345 г. вспыхнуло новое, подлинно народное восстание. Главную роль в нем играла городская беднота, плебейские массы, моряки. Смелые и талантливые вожди зилотов Андрей Палеолог и Георгий Кокала возглавили отряды восставших. Городская знать бежала в Акрополь, где была окружена, все участники заговора были перебиты, и власть перешла в руки победивших зилотов. В течение второго периода (1345—1349) правили Фессалоникой представители партии зилотов.

Зилоты и граждане Фессалоники являлись ярыми противниками Кантакузина, опиравшегося на крупных феодалов и главу исихастов Григория Паламу. В связи с обострившейся идейной борьбой зилоты особенно резко выступали против привилегий церкви и монашества. Церковь была лишена в Фессалонике административных и судебных прав, была отменена плата за исполнение религиозных обрядов. За свое короткое правление зилоты осуществили ряд демократических преобразований: частичную конфискацию земель феодалов и монастырей, ограничение их налоговых привилегий, освобождение населения от некоторых налогов, аннулирование долгов бедноты ростовщикам. Было укреплено городское самоуправление: все граждане города получили возможность участвовать в народных собраниях и выбирать должностных лиц.

Против республики зилотов объединились все силы реакции. Республика была окружена кольцом осады, феодалы призывали на помощь иноземцев — турок и сербов. Зилоты героически сопротивлялись, но силы были неравными, и Фессалоникийская республика пала.

Причинами поражения восстания зилотов — самого крупного социального движения в истории Византии — были отсутствие единства среди восставших и фактическая изоляция Фессалоникийской республики. Движение зилотов не было поддержано ни другими городами, ни крестьянством Македонии и Фессалии. Поражение восстания зилотов негативно сказалось на дальнейших судьбах византийского государства. Оно привело к ослаблению движения горожан по всей империи и к полному торжеству феодальной знати. В сфере правовых отношений и юриспруденции последний период истории Византии отмечен возрождением установлений греко-римского права. В этот период был создан обширный компендиум, почти целиком основанный на нормах греко-римской правовой науки, известный под названием «Шестикнижие законов». Он был составлен известным юристом из Фессалоники Константином Арменопулом. «Шестикнижие» Арменопула пользовалось большой популярностью в XIV—XV вв., оказывало воздействие на право стран Юго-Восточной Европы и получило признание на Западе.

Сохранявшееся еще в поздней Византии классическое римско-византийское право в известной мере препятствовало правовому оформлению условной иерархической феодальной собственности. А при сравнительно слабом вызревании элементов раннекапиталистического строя оно еще не могло быть применено для юридической санкции новых общественных отношений. В этом кроется причина того, на первый взгляд парадоксального, явления, что классическое римско-византийское право, основанное на частной собственности, получило импульсы качественно нового развития не в самой Византийской империи, а на почве Западной Европы, где более интенсивно зарождались раннекапиталистические отношения.

Последнее столетие истории Византии было наполнено драматическими событиями. Могущество грозного врага Византии — турок-османов росло из года в год. Политическая раздробленность, внутренние междоусобицы, враждебность соседних Балканских государств — Сербии, Болгарии, а также Венгрии, выжидательная позиция Запада делали положение Византии крайне опасным. Решающий удар империи был нанесен утверждением турок-османов в Европе. При смелом полководце и умном правителе султане Мураде I (1362—1389) началось наступление османов во Фракии. В 1365 г. ими был захвачен важный форпост на Балканах Адрианополь, который новый султан превратил в свою резиденцию и столицу Османской державы Эдирне. Византия признала вассальную зависимость от султана и откупилась от новых набегов турок высокой данью.

В этой критической ситуации в Византии начались лихорадочные поиски союзников. Спасение от турок император и многие латинофилы видели лишь в помощи Запада. Бесплодные просьбы о помощи не принесли желаемых результатов. Тогда, впервые в истории Византии, император Иоанн V Палеолог в 1366 г. покинул свою столицу и поехал на Запад — сперва к венгерскому королю, позднее к папе Урбану V в Италию. Под давлением папства император в 1369 г. принял католичество, но помощи так и не получил. Между тем турецкие войска продвигались в глубь Балканского полуострова и стали громить своих врагов поодиночке.

В 1371 г. они разгромили сербов на р. Марице, затем захватили болгарские города Серры, Софию, Ниш, а в 1389 г. нанесли сокрушительное поражение соединенным сербским и боснийским войскам на Косовом поле, после которого завоевание турками Балканского полуострова было лишь делом времени. В те суровые для Византии годы во главе Византии и Османской державы стояли правители, во всем отличавшиеся друг от друга. Доброму, мягкому, увлеченному наукой и философией, немного легкомысленному Мануилу II Палеологу (1391—1425) противостоял турецкий султан Баязид I Иылдырым («Молния»), отличавшийся неукротимой жаждой власти, безмерной жестокостью и выдающейся личной храбростью. Баязид завершил завоевание всей Малой Азии, к 1392 г. закончил захват Македонии, в 1393 г. взял столицу Болгарии Тырново, где победители учинили беспощадную резню мирного населения. В 1394 г. султан завладел вторым по величине и богатству городом Византии — Фессалоникой. Дорога на столицу туркам была открыта. Семь лет они держали Константинополь в осаде, в столице начались голод и болезни. Продолжались вторжения турок в Фессалию и Грецию, отдельные набеги они совершали и на последний оплот греков — Морею.

Напуганные успехами османов, западные державы под эгидой папства организовали в 1396 г. крестовый поход против турок во главе с венгерским королем Сигизмундом. В Никопольском сражении на Дунае многочисленное крестоносное войско, собравшее под свои знамена цвет рыцарства Венгрии, Чехии, Германии, Польши и Франции, было наголову разбито армией Баязида. Около десяти тысяч рыцарей попало в плен к туркам, остальные пали на поле битвы. Мануил II Палеолог вновь обратился за помощью к Западу. Для этого он совершил поездку в Италию, Францию и Англию, затянувшуюся на несколько лет. Всюду ему был оказан почетный прием, всюду ему расточались щедрые обещания, но никакой реальной помощи он так и не получил.

Спасение Византии неожиданно пришло с Востока. В 1402 г. при Анкире (Анкаре) войска турецкого султана Баязида I были полностью разгромлены новым завоевателем Тимуром (Тамерланом). Битва при Анкире отсрочила гибель Византии еще на половину столетия.

Преемник Мануила II Иоанн VIII Палеолог (1425—1448) еще раз попытался пойти на сближение с Западом. Однако римский престол выдвинул непременным условием помощи Византии заключение унии православной и католической церквей. На Ферраро-Флорентийском соборе (1438—1439) после длительной и острой полемики по догматическим вопросам уния была заключена. Победа латинян, которым помогали латинофилы-греки, в частности Виссарион Никейский, была полной, а условия унии для греков были весьма унизительны. Однако Византия и на этот раз, как и прежде, не получила никакой реальной помощи. А уния в Византии вызвала острейшие столкновения униатов и их противников — ортодоксов и фактически опять провалилась.

При воинственном султане Мураде II (1421—1451) турецкий натиск продолжался. Европейские народы, сознавая общую опасность, в 1443—1444 гг. предприняли новый крестовый поход против турок. Во главе огромного крестоносного войска встал король Польши и Венгрии Владислав III Ягеллон. Союзниками Владислава выступили прославленный герой венгерского народа Янош Хуньяди и сербское ополчение. Первоначально они действовали успешно и одержали несколько побед над турками в Болгарии и во Фракии. Но в 1444 г. в битве при Варне крестоносные войска были разгромлены огромной армией Мурада II и почти полностью уничтожены. Сам Владислав III пал на поле боя, его участь разделил цвет крестоносного ополчения. Турки торжествовали победу и начали готовиться к решающему наступлению на Византию.

Последний византийский император Константин XI Палеолог Драгаш (1449—1453), бывший деспот Морей, готовился к смертельной схватке с коварным и грозным врагом — султаном Мехмедом II Фатихом («Завоевателем») (1451—1481). Оба правителя были незаурядными людьми. Константин XI — умный и храбрый, больше воин, чем политик, понимал грозящую империи опасность и деятельно взялся за укрепление великого города, ожидая длительной осады. Мехмед II — один из самых выдающихся турецких султанов, натура неукротимая и волевая, сочетал необузданное властолюбие с беспощадной жестокостью. Ближайшей целью Мехмеда стало уничтожение государства ромеев. Для этого прежде всего необходимо было захватить Константинополь, что было задачей не легкой.

Заключив перемирие с императором, Мехмед II, как «волк, прикрывшись шкурой ягненка», старался усыпить бдительность греков и обеспечить свои тылы. Первым делом султана была постройка вблизи Константинополя крепостей: на европейском берегу Босфора — Румели-Хиссар и на азиатском — Анатоли-Хиссар. Обе мощные крепости были вооружены артиллерией, которую стали применять турки, и сильными турецкими гарнизонами. Решительный шаг к установлению блокады Константинополя был сделан.

В этот критический момент внутри Константинополя вновь начались распри между униатами и антиуниатами. В столицу державы ромеев приехал папский легат грек-ренегат кардинал Исидор. С ним прибыл на помощь грекам небольшой отряд наемников. Но взамен этого Исидор опять потребовал заключения унии. Византийское правительство в декабре 1452 г. было вынуждено принять это предложение. Принятие унии вызвало в городе народные беспорядки, разжигаемые главой ортодоксальной партии Георгием Схоларием, будущим первым греческим патриархом при турках Геннадием. Он провозгласил призыв к народу: «Не надо нам ни помощи латинян, ни единения с ними!» Его поддержали духовенство, народ и особенно монашество. Одновременно среди части столичной знати, разочарованной неудачами и недовольной правительством, росли туркофильские настроения. Командующий византийским флотом знатный вельможа Лука Нотара — враг унии, по свидетельству современников, публично бросил крылатую фразу: «Лучше увидеть в городе царствующей турецкую чалму, чем латинскую тиару!» Слова эти оказались пророческими, и сам Лука Нотара вскоре узнал весь ужас турецкого завоевания. Раскол внутри господствующего класса пагубно сказался на судьбах империи. На Западе же по существу шел спор о византийском наследстве и строились планы захвата обреченной Византии.

Из западных держав наиболее решительно действовали генуэзцы. Еще до начала осады в столицу империи прибыл на двух галерах военный отряд из 700 генуэзцев под командованием храброго кондотьера Джованни Джустиниани по прозвищу Лонг («Длинный»). Позднее из Венеции приплыли еще два военных корабля под командованием Моросини. Константин XI возлагал большие надежды на помощь греков Мореи, но распри его братьев Димитрия и Фомы помешали этому.

Зима 1452/53 г. прошла в военных приготовлениях с обеих сторон. Мехмед II с большой энергией готовил артиллерию, обдумывал план осады, собрал огромное войско из 150-200 тыс. воинов. Созданная Мехмедом II артиллерия не имела себе равных в Европе. Однако флот турок уступал морским силам греков и итальянцев, умелых мореходов, да еще располагавших таким техническим преимуществом, как греческий огонь.

В начале апреля 1453 г. кольцо турецкой осады охватило древнюю столицу Византии и с суши, и с моря. Турецкая эскадра вошла в Мраморное море и заперла византийско-итальянский флот в Золотом Роге. Константин XI мог противопоставить огромному войску турок лишь небольшой гарнизон да отряды итальянских наемников. Началась осада Константинополя, которая длилась около двух месяцев. Несмотря на превосходство сил, турки длительное время терпели неудачи. Особенно большого успеха греки достигли на море. С острова Хиос к ним подошла эскадра из четырех генуэзских и одного византийского корабля, которые везли войска и продовольствие в осажденный город. Перед входом в Золотой Рог эта маленькая эскадра приняла неравный бой с турецким флотом из 150 кораблей и одержала блестящую победу на глазах у осажденных, столпившихся на стенах города. Турецкие корабли были сожжены «греческим огнем», а осажденные быстро сняли тяжелую железную цепь, преграждавшую вход в Золотой Рог, и победоносная эскадра благополучно вошла в гавань. Гнев султана был столь велик, что он собственноручно избил золотым жезлом командира турецкого флота, болгарина-ренегата Палада-оглу, отрешил его от должности, а все имущество неудачливого флотоводца отдал янычарам.

Мехмед поставил задачей во что бы то ни стало переправить турецкий флот в гавань Золотого Рога. В ночь на 22 апреля турки, согнав множество народа, соорудили деревянный настил протяженностью в несколько километров от залива св. Устья до Золотого Рога. На этот настил, густо смазанный бычьим салом, были поставлены турецкие корабли. С распущенными парусами, при звуке труб, грохоте барабанов и пении воинственных песен турки за одну ночь перетащили свои корабли по суше в Золотой Рог. Велик был ужас защитников и жителей Константинополя, когда на другой день они увидели в гавани Золотого Рога 80 турецких кораблей. Попытка греков сжечь эти корабли успеха не имела. Турки построили в Золотом Роге плавучий помост, с которого стали обстреливать артиллерией как корабли, находившиеся в гавани, так и стены города. Это было тяжелым ударом для осажденных. Обстрелы турецкой артиллерии, полная блокада, голод и болезни, и особенно предательская позиция генуэзцев Галаты, начавших тайные переговоры с султаном, резко ухудшили положение осажденных. В ряды защитников города, в частности итальянских наемников и пролатински настроенной знати, проникла измена. Смута и волнения потрясали осажденный город.

Решительный штурм города произошел 29 мая 1453 г. На рассвете лавина турецких войск двинулась на приступ. Два часа продолжалась кровопролитная схватка. Защитники города и его жители проявили огромное мужество, они сжигали осадные машины неприятеля, бросая на них со стен греческий огонь. Турецкие войска несли огромные потери. Однако силы были неравны, в то время как горстка защитников таяла на глазах, к стенам Константинополя, подобно волнам прилива, прибывали все новые и новые отряды турок. Командир итальянских наемников Джованни Джустиниани, раненный в бою, покинул стены, сел на корабль и отправился в Галату. Это вызвало замешательство в рядах итальянских наемников. В этот момент султан бросил в бой свою отборную гвардию янычар. Они захватили крепостную башню и водрузили на ней турецкое знамя.

Турки ворвались в Константинополь, бои продолжались по всему городу. Император Константин XI Палеолог с горсткой храбрецов бросился, ища смерти, в самую гущу сражения. Он бился с мужеством отчаяния и погиб под ударами турецких ятаганов. Мехмед II повелел отрубить голову василевса и выставить ее на высокой колонне в центре завоеванного города. Три, дня и три ночи длился страшный разгром Константинополя. Остатки византийских войск были перебиты, большинство жителей убито или захвачено в плен. Лишь итальянские моряки, захватив некоторых своих соотечественников, бежали на кораблях из города. Особенно много пленных было захвачено и перебито в храме св. Софии, где искали убежища жители Константинополя. По сообщениям историков, Мехмед II, торжествуя победу, въехал по трупам на белом коне в Св. Софию, дивился красоте храма и приказал превратить его в мечеть. Константинопольские дворцы и храмы, дома богатых жителей были разграблены, а часть их сожжена, прекрасные памятники искусства и ценные манускрипты погибли в пламени пожаров. По словам очевидцев, турки гнали из Константинополя десятки тысяч пленных и продавали их в рабство.

Некогда великий град Константинополь, Новый Рим на берегах Босфора, славившийся своей роскошью и блеском изысканной культуры, знавший мало соперников среди городов средневековой Европы, был охвачен пожарами и лежал в развалинах. Его гибель произвела потрясающее впечатление на многие страны и народы Европы. Армянский поэт Аракел Багешский так оплакивал в своих стихах гибель столицы державы ромеев:

Окружили тебя неверные и осквернили, Византия,

Стала посмешищем ты для соседей язычников, Византия,

Как виноградник роскошный, ты цвела, Византия,

Сегодня плод твой стал негодным, колючкой стал, Византия.

Судьбу столицы вскоре разделили Морея, острова Эгейского моря и, наконец, в 1461 г. — Трапезунд.

После разгрома Византии Турция превратилась в одну из могущественных держав средневекового мира, а захваченный Мехмедом II Константинополь стал столицей Османской империи — Истамбулом.

Гибель Византии была обусловлена как внутренними, так и внешними причинами. Упадок ее экономики, феодальные усобицы и религиозные распри, бесконечная борьба за власть — все это вызывало недовольство в стране, ухудшало положение народных масс. Неблагоприятной для Византии была и международная обстановка. Русское государство, Армения и Грузия, сочувствовавшие единоверной Византии, сами вели борьбу с различными врагами и не могли оказать ей помощь. Гибели Византийской державы способствовало и вероломное попустительство Запада, и постоянные столкновения со славянскими государствами Балканского полуострова, ослабившие перед лицом общего врага как Византию, так и славян.

Только после падения Византии ошеломленная Европа в какой-то мере осознала ту историческую роль, которую долгие годы играла эта страна в международной политике средневековья. Византийская империя, подобно Древней Руси, на протяжении столетий служила как бы барьером для Западной Европы, о который разбивались многочисленные войска тюркских и монгольских завоевателей, двигавшихся с Востока.

Турецкое завоевание имело, как известно, глубоко отрицательные последствия для подпавших под их власть народов Юго-Восточной Европы. Более того, утверждение турок на Балканах создало постоянную угрозу и для стран Западной Европы. Переход в руки турок торговых путей через проливы в Черное море, а также торговых связей с Ближним и Дальним Востоком, нанесло чувствительный удар по европейской торговле. Это послужило одним из побудительных стимулов, заставивших европейцев искать новые торговые пути на Восток, в частности вокруг южной оконечности Африки.

Византия прошла трудный, но насыщенный яркими событиями общественной и культурной жизни тысячелетний исторический путь. Ей по праву принадлежит видное место в прогрессивном развитии Европы и всего средневекового мира.

Глава V СЛАВЯНО-БАЛКАНСКИЙ РЕГИОН В XII—XV вв.

Социально-экономическое развитие южнославянских земель с конца XII до конца XV в. характеризовалось в целом дальнейшим упрочением феодального строя. Типологические различия при этом между отмеченными выше зонами не только не уменьшились, но в ряде случаев еще больше углубились. Существенное значение в этом отношении имели отличия в политической истории разных южнославянских народов. Феодальные отношения восторжествовали на западнословенских землях ранее, чем у других южных славян (уже в X—XI вв,), и типологически оказались ближе к Центрально-Европейскому региону, поскольку с конца IX—X в, вошли в состав немецких государств (с конца X в. — в состав Германской империи). Тот же тип феодализма, но позднее (в XII в.), утвердился на восточнословенских территориях, захваченных в X в. венграми. Классовое деление общества здесь совпадало с этническим: господствующий класс (феодалы в деревне и патрициат в городах) состоял из немцев, венгров, в Далмации — итальянцев.

Хронологически почти столь же рано, как у словенцев, феодализм достиг зрелых форм в Далматинской Хорватии; позднее (в XII в.) это произошло в Посавской Хорватии, вошедшей в состав королевства Венгрия в конце XI в. — несколько раньше образования объединенного Венгеро-Хорватского государства (1102 г.). В силу сохранения обеими частями Хорватии административной автономии в составе королевства Венгрия (ими управляли хорватские наместники короля — баны), а в отдельные периоды — обретения фактически полной независимости, хорватские феодалы не утратили своих классовых позиций. Развитие феодальных отношений в XII—XV вв, совершалось здесь также в формах, близких к тем, которые были присущи Центрально-Европейскому региону. Сливаясь с XIII в, в единый господствующий класс, венгерские и хорватские магнаты все более усиливали борьбу за свою политическую независимость от центральной власти. Ослаблением королевства воспользовалась Османская империя. В первой четверти XV в. большая часть хорватских земель, кроме приморских городов, оказалась под властью османов.

Ярким своеобразием по-прежнему, как и в VII—XI вв., отличалось развитие далматинских городов, которые после временного господства Венеции в XI в, попали с начала XII в. под протекторат королевства Венгрия (власть Венеции утвердилась здесь снова лишь в начале XV в.). Фактически эти города представляли собой самоуправляющиеся коммуны, в которых главенствовала патрицианская верхушка — нобили. Наиболее характерна в этом отношении история города-республики Дубровника, который, хотя и уплачивал попеременно дань то Византии, то Венгрии, то Венеции, то османам, сохранялся как самостоятельное государство вплоть до начала XIX в. Сколь ни своеобразны были в далматинских городах формы социального и политического неравенства и эксплуатации нобилями низших разрядов ремесленников, рыбаков, матросов, наемных работников, эти города составляли в целом органический элемент европейской феодальной системы. Недаром здесь, как и в континентальных городах хорвато-словенского субрегиона, прослеживаются формы цеховой организации ремесла и торговли.

Сербские земли во второй половине XII — середине XV в., сохраняя в целом социально-экономическое единство, в котором феодализм оформился в XIII в., в государственно-политическом отношении и в отношении вероисповедания разделились на две части: собственно сербскую и боснийскую. Для обеих были характерны медленные темпы развития феодальных аграрно-правовых отношений и становления феодального города. Процесс обособления Боснии ясно обозначился еще в пределах Зетского сербского княжества. Когда оно распалось в начале XII в., Босния попала в вассальную зависимость от Венгрии, носившую порой, особенно во второй половине XIV в., чисто номинальный характер. Яркой спецификой Боснии в аграрном устройстве и государственно-политической системе являлись соответственно отсутствие церковно-монастырского землевладения и особая, патаренская, или бабунская (близкая по учению богомильской доктрине), церковь, не поддерживавшая связей с христианскими религиозными центрами. К концу существования Боснийского государства из него выделились земли прежних княжеств Хума и Травунии, составив особое княжество (Герцеговину). В 1463 г. почти вся Босния и часть Герцеговины были завоеваны османами.

В формах аграрного развития Сербии характерную особенность составило законодательное санкционирование государством («Законником Стефана Душана») в середине XIV в. статуса личной зависимости большинства крестьянства в стране — меропхов, в развитии ремесла (особенно горного дела) — проникновение пользовавшегося привилегиями иноземного (немецкого) элемента. В государственном устройстве Сербии — особенно во время правления Стефана Душана (1331—1355) — нашло отражение заметное византийское влияние. Феодальная раздробленность и здесь усугублялась вмешательством Венеции и королевства Венгрия, что и облегчило установление в середине XV в. османского владычества на всех сербских землях.

Что касается болгарских земель, то в социально-экономическом отношении эпоха существования Второго Болгарского царства (возникло в 1186 г.) представляет собой в целом период зрелого феодализма. Во время почти двухсотлетнего владычества Византии уровень развития феодальных отношений на болгарских землях сравнялся с их уровнем в Византии, а типологически структура феодального строя в Болгарии стала представлять (ко времени освобождения) его византийский вариант. Нараставшие постепенно в течение XIII—XIV вв. отличия между Болгарией и Византией оказались более ощутимыми в государственно-политическом устройстве и были обусловлены сохранением некоторых старых традиций болгарской государственности и особенностями развития страны в ту эпоху. В середине XIII в. Болгария навсегда потеряла свои населенные в основном болгарами юго-западные земли и часть западных и южных территорий, а к середине XIV в. распалась на фактически независимые друг от друга три государства.

Таким образом, территория южного славянства не может быть, даже отвлекаясь от особенностей далматинских городов, охарактеризована для конца XII—XV в. как полностью типологически единый регион. Определенные черты сходства в социально-экономической и политической структуре общества, как и в VII—XII вв., ослабевали, причем теперь с еще большей интенсивностью, в направлении с востока на запад и северо-запад. Представляется возможным обозначить два субрегиона, северная и северо-западная граница между которыми проходила в зоне соприкосновения сербских и хорватских земель. Области к востоку и юго-востоку от этой границы, т.е. сербские и болгарские территории, тяготели в большей степени к византийскому типу феодализма и свойственной ему политической системе, а области, лежавшие к северо-западу от указанного рубежа, имели специфику, сближавшую их с Центральноевропейским регионом.

По сравнению с последним сербо-болгарскому (как и византийскому) ареалу в целом были присущи сравнительно более медленные темпы развития феодализма, большая роль централизованной эксплуатации, длительное сохранение слоя свободного крестьянства, отсутствие вассально-ленной иерархической системы, замедленный процесс оформления сословий, относительная организационная и политическая слабость городского производительного населения, сосредоточение господствующего феодального класса преимущественно в городах, серьезное влияние на внутреннюю рыночную конъюнктуру в городе и на внешнюю торговлю усиливающейся товарности хозяйства крупной феодальной вотчины, почти одновременно проявившаяся в канун османского нашествия феодальная раздробленность. Все эти черты, характеризовавшие в феодальной Европе лишь определенный этап на пути развития феодализма, предварявший переход к его более высокой стадии и оформлению сословно-представительных монархий, были не просто законсервированы османским завоеванием — господство раннефеодальной Османской империи отбросило южнославянские народы назад, надолго лишив их возможностей самостоятельного развития.

В XIII—XIV вв. в Славяно-Балканском регионе, в северных областях полуострова, наметился субрегион, где в более раннее время еще господствовали родоплеменной строй и военная демократия. Начавшийся здесь в XIII в. активный процесс феодализации привел к возникновению в XIV в. феодальных государств — Дунайских княжеств Валахия и Молдавия. Уровень их развития отставал от южнославянских субрегионов и от королевства Венгрия, так что в XIV в. здесь большую, если не главную роль играла государственная эксплуатация крестьян.

Своим особым путем шло в эти же столетия Албанское княжество, возникшее в XIII—XIV вв. на западе Балканского полуострова в окружении югославянских государств. Там также феодальные отношения развивались замедленными темпами и очень неравномерно в разных районах.

Османское завоевание, обрушившееся на обе эти области Балкан в XV в., также задержало происходивший там процесс феодализации на уровне перехода от раннего к зрелому феодализму.

Возрождение Болгарского государства, обозначаемого в историографии иначе как Второе Болгарское царство, произошло в результате освободительного восстания против Византии в 1186 г. под руководством двух братьев — местных боляр Федора (Петра) и Асеня. От власти империи освободились прежде всего северо-восточные болгарские земли, составлявшие с 1000 г. ее особую провинцию (фему) Паристрион (между Балканским хребтом и Дунаем). Начался последний этап в средневековой истории независимости Болгарии.

Несмотря на то что зрелые формы феодализма в его византийском варианте сложились на всех болгарских землях к середине XII в., еще в эпоху византийского господства, некоторые, сравнительно более существенные особенности были свойственны именно той территории, которая стала колыбелью и ядром Второго Болгарского царства. Ко времени восстания Асенидов эта специфика заключалась прежде всего в том, что здесь было менее распространено крупное феодальное землевладение, более широким являлся слой сохранившегося лично свободного налогообязанного крестьянства, отсутствовали (по крайней мере неизвестны по источникам) крупные частные владения собственно византийской (иноземной) светской и духовной знати. Однако именно в провинции Паристрион находились особенно обширные земли императорской короны, на которой она организовывала экстенсивные формы ведения хозяйства, в частности скотоводческого. Известно и о существовании здесь конных заводов императора, управление которыми — как особого рода служба — возлагалось на местных феодалов. Управителем таких заводов являлся и Асень непосредственно перед тем, как он возглавил восстание.

Установившиеся на болгарских землях и в деревне и в городе отношения вполне соответствовали той государственно-политической системе, которая вскоре после восстания конституировалась как Второе Болгарское царство. Оно возглавлялось болгарскими феодалами, которые выступали в качестве организаторов и руководителей народно-освободительной борьбы. В освобожденной стране сменился в этническом отношении прежде всего высший правящий социальный строй: от византийцев власть перешла к болгарской знати, которая, однако, не только не поступилась своими привилегиями, но еще более укрепила и расширила их. Особенно значительными последствия этого стали, когда территория Болгарии — примерно через 20 лет после основания нового государства — увеличилась почти вдвое, охватив и те земли к югу, западу и юго-западу от Балканского хребта, где располагалось немало владений византийской светской и духовной знати. За счет этих владений и императорского домена резко увеличился в Болгарии фонд земель новой династии Асенидов. Имения имперских феодалов, греческих церквей и монастырей также перешли к болгарским феодалам и к болгарскому духовенству. В 1018 г., когда Византия завладела Болгарией, масштабы крупного землевладения были еще ограниченными, и имения византийской знати возникали на болгарской земле постепенно, в течение длительного времени; теперь же, в результате установления болгарской власти, на освобожденных землях быстро складывались обширные имения боляр Болгарии. Перемены в жизни болгарского общества состояли, таким образом, не в изменении его социально-экономической структуры, а в смене высшего экономически, социально и политически господствующего слоя.

О том, что византийские формы аграрноправовых отношений остались господствующими и в новом Болгарском государстве, свидетельствует усвоенная болгарами византийская терминология, обозначавшая (иногда в староболгарском переводе) основные институты феодального строя: парики — зависимые крестьяне, ангарии — отработочные повинности, стась — крестьянское хозяйство, зевгарь — налоговое тягло, метох — филиал монастырского имения, эпирия — чрезвычайный сбор, дымнина (греч. капникон) — подворная подать, правины (греч. дикэа) — сельские угодья и т.п.

Как и в империи, усиление экзимированного (пользующегося налоговыми и административными льготами) частного феодального землевладения сопровождалось одновременно укреплением прав государя на земли сохранявшегося свободного крестьянства. Некоторые косвенные данные свидетельствуют о существовании иронии не только в Западной и Юго-Западной Болгарии (данных об этом немало) в канун восстания 1186 г., но и в Северо-Восточной: Петр и Асень требовали у императора пожаловать им деревню в балканском горном крае и одновременно зачислить их в войско, но отказ императора братья использовали как предлог для начала восстания. Допустить, что Асениды, воцарившись, ликвидировали условное военное держание от короны, во всяком случае в возвращенных Болгарией западных и юго-западных землях, представляется едва ли возможным. Установлено, что прония — с некоторыми вариантами — сохранилась и после распада Византии в 1204 г. на всех территориях, ранее входивших в состав империи. Развитие пронии на Балканах в XIII—XIV вв. находилось в русле основных процессов эволюции феодализма. В ее утверждении была заинтересована центральная власть, в особенности в период чрезвычайного обострения межгосударственных отношений на Балканах в XIII—XIV вв. Распространение же пронии, как упоминалось, означало прежде всего закабаление остатков свободного крестьянства.

Размеры феодальных имений в Болгарии в тот период значительно увеличились; господский домен обычно в несколько раз превышал крестьянские держания. Феодалы все решительнее расширяли собственную запашку, особенно на востоке страны, увеличивая отработочную ренту в связи с повышением товарности вотчинного хозяйства, как земледельческого, так и скотоводческого. Крупные феодалы поставляли во все более значительных размерах на внутренний, но главным образом на внешний рынок зерно, вино, лен, солонину, скот, шкуры, шерсть, мед, воск и т.п. Происходило также повышение денежной и продуктовой ренты. Соотношение всех видов рент на разных этапах в ходе XIII—XIV вв. не поддается, однако, определению по сохранившимся сведениям. Предполагают, что в западных районах большое значение имела денежная рента, а в восточных, где быстро росло товарное зерновое хозяйство, — отработочная.

Крупные феодальные владения, располагавшие широкими иммунитетными привилегиями на западе и юго-западе страны еще в 1186 г. и превратившиеся фактически в мало зависимые от центра княжества, сохранили свое привилегированное положение и в составе государства Асенидов. Господа этих владений обладали крепостями и собственными военными отрядами, издавали в пользу церкви и монастырей грамоты, наделяли их десятками зависимых деревень.

В Болгарии, как и в Византии, не сложилось четкой иерархической структуры феодальной собственности, а вместе с тем и вассально-ленной системы. «Великие» и «малые» боляре различались по размерам владений и иммунитетных привилегий, по важности постов и положения на служебной иерархической лестнице чинов и должностей, не были связаны друг с другом отношениями сюзеренитета и вассальных обязанностей, подчиняясь непосредственно государю. Благодаря этому царская власть в течение значительного времени в целом успешно сдерживала развитие центробежных феодальных тенденций.

Зрелые формы феодальных отношений в Болгарии не сопровождались полным исчезновением свободного налогообязанного крестьянства. Усилив налоговый гнет (а названия податей и повинностей в пользу казны и чиновничества в грамотах правителей Второго Болгарского царства приводятся уже целыми десятками) и укрепив хозяйство на землях короны, центральная власть располагала еще крупными материальными ресурсами. Поскольку крестьянское военное ополчение постепенно утратило былое значение, цари имели возможность опираться на воинскую поддержку среднего и мелкого болярства и на отряды наемников. Иногда в качестве союзников временно нанимались целые племенные объединения кочевников: в XIII в. — половцев, в XIV в. — турок. Все это позволяло главе государства сохранять относительную независимость от высшего болярства, использовать тактику социального маневра между группировками господствующего класса, сдерживая с разной степенью успеха до второй половины XIV в. децентрализаторские тенденции.

Однако общие закономерности феодального развития действовали неотвратимо. Во главе постепенно укрепившихся полуавтономных княжеств оказывались чаще всего высшие боляре, либо непосредственно происходящие из правящей семьи, либо связанные с ней узами родства. На землях магнатов создавался собственный разветвленный аппарат управления, доступ чиновников центральной власти на земли магнатов-иммунистов оказывался все более затрудненным. Во власти крупных феодалов находились даже целые города. Такими, например, княжествами были владения с центром в Мелнике в Македонии родственника Ивана II Асеня деспота Слава, владения зятя этого царя Мицо близ Несебра, имения севастократора Калояна в области Средца и др.

К середине XIV в. обозначилось обособление северо-восточного района государства, где успешно развивалось зерновое хозяйство, имелись тучные пастбища и богатые портовые города. В 70-х годах XIV в. при новом правителе удела Добротице, как и при его сыне деспоте Иванко, эта территория стала фактически независимым государством, которое по имени ее государя Добротицы стало называться Добруджей. Подобные тенденции проявились и на северо-западе страны, в районе, тяготевшем к крупному торгово-ремесленному центру и мощной крепости Видин. Сама центральная власть, стремясь сохранить контроль над провинциями, пошла по пути создания уделов-апанажей, передавая представителям правящей династии обширные области при единственном условии — следовать в русле внешней политики главы государства. Иван Александр (1331—1371 гг.) в конце своего правления узаконил разделение государства на две части, передав все права на Видин одному сыну — Ивану Страцимиру, а на Тырнов — другому, Ивану Шишману.

Что же касается болгарских земель, лежавших к югу, юго-западу и западу от Балканского хребта, то крупные магнаты в этих районах нередко лишь эпизодически подчинялись верховной власти, вели ожесточенную борьбу друг с другом, теряли и обретали снова свои владения, меняли внешнеполитическую ориентацию и переходили со стороны на сторону во время сложных перипетий войн Болгарии с Никейской (с 1261 г. — восстановленной Византийской) империей, Эпирским царством, крестоносными и иными государствами, а эти войны на Балканах не прекращались практически в течение всего рассматриваемого здесь периода.

Подавляющее большинство крестьян в конце XIII—XIV вв. оказалось в частновладельческой зависимости — и в имениях светской и духовной знати, и во владениях царской семьи. Право перехода крестьян было стеснено еще больше. Отдельные категории крестьян (холопы-отроки, пастухи-влахи, вотчинные ремесленники) имели практически статус крепостных. Политическое ослабление центральной власти во второй половине XIII и в последней четверти XIV в. не означало экономического упадка страны. Напротив, феодализм достиг своего расцвета. Феодальное хозяйство переживало подъем.

Успехи в развитии ремесла и торговли в болгарских городах в XIII—XIV вв. были особенно значительными. Наиболее заметными они были в металлургии и металлообработке, в кожевенном производстве, в ткачестве, строительном деле. Совершались параллельно и интенсивно два процесса: увеличение числа самостоятельных ремесел (т.е. дальнейшее отделение ремесла от сельского хозяйства) и углубление дифференциации в рамках самих ремесленных отраслей. В городах образовались целые кварталы, населенные ремесленниками одной или нескольких родственных профессий (ткачей, оружейников, кожевников, портных, гончаров, медников и т.д.). Существенно увеличилась прослойка ремесленников и торговцев, не связанных более с сельскохозяйственным производством. Менее характерным стало соединение в руках одного хозяина мастерской и лавки. Более широкое применение находил наемный труд, главным образом — в крупных частных и государственных мастерских и в строительном деле.

Значительная часть ремесленной продукции предназначалась уже не на заказ, а на обеспеченный рынок, дифференциация ремесел сделала существенные успехи, товарно-денежные отношения расширились, в городах оформилась прослойка купцов, которые уже не были заняты непосредственно в производстве. Этому содействовала и начавшаяся впервые в Болгарии в правление Ивана Асеня II (1218—1241) чеканка собственной болгарской монеты (золотой, серебряной и медной). Важным доказательством активизации внутренней и внешней торговли являлось быстрое сокращение (обнаруживаемых археологами) монетных кладов от второй половины XIII—XIV в.: к созданию кладов прибегали теперь лишь в исключительных обстоятельствах, так как появились возможности прибыльного использования денег и ценностей, вкладывая их в торговые предприятия.

В качестве крупных торгово-ремесленных центров славились Видин, Дристра, Карвуна (Каварна), Варна, Констанца, Тырнов, Ловеч, Средец и др. Через эти города, особенно портовые, сбывались крупные партии сельскохозяйственной продукции и сырья. Здесь имелись уже ежедневные и еженедельные рынки, регулярно устраивались ярмарки. Эти города имели международные торговые связи (с Византией, Сербией, Дубровником, Венецией, Генуей, странами Центральной Европы).

Разумеется, развитие ремесла и торговли совершалось в рамках натурального в своей основе феодального хозяйства. Обслуживая его, ремесла и торговля были ограничены размерами доходов и потребностей как феодалов, так и непосредственных производителей, обращавшихся к рынку лишь при крайней необходимости. Высокие налоги и пошлины в пользу фиска, взимаемые с ремесленников и торговцев, ухудшали условия производственной и торговой деятельности. Препятствовали развитию торговли и таможенные барьеры на границах феодальных владений. Развитие города в целом тормозилось безраздельным господством в нем феодалов. Отрицательные последствия имели в этом отношении также периодические вторжения на земли Болгарии в ту эпоху воинских сил соседних государств (Византии, Венгрии). Особенно разорительными были набеги татар, а с середины XIV в. — турок.

Оформление городского сословия совершалось более быстрыми темпами в узком кругу торговцев, связанных с верхушкой господствующего класса и занятых главным образом внешнеторговыми операциями. Они скупали оптом у вотчинников крупные партии товаров, являясь партнерами иноземных купцов, основывавших при покровительстве центральной власти свои пользующиеся статусом экстерриториальности и торговыми льготами фактории в портовых городах Болгарии (дубровницкая колония в Видине, колонии венецианцев и генуэзцев в Варне). Крупные болгарские купцы торговали и на рынках Константинополя, Дубровника, Генуи, Венеции, стран Западной Европы, находясь под протекторатом государственной власти, которая через международные соглашения добивалась привилегий и для болгарского купечества. Полагают, что в отличие от Византии, где привилегии итальянскому купечеству наносили огромный ущерб отечественному ремеслу и торговле, в Болгарии ущерб от этого был менее заметным, так как ввоз состоял преимущественно из предметов роскоши и изделий высококачественных ремесел.

В особенностях структуры центральных и провинциальных органов власти возрожденного государства нашли отражение как традиции болгарской государственности, восходившие к Первому Болгарскому царству, так и сильное византийское влияние, упрочившееся в эпоху господства империи.

Юридически наследственные права монарха как «помазанника божия» признавались незыблемыми, однако фактически с укреплением класса крупных феодальных собственников и с ослаблением слоя свободного крестьянства усиливалась зависимость главы государства от соперничавших группировок высшей знати. Политически и в значительной мере экономически подчиненный крупным феодалам болгарский город, как и в Византии, не мог стать союзником центральной власти в ее борьбе против центробежных тенденций.

Важную роль приобрел акт коронации в качестве необходимого условия признания законных прав монарха — и внутри государств, и на международной арене. Характерно, что все три брата, вожди антивизантийского восстания и основатели Второго царства — Асениды Асень I, Петр и Калоян — пали жертвой заговоров боляр. Калояна не спасла при этом и коронация с благословения папы королевской короной (титул «короля», полученный от папы, не помешал ему сохранить и титул «царя», который носили все правители Второго Болгарского царства).

Ивану Асеню II, установившему гегемонию Болгарии на Балканах в 30-х годах XIII в., удалось упрочить авторитет центральной власти, но он не сумел подорвать самые основы феодального сепаратизма. Ослабление центральной власти после смерти Ивана Асеня II ярко проявилось в течение целого полустолетия. Отнюдь не случайно в это время в Болгарии утвердился, как это уже давно имело место в империи, обычай короновать своего наследника, нередко ребенка, делая его соправителем, чтобы вернее обеспечить его наследственные права на царский трон.

Чрезвычайно возросла роль болярского совета (синклита) при монархе, состоявшего из представителей царской семьи и крупнейших магнатов, которые, как правило, занимали высшие должности в центральном аппарате. Усилились вместе с тем и возможности замены по инициативе членов синклита, а нередко также и по настоянию группировок провинциального болярства одного представителя династии на царском троне другим ее представителем. Более того, с конца XIII в. неоднократно проявлялась тенденция к смене и самой правящей в стране династии. Умножились династические смуты: на занятый законным наследником трон стали претендовать близкие (кровные) и дальние родственники царя, а затем и крупнейшие провинциальные магнаты и даже иноземные авантюристы, опиравшиеся на поддержку либо татарских ханов, либо византийских императоров. Тогда как в соседней Византии в тот период, с сокращением ее владений, захватываемых турками-сельджуками, сербами и османами, все более упрочивался, в отличие от предшествующей эпохи, принцип наследственности престола за представителями одной династии (Палеологов), в Болгарии вплоть до второй трети XIV в. одна династия сменялась другой, хотя государство еще оставалось относительно централизованным. Сравнительная стабильность на царском троне была достигнута лишь при Шишмановцах, в последние шестьдесят лет существования Второго Болгарского царства, но и Шишмановцы не добились прочного объединения страны под скипетром единого монарха. Государство при них, как упоминалось, распалось на три независимые друг от друга части. Силы Тырновского царства, Видинской Болгарии (Видинского царства) и Добруджанского княжества были разгромлены османами в 90-х годах XIV в. поодиночке.

Органы центрального управления Тырновского царства были весьма близки к византийским. Великий логофет играл роль высшего царского сановника, протовестиарий ведал финансами государства, протостратор — снабжением войска оружием и продовольствием, великий воевода замещал царя в качестве главнокомандующего. Представители высшей знати получали от царя пышные почетные титулы византийского происхождения, сопряженные с обширными привилегиями. Важнейшими являлись титулы севастократора и деспота, жаловавшиеся обычно родственникам царя.

Как и в Византии, по тем же причинам, основную роль в воинских силах государства стали играть соединения, приводимые под знамена царя крупными магнатами, а также отряды наемников. К помощи народного ополчения из крестьян и горожан царская власть прибегала лишь эпизодически. Участие народа в вооруженной борьбе, впрочем, нередко было спонтанным, независимым от призывов царской власти, в частности во время вторжений в Болгарию чужеземных врагов: византийцев, татар и особенно османских полчищ.

Провинции Второго Болгарского царства именовались уже не комитатами, а «хорами» (греч. — «землями», «областями»), и были довольно крупными: в обширной державе Ивана Асеня II их было всего девять. Центрами провинций являлись наиболее значительные города, где находились резиденции наместников царя, называвшихся дуками, кефалиями, севастами (термины византийского происхождения). В их руках сосредоточивалась и гражданская и военная власть. Им были подчинены судебные органы провинций и многочисленный штат налоговых чиновников. В резиденции наместника провинции находился непосредственно подвластный ему аппарат управления, в который входили также градоначальник и комендант воинского гарнизона. Хоры делились на катепаникии во главе с катепанами, а низшую власть в деревнях-общинах, связанных круговой порукой в отправлении обязанностей перед фиском, осуществляли старосты (кметы и примикюры).

Сокращение числа свободных налогообязанных крестьян, расширение податных привилегий для крупных вотчинников-иммунистов, активная внешняя политика Второго Болгарского царства, необходимость укреплять воинские силы и оборону страны от сильных врагов — все это вело к непрерывному увеличению расходов казны. Налоговый гнет быстро возрастал. Государство переложило тяжесть содержания налогового (и вообще государственного) аппарата на самих налогоплательщиков — крестьяне уплачивали множество пошлин и выполняли множество повинностей для мелкого и крупного, провинциального и столичного чиновничества.

Принципы организации православной христианской церкви Второго Болгарского царства остались в основном теми же, на которых она строилась в Первом царстве, но вслед за судьбами государства менялись ее статус и территориальное устройство. Охридская (именуемая также официально «Болгарской») архиепископия, сохранявшая свою автокефальность, лишь временно (при Калояне и Иване Асене II) возвратилась под власть государей Болгарии, В 1246 г. Охрид и прилежащие западные и юго-западные болгарские земли были навсегда отторгнуты от Второго Болгарского царства. Центр государства, а вместе с тем и его церкви остался вплоть до 1393 г. в Северо-Восточной Болгарии, в Тырнове. В 1204 г, в результате унии Калояна с папством архиепископ Тырнова получил сан примаса, а в 1235 г, в связи с разрывом давно ставшей чистой формальностью унии с папством и по союзному договору с Никейской империей глава болгарской церкви, как некогда в X в. при Петре, обрел высший сан партиарха. Патриарх, впрочем, как и ранее, находился в подчинении у светского главы государства. Патриарший синод имел право лишь рекомендации кандидатов на трон владыки; окончательный выбор, как и в Византии, зависел от царя. Патриарх, однако, принадлежал к высшей правящей элите болгарского общества, и его позиция имела большое значение в кипевшей в Болгарии во второй половине XIII — первой трети XIV в. междоусобной борьбе. Так, в 1300 г. произошел беспрецедентный в истории Болгарии случай казни патриарха Иоакима III с приходом к власти Федора Святослава, так как по проискам той болярской группировки, в которой играл большую роль Иоаким, Федору пришлось провести несколько лет в качестве заложника в ставке татарского хана Ногая. Крупной и влиятельной фигурой был последний тырновский патриарх, писатель, богослов и ученый Евфимий (Тырновский), организатор героической обороны столицы, умерший в османском плену.

На церковных соборах епископов и митрополитов всего царства, созываемых патриархом, присутствовали царь и высшие сановники. Соборы рассматривали важнейшие дела церкви, в особенности вопросы борьбы с еретиками. После осуждения собором (анафемствования) уличенных в ереси подвергали преследованию не только церковные, но и светские власти.

Яркие вспышки классовой борьбы в болгарских землях характерны также и для эпохи Второго Болгарского царства. Богомилы, не проявлявшие активности в годы тяжелой борьбы за освобождение и упрочение восстановленного государства, вновь вышли на арену в конце первого десятилетия XIII в. в обстановке династических смут и резкого усиления эксплуатации крестьянства. Характерной особенностью богомильства XIII—XIV вв. было сравнительно большее распространение ереси среди городского населения. В 1211 г. церковный собор, проходивший под председательством царя, подверг богомилов официальному осуждению, положив начало новым гонениям против них. Сведения об их деятельности эпизодически встречаются в источниках и после этого. Однако с упрочением власти крупных феодалов в провинциях и в городах страны богомильство постепенно утратило классовую антифеодальную направленность и превратилось в учение узких тайных сект мистического, эсхатологического толка.

Наиболее острым проявлением классовой борьбы в Болгарии в тот период было восстание крестьян в 1277—1280 гг. во главе со свинопасом Ивайлом по прозвищу «Лахана» (греч. — «Капуста»), Угнетаемые феодалами и государством, страдавшие от междоусобий, подвергавшиеся беспощадному грабежу полчищ монголо-татар, которым Болгария с 1242 г. выплачивала дань, крестьяне поднялись на восстание. Возглавив их отряды, Ивайло, оказавшийся талантливым организатором и полководцем, сначала очистил земли Болгарии от грабивших население монголов, затем разгромил в 1278 г. царское войско. Царь погиб в битве. Крестьяне стремились посадить своего («доброго») царя на трон страны.

В обстановке не прекращавшихся попыток византийского императора утвердить с помощью своих войск на престоле Тырнова своего ставленника и возобновившихся татарских набегов Ивайло принял предложение вдовствующей царицы и ее болярского окружения заключить с нею брак и занять трон. Однако сближение с правящей верхушкой, отсутствие ясной программы социальных преобразований, объективная невозможность изменить существующий строй, крайне неблагоприятная внутренняя и внешняя обстановка, противодействие и интриги болярства обрекли Ивайла на поражение. В 1279 г., воспользовавшись отсутствием царя в столице (Ивайло вел борьбу с татарами на Дунае), боляре открыли ворота города зятю византийского императора Ивану Мице. Разбив его войска, Ивайло осадил Тырнов. Но возобладавшая в столице другая группировка, враждебная и Ивайле и Мице, возвела в 1280 г. на трон болярина Георгия Тертера, который сплотил вокруг себя феодалов и развернул борьбу против Ивайла, вынужденного бежать из страны. В поисках поддержки Ивайло отправился в ставку Ногая, но был там коварно убит. Имя «крестьянского царя» долго хранилось в памяти не только болгар, но и греков: имя «Ивайло» принимали даже в Малой Азии руководители отрядов, пытавшиеся организовать сопротивление османскому наступлению на империю.

Натиск османов на Балканах, начавшийся в середине XIV в., пришелся на время, характерное в политическом отношении для эпохи развитого феодализма: малые и крупные балканские государства оказались разобщенными перед наступавшими полчищами сильной и сплоченной Османской державы, они погрязли в непрерывных войнах друг с другом, не прекращая их даже в обстановке османской экспансии; кроме того, для большинства этих государств постоянным явлением была острая внутренняя междоусобная борьба.

Первый набег на Болгарию турецкие отряды совершили в 1352 г., а к 1364 г. большая часть владений Болгарии во Фракии была потеряна. В 1371 г. в битве при Черномене, разгромив войска правителей Македонии Byкашина и Углеша, османы открыли себе путь в глубь полуострова. К 1373 г. у Болгарии уже не было земель к югу от Балканского хребта. Преемник Ивана Александра Иван Шишман (1371—1393) признал себя вассалом султана, как это несколько раньше сделали правители Византии и Сербии. Но и этот акт не избавил страну от османского вторжения. После двух лет тяжелой осады в 1382 г. пала София (Средец). Натиск османов стал особенно сильным после поражения войск Сербии и Боснии в 1389 г. на Косовом поле. В 1393 г. после героического сопротивления пал Тырнов. Вслед за ликвидацией Тырновского царства и Добруджанского княжества в 1396 г. был захвачен последний оплот обороны болгар — столица Видинского царства город Видии.

Таким образом, Болгария одной из первых стран на Балканах подверглась особенно интенсивному удару османов и прекратила свое существование как государство. В целом османское завоевание продолжалось на Балканах еще около столетия, завершившись в последних десятилетиях XV в., когда ясно определилось дальнейшее направление османской экспансии — на страны Центральной Европы (Венгрию и Австрию) и на Италию. Лишь далматинские города остались не подвластными османам на Балканах, они находились под протекторатом Венеции.

Эта эпоха в данном субрегионе, как и в других частях Европы, характеризуется процессами заметного и повсеместного (хотя вовсе не одновременного) роста производительных сил в деревне и городе. Речь идет не только о достижениях городского ремесла, сельского хозяйства, горнорудного промысла в этом ареале, но и о том, что бесспорные проявления подъема в сфере городского и сельского производства были связаны с ускоренным (особенно с середины XIII в. в Сербии, позже — в Боснии) выравниванием прежних различий, преодолением прежнего отставания этих стран (по их культурному и хозяйственному уровню) от земель Западной и Центральной Европы и Византии. Это не исключает сохранения и в данную эпоху локальных различий, особенностей, определявшихся конкретными географическими условиями, политической обстановкой, наконец, влиянием важных факторов, проявившихся еще в раннесредневековый период (сохранением античных традиций, наличием налаженных связей городов Адриатики с Западом).

Экономический подъем субрегиона в XII—XV вв. и рост богатства этих земель заметно изменили не только положение Балкан в общеевропейской системе товарообмена, но и представления жителей Западной Европы о прежде малоизвестных, «пустынных» странах полуострова. Теперь западноевропейских путешественников поражает уже не «дикость» балканских гор и лесов, «отсталость» их жителей, а богатство природных ресурсов, которые закономерно становятся объектом вожделений феодалов Западной Европы.

Причиной этого было дальнейшее отделение ремесла от сельского хозяйства, оживление и подъем разных отраслей ремесла и горного промысла, повсеместное развитие в этих землях больших и малых городов (в их числе в Сербии, Хорватии, Боснии и Словении наибольшую роль приобрели тогда Любляна, Загреб, Марибор, Белград, Ново Брдо, Призрен, Приштина, Сребрница, Олово и др., причем мы можем говорить о росте не только новых, но и возрождении старых, античных центров). Эти города были неодинаковы не только по своей величине, традициям и времени возникновения, но и по своим экономическим связям и роли, по степени автономии в рамках феодальных государств. Так, в Боснии и Сербии города нередко возникали как населенные купцами и горняками «пригороды» близ крупных крепостей и замков феодалов (Подвисоки близ крепости Високи, Подборач близ крепости Борач и др.).

Количественный и качественный подъем городов в этой части Балканского полуострова, приводивший к превращению их в важные пункты внутренней и внешней торговли, вовлекал их в широкий международный товарооборот. В свою очередь, интенсивная разработка горнорудных богатств (особенно в Боснии и Сербии), подъем сельскохозяйственного производства и его определенная специализация (прежде всего вблизи крупных городов) также усиливали международные экономические связи этих земель, увеличивая вывоз в Центральную и Западную Европу металлов (серебра, золота, свинца, железа и др.), шерсти, меда, воска, кож и мехов, а с другой стороны — ввоз из Италии и других стран тканей, вина, соли, разных ремесленных изделий и пр.

Бесспорным показателем экономического подъема, характерного в целом для данной эпохи, была также интенсификация сельского хозяйства, которая охватила и прежде малонаселенные районы экстенсивного хозяйства. В ту пору здесь отмечается расширение (или же появление в новых районах — например, в центральных и северных областях Сербии) интенсивных отраслей земледелия, в первую очередь виноградарства и садоводства; поэтому возникает и конкуренция местных и привозных вин, а затем (в XIV—XV вв.) — принудительная регламентация посадок виноградной лозы в Далмации. Продолжается и набирает большой размах внутренняя колонизация — расширение посевов за счет корчевки леса и кустарника, распашка лугов и пастбищ, сочетавшаяся с усовершенствованием методов обработки почвы (распространение трехполья в тех районах, где оно ранее лишь только появлялось или же почти вовсе не применялось).

Все эти социально-экономические изменения в северо-западных областях Балканского полуострова сопровождались значительными сдвигами в сфере сословной и этнической. Во внутренней колонизации участвовали не только местные жители (т.е. славянское население), но и иностранные переселенцы — главным образом немецкие колонисты, и это приводило к заметным переменам в этнической и социальной структуре городов (а в словенских областях — также во многих сельских поселениях). Если поселения немецких горняков («саксов») в городах и горнорудных центрах субрегиона со временем ассимилировались, сохранив, правда, для части жителей таких «торгов» и «градов» особый сословный статус и некоторые привилегии, то интенсивная немецкая колонизация словенских земель охватила города и сельские местности, привела к передвижению на юг северной границы словенской этнической территории, к заметному усилению (и даже засилью) германского элемента в словенских городах.

Немногочисленными, но не менее важными (по своему участию во внешней торговле и горном деле) были «колонии» итальянских купцов и предпринимателей (венецианцев, флорентийцев и др.), которые, часто объединяясь с торговцами из коммун Далмации (Дубровника, Котора, Сплита и др.) или конкурируя с ними, в немалой мере определяли размах товарно-денежных операций, нередко препятствуя развитию местной городской прослойки и ее консолидации.

Общее повышение товарооборота и расширение экономических связей югославянских земель сказалось и на уровне и масштабах распространения (особенно во внутренних районах) денежного хозяйства, на интенсивности рыночных отношений города и деревенской округи. Явным выражением политических прав и претензий, как и несомненных экономических потребностей, было появление собственного монетного чекана и в независимых городах Далмации, и во владении феодальных правителей Хорватии, Сербии, Боснии. Такой чекан вначале подражал уже известным монетам других стран (немецким, венецианским), что вызвало и протесты соседних держав.

Социально-экономическое развитие этой части Балкан зачастую протекало в сложной политической обстановке, успехи сочетались с периодами стагнации и упадка, не всегда приводя к однозначным результатам. Даже общий подъем товарно-денежных отношений, появление кредита, задолженность крестьян (особенно живших недалеко от крупных торговых и горнорудных центров) иностранным купцам и дельцам вовсе не исключили сильных тенденций к автаркии, обусловленных не только замкнутостью многих крестьянских хозяйств, полунатуральностью отдельных феодальных имений, но и немаловажными политическими причинами. В обстановке частых военных конфликтов для нужд центральной власти требовалось много продовольствия, и это приводило к сбору налогов в натуральной форме; в свою очередь приморские города испытывали нередко острый недостаток продуктов питания (зерна, мяса, сыра), ввозимых из их сельского окружения.

Начиная с середины или конца XIV в. по мере нарастающей османской угрозы, а также завоевания большей части побережья Адриатики Венецианской республикой такие негативные последствия войн стали общими и фактически почти постоянными для Балканского региона. Ликвидация самостоятельных югославянских государств, частые нашествия и вторжения османских войск, войны Венгрии и Венеции против югославянских феодальных правителей в целях захвата плацдармов или целых областей вели к подрыву налаженных торговых связей, к разрушению и опустошению многих городов и обширных районов, к невосполнимым демографическим потерям и громадным передвижениям местного населения (в особенности бегству славянских жителей от османских завоевателей), наконец, к заметной аграризации всего региона и сохранившихся городских центров (прежде всего во внутренних районах), к застою или упадку многих отраслей ремесла и торговли.

Увод в рабство или истребление османскими войсками массы славянских (сербских, хорватских, боснийских, словенских) крестьян и горожан означал резкое сокращение численности производительного населения, которое сопровождалось нередко переходом части сохранившегося местного населения, укрывшегося в горах, к пастушескому скотоводству. Численность пастушеского населения возрастала с XV в. ввиду постепенного поселения в захваченных османами землях групп турок-кочевников (юрюков). Все это зачастую сводило на нет усилия местных жителей, старавшихся возродить заброшенные пашни и виноградники, восстановить горнорудные промыслы и ремесленные мастерские. В немалой мере причиной заметного регресса и разрыва прежних торговых связей служили экономические меры венецианского правительства и османских властей (в вассальных югославянских государствах), запрещавших или значительно ограничивавших торговлю подчиненных им горожан и торговцев с другими странами.

Конечно, и ранее феодальные властители соседних с городами Далмации югославянских стран, враждуя с тем или иным «непокорным» или «несговорчивым» приморским городом, вовсе не брезговали установлением торговой блокады, введением новых таможен и поборов с далматинских купцов; однако к таким запретам на торговлю (с Боснией, Сербией) прибегали в своих политических целях и патрицианские правители городских коммун. Поэтому в архивах Дубровника и Венеции до наших дней сохранилось много торговых договоров и жалованных грамот различных феодальных властителей, обеспечивавших купцам и предпринимателям этих городских республик особые юридические права и весьма широкие привилегии в XII — середине XIV в.

В последующий период (т.е. во второй половине XIV и в XV в.), когда османское нашествие и экспансия Венеции и Венгрии требовали колоссального напряжения всех материальных и финансовых ресурсов югославянских стран, феодальные правители Сербии и Боснии должны были от прежней столь щедрой политики переходить к новым экономическим мероприятиям, повышавшим их собственные доходы, ограничивавшим засилье иностранных (прежде всего дубровницких, венецианских) купцов и предпринимателей, регулировавших их торговые операции и статьи вывоза. Уже в переписке сербского правителя — деспота Стефана Лазаревича (1389—1427) с Дубровником появляются любопытные сравнения прежних и нынешних статей сербского экспорта и неутешительные оценки торговой активности дубровницких купцов. В экономической политике правителей Боснии и Герцеговины (в конце XIV и в XV в.) уделяется немало внимания созданию новых, собственных портов и флота, установлению новых («незаконных», по словам дубровчан) мест соляной торговли, столь важной и доходной в ту пору. Один из последних югославянских правителей XV в., герцог Степан Вукчич Косача (владыка нынешней Герцеговины, названной так по его титулу), предпринимал также попытку создания впервые в южнославянских странах мануфактурного производства в принадлежавшем ему приморском г. Нови (ныне Херцегнови). Мануфактура герцога Степана смогла не только выдержать конкуренцию с тканями из Дубровника (с которыми враждовал тогда Степан), но и вывозить свою продукцию в соседние области Далмации (находившиеся под властью Венеции), а это вызывало в свою очередь запреты и недовольство венецианского правительства.

Возросший тогда спрос в южнославянских странах на ткани, вывозившиеся через Дубровник (из Италии и других стран Западной и Центральной Европы), вызвал и появление в XV в. суконной мануфактуры П. Пантелы в самом Дубровнике. В этом предприятии заметную роль сыграл денежный капитал Дубровницкой республики, т.е. стремление патрицианских властей этой коммуны поддержать и развить изготовление тканей для вывоза на Балканы. Но уже вскоре обе названные мануфактуры прекратили свое существование, что было обусловлено общими негативными причинами экономического упадка и стагнации в Юго-Восточной Европе той поры.

Оценивая в целом роль феодального государства в экономической жизни югославянских земель в XII—XV вв., можно отметить, что мероприятия государственной власти, как местной, так и иноземной, в сфере торговли и предпринимательства воздействовали на процессы социально-экономического развития стран этого ареала, на позицию отдельных прослоек и группировок местного населения.

Социально-политическое развитие северо-западной части Балканского полуострова в эпоху развитого феодализма характеризуется по сравнению с другими славянскими странами рядом особенностей и одновременно наличием немаловажных общих черт, говорящих о типологическом единстве феодальной формации в данном и других регионах Европы.

Наметившиеся уже в раннефеодальный период в странах Славяно-Балканского региона заметные расхождения в устройстве классового общества не только сгладились в XII—XV вв., но, напротив, нашли свое продолжение и развитие. Эти различия, как отмечалось выше, в известной мере закрепились потому, что Хорватское королевство в начале XII в. вошло в состав королевства Венгрии; в свою очередь, словенские земли, потеряв в предшествующую эпоху свои особые политические права и славянскую феодальную верхушку, находились в рамках ряда герцогств и других мелких владений Германской империи. К концу рассматриваемой эпохи тесные связи многих городов Далмации и Истрии с Италией были четко стабилизированы в силу перехода (на протяжении XIV и XV вв.) отдельных городов и областей этой части Адриатики под владычество Венеции. Точно так же в Сербии и Боснии, где завершение становления феодального строя в XII—XV вв. происходило под определенным влиянием Византии (отчасти и Болгарии), к исходу эпохи развитого феодализма можно отметить и появление некоторых институтов, заимствованных из государств Центральной или Западной Европы.

Аналогичное многообразие социально-политических процессов определяет положение земель данной части Балканского полуострова и в плане государственно-правовом. Здесь в ту пору возникают разные типы государственного устройства как по территориальным масштабам, так и по этническому составу и характеру управления. Появляются тогда и весьма обширные государства (вроде Сербской державы Неманичей, существовавшей почти два века) и небольшие княжества (например, княжество Качичей на Адриатическом побережье или расположенное поблизости Захумское княжество и т.д.), которые оказывались нередко гораздо менее устойчивыми и долговечными. Антиподами этих крупных и мелких феодальных держав становились городские коммуны-республики Далмации и Истрии, из которых к концу данной эпохи сохранилась лишь Дубровницкая республика.

Анализ социально-политических основ таких феодальных государств позволяет обнаружить разные тенденции: с одной стороны, объединительную, направленную на создание громадных держав (например, державы Стефана Душана в середине XIV в., а позже — Боснийского королевства, расширившегося за счет Сербии, отчасти Хорватии и Далмации); с другой стороны, тенденцию к децентрализации (в Сербии — во второй половине XIV в., после распада царства Душана, а в Боснии — в XV в.), к образованию удельных княжеств и королевств, разделению прежних держав на новые, более мелкие «полугосударства». Своеобразным вариантом социально-политического развития, сходным отчасти с феноменом так называемой Бургундской державы, представляются попытки отдельных крупнейших феодалов Германии и Хорвато-Венгерского королевства (герцоги Меранские, герцоги Цельские, хорватские князья Брибирские) с помощью завоеваний и династических браков создавать собственные, т.е. «промежуточные» или «межгосударственные», державы и владения, нарушавшие ранее сложившиеся границы. Такой своеобразный и не вполне завершенный вариант государственно-социального развития в северо-западной части Балканского полуострова служит также наглядным примером громадного политического и экономического могущества феодального сословия, в среде которого выделяются наиболее влиятельные светские вельможи, уже претендующие даже на новую роль в созданных ими державах.

Наблюдались и разнообразные локальные особенности в отдельных государствах и землях. В некоторых отсутствовало местное славянское феодальное сословие. Были заметны конкретные различия в размерах и статусе земельной собственности представителей светской и духовной знати (например, земельные владения нобилей Далмации были крайне малы по сравнению с обширными вотчинами сербских, хорватских, боснийских вельмож или сербских монастырей). Господствующий класс в югославянских землях разделялся не только на духовных и светских феодалов: из светской верхушки общества, которая была неоднородной, в частности, в Сербии и Боснии (в XIV—XV вв.) выделилась менее влиятельная и недолговечная прослойка — «властеличей». Но подобные тенденции к формированию разных категорий светской знати оказывались незавершенными в силу многочисленности мелких и средних дворян, стремившихся добиться полного сословного равенства с могущественными «баронами» и «великими властелями». Нельзя также считать вполне устойчивыми и общераспространенными признаки формирующейся феодальной иерархии в субрегионе, хотя иногда источники определенно говорят о существовании вассальных отношений среди феодалов.

Патрициат (нобилитет) городов Далмации и Истрии, обладавший значительной (в масштабе городских округов) феодальной земельной собственностью и бесспорным политическим господством в своих городских коммунах, в то же время сближался по своим социальным функциям с представителями феодального землевладения. Однако эти нобили отличались от представителей собственно феодальной знати и своей тесной связью с городскими институтами, и определенной спецификой источников доходов в рамках города и его округа. Сословная замкнутость далматинского патрициата, его консолидация (к концу этой эпохи) бесспорно содействовали осознанию общности интересов нобилей с представителями других феодальных прослоек и группировок в городах и превращению патрициата в единственую полноправную политическую силу городских коммун.

Такое засилье патрициата Далмации уже в XIV—XV вв. имело следствием частые конфликты с представителями простого народа («пополаны» или «пук») и крестьян подчиненных местностей. О силе этих противоречий говорят антипатрицианские восстания народа в городах Трогир, Шибеник и Сплит (1357—1359), Задар (1346) и волнения крестьян на островах Дубровницкой республики (1402—1403), которые иногда (пусть на короткий срок) низвергали власть нобилей (как было в Которе в 1380 г., в Сплите в 1398—1402 гг.). Во время таких народных движений нобили разных городов сразу забывали о своей извечной вражде и спешили оказать помощь друг другу, чтобы только подавить «чернь». В то же время даже в наиболее экономически развитых далматинских городах острота противоречий между нобилями и другими слоями горожан иногда смягчалась в периоды распрей данного города с другими или конфликтов с соседними феодальными властителями, а также Венецией.

Самым бесправным, выполнявшим основную массу повинностей и поборов для нужд феодального государства и его правящей верхушки, было зависимое крестьянство, составлявшее наиболее многочисленную часть населения субрегиона. В отличие от раннефеодальной эпохи в XII—XV вв. для оценки положения крестьян уже не было главным противопоставление рабов и свободных общинников; определяющими теперь становятся различия сельских жителей по их занятиям и повинностям в пользу феодального господина.

В сербской деревне XIII—XIV вв. имелся ряд категорий крестьян (меропхи, сокальники, ремесленники, влахи, отроки и др.), которые отличались по размерам и формам феодальной ренты, своим юридическим правам, размерам надела, иногда даже основным занятиям. В XIII — первой половине XIV в. в Сербии преобладала отработочная и продуктовая рента, причем резкий, хотя и недолговременный, рост барщины (введение в середине XIV в. двухдневной барщины в неделю) совпадал с постепенной нивелировкой разных категорий крестьян.

Иным был аграрный строй в Далмации XIII—XIV вв., где основными были два типа крестьянской зависимости: колонат (аренда разных видов) и кметство, близкое к положению сербских и хорватских зависимых крестьян (меропхов, кметов). Здесь тогда господствовала продуктовая и денежная рента, а отработки крестьян были довольно редкими. В северной части Хорватии и Словении с XIII в. уже заметна тенденция к замене барщины денежной рентой и продуктовым оброком, но и в середине XIV в. барщина оставалась важнейшей формой эксплуатации кметов; в этих землях, как и в Сербии, заметно постепенное сближение и слияние разных категорий крестьян в единую массу кметов. В словенских землях рост значения денежной ренты был связан с падением роли феодального домена, с нивелировкой прежних категорий крестьянства и распространением разных форм аренды.

В последующий период, т.е. в эпоху османского завоевания балканских стран (во второй половине XIV и XV вв.), нивелировка старых категорий крестьянства постепенно все более усиливается в Сербии, Далмации и других областях. В ту пору сначала борьба с османскими завоевателями, а затем признание даннической зависимости от них заставляли балканских правителей вводить новые налоги, а одновременно ограничивать или вовсе отменять иммунитетные привилегии духовной и светской знати. Таким образом, в то время возрастала роль государственной власти в регламентации крестьянских повинностей; вместе с тем нередко феодалам приходилось сокращать барщину или денежный чинш для крестьян, пострадавших от османских набегов и терпевших урон во время междоусобных войн. Среди таких мероприятий феодальных властей по регламентации крестьянских повинностей следует назвать закон, изданный в середине XIV в. в королевстве Венгрия (о девятине урожая с крестьян), и почти одновременное постановление Законника Стефана Душана (1349) о двухдневной барщине в неделю, в XV в. — решения венецианских властей о размерах повинностей крестьян в пользу республики и местных дворян, а также меры по сокращению податного иммунитета в некоторых югославянских государствах в XIV—XV вв.

Анализ всех этих мероприятий феодальной государственной власти в сфере социальной и экономической политики, которые были выработаны в результате соглашения феодальных правительств той эпохи с разными прослойками и группировками правящего класса, позволяет перейти к вопросу о складывании на этих землях сословного представительства, которое играло здесь значительную роль в некоторые периоды. Преобладающее влияние в этих сословных собраниях принадлежало тогда светской знати, и лишь в случаях острых конфликтов между различными группировками светских феодалов и возглавлявшими их представителями разных династий (например, в Сербии) могли приобрести особое значение позиции представителей высшего христианского духовенства (в Сербии — православной церкви, в Боснии — так называемой «боснийской» или богомильской иерархии).

Весьма показательно многообразие форм сословного представительства в югославянских землях той поры. Здесь наряду с общегосударственными собраниями (соборами), которые созывались в Сербии, Хорватии и Боснии, и «земскими» собраниями в каждом из тех герцогств, на которые были разделены словенские земли, существовали и иные формы сословных собраний. Они могли быть постоянными, временными, иногда недолговечными, собирались в разных территориальных рамках и в разном составе. Известны, например, соборы, созывавшиеся в удельных «королевствах», входивших в состав Сербской державы Неманичей (в начале XIV в.); примерно в то же время в Хорватии появляются областные собрания дворянства, сходные с аналогичными институтами в Венгрии. В таких областных («жупанийских») собраниях мелкое и среднее хорватское дворянство могло легче добиваться выгодных ему мероприятий. В борьбе против могущественных магнатов, вероятно, было создано не менее примечательное объединение дворян Хорватии, а именно «Двенадцать хорватских племен» (или братств), которое ревностно отстаивало свои права и привилегии, возводя их ко времени подчинения Хорватии Арпадами (1102). Вместе с этим объединением здесь было создано «Общество дворян королевства Хорватии». Одновременно возникла и узколокальная «благородная община» дворян Турополья (близ Загреба). Существование таких разнообразных форм сословной консолидации и представительства дворянства вызвало к жизни и разные течения общественно-политической мысли, отраженные в некоторых сербских памятниках: одно из них было направлено на усиление феодальных ограничений центральной власти, другое, напротив, — к монархической автократии.

Важным рубежом социально-политического развития южнославянских государств этого субрегиона, как было сказано выше, явилось османское завоевание Сербии (окончательно в 1459 г.), Боснии (1463 г.), Герцеговины (1482 г.) и Зеты (нынешней Черногории, 1499 г.), а также подчинение некоторых районов этого субрегиона Венеции и Венгрии.

В VII—X вв. в карпато-балканском субрегионе происходили процессы взаимовлияния и ассимиляции в ходе совместного проживания местных романизированных гето-даков и расселившихся здесь с начала VI в. славян. В условиях постоянных контактов, тесных экономических и культурных связей между ними к X в. сформировалась восточнороманская этническая общность, в латинских и греческих источниках именуемая чаще всего влахами, в славянских — волохами[11].

Влахи (предки современных румын, молдаван) стали этнически преобладающими к северу от Дуная, в Карпато-Дунайских землях; к югу ют Дуная возобладали славяне. Но контакты между ними продолжались и в последующие периоды истории.

Славяне оставили значительный след в истории духовной и материальной культуры влахов, особенно в сфере деятельности, связанной с земледелием и ремеслами. Влияние славянского элемента сказалось и в области социальных отношений. Первые политические объединения влахов и славян X—XIII вв. возникали в форме славянских институтов «кнезатов» и «воеводатов». Вместе с христианством, воспринятым влахами у южных славян, с X в. во влашском обществе распространяется славянское письмо и книжнославянский язык, который стал официальным языком в возникших в XIV в. Валашском и Молдавском княжествах. Влияние славян проявилось и в процессе формирования языка романского населения к северу от Дуная, о чем говорит значительное число славянских заимствований в его лексике при сохранении основного словарного фонда и грамматической структуры народной латыни.

Контакты и взаимовлияния влахов к северу от Дуная с разными ветвями славян — южной и восточной — обусловили возникновение здесь к XIV в. двух народностей — валашской и молдавской, оформлению которых способствовало создание самостоятельных государств — Валашского и Молдавского княжеств.

В X—XII вв. население Карпато-Дунайских земель не было этнически однородным. Влахи проживали преимущественно в предгорьях и на южных склонах Карпат, постепенно расселяясь в равнинные районы левобережья Дуная. К востоку от Карпат продолжали обитать славяне. В X—XII вв. в Карпато-Дунайских землях кочевали и оседали печенеги и половцы (или куманы). Источники фиксируют здесь в XII—XIII вв. также отдельные группы населения под наименованием берладников и бродников, этническая принадлежность и локализация которых учеными до сих пор точно не установлены. В XIII—XIV вв. в результате притока влахов из южнодунайских областей и за счет бежавших от феодальной эксплуатации влахов с территорий, входивших в состав королевства Венгрии, в Карпато-Дунайских землях и Восточном Прикарпатье возрастает и становится преобладающим влашское население.

К XIII в. экономика и социальные отношения в Карпато-Дунайских землях достигли значительного развития. Главными отраслями хозяйства населения были скотоводство и земледелие. Развивалось и ремесло: получили распространение гончарное дело, добыча и обработка металлов, возникали города. В юго-западной части субрегиона в конце XIII—XIV в. появились города Кымпулунг, Куртя-де-Арджеш, в Восточном Прикарпатье — Байя, Сирет, Сучава. Расширялся внутренний обмен, распространялось денежное обращение. Этому способствовала и транзитная торговля. Через Карпато-Дунайские земли проходили торговые пути, связывавшие Западную и Центральную Европу с Причерноморьем и Балканским полуостровом, Балтийское море с Черным.

Основой социальной организации сельского населения издавна была территориальная община, объединявшая одно или несколько поселений в совместном владении земельной площадью (хотаром). Общинники получали во владение участки земли; леса, пастбища, луга и водоемы находились в общем пользовании. Дела в общине решались общим собранием ее членов, управлял общиной совет старейшин (жуде) из числа зажиточных крестьян. В совет входил вождь (кнез), осуществлявший власть в военное время. С разложением общин роль общих собраний падает, власть кнеза становится постоянной. Из среды зажиточных общинников, сосредоточивавших в своих руках крупные земельные и материальные богатства, формировалась феодализирующаяся знать, постепенно захватывавшая административную и судебную власть в общине. В XIII—XIV вв. она превращалась в верхушку раннефеодального общества. Вместе с общинной собственностью эта знать присваивала себе право взимания общинных повинностей, превращая часть членов общины в зависимых крестьян.

В XIII — начале XIV в. в Карпато-Дунайских землях оформляются, раннегосударственные объединения влахов — кнезаты и воеводаты. В их политической организации сохранились черты строя военной демократии. Возглавляли их кнез или воевода, власть которых опиралась на военную дружину. В случае военной опасности созывалось всенародное ополчение. Административные и судебные функции также были в руках кнеза или воеводы, их власть постепенно становилась наследственной.

В середине XIII в. на территории Олтении (к западу от р. Олт) существовали кнезаты Иоанна и Фаркаша, на севере Олтении и на северных склонах южных Карпат сформировался кнезат Литовоя. В северной части Мунтении располагались земли воеводы Сенеслава. Имеются данные, свидетельствующие о наличии политических объединений влахов и в Восточном Прикарпатье.

Эти раннефеодальные политические объединения влахов находились в трудных внешнеполитических условиях: они были вынуждены отстаивать свою самостоятельность в борьбе с половцами и татарами. В XIII в. кнезаты и воеводаты юго-западного района Карпато-Дунайских земель оказались в зависимости от королевства Венгрии. Необходимость внешней защиты, внутреннее социальное развитие вызывали стремление кнезатов и воеводатов к объединению в более крупные государственные формирования.

В начале XIV в. источники фиксируют в Мунтении государство во главе с воеводой Басарабом. В господарских грамотах того времени оно называется «Румынской землей» или «Угровлахией», позднее появляется название Валахия. Образованию этого государства благоприятствовала внешнеполитическая обстановка на юго-востоке Европы: после гибели хана Ногая Золотая орда была отвлечена борьбой с Ираном; в королевстве Венгрии вспыхнула феодальная анархия; Византия, Болгария, Сербия боролись между собой.

В этих условиях Басарабу удалось объединить существовавшие в юго-западных районах Карпато-Дунайских земель кнезаты и воеводаты в одно государство с центром в Куртя-де-Арджеш. Признав формально вассальную зависимость от венгерской короны, Басараб стремился проводить самостоятельную внешнюю политику, участвовал в нападениях татар, болгар и сербов на южные границы королевства Венгрии. В 1330 г. венгерский король Карл Роберт предпринял поход против валашского воеводы, но был вынужден отступить. Используя гористую местность, Басараб около местечка Посада устроил ловушку отступающим королевским войскам и выиграл сражение с ними.

Победа при Посаде способствовала укреплению власти воеводы в княжестве в борьбе против крупной знати, противившейся централизации. Опорой воеводы являлись свободные крестьяне-общинники, обязанные нести воинскую повинность и составлявшие войско в случае военной опасности.

При преемниках Басараба Николае Александру (1352—1364) и Владиславе Влайку (1364—1372) расширяется территория княжества, растет его политический вес, о чем говорит учреждение в 1359 г. в Куртя-де-Арджеш «угровлашской» митрополии. Упрочение внутреннего положения княжества побуждало валашских воевод к проведению самостоятельной политики, что встречало противодействие венгерской короны, стремившейся к укреплению своего сюзеренитета в Карпато-Дунайских землях. Попытки валашских воевод добиться самостоятельности успеха не имели: в сражении с венграми погиб Влайку; тщетными оказались усилия воевод Раду I (1377-1383) и Дана I (1383-1386).

В Восточном Прикарпатье в середине XIV в. возникло другое государство, называвшееся в источниках «Молдавская земля». Центром его формирования был бассейн реки Молдовы. Здесь в XII—XIII вв. выросло влашское население за счет притока влахов из Трансильвании и других областей Прикарпатья, входивших в состав королевства Венгрии. В начале XIV в. Восточное Прикарпатье оказалось также под властью венгерских королей, превративших эту область в свой домен, управлявшийся наместниками.

Недовольное правлением венгерского наместника местное население поддержало восстание влахов входившей в королевство Венгрия области Марамуреша, выступивших против попытки короля упразднить их автономию. Во главе восставших встал воевода Богдан, который в 1359 г. с частью влахов переселился в район Молдовы и установил свою власть на большей части территории Восточного Прикарпатья. Богдан объединил существовавшие здесь политические образования влахов в единое государство и в 1365 г. добился признания его независимости Венгрией.

При преемниках Богдана происходит дальнейшая консолидация Молдавского княжества. Большое значение для укрепления нового государства на юго-востоке Европы имела победа русских над татарами на Куликовом поле (1380 г.), заставившая Золотую Орду оттянуть свои силы из Нижнего Подунавья.

Валашское и Молдавское княжества сформировались как монархии во главе с воеводой, который титуловал себя также господарем. Господарь избирался собранием светских и духовных феодалов, которое решало и важные государственные вопросы — объявление войны и мира, отношений с иностранными державами. Как правило, власть наследовалась представителями правящих фамилий. Но поддержка отдельными группами феодалов разных претендентов на престол приводила к частым феодальным распрям и междоусобным войнам. Власть господаря ограничивалась боярским советом, в который входили наиболее влиятельные и родовитые феодалы, а также служилые бояре. Управление княжеством осуществлялось посредством двора во главе с дворником и канцелярии, находившейся в ведении логофета, являвшегося и хранителем печати. При дворе и канцелярии состоял штат боярских чинов, ведавших разными государственными делами.

Административно княжества были разделены на округа во главе с назначаемыми господарем пыркалабами, которые представляли власть на местах, осуществляли судебные функции. Возглавлял судопроизводство сам господарь. Судебные дела велись на основе обычаев земли, зафиксированных «волошским правом». В судопроизводстве княжеств долгое время сохранялся обычай соприсяжничества; главной мерой наказания были штрафы. Основу военных сил составляли господарские и боярские дружины из служилых людей, т.е. «малое войско». В периоды войн путем призыва крестьян собиралось «большое войско». Опорой господарской власти служила и православная церковь в княжествах, пользовавшаяся автономией при формальной зависимости от Константинопольской патриархии.

Складывание государственности стимулировало процесс феодализации в княжествах. Проявившиеся в ходе этого процесса особенности в каждом из княжеств были обусловлены различным уровнем развития феодальных отношений на территориях, где они сложились. В Валахии ко времени образования государства уже была сильная феодальная знать, сосредоточившая в своих руках значительную часть земель — этим объясняются небольшие размеры домена валашского господаря. В данных условиях формирование частного землевладения за счет господарских пожалований здесь было ограничено. Главным источником его пополнения оказывались общинные земли. На территории Молдавского княжества, где феодальная знать не была еще значительной, господарь имел обширные земли. В данном случае складывание владений светских и церковных феодалов происходило преимущественно за счет господарских земельных пожалований.

К концу XV в. в обоих княжествах оформление частнофеодального землевладения завершается. В ходе этого процесса сформировались классы феодалов и феодально-зависимого крестьянства. По сравнению со странами Западной, Центральной и Восточной Европы этого времени размеры частновладельческой ренты в княжествах были незначительными. Основным ее видом был оброк продуктами в размере десятины. Барщинные работы ограничивались двумя—шестью днями в году и состояли главным образом из сенокошения, извоза, ремонта мельниц, ухода за прудами и озерами.

Сравнительно выше были масштабы государственной эксплуатации частновладельческих крестьян (подворный налог — бир, десятина натурой с различных отраслей крестьянского хозяйства, выполнение отработок, связанных со строительством и ремонтом дорог, заготовкой дров и т.д.). Государственные крестьяне несли такие же повинности в пользу государства, но в больших размерах. Денежная рента большого распространения не имела.

Церковные феодалы в княжествах пользовались значительным податным и судебным иммунитетом. Светские вотчинники, хотя формально и обладали правами сбора податей и суда над своими подданными, были ограничены государственной властью в осуществлении своих финансовых и судебных функций. Это обусловило то обстоятельство, что развитие феодальных отношений в княжествах не привело к политической раздробленности.

Образование Валашского и Молдавского государств ускорило процесс отделения ремесла от сельского хозяйства на территориях их формирования. Возникали новые торгово-ремесленные поселения, перераставшие в города. Городское население состояло главным образом из ремесленников и торговцев. Проживали здесь феодалы и духовенство, а также крестьяне. Многие горожане занимались земледелием и несли государственные повинности. Города пользовались некоторым самоуправлением. Во главе их находился городской совет из двенадцати членов, деятельность которого контролировалась входившим в него представителем господаря.

Развитие ремесла шло по линии специализации, о чем говорит существование многочисленных профессий — скорняков, ткачей, портных, сапожников, кузнецов и т.д. В XIV—XV вв. ремесленное производство было мало связано с рынком, большинство ремесленников работало на заказ. Однако потребности внутреннего обмена стимулировали развитие торговли в городах. Главной ее формой становятся ярмарки, где крестьяне начинают сбывать свою продукцию и покупать необходимые изделия ремесла.

Развитию внешней торговли княжеств способствовало соседство с Причерноморьем, где скрещивались международные торговые артерии, связывавшие европейские страны с Востоком. После завоевания османами Малой Азии важное значение в XV в. приобрел «молдавский торговый путь», по которому шли через Молдавское княжество восточные товары в Валахию, Трансильванию, на Львов и далее в Центральную и Западную Европу. Транзитная торговля стимулировала внешние связи княжеств. Особенно оживленными были торговые отношения молдавских и валашских городов со Львовом и трансильванскими городами Брашовом, Сибиу, Бистрицей. Ввозились в княжества преимущественно ремесленные изделия, а вывозились скот, продукты сельскохозяйственного производства. Большую роль во внешней торговле княжеств играли иностранные купцы — особенно генуэзцы, а также немцы, армяне и др., находившиеся под покровительством властей и получавшие от господарей торговые привилегии. С XV в. в торговле начинают участвовать и местные купцы.

Процесс феодализации, сопровождавшийся установлением феодальной зависимости крестьян, встречал сопротивление с их стороны. Крестьяне отказывались от выполнения повинностей, захватывали земли бояр и монастырей. Широко распространилось бегство за границу. Молдавские крестьяне переселялись на украинские земли, входившие тогда в состав Польши. Крестьяне из Валахии уходили в Карпатские горы и за Дунай. Крестьянские волнения перерастали иногда в открытые выступления. В 1490 г. вспыхнуло антифеодальное восстание молдавских и украинских крестьян в пограничных с Польшей районах, которое возглавил «Волошин» Муха. Классовый протест крестьянства и городских низов находил выражение также в распространении религиозных ересей богомильства и гусизма, проникавших из соседних Болгарии и Чехии.

В конце XIV в. над Валахией нависла османская угроза. В этих условиях господарь Мирча Старый (1386—1418) принял меры по стабилизации экономики княжества и укреплению своей власти. Чтобы упрочить внешнеполитическое положение княжества, Мирча наладил отношения с молдавским господарем Петром I Мушатом и польским королем Владиславом Ягеллоном, укрепил крепости на южных границах.

В битве с османами при Ровине Мирча осенью 1394 г. одержал победу. Но крупное валашское боярство, противившееся усилению господарской власти, было готово подчиниться султану. Когда в мае 1395 г. османские войска вторглись в Валахию, ставленнику бояр Владу по прозвищу «Узурпатор» удалось сместить Мирчу. При поддержке венгерского короля и трансильванского воеводы Мирча сумел вернуться на валашский престол. Воспользовавшись временным ослаблением Османской империи в начале XV в., он предпринял успешные военные акции против султана и вернул захваченные им в 1393—1396 гг. территории княжества. Тем не менее в 1417 г. Мирча был вынужден согласиться на уплату дани Порте.

После смерти Мирчи в Валахии начинается период длительной политической неустойчивости. Борьба различных группировок валашского боярства за власть, искавших поддержки извне, создавала условия для вмешательства королевства Венгрии и Османской империи, соперничавших за утверждение своих позиций в Юго-Восточной Европе. Османское влияние в княжестве усиливается при господаре Александре I Алдя (1431—1436). Провенгерски настроенным боярам удалось посадить на престол сына Мирчи Влада, по прозвищу Дракул (Дьявол) (1436—1446). Но вскоре Влад перешел на сторону Порты. Вступление войск трансильванского воеводы Яноша Хуньяди на территорию Валахии в ходе борьбы с султаном побудило, однако, господаря принять участие в антиосманских действиях. Последовала расплата, Дракул был убит.

Влад Цепеш (1456—1462), занявший валашский престол при поддержке Яноша Хуньяди, жестоко расправлялся с оппозиционным крупным боярством, часто приказывая сажать своих противников на кол, за что и получил прозвище Цепеш — Колосажатель. Во внешней политике Цепеш ориентировался на Венгрию. Чтобы расправиться с неугодным господарем, султан Мехмед II в 1462 г. вторгся с войсками в Валахию. Недовольное централизаторской политикой крупное боярство пошло на сговор с османами и поддержало ставленника Порты на престол брата Цепеша Раду Красивого (1462—1476), который стал послушным данником султана. Попытки молдавского господаря Штефана III Великого утвердить своего ставленника в Валахии и сделать ее союзницей в анти-османской борьбе оказались безрезультатными. В правление Влада Кэлугэра — «Монаха» (1482—1495) Валахия полностью подчиняется Порте. Предательская политика крупного валашского боярства привела к тому, что к концу XV в. Валахия оказалась в вассальной зависимости от Османской империи. Султан узаконил свое право утверждать господаря и обязывал его ежегодно лично доставлять ему дань, а также участвовать с войском в османских подходах.

Для Молдавского княжества османская угроза возникла позднее. Сменивший Богдана на молдавском престоле господарь Лацку (1365—1374), а затем Петр I Мушат (1374—1392) проводили политику укрепления центральной власти, отвечавшую интересам политической консолидации класса феодалов и защиты княжества от внешней опасности. В 1387 г. Петр I признал вассальную зависимость от польского короля, который обязывался защищать княжество, а господарь должен был в случае войны оказывать помощь сюзерену. Значительных успехов в централизаторской политике достиг господарь Александр Добрый (1400—1432). Для укрепления внешнеполитического положения княжества большое значение имело завоевание им порта Килии в устье Дуная.

Начавшаяся после смерти Александра Доброго борьба боярских группировок ослабила центральную власть (до 1457 г. сменилось 14 господарей), усилила могущество крупного боярства, ухудшила международное положение княжества. Венгерские короли не оставляли надежду на восстановление своей власти в Восточном Прикарпатье. На северо-восточных границах княжества не прекращались нападения татар из Крыма, возрастала османская опасность. По мере усиления влияния Порты в Валахии османская, угроза стала реальной и для Молдавского княжества, особенно после завоевания Мехмедом II Константинополя в 1453 г. В условиях боярских междоусобиц господарь Петр III Арон осенью 1455 г. был вынужден согласиться на уплату султану дани.

Сместивший Петра III Штефан III Великий (1457—1504), опираясь на среднее боярство и военно-служилое сословие, города и церковь, прибегая к компромиссу с крупными боярами и расправляясь с их оппозиционными группами, добился упрочения своей власти. Для защиты от внешней опасности он создал сильную армию, построил сеть крепостей и пограничных укреплений. Имея в виду планы королевства Венгрия по восстановлению своих прежних вассальных территорий, Штефан принес присягу польскому королю. Обострению молдавско-венгерских отношений способствовал и вторичный захват господарем в 1465 г. крепости Килии, уступленной в 1448 г. венгерской короне.

В 1467 г., воспользовавшись тем, что Штефан имел связи с восставшими против короны трансильванскими феодалами, венгерский король Матьяш Корвин предпринял поход на Молдавское княжество, однако, потерпев поражение в сражении при Байя, вынужден был отступить.

В 1470 г. Штефан выступил против валашского господаря Раду Красивого, вассала Венгрии и данника Порты. Стремясь сделать Валахию союзницей, Штефан в течение нескольких лет вел борьбу за утверждение на валашском престоле своего ставленника. Эта борьба привела его к конфронтации с Османской империей. В 1473 г. он отказался от уплаты дани Порте. В ответ на это в конце 1474 г. многочисленное османское войско во главе с румелийским бейлербеем Сулейман-пашой вступило на территорию Молдавского княжества. Применив тактику «выжженной земли», Штефан нанес неприятелю поражение у Васлуя (10 января 1475 г.).

Молдавский господарь понимал, что остановить новый натиск османов можно только совместными усилиями европейских стран. Но, занятые своими проблемами, они были заинтересованы в мирных отношениях с Портой. Польский король также начал переговоры с султаном, которые закончились заключением мира в 1476 г. Это заставило Штефана признать в 1475 г. венгерский сюзеренитет. После захвата в 1475 г. Каффы, Мангупа и подчинения Крыма султан Мехмед II сам двинулся в 1476 г. на Молдавское княжество, но решающего успеха так и не сумел добиться. В османской армии начались голод, чума. Весть о приближении венгерской помощи заставила султана отступить.

Общие интересы в противодействии планам польских Ягеллонов сблизили Штефана с Русским государством. Важное значение для укрепления молдавско-русских связей имело бракосочетание в 1483 г. его дочери Елены с сыном Ивана III Иваном.

В 1483 г. Венгрия договорилась с Портой о мире, который закрепила в 1485 г. Новый султан Баязид II возобновил экспансию против Молдавского княжества и в 1484 г. захватил крепости Килию и Белгород. Внешнеполитическое положение княжества осложнилось. Соседние европейские правители, установив мир с Портой, были заняты соперничеством друг с другом. Валахия оказалась в вассальной зависимости от Османской империи. Внутри княжества оппозиционное боярство открыто выступало за мир с Портой. В этих условиях Штефан вынужден был во второй половине 80-х годов XV в. сохранять мирные отношения с султаном и платить ему дань.

Чтобы избежать окончательного подчинения османам, Штефан Великий использовал конфронтацию Венгрии и Польши с Османской империей, признавая себя вассалом то польского, то венгерского короля. В то же время господарь учитывал польско-венгерское соперничество за право сюзеренитета над Молдавским княжеством, что давало ему возможность действовать в интересах сохранения его самостоятельности. Это позволило Штефану отразить нападение польских войск во главе с королем Яном Ольбрахтом на Молдавское княжество в 1497 г. и содействовать османо-татарским вторжениям в 1498 г. на территорию Польши. Но когда Венгрия и Польша заключили в 1498 г. антиосманский союз, Штефан присоединился к нему, заключив в 1499 г. мир с Яном Ольбрахтом.

Изменившаяся в связи с военными успехами османов в начале XVI в. международная ситуация на юго-востоке Европы заставила молдавского господаря сохранять мирные отношения с Портой. При преемниках Штефана угроза подчинения княжества Османской империи возрастает. К середине XVI в. Молдавское княжество также оказывается в вассальной зависимости от султана.

Территории, населенные предками современных албанцев — иллирийцами, находились на крайнем западе Византийской империи. Такое их местоположение, с одной стороны, ограничивало возможности вмешательства Константинополя в повседневную жизнь этой окраины империи, а с другой — в случаях конфликта империи с внешним миром — превращало эти районы в театр военных действий. Таким образом, слабые социально экономические связи с центром империи в сочетании с разрухой, периодически причиняемой войнами и нашествиями, сдерживали развитие этих районов, вели к устойчивости родоплеменных отношений. Формально территория будущей Албании входила, хотя и с длительными перерывами, в состав Византийской империи до середины XIV в.

Миграционные процессы на Балканах и массовое поселение славян в VI—VII вв., в частности, изменили этнический состав населения, иллирийские племена были оттеснены в горные районы. Оставшиеся в долинах компактные поселения иллирийцев сохраняли свою общинную организацию и относительную самостоятельность в самоуправлении, «откупаясь» от завоевателей уплатой дани. Славяне, обладавшие более высокой культурой земледелия, способствовали развитию этой отрасли хозяйства у иллирийцев, занимавшихся ранее главным образом скотоводством. Свидетельством этого являются заимствованные албанцами из славянских языков и сохранившиеся до наших дней сельскохозяйственные термины, названия феодальных держаний, некоторых категорий крестьян и т.д.

К периоду раннего средневековья восходит начало образования албанской народности, получившей свое название по имени одного из иллирийских племен албанов. В VII в. в византийских хрониках еще встречаются упоминания об иллирийцах, а уже с XI в. жители этих районов стали называться арберийцами, или арбрешами, а территория — Арбрией, Арбаноном, Албаноном. По всей вероятности, с этого же времени ведет свое происхождение самоназвание албанцев — шкиптары, т.е. «люди, говорящие правильно, на правильном языке».

Зарождение феодализма в Албании принято датировать VIII—XI вв., исходя из общепринятой для всего региона периодизации. При устойчивом сохранении родоплеменных отношений в горных районах происходила трансформация родовой общины в сельскую территориальную в долинах рек и около приморских городов, находившихся в зависимости от Венеции. Внутри общины развивался процесс дифференциации, а следовательно, созревали условия для ее распада.

При новом военно-административном фемном устройстве Византийской империи албанское население входило в состав фем Дурреса и Никополя. Однако принадлежность этих территорий Византии была во многом формальной, ибо западные районы империи чаще всего подвергались нападению извне. Кратковременные, но опустошительные набеги арабов сменились сравнительно длительным пребыванием Албании в составе Болгарского государства в конце IX — начале XI в. С этим периодом связано распространение христианства, проповедниками которого стали ученики и последователи Кирилла и Мефодия — Климент и Наум.

После разгрома Первого Болгарского царства в 1018 г. был восстановлен византийский суверенитет, но ненадолго. Набеги норманнов и походы крестоносцев вновь нарушили мирные будни Адриатического побережья. Лишь в правление династии Комнинов положение стабилизировалось. Утвердилась система баштинного и прониарского условного держания, стали восстанавливаться старые города и строиться новые, допущение на Балканы венецианских купцов оживило торговлю и ремесла. Характерной особенностью албанских районов было то, что феодальные владения жаловались представителям местной знати, ибо она охотно служила в византийской армии. Это обстоятельство привело к тому, что по мере ослабления Византийской империи арбрешские феодалы стали приобретать все большую самостоятельность.

К концу XII в. относится возникновение первого государственного собственного албанского образования — Арберийского княжества, или принципата. Просуществовавшее четверть века, оно оставило о себе скудные свидетельства. Достоверно известны имена его правителей — архонта Прогона и «великого» архонта «пангиперсевеста» Димитрия — и некоторые перипетии сложных отношений с папством. Попавшее под власть Эпирского деспотата после Четвертого крестового похода, Албанское княжество восстановило свою шаткую независимость при Карле I Анжуйском, короле Сицилии (1272—1286), назначившем в город Дуррес своего наместника. В XIV в. Албания находилась под властью то анжуйцев, то византийцев, то сербов. Распространение власти Сербского государства Стефана Душана (см. выше) на большую территорию Балканского полуострова покончило навсегда с господством Византии над Албанией, длившимся девять с половиной веков. После распада Сербского государства на его обширной территории стали образовываться самостоятельные государства.

В XIV — начале XV в. феодальные отношения в Албании отличались большим разнообразием. Господствуя в прибрежных и равнинных районах, они уживались со значительными остатками родоплеменного строя в горных местностях. Обычные для Балкан того периода феодальные держания и владения (пронии, баштины, террени) светских феодалов соседствовали с обширными владениями религиозных учреждений, относившихся частично к православной, частично к католической церквам.

По мере развития феодальных отношений росли города. Албанские ремесленники славились искусством обработки железа и драгоценных металлов, производством оружия, шерстяных и шелковых тканей, резьбой по дереву и обработкой камня. Города Адриатического побережья Албании находились под властью Венеции. Они выполняли посреднические функции в торговле между Востоком и Западом. Некоторые из них чеканили свою монету. Развитые и процветающие города побережья почти не были связаны с внутренними районами. Венецианцы поддерживали эту разобщенность, усматривая в развитии внутренней торговой активности угрозу своему господству.

После смерти Стефана Душана на территориях, населенных албанцами, образовались независимые феодальные княжества, враждовавшие между собой. Во главе наиболее крупных из них стояли семейства Топия (южная ветвь носила имя Арианити), Балыпи, Музаки, Кастриоти и др.

Проникновение на Балканы турок-османов привело к захвату ими большей части албанских земель уже к 1417 г. горные районы были вынуждены признать вассальную зависимость от султана. Началось распространение военно-ленной системы. В 1431 г. на части земель, населенных албанцами, были созданы два санджака — Албания и Дибра, которые вошли в общую для завоеванных турками европейских территорий единицу — эялет Румелии. Владения албанских феодалов, признавших вассальную зависимость от султана (Балыни, Кастриоти и др.), не были включены в эти санджаки, а считались тимарами и носили имена их держателей. Тимары, как ранее пронии, давались условно, под обязательство несения военной службы в армии сюзерена, которым стал теперь турецкий султан. Они могли передаваться по наследству, если наследник брал на себя выполнение военных повинностей. Получение военных ленов не было связано на первых порах с обязательным переходом в мусульманство.

Ослабление центральной власти в Османской империи в первой четверти XV в. в результате династической-борьбы не было использовано албанскими феодалами, враждовавшими между собой, для ликвидации иноземного господства. Отдельные успешные выступления албанских феодалов против турецких гарнизонов не смогли повлиять на расстановку сил на Балканах. До начала 40-х годов XV в. успех сопутствовал завоевателям.

Остановка продвижения османов была связана с именами талантливого венгерского полководца Хуньяди Яноша и национального героя Албании Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Кастриоти (1405?—1468) был послан своим отцом Гьоном в качестве заложника ко двору султана Мурада II. Воспитанный в янычарском корпусе, он возвысился при дворе в качестве талантливого полководца и тогда получил имя Искендер в честь Александра Македонского (Искендер-бей, превратившееся в Скандербег). После смерти своего отца Скандербег наследовал в 1437 г. его тимар с центром в Круе (Центральная Албания). Немногие сохранившиеся свидетельства того времени говорят о том, что Скандербег готовился к борьбе против султана, устанавливая связи с его противниками. Случай представился в 1443 г., когда победа Хуньяди Яноша над армией султана под Нишем стала сигналом к выступлению балканских народов против захватчиков. С этого времени и до дня своей смерти в 1468 г. Скандербег руководил борьбой албанского народа за независимость.

Освободительная борьба албанского народа имела исключительное значение для истории Балкан того периода, да и для Южной Европы в целом. Замечательны ее организованность, а главное — народный характер. Силой обстоятельств крупный феодал Скандербег превратился в вождя народного ополчения, реорганизованного им затем в регулярную армию. Обладая незаурядным талантом государственного и военного деятеля, он хорошо понял ценность этой народной армии.

Борьба албанского народа получила большой международный резонанс. Сопротивление албанцев, нередко вынужденных сражаться один на один против жестокого завоевателя, было одной из причин, остановивших османское продвижение в Европу. Когда же это сопротивление было сломлено и армия Мехмеда Завоевателя наконец прорвалась к Адриатике, оказалось, что время было упущено. Предпринятая османами в 1481 г. попытка осуществить с албанской территории поход в Италию потерпела неудачу. Вот почему героическая борьба албанского народа XV в. навсегда вошла в историю страны как одна из самых ярких ее страниц, а руководитель народной борьбы Георгий Кастриоти Скандербег — как выдающийся национальный герой.

Глава VI ЦЕНТРАЛЬНОЕВРОПЕЙСКИЙ РЕГИОН В XII—XV вв.

Со второй половины XII в. и примерно до середины XIV в. в центрально-европейском ареале резко усиливается внутренняя колонизация за счет распашки лесов (в меньшей мере — осушения болот) и освоения менее пригодных для земледелия земель. Наибольшей интенсивности этот процесс достиг в Чехии, наименьшей в Венгрии, где он в описываемый период еще не завершился. Именно в это время сложилась густая сеть сельских поселений, более или менее равномерно охватывавшая основные территории центральноевропейских стран.

Однако изменения в сельскохозяйственной технике были не очень существенны: можно отметить лишь использование на ряде территорий плуга вместо рала (в том числе и тяжелого плуга, способного производить глубокую вспашку) и вообще более широкое применение железных орудий, в значительной мере городского производства. Можно отметить также более частое использование наряду с волами и коней в качестве тягловой силы. Большие изменения произошли в системах земледелия. Именно в XIII—XIV вв. в основных земледельческих районах Чехии и Польши стала господствующей система регулярного трехполья (в королевстве Венгрия в этот период она получила лишь некоторое распространение) с установившимся порядком чередования культур и принудительным севооборотом. Главными зерновыми культурами оставались, как и ранее, рожь и овес, удельный вес пшеницы возрастал лишь на особенно хороших почвах. К этому же времени относятся первые данные об удобрении полей и высевании стручковых (прежде всего гороха) не только на огородах, но и на полях.

Все эти перемены происходили в условиях общего развития товарно-денежных отношений и формирования наряду с сетью сельских поселений сети городов, потребности которых налагали отпечаток на развитие отдельных отраслей сельского хозяйства. Так, в пригородных деревнях выделилась категория крестьян, специализировавшихся на снабжении горожан овощами. Наметившееся расширение сельского овцеводства было также стимулировано потребностями городского сукноделия. Наконец, следует отметить появление в регионе определенных элементов географического разделения труда: например, начавшийся вывоз хлеба из Чехии в Венгрию, откуда в Чехию поступал скот.

Происходили и значительные перемены в социальном положении сельского населения. В XII — начале XIII в. шел интенсивный рост как церковного, так и светского феодального землевладения за счет государственных земель — и путем пожалований правителей, и путем узурпации, а затем хозяйственного освоения пустующих земель, лесов и т.д. Для первой половины XIII в. источники содержат сведения о существовании наряду с церковными крупных латифундий светских магнатов, в состав которых в ряде случаев входили даже «грады». Так значительная часть свободных общинников и даже «служилого» населения, являвшихся ранее объектом эксплуатации со стороны государства, стала объектом эксплуатации отдельных феодалов-землевладельцев.

Последствия этих перемен оказались весьма значительными. Во-первых, с переходом тех или иных земель в руки феодалов утверждалась их собственность на эту землю, а личная свобода крестьян ущемлялась с их прикреплением к земле. Во-вторых, пожалования сопровождались предоставлением феодалам судебного и податного иммунитета, постепенно все расширявшегося. Таким образом, происходило превращение переданных феодалам земель в типичную феодальную вотчину-сеньорию, а проживавшего в них населения в феодально-зависимых крестьян.

Наиболее важные практические перемены для крестьян были связаны с организацией феодалами своего домениального хозяйства. В связи с этим в общей сумме крестьянских повинностей возрастал удельный вес отработок. Феодалы — светские и церковные — стремились распространить отработки и на те группы сельского населения, в частности различные категории «служилых», которые ранее обладали привилегированным статусом и не исполняли подобных повинностей в пользу государя. Подобные попытки вызывали энергичное сопротивление со стороны крестьян, поэтому конфликты были неоднократно предметом судебного разбирательства с участием высших государственных сановников.

В XII — начале XIII в. усилилась и эксплуатация крестьян со стороны церковных учреждений, к этому времени по примеру других католических стран в государствах Центральной Европы была введена церковная десятина, взимавшаяся натурой с каждого крестьянского хозяйства в размере 1/10 урожая.

Была, однако, и другая тенденция в эволюции феодальной вотчины того времени. В условиях развития товарно-денежных отношений и появления городов возрастала заинтересованность феодалов в увеличении доходов. Отсюда их стремление привлечь на свои земли колонистов, которым приходилось обеспечивать благоприятные условия держания. Уже во второй половине XII в. в составе населения центральноевропейских сеньорий можно выделить небольшие слои так называемых «госпитов» (по-славянски — «гости») — колонистов, севших на землю сеньора по соглашению с ним. Отличительными чертами такого держания были личная свобода и денежная рента.

Эти формы держания приобрели значительное распространение (при активном использовании иностранных образцов) с начала XIII в., когда государственная власть центральноевропейских стран и феодалы, духовные и светские, попытались привлечь в широких размерах для заселения своих территорий иностранных колонистов, по большей части немцев. Поэтому новые формы держания получили наименование «держания на немецком праве» (которое правильнее было бы называть «правом немцев», так как идентичных норм права в самой Германии не было).

Складывавшаяся система отношений оформлялась соглашением, которое первоначально заключалось устно, а с середины XIII в. оформлялось при помощи письменного договора. Договор этот фиксировал передачу крестьянам земли в наследственную аренду, и их держания обозначались поэтому как держания на «эмфитевтическом праве». При исполнении взятых крестьянами на себя обязательств им гарантировалось наследственное пользование наделом и (в известных пределах) свобода распоряжения им. При заключении соглашения выделенные крестьянам наделы обмерялись, а причитавшиеся с них повинности фиксировались в постоянном размере с определенной меры площади — идеального надела (лана). Среди крестьянских повинностей доминирующее место занимала денежная рента, а роль отработок и взносов продуктами была второстепенной. Даже десятина частично переводилась на деньги. Еще одной особенностью новых отношений было юридическое признание самоуправления общины и общинного суда, имевшего право самостоятельно рассматривать дела так называемой «низшей юстиции».

Когда начались приглашения иностранных колонистов, правители и отдельные феодалы вовсе не намеревались пересматривать свои отношения с массой местного крестьянского населения. Однако этим планам помешала классовая борьба подданных, особенно эффективно использовавших в период колонизации такую ее форму, как бегство. Понимание, что без уступок крестьянам доходов увеличить не удастся, и нужда в деньгах, становившаяся с развитием товарно-денежных отношений все более острой (за переход на «эмфитевтическое право» жители старых поселений уплачивали, в отличие от колонистов, единовременно крупные денежные суммы), заставили правителей, а также светских и духовных феодалов пойти на превращение в держателей на «эмфитевтическом праве» значительной части и местного населения. Одновременно держания на местном праве во многом приблизились к положению держаний на «эмфитевтическом праве», от которых в XIV в. они отличались главным образом отсутствием письменного договора.

Одним из важнейших итогов происходивших социальных процессов было практическое исчезновение слоя несвободных — потомков невольников эпохи раннего феодализма, да и вообще восходивших к этому времени различных сословных градаций в среде сельского населения. К XIV в. образовался единый в правовом отношении крестьянский класс (в Польше «кметы», в Чехии «седлаки», в Венгрии «иобагионы»). Лица, входившие в его состав, различались между собой не по юридическому статусу, а по имущественному положению.

В условиях втягивания крестьянского хозяйства в товарно-денежные отношения имущественная дифференциация в среде крестьянства, существовавшая в какой-то степени и ранее, определенно углубилась. Наметилось выделение сравнительно немногочисленной группы богатых крестьян, активно участвовавших в торговле зерном и скотом.

Основную массу населения составляли держатели, владевшие, как правило, полным или половинным наделом. Наряду с ними может быть выделена группа малоземельных крестьян, владевших лишь небольшим участком земли и домом или только домом и частично подрабатывавших в хозяйстве господина или у богатых крестьян (в Польше и Чехии этот слой крестьян был известен под наименованиями «загродники», «халупники», в Венгрии — «желлеры»). Наконец, в источниках упоминаются и работники, проживавшие по чужим дворам и вовсе не имевшие своего хозяйства (в Польше и Чехии они обозначались старым термином «челядь», в Венгрии, по-видимому, и на эту прослойку распространялось название «желлеры»). Дворы малоземельных составляли сравнительно небольшую часть крестьянских усадеб, численность же прослойки работников источники определить не позволяют. Часть таких работников, проживая на господском дворе, использовалась для работы в господском хозяйстве, которое в XIII—XIV вв. было сравнительно невелико и рассчитано на удовлетворение потребности в продовольствии феодала и его семьи. Для основной массы держателей отработки, как правило, не превышали одной-двух недель в году.

Описанные здесь процессы охватили не всю территорию Центральной Европы. Даже в Чехии, где они отличались наибольшей интенсивностью, известны крупные имения, где не было перевода крестьян на новое право, а отработки достигали нескольких дней в неделю. Кроме того, имеющиеся источники освещают в основном положение во владениях государей, крупных феодалов и церкви. В имениях мелких и части средних феодалов, как полагают некоторые исследователи, существенные перемены вообще могли не иметь места.

В различных странах переход на денежную ренту происходил с разной степенью полноты. В Чехии во многих случаях натуральные взносы приобрели полусимволический характер, вносились скорее не для удовлетворения потребностей, a «in signum dominii» (в знак подчинения господину). По отношению к Польше этого уже утверждать нельзя, а в Венгрии роль натуральных взносов была вообще более значительной.

Эти оговорки не могут, однако, изменить главного вывода: в Центральной Европе XIII—XIV вв., как и в Западной в XII—XIII вв., произошли важные социальные изменения, которые привели к улучшению социально-правового положения крестьян, упрочению их прав на свое владение и укреплению хозяйственной самостоятельности крестьянского хозяйства. Подобные изменения, в свою очередь, способствовали росту производительных сил, увеличению продуктивности хозяйства и товарных излишков, развитию товарообмена между городом и деревней.

Центральноевропейское держание на «эмфитевтическом праве» можно признать принципиально однотипным с французской цензивой. Однако если во Франции освобождение сервов и создание цензивы сопровождались ограничением сеньориальной юрисдикции и распространением в той или иной мере на земли феодалов и их держателей сферы действия государственных органов, то в странах Центральной Европы одновременно с процессом внутренней колонизации и создания держаний на «эмфитевтическом праве» шел процесс перехода в руки феодалов сначала низшей, а затем и высшей юрисдикции над подданными.

Данное обстоятельство приобретало особое значение, когда со второй половины XIV в. стали намечаться перемены в характере аграрных отношений в Центральной Европе. Перемены эти вызывались сходными причинами, но по-разному проявлялись в отдельных странах. Важнейшим фактором было завершение во многих районах процессов внутренней колонизации, что ограничивало возможности повышения доходов путем освоения новой земельной площади. Имело значение и прогрессирующее обесценение монеты, в которой фиксировались размеры денежных платежей. Между тем потребности господствующего класса в обстановке развития товарно-денежных отношении не уменьшались, а, наоборот, увеличивались. И хотя феодалы так и не пошли в массовом порядке на общий пересмотр заключенных договоров и повышение размеров ренты, они пытались увеличить свои доходы иным образом.

Рассматривая положение в целом, можно выделить пути, по которым пошли феодалы. Один из них, наиболее полно осуществившийся в Чехии, состоял в том, чтобы повысить доходы с держаний на «эмфитевтическом праве», формально не нарушая имеющиеся соглашения. Это достигалось с помощью «перемера» полей, в результате чего увеличивалось число наделов, с которых должна была поступать установленная договором рента, а также благодаря взиманию разного рода чрезвычайных сборов (или «помощи»), имевших способность превращаться в постоянные налоги. Наконец, были ужесточены санкции за нарушение договора — неаккуратная уплата давала основание для увеличения повинностей в несколько раз.

Другой путь заключался в возврате от теряющих ценность денежных платежей к натуральным поборам. Такая тенденция может быть прослежена на венгерском материале, где эти поборы внедрялись с помощью общегосударственных актов. Так, в 1351 г. был введен новый побор в пользу землевладельцев — «девятина» — девятая часть всех плодов и вина а по закону 1397 г. в собственность феодала отходила треть выловленной рыбы. Еще один путь — в создании собственного, производящего на рынок хозяйства феодалов, что и дало бы возможность резко увеличить доходность их имений. Хронологически ранее всего дворянское предпринимательство проявилось в такой отрасли, как рыболовство, например в Чехии. Эта практика касалась крестьян в основном лишь постольку, поскольку их усилиями создавались пруды для разведения рыбы. Более глубоко затрагивало взаимоотношения крестьян и феодалов создание последними собственного зернового хозяйства в целях продажи его продуктов на рынок. Подобное хозяйство основывалось на барщинном труде крестьян и зачастую создавалось на отобранной у них земле.

Отдельные попытки создать подобное хозяйство там, где для этого были благоприятные условия, предпринимались в конце XIV—XV в. по всему Центральноевропейскому региону, но широкий размах они приобретали прежде всего там, где стремления феодалов к повышению доходности своего хозяйства совпадали с международной экономической конъюнктурой. Интенсивное экономическое развитие ряда стран Западной Европы (прежде всего Нидерландов) привело к выделению ряда районов с повышенной плотностью городского населения, потребности которого в продовольствии (прежде всего хлебе) не могли быть удовлетворены местной деревней. Тем самым создавался новый емкий рынок сбыта сельскохозяйственных продуктов из тех частей Европы, где они не поглощались полностью местным рынком. Разумеется, такая возможность могла быть реализована там, где имелись удобные (в то время преимущественно водные) пути доставки этих продуктов в районы потребления. Применительно к такому району, как Нидерланды, речь могла идти в первую очередь о землях у южного побережья Балтийского моря. С конца XIV до конца XV в. ареал земель, на которые оказывала воздействие эта конъюнктура, расширялся, захватив в Центральноевропейском регионе польские земли.

О становлении здесь в широких размерах фольварочно-барщинного хозяйства убедительно говорят данные о происходившем с конца XIV в. росте отработок, которые уже начинают измеряться не числом дней в году, а числом дней в неделю. Статут князя Януша Мазовецкого 1421 г. устанавливал общую для всего княжества норму барщины — один день в неделю с полного надела («лана»), а в церковных имениях Малой Польши, по данным, собранным Яном Длугошем, отработки в ряде случаев достигали уже двух-трех дней в неделю. Резко возросли, в частности, транспортные повинности, так как крупные феодалы стремились сами доставить зерно в балтийские порты, не прибегая к посредничеству местных купцов. Начался также экспорт «лесных товаров», в которых нуждалось зарождавшееся промышленное производство Западной Европы. Все это вело к явлениям «феодальной реакции».

Закономерным следствием ухудшения положения крестьян в такой ситуации явилось усиление классовой борьбы в деревне. На начальном этапе «феодальной реакции» распространенной формой борьбы крестьян была жалоба в государственный суд на нарушение договора. Подобные жалобы иногда давали положительный эффект, но с течением времени все реже. Кроме того, подобный путь борьбы был нереален для крестьян, не обладавших письменными договорами. Важной формой борьбы становился уход крестьян из владений тех феодалов, где условия для их деятельности ухудшались. Он осуществлялся как в легальной (переход), так и в нелегальной (бегство) форме. Вопрос о крестьянском переходе и сыске беглых занимает большое место во второй половине XV в. в законодательстве всех трех центральноевропейских государств. Следует отметить, что речь шла не столько об ограничениях крестьянского перехода, которые имелись и раньше, сколько о явной тенденции к ликвидации самого этого обычая. Одновременно ряд актов упрощал процедуру сыска беглых и усиливал санкции за их прием. Стало также отвергаться практически признававшееся ранее за городами право оставлять в своих стенах беглых, проживших в них определенный срок. Интенсифицировались и такие более активные формы борьбы, как отказ от исполнения повинностей, нанесение ущерба барскому имуществу, разбои. По сравнению с предшествующим периодом подобные выступления крестьян против существующего порядка стали более массовыми.

Должно быть также отмечено массовое участие крестьян в гуситском движении, в особенности на его высшем этапе — на рубеже второго и третьего десятилетий XV в. Помимо самого факта активного участия крестьян в центральных социально-политических конфликтах этого периода, заслуживает внимания определенная их восприимчивость к проповеди уничтожения всего существующего порядка (разделения общества на сословия и государства) и установления равенства имуществ, исходившей от представителей левого крыла таборитов — идеологов городской бедноты. Крестьяне приняли участие не только в массовых паломничествах на «горы», организованных гуситскими проповедниками, но и в попытках создания укрепленных «лагерей» для «ревнителей божьей правды».

В наиболее известном из них, Таборе, где на начальном этапе его существования была предпринята попытка осуществить равенство имуществ на практике, поселились многие деревенские жители Южной Чехии. Много крестьян вошло и в состав «полевых войск» гуситов. Гуситские военные уставы фиксировали их право на получение определенной доли военной добычи. Однако в гуситском движении крестьянству не принадлежала ведущая роль, в нем оно не выступило как самостоятельная сила и не выдвинуло своих особых требований.

Для изучения высших форм классовой борьбы крестьянства в эпоху развитого феодализма особый интерес представляет крестьянское восстание в Трансильвании 1437—1438 гг. О том, чего добивались крестьяне, дает хорошее представление текст соглашения, заключенного в июле 1437 г. дворянами Трансильвании с крестьянскими представителями под давлением восставших. По этому соглашению крестьянам гарантировались право перехода и возможность свободно распоряжаться своим имуществом по завещанию, а их повинности должны были ограничиваться уплатой небольшой денежной ренты, натуральными приношениями полусимволического порядка и барщиной в размере одного дня в год. Наложенные на население натуральные поборы, такие, как «девятина» — девятая часть зерна и вина или десятина свиней и пчел, подлежали ликвидации. За соблюдением принятых решений должен был наблюдать особый орган — крестьянское собрание.

Содержание этого документа ясно показывает, что крестьянство боролось за сохранение позиций, завоеванных им в XIII—XIV вв., за ликвидацию всех новшеств, внесенных «феодальной реакцией», за создание условий для успешного развития самостоятельного крестьянского хозяйства. Вместе с тем само появление такого соглашения — яркое свидетельство размаха классовой борьбы и силы восставшего крестьянства. Оно было заключено после поражения, нанесенного трансильванским дворянам крестьянским войском, которое также сумело овладеть одним из главных центров области — г. Клужем. Восстание было подавлено лишь после ряда сражений, в которых крестьянам противостояли соединенные силы трансильванского дворянства и городов. Проявленное крестьянами умение воевать и организованность лишь отчасти могут объясняться участием в восстании на первом этапе мелкого дворянства. Немалую роль сыграло, по-видимому, само положение Трансильвании как пограничной области, подвергавшейся постоянным набегам турок, где, очевидно, вооруженная самооборона была обычной практикой.

На протяжении XII в., особенно в его конце, на территории Польши и Чехии шел процесс социально-экономической трансформации торгово-ремесленных центров («подградий») в города. Наиболее интенсивно развивались центры транзитной торговли (Краков, Прага). Городов было немного, но они были достаточно крупными. Можно говорить о едином типе центрально- и восточноевропейского крупного города XII в. (включая Древнюю Русь) как важного узла транзитной торговли, политического центра отдельных земель (княжеств).

Города находились в феодальной зависимости от князей, в пользу которых их жители несли ряд феодальных повинностей, принося княжеской казне значительный доход.

Не следует, однако, переоценивать экономическое развитие централь-европейских городов XII в. При цветущей транзитной торговле ремесло в них только начинало развиваться. Горожане продолжали заниматься сельским хозяйством как вспомогательным занятием, ибо доходы от ремесла не были достаточными. Специализация ремесленного производства находилась в зародыше. И хотя качество городской ремесленной продукции было выше, чем в сельском ремесле, но (за некоторыми редкими исключениями) ниже, чем в Западной Европе, и поэтому оно не было связано с внешней торговлей. В ней и в XII в., и позднее преобладала продукция сельского хозяйства. Эти особенности, объясняемые относительно поздним возникновением городов как торгово-ремесленных центров, обусловили отставание городов Центральной Европы от западноевропейских, а в результате и отсутствие у них эмансипационных стремлений.

В XIII в. города Польши, Чехии, Венгрии достигают более высокой степени развития. Наряду с внутренними причинами в этом сыграл роль и процесс так называемой внешней колонизации, охвативший все области экономической, социальной и политической жизни этих стран, в том числе городов. «Городская колонизация» выражалась в том, что пришедшие, в основном из Германии, «гости» («госпиты») основывали в этих странах свои города с письменно фиксированным правом по образцу городского права той земли, откуда они пришли, или же, что было намного чаще, поселялись в местных городах и предгородских поселениях, получая для них аналогичные правовые гарантии. «Городская колонизация» способствовала расширению торговых связей городов, прогрессу ремесленного производства и фактическому освобождению их от наиболее грубых форм зависимости от сеньоров.

По городскому праву, принесенному колонизацией, город оказывался лишь номинально зависимым от короля или князя, обладал судебным и податным иммунитетом, мог облагаться только денежным налогом, имел статус самоуправляющейся общины во главе с локатором-войтом, правда при наличии контроля представителя государя. Отрицательным результатом колонизации был приток в города иноэтничного (главным образом немецкого) населения, занявшего ключевые позиции во внутригородской жизни. Вскоре в городах началась борьба за полное самоуправление, закончившаяся в различных странах по-разному. Но почти везде место войта занял избираемый самими горожанами магистрат как орган самоуправления городской коммуны.

Внутренняя социальная структура города, как и в Западной Европе, была трехчленной: патрициат, ремесленники, беднота. Власть в городе находилась в руках немецкого патрициата, однако до XV в. в городах рассматриваемого региона не было открытого антагонизма между патрициатом и ремесленниками, что сглаживало формы борьбы ремесленников за участие в городском самоуправлении: во многих городах представители ремесленников мирным путем вводились в городской магистрат. Эта особенность внутригородской социальной борьбы отчасти объяснялась процессом колонизации, в ходе которого члены городской общины экономически, политически и в определенной мере этнически противостояли как единое целое окружающему местному миру, несмотря на существующее имущественное и социальное неравенство в их среде, отчасти более поздним и замедленным развитием города в регионе, вследствие чего там до XV в. еще не образовалась «плебейская оппозиция». В городах региона очень трудно отличить собственно социальную борьбу от столкновений разных этнических элементов, поскольку уже с XIV в. в большинстве городов Польши и Чехии часть ремесленников и городская беднота состояли из местного населения. Этническое напряжение внутри города, переплетавшееся с социальным, постепенно нарастало и вылилось в XV в. в ряде городов Чехии и Венгрии в крупные восстания.

Характерным признаком внутригородской социально-экономической жизни стали ремесленные цехи, по своей структуре, функциям и характеру эволюции не отличавшиеся от классического западноевропейского цеха. Все более усиливавшаяся цеховая регламентация и тенденция цехов к монополизации производства и сбыта в своих узкокорпоративных интересах приводили к напряженным отношениям между ремесленниками-производителями и потребителями их товаров, т.е. между ремесленниками разных цехов. За пределами города цеховая монополия вела к конфронтации горожан с сельским населением. Известное «право мили», исключавшее конкуренцию сельских ремесленников в городе и его ближайшей округе, в конечном счете тормозило развитие городского ремесла.

Город постепенно превратился в обособленную хозяйственную единицу, где вся основная продукция ремесла изготовлялась на месте, а торговля ею находилась в руках самих горожан. Приток высококачественных импортных товаров при качественном отставании собственного ремесла привел к утверждению ряда охранных мер против иностранных и иногородних купцов, передав торговлю с ними в руки местных купцов. Таким образом, наряду с купечеством, занимавшимся экспортом продукции сельского хозяйства, в городах появилась группа купцов-перекупщиков. Но там не сложился слой купечества, занимавшегося сбытом продукции местного ремесла вне рамок ближайших рынков. Развитие ремесла, способного проникать на более отдаленные рынки Западной Европы, не стало основой расцвета ни одного крупного города в регионе. Напротив, в крупнейшие процветающие города превратились те, которые издавна были центрами транзитной торговли (Прага, Краков, Вроцлав, ганзейские города Поморья). Ремесленная продукция центральноевропейских городов находила, однако, сбыт в Восточной и Юго-Восточной Европе. Но эти рынки были в руках купечества тех стран, куда эти изделия ввозились.

Особую категорию городов во всех странах региона представляли города — центры горнорудных разработок, где очень рано стал использоваться наемный труд, уже в XIV—XV вв. возникали элементы раннекапиталистических отношений, развивались острые социальные конфликты. Однако эти города оставались малыми анклавами в море феодальных отношений.

При отмеченных общих чертах развития города Польского, Чешского и Венгерского государств обладали в XIII—XV вв. рядом специфических черт и глубоких отличий. Наиболее экономически и особенно политически развитыми были города Чешского государства XIV в. (Прага, Кутна Гора, Брно, Вроцлав и др.). В Чехии возникла чрезвычайно густая сеть городов. Был основан огромный, даже по более поздним критериям, город — Новое Место Пражское. Большое развитие получили торговля и ремесло, достигшее значительной степени специализации. Существовали тесные торговые связи с городами соседних немецких земель. Несмотря на противодействие королевской власти укрепилась и приняла законченные формы цеховая система. Среди городов доминирующее положение занимала Прага — столица королевства, а при Карле IV и столица всей Германской империи. Подавляющее большинство городов было королевскими и лишь несколько — частновладельческими. Горожане в большинстве городов довольно рано выкупили «рихту» — институт королевского представителя в городах — и стали пользоваться полным самоуправлением. Города в Чехии не стали поддержкой королевской власти, очевидно, потому, что королевская власть не искала их союза, к тому же во внутренней политике Люксембургов иногда явно проявлялись антигородские тенденции. Постепенно города сформировались в третью политическую силу в стране после короля и шляхты. В XIV в. завершился процесс консолидации бюргерства в самостоятельное сословие. В конце XIV — начало XV в. шел постепенный процесс чехизации ремесленников и патрициата, что обостряло межэтнические отношения.

В городах существовали глубокие внутренние социально-экономические противоречия, что позволило им (прежде всего Праге) стать очагом гуситского движения. Города наряду с рыцарством были основной движущей силой этого движения. В ходе гуситских войн благодаря самостоятельной политике городов чрезвычайно вырос их политический вес и авторитет в стране, они стали непременными и активными участниками земских сеймов. К середине XV в. они прочно заняли место в сейме, обрели фактически полную независимость от королевской власти и значительно укрепили свое экономическое положение, поскольку оказались собственниками части бывших земельных владений католической церкви и бежавшего немецкого патрициата. Чешский город превратился в коллективного феодального сеньора. Города стремились к осуществлению в масштабах страны своих торгово-ремесленных монопольных интересов. Однако на этом пути было неизбежным столкновение с дворянством, не желавшим мириться с возросшей политической силой городов. К тому же монополистические тенденции городов в торговле препятствовали начавшемуся во второй половине XV в. подъему дворянского хозяйства и усилению его связей с рынком (см. выше). Столкновение между дворянством и городами также было неизбежным и на экономической почве.

Во внутреннем развитии города в результате гуситского движения произошла значительная демократизация городской жизни, исчез старый патрициат, возник новый за счет усилившегося бюргерства, несколько повысился жизненный уровень средних и низших слоев горожан, что привело к известной нивелировке имущественного положения и условий жизни городского населения. В городской политике главное место заняли цехи, получившие много мест в магистрате. В целом для послегуситского города XV в. характерны «вертикальная мобильность» горожан, демократизм, моноэтничность, консолидация на новой идеологической основе (гусизм), осознание своей силы бюргерством и вытекающие отсюда политические амбиции, хотя экономическое развитие оставалось на прежнем уровне.

В Польше роль городов была скромнее. Немецкий патрициат городов не был заинтересован в создании самостоятельного польского государства, ориентируясь на иностранные или уже германизировавшиеся политические центры. В XIV в. экономически окрепший польский город с развитой цеховой системой в политической жизни заявлял о себе тем, что поддерживал попеременно того или иного князя, стремясь при этом лишь к увеличению своих привилегий, и не содействовал формированию в Польше единого государства. Эмансипировавшиеся в XIV в. от власти сеньоров и добившиеся широкого самоуправления города, однако, попали в зависимость от воевод, не добились полной автономии и не получили представительства в сословном собрании — сейме, т.е. роль их в политической жизни страны была незначительной.

В XIV—XV вв. в польских городах развивалось и совершенствовалось ремесло, в частности ткачество, продукция его стала предметом экспорта. Значительных успехов достигла транзитная торговля и ее центры, входившие в Ганзу: Краков, Львов, Гданьск. Расширилась внутренняя торговля, усилилась роль ярмарок. Купцы из городов Польши начали самостоятельно вести заграничную торговлю. В конце XIV в. в результате перемещения торговых путей на Балтику, а также из-за упадка восточных торговых путей вследствие агрессии Османской империи начался бурный расцвет балтийских городов. Для старых торговых центров Польши главной стала внутренняя торговля, что привело к их экономическому ослаблению. Вместе с тем в XV в. шел интенсивный приток в города польского населения.

В Венгрии в связи с замедленностью социально-экономических процессов города были продуктом главным образом «внешней колонизации». Города основывались немецкими колонистами во второй половине XIII в. на месте старых торговых центров с колониями «госпитов». В Трансильвании города, основанные выходцами из Саксонии, появились в 1140-х годах. Особенностью Венгрии было то, что городские привилегии получили лишь поселения на территории королевского домена. В XIV в. некоторые венгерские города добились самоуправления, но в экономическом отношении оставались слабыми, в значительной степени сохраняли аграрный характер. Слой купечества был невелик, так как монополия внешней торговли принадлежала феодалам. Тем не менее в конце XIV в. в городах возникает цеховая система, что, очевидно, было связано с перенесением в венгерские города норм городской жизни Германии. В XV в. происходит некоторая интенсификация городского развития и увеличивается политическое влияние городов. Так, король в 1405 и 1432 гг. запрашивает мнение городов по экономическим вопросам. В государственном собрании города впервые стали участвовать в 1445 г., однако заседали в нем эпизодически и не выступали там как самостоятельная политическая сила. Число городов оставалось небольшим. Многочисленные рыночные местечки в Венгрии не имели тенденции к превращению в частновладельческие города. В XV в. в связи с расширяющимся притоком местного населения в городах возникло сложное переплетение социальноэтнических противоречий, приводивших в ряде городов (Жилина, Буда) к крупным выступлениям против немецкого патрициата, причем на территории современной Словакии (тогда составлявшей северную часть королевства Венгрии) эти движения были связаны с процессом демографического и социального роста словацкой народности, представители которой требовали права (наравне с венграми и немцами) участия в городской жизни. С середины XV в. города королевства начали приходить в полный упадок в связи с процессом натурализации венгерской экономики в целом.

Таким образом, несмотря на разный уровень экономического развития в разных странах, города всего региона характеризовались более отсталым ремесленным производством по сравнению с Западной Европой и отсутствием политического союза с королевской властью.

Во второй половине XI и в середине XII в. в политической жизни Чехии и Польши произошли заметные изменения. Оба ранее единых государства разделились на ряд княжеств во главе с членами правящего княжеского рода, которые вели постоянную борьбу за обладание столицей и политическое верховенство. Начавшаяся в этих странах «феодальная раздробленность» должна оцениваться как качественно иное явление по сравнению с феодальной раздробленностью некоторых стран Западной Европы после распада империи Каролингов. В период политического разделения Чехии и Польши на отдельные княжества процесс образования феодального землевладения и класса феодалов и оформления их привилегированного статуса находился лишь в начальной стадии, и не могла идти речь о превращении уже существующих сеньорий в самостоятельные владения. Здесь скорее имело место разделение централизованной ренты между региональными группировками формирующегося господствующего класса, возможное потому, что централизованная система эксплуатации в обеих странах полностью упрочилась. Образовавшиеся княжества оказались довольно стабильными политическими организмами, и в дальнейшем не произошло их распада на массу более мелких владений — в руках государственной власти продолжал находиться значительный фонд земель. Третье центральноевропейское государство — королевство Венгрия вообще не разделилось на уделы. Но это различие не помешало идентичности основных процессов развития во всех трех странах. Правда, обстановка постоянной борьбы между князьями создавала в Польше и Чехии более благоприятные условия для развития процесса формирования церковного и светского феодального землевладения, о котором говорилось выше.

Этот процесс был сходен с аналогичным процессом в других странах Европы, но отличался одной существенной особенностью: хотя здесь также в ряде случаев земельные пожалования светским феодалам были условными, это, во-первых, касалось далеко не всех пожалований, а, во-вторых, даже носившие первоначально условный характер быстро превращались в наследственную собственность аллодиального типа. С XIII в. практика пожалований на ленном праве использовалась в своих владениях отдельными магнатами и церковными иерархами, а с XIV в. их стала практиковать и государственная власть (как, например, в Чехии). Но подобные владения так и остались в конце концов второстепенным элементом социально-политических структур иного характера. В Центральной Европе не сложилось ни системы земельной собственности, основанной на ленных пожалованиях, ни производной от нее системы феодальной иерархии, основанной на вассально-ленных связях.

Как и в Западной Европе, в Центральной образование церковного и светского землевладения сопровождалось приобретением феодалами судебного и податного иммунитета. Предоставление такого иммунитета означало существенное изменение в функционировании сложившегося в период раннего феодализма аппарата центрального управления. Его компетенция по отношению к отдельным группам населения сокращалась, сокращались и поступавшие в его распоряжение доходы (натуральные и денежные) и «службы» с населения, имевшие целью удовлетворять коллективные потребности господствующего класса. Государственный аппарат утрачивал не только власть и доходы, но и очень важную общегосударственную функцию их распределения, хотя формально традиционные органы управления продолжали существовать и дальше в неизменном виде.

Изменился и социальный облик лиц, направлявших деятельность государственных учреждений. В XIII в. их немалый авторитет в глазах общества зависел не столько от должностного положения, сколько от размеров их земельных владений и клиентелы, а также от их родственных связей в среде формирующейся землевладельческой аристократии. Такие должностные лица не могли быть послушным орудием в руках монархии.

Эти особенности позволяют понять некоторые характерные черты политики центральноевропейских монархий в переломный период. Если первоначально они пытались при поддержке группировок господствующего класса, заинтересованных в сохранении системы централизованной эксплуатации, поставить определенные препятствия росту крупного землевладения, то в дальнейшем они перешли к созданию «домена», выделяя из массы еще оставшихся объектом централизованной эксплуатации земель определенные владения, освобождая их от всякого подчинения местным органам власти и всяких повинностей в их пользу и предназначая доходы с них исключительно на содержание двора. Частью такого «домена» являлись в планах правителей и наиболее значительные города, основывавшиеся на этих землях при участии государственной власти.

В XIII—XIV вв. в Центральной Европе сложились социальные и политические институты, характерные для периода развитого феодализма. По сравнению с ранним феодализмом не изменились существенно ни состав, ни специфические функции такой особой социальной группы, как духовенство. Однако ее положение в обществе стало иным. Прежде всего с XII в. духовенство решительно вышло за стены «градов», о чем свидетельствует масса храмов, построенных начиная с этого времени в сельской местности. Большая часть из них постепенно превращалась в приходские церкви. Деятельность духовенства охватывала теперь все население страны, что способствовало росту значения и престижа церкви в общественной жизни. Духовное сословие не только очень увеличилось численно, оно превращалось в сложную социальную структуру со все разраставшимся аппаратом управления. Благодаря многочисленным дарениям церковь приобрела собственных подданных и доходы. Одновременно с уменьшением удельного веса государственных форм эксплуатации ослабевало и значение данного источника поступлений для духовенства.

В этих условиях духовная иерархия стала тяготиться зависимостью епископов и соборов от центральной власти, а приходских священников от тех феодалов, на чьих землях и на чьи средства приходские храмы были построены. На очередь в странах Центральной Европы стал вопрос о проведении здесь реформ, аналогичных «грегорианским» в Западной Европе. Первая половина XIII в. отмечена во всех трех центральноевропейских государствах рядом конфликтов между церковной иерархией, которую поддерживало папство и часть крупных светских феодалов, и государственной властью.

В итоге к середине XIII в. намеченная программа церковных реформ была в основном реализована. Был установлен целибат, выборы епископов стали проводиться не светскими правителями, а капитулами, были утверждены подсудность духовных лиц только церковному суду, а также подчинение приходского духовенства власти епископов (с определенным ограничением прав светских патронов). К исключительной компетенции церковных судов были отнесены и некоторые дела, касавшиеся всех членов общества (о браке, о нарушении присяги, о ересях и др.). В деятельности церковных судов широко применялись нормы канонического права того времени. Наконец, одним из результатов реформ стало признание за владениями церкви полного судебного и широкого податного иммунитета.

Не менее значительные изменения произошли и в положении профессиональных воинов — milites (рыцарей) — эпохи раннего феодализма. На протяжении XII—XIII вв. развернулся процесс превращения их основной массы в феодалов-землевладельцев. Разумеется, при этом между обеими группами не всегда была полная преемственность: часть раннесредневековых milites, не сумевшая приобрести земельных владений с крестьянами, в особенности те из них, в статусе которых имелись элементы личной зависимости, не попала в состав формирующегося дворянского сословия и в конце концов влилась в ряды крестьянства. В некоторых случаях, однако, как, например, в польской Мазовии, преемственность была почти полной, и здесь в состав дворянства вошел довольно большой слой лиц, которые обрабатывали землю своим трудом (так называемая «загродовая шляхта»). Впрочем, и в этом варианте определяющим для положения члена господствующего сословия был статус привилегированного феодала-землевладельца.

Комплекс прав и обязанностей владельцев феодальных вотчин складывался довольно быстро, и есть основание полагать, что совокупность соответствующих норм ко второй половине XIII в. стала реальностью во всех трех центральноевропейских государствах. В королевстве Венгрия эти нормы были письменно зафиксированы уже в начале XIII в. (так называемая «Золотая булла» 1222 г.). В Чехии и Польше это было сделано лишь в законодательных актах XIV в. (привилегии короля Яна Люксембургского 1310—1311 гг. для чешских феодалов, так называемый «Кошицкий привилей» 1374 г. для феодалов польских). Правда, и в этих документах были зафиксированы не все аспекты сословного статуса дворянства, например не нашел в них отражения такой существенный момент, как признание за феодалами права юрисдикции над подданными, вероятно, потому, что это само собой разумелось.

Характеризуя главные черты сословного положения дворянства, как оно определилось к XIV в., можно выделить следующие основные моменты. Во-первых, претерпело существенные изменения главное обязательство milites — обязательство несения военной службы. Оно было ограничено обязанностью участия в обороне страны; в случае похода за пределы страны феодалам полагалось денежное вознаграждение. В равной мере на государственную власть (по памятникам польского права) ложились обязательства выкупать феодала, попавшего в плен, и возмещать ущерб лицам, пострадавшим во время заграничного похода. Следует при этом добавить, что во всех центральноевропейских государствах речь шла о личной службе феодала, которая не стояла ни в какой связи с размером принадлежавшей ему земли.

Во-вторых, утвердилось право феодалов на использование всех возможностей, какие давало в руки соответствующему лицу обладание данной территорией и живущими на ней крестьянами (включая право охоты, строительства корчем и мельниц, устройства торга и др.), а также право наследования и распоряжения такой собственностью (к государству отходило имущество лишь такого лица, у которого вообще не имелось родственников).

В-третьих, довольно скоро обозначилась тенденция к тому, чтобы как можно большая часть продукта крестьянского труда оставалась в руках собственника, а не поступала в пользу государства. При этом господское хозяйство, в частности господская запашка, никакому обложению вообще не подлежало. Освобождения владений феодалов от отдельных налогов и повинностей начались уже в XII в. В дальнейшем, в частности в связи с распространением колонизации на «немецком праве», распространилась практика замены разнообразных налогов и повинностей, кроме связанных с обороной страны — строительство мостов, укрепление крепостей, единым фиксированным денежным налогом. В Польше и Венгрии этот сбор превратился в постоянный налог, но размер его в законодательных актах XIV в. (декрет 1351 г., «Кошицкий привилей» 1374 г.) был сведен к очень небольшим суммам (3 гроша с двора в королевстве Венгрия, 2 гроша с «лана» в Польше). В Чехии XIV в. главный поземельный налог — «берна» взимался в размере 33 гроша с «лана», но по привилегии Яна Люксембургского (1311 г.) король мог взимать его лишь при коронации или браке короля и его детей. Результат в обоих случаях был сходным: резкое уменьшение доходов, поступавших в пользу монархии с владений светских феодалов. В результате господствующий класс конституировался как особое сословие феодалов-землевладельцев, обладавшее податными привилегиями. Положение этого сословия в обществе было уже функционально иным, чем положение milites раннего средневековья.

Раньше всего ослабление государственной власти было использовано верхами формирующегося дворянского сословия — знатью, «баронами». Постоянной практикой становится решение судебных дел, принятие политических решений и законов, установления о сборе налогов по «совету» и с «согласия» магнатов. Эта практика затем получила подтверждение и в формальных соглашениях, по которым правители обязывались также не раздавать и «урядов» без «совета» знати. Сила знати в XIII в. настолько возросла, что даже такой могущественный правитель, как чешский король Пржемысл (Отакар) II (1253—1278), пытавшийся править по-старому, поплатился за это в конечном итоге своей жизнью.

Казалось, развитие должно было привести к созданию режима магнатской олигархии либо просто к разделу государственной территории между магнатами. В действительности этого не случилось. Чешские земли, политическое объединение которых произошло еще в конце XII в., сохранили свою целостность, несмотря на ряд острых конфликтов конца XIII — начала XIV в. между династией и знатью и между отдельными группировками магнатов; в начале XIV в. было восстановлено единое Польское государство. Оно сохраняло единство и позднее — в конце XIV и в XV в., усилив свои позиции личной унией с Великим княжеством Литовским. В начале XIV в. потерпели неудачу также попытки венгерских магнатов создать в разных частях королевства Венгрии практически самостоятельные княжества. В XIV в. государственная власть в регионе повсеместно заметно укрепилась.

Главной причиной этих перемен в политической жизни региона было то, что развитие товарно-денежных отношений, коммутация ренты, рост доходов феодалов за счет внутренней колонизации способствовали заинтересованности широких слоев господствующего класса, а также большей части высшей знати в прекращении феодальной анархии, в наличии единой власти, способной обеспечить всем представителям дворянского сословия возможность спокойно пользоваться своими доходами. В политическом объединении оказалась заинтересованной и церковь — ее немалые владения и ценности в условиях феодальной анархии легко становились объектом посягательств со стороны светских феодалов. Наконец, в поддержку объединения и укрепления центральной власти выступала такая новая сила центральноевропейского общества, как города. Их роль в этом процессе, однако, не была столь значительной, как на Западе Европы, прежде всего в силу их экономической слабости. Кроме того, как и там, наиболее богатые и могущественные из них, связанные прежде всего с транзитной торговлей, нередко занимали сепаратистские позиции.

Политическое объединение и связанное с ним определенное укрепление государственной власти осуществились главным образом благодаря соглашению между региональными группировками феодалов.

Королевский домен, сильно сократившийся в предшествующий период, был теперь частично восстановлен, а управление им улучшено. Был упрочен патронат правителя над церковью. В результате негласного компромисса монархия стала гарантом сохранения приобретенных церковью прав и привилегий и одновременно обеспечила себе контроль за назначениями на высшие церковные должности. Была упрочена и власть правителей над королевскими городами. Наконец, упрочилось и финансовое положение центральной власти за счет появления доходов от разработки рудников (более значительных — в Чехии и Венгрии, менее значительных — в Польше) — горное дело продолжало в этот период оставаться королевской регалией.

Правители, осуществившие все эти преобразования и укрепившие авторитет института королевской власти, такие, как Карл Роберт (1310—1342) и Лайош I Великий (1342—1382) Анжуйские в Венгрии, Казимир Великий в Польше (1333—1370), Карл IV Люксембургский в Чехии (1347—1378), стремились править самостоятельно, прекратить возникшую в эпоху предшествовавших смут и междоусобиц практику съездов знати (иногда с представителями наиболее богатых городов) для решения государственных вопросов, созывая такие собрания лишь в чрезвычайных случаях. Однако широкий судебный и поданной иммунитет светских феодалов не подвергся существенным ограничениям. Росла политическая активность и организованность разных слоев этого сословия.

В таких условиях с конца XIV в. во всех трех странах началось формирование органов сословного представительства. Развитие этого процесса было различным в Польше и королевстве Венгрия, с одной стороны, и в Чешском королевстве — с другой.

Отличительной чертой положения в Польше и Венгрии была слабость городов. Далеко не все из этих городов к тому же находились под властью королей, да и королевские города не проявляли никаких стремлений к эмансипации, так как их благосостояние прямо зависело от могущества их владельцев. Правда, под властью государей находились, как правило, наиболее крупные города, но доходов с них было недостаточно, чтобы обеспечить монархии самостоятельное и ведущее положение в стране.

Экономическая слабость городов закономерно влекла за собой их политическую слабость, усугублявшуюся отсутствием у них единства действий, никакой общегосударственной организации горожан в Польше и Венгрии в XIV—XV вв. не было. Города в целом в этих странах не принимались в расчет как серьезный участник политической борьбы. Внутриполитическое развитие в обеих странах определялось эволюцией отношений между монархией и различными слоями господствующего класса. Первоначально как главный протагонист монархии выступали представители знати, которые по традиции претендовали на занятие высших должностей в государстве. Конституировавшийся в XIV в. как главный орган управления, королевский совет стал ареной столкновений двух сил: крупных магнатов, добивавшихся подчинения правителя своим интересам, и государя, стремившегося играть самостоятельную роль. С этой целью монархи выдвигали в состав совета представителей средних феодалов, лично обязанных им своим возвышением, наделяя их должностями и землями. Однако многие из возвышенных таким способом лиц рано или поздно превращались в новых магнатов, наследовавших от старой знати все ее политические традиции.

Фактором, оказывавшим в XIV—XV вв. все большее воздействие на внутриполитическое развитие обеих стран, стало обострение противоречий между магнатами и широкими слоями средних и мелких феодалов. Острота этих противоречий в немалой мере зависела от того, что институт ленных отношений получил в обеих странах, как уже говорилось, слабое развитие. Клиентела магнатов, состоявшая из служилого дворянства, не имела собственной земли и жила за счет жалованья или доходов от предоставленных им должностей. В общеполитическом плане борьба средних и мелких феодалов за сохранение или приобретение своей собственности принимала характер борьбы против сосредоточения в руках магнатов полноты административной власти.

В Венгрии конфликт обозначился уже во второй половине XIII в., к этому же времени относятся и первые сведения о появлении здесь областных (комитатских) дворянских собраний. В Польше такие местные собрания («сеймики»), на которых преобладало влияние средних и мелких феодалов — шляхты, стали регулярно собираться на рубеже XIV—XV вв.

Областные собрания являлись главным инструментом борьбы среднего и мелкого дворянства за свои права. Особый размах эта борьба в обеих странах приобрела в XV в., и на данной почве наметилось определенное сотрудничество среднего дворянства с монархией. Ограничить влияние знати, опираясь на среднее дворянство, пытались такие правители, как Казимир Ягеллончик (1447—1492) и особенно его сын Ян Ольбрахт (1492—1501) в Польше и Матьяш Хуньяди (Корвин) в Венгрии (1457—1490). Последний добился наибольших успехов в проведении своей политики.

В 70-х годах XV в. в Венгрии был даже установлен новый постоянный налог, которого оказалось достаточно для создания наемной армии. Однако сразу же после смерти Корвина реформы, направленные на усиление центральной власти, были отменены. В целом именно среднее дворянство извлекло основные выгоды из создавшегося положения. К концу XV в. окончательно конституировались и получили официальное признание областные дворянские собрания, приобретшие практически ряд функций органов государственной власти на местах. Они осуществляли даже собственную законодательную деятельность в рамках своих областей. Вместе с тем в тот же период окончательно утвердилась и была закреплена в нормах права практика, согласно которой значительная часть представителей исполнительной власти на местах и члены судов назначались из числа местных землевладельцев по представлениям местного дворянства.

Резко возросла роль представителей провинциального среднего дворянства и в общегосударственном масштабе. В составе окончательно сложившихся в XV в. в обеих странах общегосударственных сословных собраний — государственного собрания в Венгрии, общего («вального») сейма в Польше — выборные представители дворянских организаций на местах заняли наряду с чинами королевского совета весьма видное место, без их участия принятие решений стало невозможным. Одновременно серьезно расширилась и компетенция этих собраний. Наряду с вотированием «чрезвычайных» налогов, которые могли взиматься лишь с согласия сословий, к концу XV — началу XVI в. к ним перешло и право издания новых законов, что ранее, по крайней мере формально являлось прерогативой королевской власти. Перестройка политических институтов в соответствии с требованиями среднего дворянства осуществлялась в значительной мере за счет сокращения компетенции центральной власти. Такой исход борьбы в немалой мере объяснялся отсутствием у монархии Венгрии и Польши сильного союзника в лице городов. Существенно также, что на общегосударственные собрания приглашались представители лишь отдельных городов, а системы организованного представительства от сословия горожан не возникло.

Однако и среднему дворянству не удалось в полной мере добиться своих целей: если стремления знати к усилению своей власти были в общеполитическом плане определенно ослаблены формированием институтов дворянского представительства, то главный источник могущества знати — ее землевладение эти реформы ни в чем не затронули. Заседавшие на сеймах представители дворянства в целом старались взвалить на монархию основную тяжесть расходов на управление страной, включая и такую важнейшую статью, как военные расходы. Отсюда растущие финансовые трудности монархии, которые разрешались за счет отдачи в заклад в обмен на займы имевшихся в ее распоряжении источников доходов — прежде всего земель королевского домена. В итоге к концу XV в. большая часть территорий домена, включая и многие города, оказалась в закладе у магнатов, ссужавших корону деньгами.

Этим можно объяснить тот факт, что на рубеже XV—XVI вв. наметилось новое усиление магнатов, стремившихся взять в свои руки власть в стране. В Венгрии конца XV — начала XVI в. она стала объектом борьбы соперничавших магнатских клик. В Польше стремления магнатов нашли свое выражение в так называемом «Мельницком привилее» 1501 г., по которому фактически полнота власти в стране должна была сосредоточиться в руках королевского совета — сената, состоявшего по преимуществу как раз из крупных феодалов-магнатов.

Развитие Чешского королевства отличалось рядом особенностей. Для этой страны были характерны более сильные позиции магнатов. Уже на рубеже XIII—XIV вв. высшие государственные должности в стране оказались фактически монополизированы представителями немногих магнатских родов. В их же руках оказалось и главное судебное учреждение страны — земский суд, превратившийся из общегосударственного в сословный суд светских феодалов.

В Чехии попытки (например, короля Вацлава IV) создать новую знать из числа приближенных к нему незнатных дворян не привели к сколько-нибудь существенным результатам. Могущество магнатского землевладения и отсутствие в очень освоенной стране резервов для внутренней колонизации, а также развитого государственного и военного аппарата способствовали социальной деградации значительных групп мелкого рыцарства, вынужденных поддерживать свое существование разбоем или наемной службой в соседних государствах, что вызывало у них глубокое недовольство существующим порядком.

Другой особенностью было наличие в Чехии городов, гораздо более экономически сильных и гораздо более быстро развивавшихся, чем города Польши и Венгрии (см. выше). Именно благодаря этому в чешских городах к концу XV в. сложилось свое национальное бюргерство и вместо характерной для других центральноевропейских стран медленной ассимиляции местной средой иноэтнической верхушки назрел конфликт между этим бюргерством и немецким патрициатом. Специфика политического развития Чехии была и в том, что с начала XII в. она была в ленной зависимости от Германской империи. Хотя с конца XII в. она фактически была самостоятельным государством, все же король Чехии с XIII в. являлся курфюрстом империи, и даже формальная принадлежность к ней способствовала широкому проникновению немцев в Чехию, которое особенно усилилось в правление короля Карла I Люксембургского (1346—1378), ставшего в 1356 г. германским императором под именем Карла IV. Появление немцев в окружении чешских королей, их засилье в среде городского патрициата, а также в церковной иерархии вызывали острое недовольство в среде мелкого рыцарства, средних и низших слоев городского населения, интеллигенции. С конца XIV в. социальные противоречия в чешском обществе переплетались с этническими, а позднее и с религиозными.

В особенностях исторического развития Чехии следует искать ответ на вопрос, почему столь распространенный в Европе позднего XIV века лозунг «реформы церкви» в XV в. получил наиболее живой отзвук именно в этой стране.

На чешской почве с таким лозунгом выступила группа магистров Пражского университета во главе с Яном Гусом — люди, непосредственно связанные с чешским бюргерством и отражавшие прежде всего его интересы. Их программа реформ представляла собой адаптацию к чешским условиям проектов английского реформатора Джона Уиклифа, в том числе такую их существенную часть, как требование секуляризации церковных земель, представление о церкви как общине всех верующих, включая и светских людей, которые и должны своими активными действиями вернуть духовенство к желательному идеалу евангельской бедности. Их выступления были окрашены и антинемецкими настроениями: они требовали покончить с немецким засильем в Пражском университете, широкого использования чешского языка в богослужении и проповедях.

Помимо бюргерства, все эти лозунги привлекли к себе сочувственное внимание ряда других общественных групп. Крупных магнатов, стремившихся стать полными хозяевами в стране, привлекала перспектива создания такой церковной организации, которая находилась бы под их полным контролем, а союз между королевской властью и церковью оказался бы разорванным. Немаловажными были и открывавшиеся возможности присвоения церковных имуществ. Мелкое рыцарство, городскую бедноту, крестьян привлекала к себе сама общая идея реформы несправедливых порядков, ее антикатолическая направленность, а также положение сторонников Гуса о том, что авторитет «божьего закона» (понимаемого как необходимость благочестивой жизни) обязателен для всех членов общества и нижестоящие могут наказывать вышестоящих, если те отступят от его предписаний. Так, значительная часть чешского общества, поддержав лозунг реформы, оказалась в конфликте сначала с местными церковными учреждениями, а затем (после сожжения Яна Гуса на церковном соборе в Констанце в 1415 г.) и с католической церковью как общеевропейской духовной организацией, и с поддерживавшими эту огранизацию против последователей Гуса — гуситов — германским императором и господствующим классом феодальной Европы.

Движение, в котором временно объединились столь разные социальные силы, недолго сохраняло единство. Довольно быстро достигнув своих целей, гуситские магнаты стали склоняться к поискам компромисса как с претендовавшим на чешский трон германским императором Сигизмундом Люксембургским, так и с католической церковью. Боязнь оказаться в положении «еретиков», которым угрожает «крестовый поход» императора во главе всей Европы, сыграла здесь роль, но не главную. В «крестоносцах» и Сигизмунде гуситские паны чем дальше, тем больше усматривали возможных союзников в борьбе с развернувшимся в стране мощным народным движением. Соглашение не состоялось главным образом потому, что инициаторы «крестового похода» упорно настаивали на полной реставрации прежних порядков.

Народное движение, начавшееся в 1417—1418 гг. «паломничествами в горы», объединяло в своих рядах крестьян, горожан, представителей мелкого служилого рыцарства, низшего духовенства, университетской интеллигенции. От требований «реформы церкви» значительная часть его участников переходила к требованиям более радикальным. Выдвинувшиеся из среды низшего духовенства проповедники отвергали большую часть церковных обрядов и статус духовенства, установленный католической церковью. Они возвещали приход «царства божия на земле», в котором не будет социального неравенства и власти вообще. Некоторые намеки источников позволяют предполагать, что в захваченных или основанных участниками движения поселениях первоначально существовала стихийная общность имуществ. Однако даже в период наивысшего подъема движения далеко не все его участники заходили в своих представлениях и ожиданиях так далеко. Характерно в этом плане, что в острых спорах о будущем государственном устройстве страны все же возобладало мнение, что Чехия должна по-прежнему оставаться монархией, а не республикой, как предлагали наиболее радикальные представители гусизма. В литературе они получили название «таборитов» — от наименования одного из главных центров движения — города Табора в Южной Чехии, основанного в начале движения наиболее радикальными его участниками.

Сложный социальный состав гуситского движения во многом способствовал его размаху и успехам, когда его участники от мирных форм деятельности стали переходить к вооруженной борьбе с врагами «божьего закона». Участие крестьян придало движению массовость и антифеодальный оттенок, участие горожан дало возможность овладеть целым рядом городов, превратившихся в опорные пункты движения. Соединение самоотверженного героизма горожан и крестьян с профессиональным опытом мелких рыцарей позволило создать с умелым использованием наличных ресурсов подвижную армию нового типа, которая не только смогла дать отпор чешским католическим панам, но в ряде сражений разбила войска немецких крестоносцев и позволила в конце концов перенести войну на территорию противника, совершая походы в соседние страны и распространяя там свои еретические взгляды. Результатом стало появление в Германии, Польше, королевстве Венгрии и даже Молдавии сторонников гусизма — как умеренного, так и радикального толка. Особенно большое историческое значение имели действия гуситов для развития словаков. Их акции против немецкого патрициата способствовали словакизации городов, а принесенный ими чешский литературный язык стал в своем словакизированном варианте на длительное время литературным языком словацкой народности.

В целом, однако, расширить рамки гуситского движения за пределы Чехии не удалось. Разрозненные выступления сторонников гусизма были быстро подавлены феодальными властями. А мощное движение «братьев» на территории современной Словакии, явно связанное с гуситскими традициями, развернулось лишь в середине XV в., когда положение гуситов в самой Чехии принципиально изменилось. Неоднородный социальный состав участников движения обусловил не только его сильные, но и слабые стороны.

Руководство войском, а следовательно, в какой-то мере и всем движением находилось в руках представителей мелкого рыцарства, отнюдь не стремившихся к ниспровержению всего существующего строя (крупнейший из гуситских гетманов Ян Жижка был посвящен в рыцари и построил себе замок). В укрепленных поселениях, даже в таких, как Табор, быстро устанавливались формы организации и управления, характерные для средневековых городов. С течением времени эти города превращались в своеобразных сеньоров, взимавших в свою пользу налоги с оказавшихся под их властью территорий. Переселившиеся в эти города крестьяне становились полноправными членами новых городских общин. Улучшили свое положение и крестьяне, вошедшие в состав гуситского войска, ставшего в обстановке непрерывной войны практически постоянным. Однако мы ничего не знаем о каких-либо мерах, принятых гуситами для облегчения положения тех крестьян, которые продолжали сидеть на земле.

В городах, перешедших под власть гуситов, произошли, напротив, серьезные изменения, господство патрициата (немецкого по происхождению) было ликвидировано, его имущество конфисковано. В управлении городом стала принимать участие масса рядовых членов городской общины, в полной зависимости от которой оказались городские магистраты. Своеобразной проекцией такого положения на общегосударственное устройство стало воплощенное в так называемых «четырех пражских артикулах» положение, что «община» должна наказывать за «смертные грехи» всех, «в каком бы сословии они ни наблюдались». Такую программу можно было бы охарактеризовать как своеобразную утопию демократического самоуправления в условиях сохранения сословного строя.

Не у всех жителей городов такая программа вызывала удовлетворение. На этой почве наметилось сближение зажиточной верхушки горожан с гуситским панством. Сторонники этого политического лагеря получили название «чашников». «Чаша» как обозначение требования причастия под обоими видами (т.е. и вином, и хлебом) не только для духовных лиц, но и для мирян, была символом программы ликвидации: особых привилегий церкви. Требования общественных реформ, выдвигавшиеся таборитами, были им чужды, что приводило к частым военным конфликтам между двумя политическими лагерями. Чашники, не в последнюю очередь из-за измены некоторых обзаведшихся имениями гуситских гетманов, в битве при Липанах в 1434 г. нанесли поражение войску таборитов. Так был расчищен путь к соглашению гуситов с королем Сигизмундом и высшим органом католической церкви — Базельским собором.

Итоги гуситского движения оказались противоречивыми. Королевская власть и церковь утратили большую часть своих владений, захваченных приверженцами как гуситского, так и католического лагеря. Позиции католической церкви были ослаблены, а церковная организация гуситской церкви находилась в полной зависимости от гуситских магистратов в королевских городах и от феодалов-гуситов в их вотчинах.

Значительная часть церковных земель перешла в собственность королевских городов. Эти города в гуситский период приобрели почти полное самоуправление и свободу от налогов. Вопрос об их обложении должен был решаться на общегосударственных сословных собраниях — снемах, на которых представительству городов, в отличие от Польши и Венгрии, принадлежало видное место.

За счет церковных и королевских владений улучшились и положение рыцарства, и его политическая активность, и организованность, проявляющаяся прежде всего в деятельности так называемых крайских (областных) съездов. Законодательными актами рыцарству, оформившемуся как особое сословие, было обеспечено свое представительство на снеме, для его представителей резервированы определенные должности в государственном управлении и земском суде. Однако наибольшие выгоды извлекли магнаты — члены особого оформившегося сословия панов. Именно в их руки перешла большая часть захваченных во время гуситских войн церковных и государственных земель, что еще более повысило их социальный престиж. За представителями этого сословия было в законодательном порядке закреплено право на занятие высших государственных должностей и большинство мест в составе земского суда. В силе магнатов следует усматривать основную причину того, почему предпринимавшиеся в Чехии во второй половине XV в. попытки усиления центральной власти при поддержке городов и рыцарства закончились безрезультатно.

Этому способствовало и то обстоятельство, что в это время постепенно возобновился прерванный было гуситскими войнами процесс упадка мелкого феодального землевладения, что имело своим следствием начавшийся упадок политической активности рыцарства и усиление руководящей роли магнатов. Консолидация феодального сословия под их эгидой сопровождалась одновременно обострением отношений между королевскими городами и дворянством.

Дворянское сословие не только выступало против монополии королевских городов на определенные виды ремесла и торговли, но и пыталось отстранить города от участия в управлении страной, лишив их, в частности, представительства на снемах. Эти попытки встретили открытое сопротивление городов, объединившихся в особый союз. Государственная власть даже не пыталась вмешиваться в конфликт. Управление страной стало объектом борьбы соперничавших магнатских клик. Таким образом, к концу XV в. сложившееся в Чехии соотношение социальных сил оказалось во многом близким тому, которое сложилось в Польше и Венгрии. Общим для всех трех стран стало резкое ослабление центральной власти и расширение привилегий дворянского сословия, усиление политических притязаний магнатов.

С XII по XV в. роль и место центральноевропейских государств в системе международных связей значительно изменились. XII век — время феодальной раздробленности в Польше и Чехии и широкого вмешательства правителей Священной Римской империи, в особенности Фридриха Барбароссы, во внутренние дела этих стран. В то же время королевство Венгрии подвергалось мощному натиску со стороны Византийской империи. Начавшийся на рубеже XII—XIII вв. быстрый политический упадок обеих империй создал благоприятные условия для внешнеполитической активности центральноевропейских государств. Наиболее активной из них была Чехия. Обладая большими финансовыми ресурсами благодаря серебряным рудникам, чешские правители использовали свой статус имперских курфюрстов, чтобы утвердиться на соседних немецких землях. В этой связи могут быть отмечены во второй половине XIII в. переход австрийских земель под власть чешского короля Пржемысла II, а во второй половине XIV в. — присоединение к чешским землям Бранденбурга и ряда других немецких территорий, Эта политика вела и к расширению чешско-немецких контактов, и к конфликтам с немецкими князьями, которые сами стремились подчинить Чехию своему влиянию. В то время, когда чешский король Карл I, а затем его сын Вацлав IV занимали имперский трон (см. выше), Прага стала одним из главных центров европейской политической жизни. С развитием гуситского движения наступила длительная международная изоляция Чехии. Еще в конце 60-х годов XV в. Чехия явилась объектом очередного крестового похода.

Экспансия венгерских феодалов в XIII—XV вв., особенно в XIV в., была направлена на Балканы, к Адриатическому побережью. Но во второй половине XIV в. венгерские короли столкнулись здесь с османами, борьба с которыми затем выдвинулась в венгерской внешней политике на первый план.

С начала XIII в. определилось еще одно направление экспансии венгерских и польских феодалов — древнерусские земли. Ослабление древнерусских земель монголо-татарским нашествием (затронувшим и Центральную Европу, но в несравненно меньшей степени) объективно способствовало успеху их планов, Польские феодалы овладели в середине XIV в. Галицкой Русью. Новым стимулом их восточной политики стало заключение в 1386 г. Кревской унии между Польшей и Великим Княжеством Литовским. Это соглашение способствовало поражению угрожавшего обоим государствам Тевтонского ордена. Вместе с тем в результате унии с Литвой интересы польских феодалов все более перемещались к востоку, и они постепенно утрачивали интерес к судьбам своих западных земель, захваченных немецкими феодалами.

Система отношений между самими центральноевропейскими государствами, возможно потому, что экспансия их господствующих классов была направлена главным образом за пределы региона, была в целом устойчивой. Несмотря на имевшие место конфликты, границы между странами практически не менялись (лишь Силезия в XIV в. из Польши перешла в состав Чешского королевства). Важной стороной их взаимоотношений были постоянно появлявшиеся в XIV—XV вв, проекты политических уний двух или всех трех центральноевропейских стран. Время от времени эти проекты осуществлялись частично или полностью. Поскольку при возникновении таких объединений входившие в них государства полностью сохраняли свою внутреннюю самостоятельность, наиболее вероятным представляется, что их возникновение диктовалось внешнеполитической конъюнктурой.

Глава VII СЕВЕРНАЯ ЕВРОПА В XII—XV вв.

К концу XI в. процесс феодализации в странах Северной Европы в целом еще не завершился. История решала здесь одновременно три задачи: изживались черты «варварской» (военно-демократической) стадии; завершалось становление феодальных отношений; развертывались (особенно в XIII в.) процессы, формировались институты и явления, свойственные уже периоду развитого феодализма. Страны Северной Европы испытывали в эти столетия сильное влияние развитых стран (в частности, Англии и Германии), что ускоряло их включение в общеевропейскую феодальную систему.

Лидирующее положение в регионе заняла Дания. После распада империи Кнута Великого ее территория намного превышала современные границы, так как страна включала южные области Скандинавского полуострова, Сконе, Халланд, Блекинге, владела (с XI в.) герцогством Шлезвиг. Дания располагала плотным населением, обширными посевными площадями. Ее господствующий класс был сильнее, чем в Швеции в Норвегии. В XII в. в Дании уже распространилась феодальная вотчина и соседская община, сложился класс зависимого крестьянства, возникли города. Владение системой проливов, соединяющих Атлантику, Северное и Балтийское моря, давало Дании значительные торговые, финансовые и политико-стратегические преимущества.

Прочие страны Скандинавского полуострова к XII в. были заселены еще слабо. Лишь в приморских районах и вокруг больших озер население было более плотным.

Норвегия в XI—ХIII вв. находилась в расцвете. Она владела наибольшей за свою историю территорией, включая будущие шведские области Емтланд, Херьедален и Бохуслен, активно разведывала север, вплоть до Фенноскании, присоединила Исландию и Гренландию. С XII в. в Норвегии ускорился процесс расслоения свободного крестьянства. Хотя бонды еще сохраняли оружие и традиции полноправия, в их среде уже давно не было равенства. Увеличился разрыв между знатью, верхушкой бондов и массой прочего свободного населения.

Швеция к началу классического средневековья располагала наименьшей за свою историю территорией: без будущих областей юга и запада (принадлежавших Дании и Норвегии), без крайнего Севера. Коммуникации страны замыкались преимущественно на внутреннем бассейне Балтики, причем главный перевалочный центр — вассал Швеции остров Готланд — жил своей жизнью, торговал от своего имени. По развитию вотчинного строя, класса крестьянства, общины, государства Швеция до конца XII в. отставала от Дании и Норвегии.

После завершения «эпохи викингов», особенно с XII в., население Северной Европы заметно возросло. В Швеции и Дании оно достигало примерно 500 тыс. человек в каждой, в Норвегии — более 300 тыс. человек. Расширяются внутренняя колонизация, распашка целины под зерновые. Земледелие продвигается в средние и северные области Скандинавского полуострова. Его технико-экономический уровень варьировал. Двух-, реже трехполье, соха, тяжелый и легкий плуг, преобладавшие на равнинах, сменялись на каменистых и покрытых густым лесом землях подсекой и перелогом, мотыгой и киркой. Урожайность зерновых и общая продуктивность земледелия в регионе из-за неблагоприятных почвенно-рельефных и климатических условий была (за исключением Дании) низкой. Наряду с рожью сеяли в значительных количествах ячмень и овес, пшеницу в Дании, кое-где в Швеции. Хозяйство оставалось экстенсивным и многоотраслевым.

Благодаря обилию вод, лесов, выпасов и природных ископаемых большую роль играли пастушество и добывающие промыслы. В XII—XIII вв. по мере роста населения, торговли и рентных обязательств расширялись привычные промыслы — наземная и морская охота, рыбная ловля, лесное дело, добыча ископаемых. Север Балтики привлекал пушниной и лососем, Далекарлия и Естрикланд — металлическими рудами, Скопе — сельдью.

Многоотраслевое хозяйство оставалось характерным для Северной Европы на протяжении всего средневековья. Однако по сравнению с предыдущим периодом земледелие как стабильный источник жизненных средств в XII—XIII вв. уже главенствовало на значительной части освоенных территорий региона, а в Дании вообще преобладало. Соответственно, главным средством извлечения дохода и показателем гражданского состояния становится земельная собственность, ее реализация в виде земельной ренты; возрастает крупное землевладение и развивается вотчина.

Наиболее распространенной в Северной Европе единицей хозяйствования и земельного владения являлся отдельный двор (горд) — устойчивый комплекс жилых и хозяйственных построек, с пашней и отчасти угодьями: лугом, рыбными ловлями, участком леса. Большинство гордов населяли индивидуальные семьи свободных крестьян — бондов. В собственности бонда была вся недвижимость — «арв» и движимость — «лёсёре» горда. Но большесемейные связи все еще играли значительную роль. Родичи участвовали в получении и уплате вергельда и сохраняли право преимущественной покупки родовой наследственной земли — одаля в случае ее отчуждения (бёрдрэтт).

Из-за особенностей рельефа в Норвегии и некоторых районах Швеции преобладали хутора (деревни свыше шести — восьми дворов уже считались там большими), в Дании — небольшие деревни, как и в шведских долинах. Поэтому на большей части региона соседскую общину составляли не столько односельчане, сколько соседи по району проживания. Социальный состав общины был смешанным: зажиточные хуторяне типа мелких вотчинников, рядовые бонды, держатели чужой земли — ландбу. Общинники совместно владели общей территорией деревни или сотни — адьменнингом, из которой им в индивидуальное владение нарезались луга и дальние пашни, но не поровну, а пропорционально размеру основной (приусадебной) собственной пахотной земли. Входящими в альменнинг лесами пользовались коллективно. Видимо, только в Дании существовали чересполосица, принудительный севооборот и переделы угодий.

Повсюду общинники собирались на сход — тинг, где решали вопросы о границах участков и прирезках земли, о новопоселенцах. Общественные обязательства — охрана побережий, постройка и починка кораблей, мостов и дорог, налоги — также обсуждались на тингах. Заправляли в общине наиболее богатые крестьяне. Держатели, не имевшие своей земли, хотя и получали долю альменнинга и участвовали в повинностях общины, но не обладали правом голоса в делах о земле, не занимали публичных должностей.

До конца классического средневековья бонды — мелкие индивидуальные земельные собственники, вольные (лично свободные) хлебопашцы — все еще составляли самую обширную прослойку населения региона. Их доля в земельной собственности составляла более трети в Норвегии, около половины в Швеции и была наименьшей в Дании. В сфере феодального землевладения также преобладали мелкие вотчинники. Но наряду с ними уже в XII в. были крупные господа, которым принадлежали десятки усадеб с многочисленными держателями. Крупное землевладение раньше и шире всего распространилось в Дании, затем в Норвегии, позднее в Швеции и в целом по региону не преобладало количественно. В каждой из стран знать состояла всего из нескольких десятков родов, связанных узами родства между собой и с правящей династией. Но ее социальное и политическое положение было господствующим.

Доля церкви в земельной собственности была примерно такой же, как у дворян или бондов, в Швеции, Норвегии и наименьшей в Дании. Церковные и монастырские учреждения особенно активно участвовали в колонизации новых земель, затем присваивая их. До 5% освоенной земли держали в своих руках правители и вожди — конунги.

Еще в XI в. в Северной Европе, видимо, господствовала «переходная» вотчина — поместье дофеодального типа, где домен и наделы обслуживались трудом рабов и колонов. Однако специальные исследования последних десятилетий показали, что и в Скандинавии имела место классическая феодальная «старая» вотчина с доменом и барщинами лично зависимых земельных держателей, сочетавшая внеэкономическое и экономическое принуждение крестьян. Сохранившиеся скандинавские дипломы-завещания от 1085 г. и 60-х годов XII в. рисуют вотчину с доменом, составлявшим примерно половину земли всего владения, в виде пашен, выпасов, леса и других угодий. Другую половину земли занимали держатели; наделы их отстояли от господской усадьбы на 2—25 км и более, и на каждом сидели одна или несколько держательных семей.

Таким образом, в XII—XIII вв. скандинавские крестьяне окончательно превратились в феодально-зависимый, неполноправный класс, разделенный на две основные категории: мелких лично свободных наследственных земельных собственников — одальменов, которые подвергались преимущественно государственной эксплуатации, и разного типа зависимых земельных держателей, которые подвергались преимущественно внутривотчинной эксплуатации.

Термин «бонд», ранее обозначавший одальменов, в рассматриваемый период приобрел уже два значения. В широком смысле бонд — это все еще лично свободный, незнатный, правоспособный домо- и землевладелец (хусбонд), который, по словам законов, «может сам себя содержать»; он полноправный член общины, связанный обязательствами лишь с публичными организациями — государством и — на месте — с той же общиной. Одновременно бонд — обязанный государству налогами крестьянин, который в состоянии нести полное тягло (скаттебонд). К XIII в. слой бондов значительно сузился и категория вотчинного крестьянства количественно преобладала в Дании, где в середине XIII в. осталось всего 10 тыс. бондовых хозяйств, а возможно, и в Швеции. Кроме того, собственно бонды в это время отнюдь не составляли монолитный слой.

Земельные захваты феодалов и короны, соединение крупной земельной собственности с политической властью, развитие государства, его налогов, земельной регалии и частного права, бесконечные войны — все это привело к обеднению многих бондов. Особенно развились в то время отношения долговой кабалы и прекарные, которые фиксируются еще в начале XIV в. Обедневшие бонды передавали свою землю, прочую недвижимость и отчасти свою независимость «в дар» какому-либо состоятельному человеку, становясь его холопами или лично зависимыми земельными держателями. Такие люди имели выразительные названия: «трэль по дару», «тот, кто сел на скамью для слуг» (дат.). Одним из важнейших факторов развития прекарных отношений была долговая кабала, особенно от церковно-монастырских учреждений. Причем, если имущества несостоятельного должника не хватало на покрытие долга, он «отрабатывал телом» кредитору, превращаясь в его кабального холопа. Таких холопов, в том числе «штрафных трэлей», использовали по всей Скандинавии, особенно в имениях короля.

Размывание слоя бондов сопровождалось разрушением одаля, распадом большой семьи, дроблением земельной собственности и ее движением, что стимулировалось также развитием товарно-денежных отношений. Если раньше одальменом считался человек, владеющий одалем или арвом на протяжении трех-пяти поколений, то теперь арвом становится земля, доставшаяся от отца. В число одальменов включаются люди, получившие землю от короля или в счет уплаты вергельда.

Стремясь затормозить распад одаля, сохранить слой своих тяглецов — лично свободных крестьян-собственников, государство предпринимает консервацию бёрдрэтта, запрещает прекарные отношения, дарения земли церкви и т.п. Но, безусловно, роль государства в отношении бондов была противоречивой: ведь объективно своим правом и фискальным нажимом то же государство способствовало сокращению числа «старых» бондов и снижению их социальных позиций. Кроме того, в конце XI—XIII в. корона захватывала общинные угодья, что тяжело отражалось на хозяйстве крестьян. Большинство вновь колонизованных земель объявлялось собственностью государства, господ, церкви. Бонды вытеснялись на худшие земли, а новопоселенцы превращались в держателей земли.

В эти же столетия в Скандинавии завершилось формирование регулярных государственных налогов. Первым из них стал ледунг-лейданг, который из личной правообязанности свободных людей превратился в обязательное подоходное обложение — скатт. Кормление теперь также заменялось регулярной продуктово-фуражной повинностью (вейцла, малый скатт, спаннмоль). Прибрежные крестьяне по-прежнему несли сторожевую службу и снаряжали (либо оплачивали) суда с их командой. Бонды обязаны были предоставлять постой (естнинг) чиновникам и солдатам короля, ездить по его поручениям. Церковные поборы и судебные штрафы еще более усложняли положение бондов.

Не случайно введение регулярного государственного поземельного обложения, как и церковных поборов, вызвало в Скандинавии серию народных восстаний. В Дании крупные мятежи бондов произошли в 80-е годы XI в. — при попытке обложить их десятиной, в 1249—1250 гг. — при попытке собрать поземельную подать. В Швеции известно восстание бондов Упланда 1247 г. Обложение постоянными налогами рассматривалось бондами Норвегии и Швеции как «отнятие одаля», т.е. присвоение королями прав бонда на его наследственную землю, и как признак несвободы — установления зависимости от короля.

Теперь место хусбондов заняли скаттебонды — государственные тяглые крестьяне. Они составляли высшую, наиболее лично и хозяйственно привилегированную, состоятельную и общественно активную категорию феодально-зависимого крестьянства, внеэкономическое принуждение которой абсолютно преобладало над экономическим. Противодействие бондов королевскому фиску сохранялось долго. Бонды служили опорой областного сепаратизма, поддерживали аристократию в ее стремлении сохранить консерватизм областных законов. При этом среда скаттебондов не была однородной. Немногочисленные, так называемые «могучие» бонды (стурбонды или хольды), которые обладали значительными земельными владениями, являлись по сути мелкими вотчинниками. Часть их, поступив на службу королю, вливалась в состав служилой знати. На противоположном полюсе оказались неполнотяглые скаттебонды, которые для уплаты полного тягла объединялись в группы. Наконец, большая часть обедневших «старых» бондов (хусбондов) в XII—XIII вв. превратилась в вотчинных земельных держателей — ландбу.

Слой ландбу также претерпел изменения: теперь это преимущественно зависимое крстьянство. Оно подразделялось на несколько групп: лично наследственные и поземельно-зависимые держатели, лично свободные срочные держатели, хусманы (держатели хижины с клочком земли), дворовые холопы и наймиты. Первоначально в вотчинах решительно преобладал слой лично зависимых трэлей (бывших рабов), затем в Дании и Норвегии с XII в., в Швеции с XIII в. возобладали лично свободные держатели земли. Этот процесс был основной тенденцией развития вотчинного крестьянства в странах Северной Европы рассматриваемого периода.

Вообще личная несвобода — трэльдум — была распространена в Северной Европе вплоть до середины XIII — начала XIV в. Во всех скандинавских законах того времени имеются разделы о трэлях — безземельных людях, состоявших в полной лично наследственной зависимости. Различались трэли урожденные («выросшие в доме»), купленные, «похолопленные» пленники и преступники, а также полные трэли и отпущенники в первом или последующих поколениях. Среди трэлей были домашние слуги, держатели земли, министериалы, но в узком смысле полный трэль — это прежде всего холоп.

Полный трэль не имел личных гражданских прав, он был в полной собственности господина и отчуждался подобно крупному скоту; его вира была в 10 раз ниже виры свободного лица, занятого теми же видами труда. Среди вотчинных трэлей закон особо выделяет лишь управляющего и старшую служанку, которой позволялось «сидеть рядом с госпожой». Число домашних трэлей еще в XII в. было значительным: по нескольку десятков холопов — в барских усадьбах, до трех трэлей — в гордах полноправных бондов.

Состоящий в трэльдуме земельный держатель в латиноязычных документах обычно именовался сервом, колоном или вилланом, а в скандинавоязычных — фостре («урожденный раб») или фрельсгива («отпущенник»), лейсинг («лишенный»). Он обладал жилищем и каким-то хозяйством. Фрельсгива имел право защищать себя в суде, свидетельствовать по уголовным делам, а в Дании даже участвовать в ледунге, но не имел голоса в делах общины и подчинялся суду господина. За участок, на котором он сидел, не имея на него прав собственности, — размером обычно в 2/3 свободного держания — фостре нес преимущественно барщину. Более всего фостре распространились в Дании, меньше всего — в Норвегии. В обстановке широкой внутренней колонизации и растущей дробности владений фостре, которых чаще всего сажали именно на новину (нуодлинги), где использование барщины и других сервильных повинностей было затруднено, в течение нескольких поколений превращались в лично свободных срочных держателей. Кроме того, трэль мог освободиться за выкуп, по завещанию и т.д. либо убежать от хозяина, превратившись затем в бродягу, наймита, горожанина или крестьянина на слабозаселенных окраинах.

Очевидно, что трэльдум в Скандинавии XI — начала XIV в. — это состояние, охватывавшее ряд переходных типов личной зависимости, в разной мере сочетавших реликтовые формы домашнего рабства эпохи варварства, и уже феодальную лично-поземельную зависимость, аналогичную серважу во Франции, вилланству в Англии и др. К XV в. трэльдум изжил себя.

Исчезновение трэльдума (как и повсюду в Европе) было следствием изменения поместной организации под воздействием развития товарно-денежных отношений. Немаловажно также, что в скандинавских условиях того времени рост крупного землевладения усиливал его дробность; соответственно увеличивалась роль надельной системы и соответственно уменьшалось значение сервильных обязательств, барщинного труда.

Развитие товарно-денежных отношений и значительные миграционные процессы — при широте сервильного слоя — способствовали распространению в Северной Европе свободных срочных (обычно краткосрочных) держаний, которые стали одной из обычных форм землепользования в регионе до конца средневековья. Соответственно сложилась и особая категория феодально-зависимого крестьянства — лично свободные, но неполноправные срочные земельные держатели по договору — ландбу (в Швеции и Дании), лейлейдинги (в Норвегии). Как показывают новейшие исследования, этот слой крестьянства окончательно сформировался в Скандинавии именно в XII—XIII вв. в результате двух процессов — ликвидации трэльдума и разорения части бондов.

Рента держателей состояла из оброка, достигавшего 1/6 и более дохода, небольшой барщины (несколько дней полевых работ в году), лесной повинности и многочисленных строительных заданий. При заключении и перезаключении договора феодал получал вступительный взнос: «подарки», «угощение». На держании полагалось выполнять ремонтные работы и вносить улучшения; их стоимость при необеспеченности держания фактически также входила в состав ренты.

Договор с держателем в Норвегии возобновлялся каждые три года (с XIII в.), в Швеции и Дании составлялся на шесть-восемь лет. Таким образом, земельные права держателей юридически не были обеспечены. Вместе с тем сложные условия расчетов с господином, закрепленные законами, на практике затрудняли переход ландбу или лейлейдинга от одного феодала к другому и приводили к фактическому их закабалению. В отличие от скаттебондов срочные держатели не имели права участвовать в решении земельных дел, занимать должности в общине, сотне, области и быть тингманами (полноправными участниками схода), т.е. не являлись полноправными членами общины. В целом же краткосрочное держание в Скандинавии XII—XIII вв., как и других странах Европы того времени, скрывало феодальные отношения, включая элементы внеэкономического принуждения.

Низшие позиции среди лично свободных вотчинных крестьян занимали хибарочники-хусманы, державшие жилище с огородом, но без пашни и пастбища. Их основной повинностью была полевая барщина, осуществлявшаяся при помощи хозяйского скота и орудий.

Одним из обычных вспомогательных занятий в среде скандинавских крестьян был труд по найму. В рассматриваемый период он стал основным занятием целой категории населения — лёскеров, по существу батраков. Лёскеры были не только бесправными в общественной жизни, но и подлежали прямому принуждению к труду по найму: за отказ от него они сурово наказывались. Наемный труд имел, таким образом, также значительные элементы внеэкономического принуждения.

В целом можно констатировать, что к концу XIII в. в среде вотчинного крестьянства произошла определенная нивелировка правовых статусов при усилении социально-экономических различий.

Как и в других европейских странах, весь первый период классического средневековья в Скандинавии заполнен ожесточенными междоусобицами. И здесь централизованные монархии складывались и развивались, преодолевая автономию исторических областей. Возглавлявшие их аристократические группировки и отдельные члены правящих домов вели с королями и между собой борьбу за власть. Стремясь к упрочению своей власти, короли опирались на растущие города, абсолютное большинство которых выросло на королевской земле, на торговлю, как сферу общегосударственного экономического интереса, на служилую знать, на церковь, искавшую у королей поддержки против живучего язычества. Напротив, бонды составляли тылы оппозиции: государство с его налогами и администрацией было в их глазах узурпатором старинных вольностей. И бонды активно поддерживали феодальные усобицы широкими мятежами. Политическая борьба поэтому нередко принимала характер длительных гражданских войн.

В каждой из скандинавских стран феодальные усобицы имели свои характерные особенности. В Дании в течение многих десятилетий короной «жонглировали» представители королевской династии Горма (с середины X в.).

Борьба сопровождалась мятежами бондов и знати и серьезно осложнялась из-за вмешательства соседних германских правителей. Последний король-викинг на датском престоле — Кнут Святой (1080—1086, канонизирован в 1100 г.) попытался установить постоянные налоги с бондов и ввести знать в рамки вассальной системы. Ответом был широкий мятеж, в ходе которого были убиты Кнут, его брат-принц и 17 хирдманов, а его вдова и малолетний сын изгнаны. В 1147 г. в стране оказалось сразу два короля: Свен Грате, избранный знатью Зеландии и Сконе, и его кузен Кнут Магнуссон. По очереди апеллируя к правителям Германии, они встретили живой интерес к датским делам у императора Фридриха I Барбароссы, герцога Генриха Льва Саксонского и в Гамбург-Бременском архиепископстве. Речь шла даже о присоединении части Дании к империи (тем более, что еще в начале X в. император Генрих I основал в Шлезвиге свою марку). Эти события по существу послужили началом многовековых датско-германских осложнений — династических, территориальных, политико-стратегических и торговых. Одновременно фактически отложился Шлезвиг. А в 1154 г. страна оказалась разделенной между тремя кузенами: в Сконе остался Свен Грате, в Зеландии — Кнут Магнуссон, а Ютландия и Шлезвиг достались Вальдемару.

В борьбе между братьями победил Вальдемар I Великий (1157—1182). Опираясь на поддержку католической церкви, он объединил королевство, закрепил трон за своим родом. При нем и его сыне Кнуте VI в Дании возводятся каменные замки, особенно на границе с германскими землями, создается рыцарское войско. Еще более усилилась центральная власть при брате и преемнике Кнута VI — короле Вальдемаре II Победителе (1202—1241), проводившем активную политику захватов в Прибалтике и Северной Германии. При нем завершается образование феодальных сословий, упорядочивается аппарат центрального управления, кодифицируются областные законы, составляется поземельная опись страны. Однако после смерти Вальдемара II снова началась более чем полустолетняя кровавая борьба за трон между его сыновьями и внуками. В ходе ее опять отложилось герцогство Шлезвиг (1241), произошло крупное восстание бондов, по Сконе и другим областям прокатились мятежи. Лишь при Эрике Менведе (1286—1319) государственная власть в стране снова временно укрепилась.

В Норвегии процесс централизации затруднялся из-за неразвитости городского строя, незначительности внутренних связей, земельного голода. Борьба за власть, доходы, ренту внутри господствующего класса обострялась вмешательством в династические распри претендующих на престол авантюристов. Сложный клубок общественных противоречий вылился здесь в широкие по размаху и социальному составу гражданские войны, которые продолжались с середины XII до середины XIII в. В политической борьбе столкнулись стремившиеся к власти знатные фамилии и верная центральному правительству служилая знать. Поднялись недовольная государственным нажимом верхушка свободных крестьян и стремившиеся как-то поправить свое положение бедняки и деклассированные элементы. В конце 70-х — начале 80-х годов XII в. бывший священник с Фарерских островов Сверрир Сигурдарсон, выдавая себя за представителя королевского рода Харфагров, предъявил права на престол, занятый тогда ставленником знати и высшего клира, сыном ярла Магнусом IV (1163 или 1164—1184).

Способный политик и военачальник, опытный демагог, Сверрир первоначально возглавил широкое движение обездоленных крестьянских низов — так называемых биркебейнеров («лапотники», букв. — «березовоногие»), которым обещал в случае победы раздать должности и богатства знати. Затем, умело склонив на свою сторону старинные аристократические семьи, а также верхушку бондов, Сверрир захватил норвежский престол, основав новую династию. Конные биркебейнеры составили основу профессионального войска короля Сверрира (1184—1202), а само слово «биркебейнер» постепенно превратилось в почетное звание, символ служилой знати. Своим приближенным дружинникам (хирду) Сверрир роздал государственные должности и земельные владения, отнятые у истребленной и оттесненной части знати. Он укрепил судебный и фискальный аппарат. Норвежское государство при нем упрочилось.

Борьба, однако, продолжалась. Норвегия долго оставалась расколотой на два обособленных королевства: биркенбейнеров (Треннелаг и Вестланн) и баглеров[12] (Эстланн). До конца 20-х годов XIII в. продолжались крестьянские восстания, которые соперничавшие партии равно жестоко подавляли. Только при внуке Сверрира Хаконе IV (1215—1263) Норвегия стала единой централизованной монархией с упроченным престолонаследием, сословием дворян, организованной администрацией и армией. В вассальную зависимость от нее попала Исландия. При короле Магнусе VI Исправителе Законов (1263—1280) на базе областного законодательства было создано (первое в Скандинавии) общегосударственное уложение Норвегии — Ландслов.

Шведское королевство сначала также оставалось федерацией отдельных областей; Готланд, вассал Швеции, пользовался значительной политической автономией. Главенствовала в стране область Упланд, на тинге которой провозглашался король. В XII в. общешведский престол занимали поочередно представители королевских династий Свеаланда — из рода Эрика и Ёталанда — из рода Сверкера. Но в середине столетия между наследниками этих родов вновь обострилась борьба. В нее включились мощные сепаратистские силы: старая родовая знать, которая опиралась на ополчение бондов, страдавших от государственного фискального нажима и недовольных усилением католической церкви. Оппозицию возглавил знатный упландский род Фолькунгов, который стремился закрепить выборность короля и епископов и провозглашал себя сторонником древних вольностей бондов. Опираясь на города, служилую знать и церковь, силы централизации возглавил ярл Биргер, фактически правивший при слабом короле Эрике XI. В решающей битве при Спарсетере (1247) ярл Биргер разбил ополчение бондов, и их принудили платить все государственные налоги.

В 1250 г. ярл Биргер возвел на престол своего сына Вальдемара, основав новую династию Биргерссонов. Породнившись с популярными в народе Фолькунгами и провозгласив себя их преемником, ярл Биргер покончил с усобицами знати и мятежами бондов. При нем и особенно его втором сыне — короле Магнусе Амбарном замке (1277—1290) военная повинность — ледунг окончательно заменяется поземельным налогом того же наименования. Возводятся каменные замки, оформляется сословное деление и возникают сословно-представительные собрания, укрепляется государственный аппарат. Кодифицируются областные законы и отдельно городское право.

Исландия до второй половины XIII в. была независимой аристократической республикой. Первоначально власть и земля на острове принадлежали преимущественно потомкам норвежцев-первопоселенцев — «могучих» бондов. Все дела решались на их съезде — альтинге, где выбирались и два епископа. Но к середине XIII в. рост крупного землевладения привел к усилению нескольких знатных родов, вступивших между собой и епископами в борьбу за власть. В 1262 г. альтинг заключил с норвежским королем вассальный договор, обязавшись платить ежегодный налог на условиях снабжения Исландии зерном, сохранения традиционных учреждений и обеспечения безопасности острова. Этот договор означал конец независимой исландской государственности. Одновременно к Норвегии отошла и колонизованная ранее исландцами Гренландия.

Достигнутая в результате гражданских войн политическая централизация стран Северной Европы была непрочной. Области сохраняли определенную автономию, получали частные привилегии, имели свое обычное право, хотя и подчиненное праву «главных» областей: ютландскому в Дании, упландскому в Швеции. Тем не менее феодально-монархическая государственность в Скандинавии все более приближалась к политической организации передовых стран тогдашней Европы. Возросли удельный вес и роль служилой знати, опоры тронов. Упорядочивалось престолонаследие. В Дании и Норвегии в XII в., в Швеции в XIII в. утверждалось мнение, что в стране должны быть одна корона, один король из одного рода. Однако формально сохранялась выборность королей представителями светской знати и высшего клира, что ставило ее под контроль верхушки господствующего класса.

Короли со своими дворами часто переезжали с места на место, не имея постоянной резиденции. Слабый еще административный аппарат, несовершенные налогообложение и коммуникации не позволяли сосредоточить управление страной в одном центре. Вместе с тем росли и укреплялись будущие столицы: Копенгаген в Дании (со второй половины XII в.), Стокгольм в Швеции (с середины XIII в.), Осло в Норвегии (с конца XIII в.).

Предпринимается кодификация обычного областного права: в XII—XIII вв. в Норвегии, с начала XIII в. в Дании и Швеции. Областные правды, записанные комиссиями из местной аристократии, в условиях ее борьбы против укреплявшейся королевской власти, отличались значительным провинциальным консерватизмом, отражая идеалы родовой знати и бондов, и поэтому во многом отставали от реальной действительности. Но в эти кодексы все же были включены разделы о правах короля, «королевском мире» и престолонаследии, о привилегиях высших сословий, об обязательствах населения в отношении короля и церкви, повинностях земельных держателей, т.е. объективно фиксировали уже феодальную общественную структуру. Поэтому кодификация законов стала важной вехой в укреплении нового строя, государственности и правопорядка.

Короли становятся охранителями законности и «мира», постепенно приобретая высшие судебные и административные права. Во главе королевской администрации утверждается Государственный или Королевский совет — риксрод, конгсрод; в числе советников — ярл, дротс (гофмейстер), канцлер, епископы, некоторые лагманы, виднейшие аристократы. Риксроды действуют и как регентские советы при малолетних государях. Канцлер — хранитель королевской печати стоит во главе канцелярии, состоявшей из духовных лиц. В первой половине XII в. составляется и самая ранняя в скандинавских странах поземельная опись — «земельная книга» Дании.

Низшей судебно-административной единицей в каждой из скандинавских стран являлась сотня (хундрад, хундари), или округ (херад, херред), со своим тингом (собранием свободных), где решали судебные дела, связанные с низшей юрисдикцией, рассматривались вопросы об уплате податей, сборе военного ополчения и охране порядка, землепользовании, общественном строительстве (мостов, дорог). Области (сюслы, фюльки, ланды или лагсаги) обычно соответствовали историческим племенным территориям. Судьи и политические руководители областей — лагманы принадлежали к знати, обычно передавали свой пост по наследству. С XIII в. крупные административные единицы все более подчинялись королевским чиновникам — вейцламанам, а сотенные округа — ленсманам, в пользу которых отчуждалась часть королевских судебных прав и штрафов. Ленсманы, обычно из незнатных лиц, исполняли полицейские функции, контролировали общинные сходы, где главный голос на тинге сохраняли местная знать и «могучие» бонды.

Главным достоянием королей все еще оставались их родовые и домениальные земли, которые они всячески расширяли. Земельная регалия (грундрегален) — верховное право государя на территорию государства — еще окончательно не сформировалась. Однако, укрепляя свою верховную власть, короли фактически начали распоряжаться территорией государства как своим одалем, т.е. наследственным достоянием королевского рода. Она становится объектом фискального обложения, ее раздают в лены. Одновременно идет наступление королей на общинные земли, за счет которых приращивается королевский домен. Короли становятся собственниками земли в завоеванных и вновь колонизуемых районах, которую раздаривают своим приближенным, церквам и монастырям. Важным источником дохода короны и государства стали внешнеторговые пошлины и монополия на чеканку монеты. Сначала в Дании, затем в Швеции (первая половина XIII в.) складывается система «королевских взиманий» (regales exactiones), в число которых входит часть судебных штрафов, постой-кормление и постоянные налоги.

Король и ярл — верховные вожди в военное время. Сохраняется пешее ополчение, но основной военной силой в Дании (вторая половина XII в.), Швеции и Норвегии (первая половина XIII в.) становится профессиональный воинский контингент — рыцари (риддаре), преимущественно из «могучих» бондов, хольдов. Возникает сеть замков во главе со служилыми людьми из дворян — комендантами (хёвитсманами, «капитанами») или управляющими — фогтами. Замки стали центрами административных округов — замковых ленов, часто включавших обширные территории. Скандинавские лены отличались преобладанием именно служебных функций: они были не наследственными, чаще всего краткосрочными, в них сохранялась верховная судебная и политическая власть короны. Ближе всего к континентальным образцам были так называемые «княжеские» (или «герцогские») лены, которые жаловались младшим представителям королевских фамилий (и не раз становились базой их сепаратизма), а также епископские лены.

В течение XII—XIII вв. сложилась и налоговая система путем своего рода «выкупа» лично-подворных повинностей: ледунга-лейданга, постоя-естнинга, полюдья-вейцлы, генгерда и т.д. Эти обязательства населения превратились в одноименные денежные и натуральные подати. Борьба за налоговые привилегии и одновременно вокруг распределения повинностей среди населения стала в XII—XIII вв. одним из главных стержней общественной борьбы и социального размежевания. Как и в большинстве стран Европы, от налогов оказались избавленными церковные и светские господа (херреманы), «большие люди» (стурманы), рыцари, все светские служилые люди и священнослужители, которые теперь обязывались нести конную воинскую службу королю или служить богу и составили высшее сословие — фрэльсе в Дании и Швеции, хирд в Норвегии. Одновременно часть господ, прежде всего церковники, получили и судебный иммунитет. Так, уплата государственного тягла — скатта стала основной повинностью широкого в Скандинавии слоя производительного населения, не состоявшего в частно-сеньориальной зависимости, который превратился в тягловое (скаттовое) сословие — уфрельсе.

Ранее всего судебно-налоговый иммунитет, как основная привилегия господствующего класса-сословия был оформлен в Дании (1241 г.), позднее — в Швеции (указы 1280, 1281 и 1305 гг.). В Норвегии иммунитетных привилегий добились лишь отдельные господа, церковные учреждения и духовные лица (последний указ 1300 г.). Складывание сословной организации закрепило неполноправие бондов, их в конечном счете принадлежность к феодально-зависимому населению. Но на протяжении ближайших столетий граница между фрэльсе и уфрельсе формально оставались открытой: бонд, способный нести рыцарскую службу, становился фрэльсисманом, последний же, обеднев, опускался в податное сословие.

В обществах Северной Европы сословная структура не совпадала с классовым строением. Так, господствующий класс — сословие фрэльсе состоял из двух внутрисословных групп: светской и церковной. Среднее податное сословие — уфрэльсе включало три внутрисословные группы: бонды, бюргеры и горные люди; при этом из числа бондов выделялись «королевские бонды» — мелкие землевладельцы, державшие непосредственно от короля. Широкий слой земельных держателей разного типа и вообще вотчинных крестьян (ландбу, хусманы и др.), к концу периода в массе своей лично свободных, и неуклонно возраставший слой неимущих и бродяг, которые все вместе формально входили в класс крестьянства, составляли в его среде две особые правовые группы, отличные от сословной группы бондов. Только фрэльсисманы имели доступ к высшей государственной власти. Бонды, полноправные бюргеры и горные мастера участвовали лишь в местном управлении, позднее периодически допускались в сословно-представительные собрания. Ландбу и неимущие вообще не имели политических прав.

Монополия на ренту, налоги и власть консолидировала господствующий класс, чему способствовали сословные собрания (мёте), куда съезжались все дворяне или одни магнаты, либо же духовенство, нередко — одной области; иногда собирались все господа государства (риксмёте). В Норвегии на эти собрания приглашались и по 12 назначенных властями «лучших» бондов от каждой епархии — но лишь до середины XII в. В Швеции и в Дании бонды, вероятно, как-то участвовали в выработке либо утверждении областных законов, но в центральные совещательные органы в этот период также не допускались. В этих собраниях XII—XIII вв. можно видеть зародыши будущих сословно-представительных учреждений.

Со второй половины XI в. экспансия скандинавских стран сосредоточилась преимущественно на ближайших направлениях: финско-карельских землях, Прибалтике, североатлантических островах, приобретая порой форму крестовых походов. Одновременно усилились внутрискандинавские межгосударственные войны — династические и одновременно за господство на Балтийском море. Известную роль здесь стало играть и торговое соперничество, связанное с развитием городов и товарообмена.

Норвегия на рубеже XI—XII вв. присоединила часть Оркнейских островов, вела войну в Ирландии и захватила Шетландские острова. При короле Сверрире была взята пограничная со Швецией область Емтланн (швед. Емтланд). В середине XIII в. удалось присоединить Исландию и Гренландию. Еще в IX в. Норвегия облагала данью саамов (лопарей), которые кочевали со своими оленями, на огромных просторах от Северного Ледовитого океана до Ботнического залива, Онежского и Ладожского озер. К XIII в. Норвегия обложила регулярной данью саамов современной области Финмарк, а также Кольского полуострова и стала колонизовать эту территорию. В XII—XIII вв. сюда же продвигаются союзники Новгорода — карелы и сами новгородцы, также претендовавшие на дань с саамов. В Финмарке между Норвегией и Новгородом возникли вооруженные столкновения, в которых последнему удалось остановить продвижение Норвегии к Кольскому полуострову (договор 1251 г.).

Шведское феодальное государство с 70-х годов XII в. начало серию крестовых походов в Финляндию и к 1250 г. присоединило юго-западную и южную (Тавастланд) ее части. Тогда же (1249—1250) был организован крестовый поход в центральную Финляндию, затем (1293—1300) — против Западной Карелии. Швеция стремилась овладеть также невским и ладожским водными путями и в 1240 г. вторглась в пределы Руси, но была разгромлена в Невской битве. Позднее, пользуясь ослаблением Руси вследствие татаро-монгольского ига, шведы захватили Западную Карелию и основали крепость Выборг (1293), но их попытка овладеть устьем Невы (1300—1301) снова оказалась безуспешной. Население юго-западной Финляндии и Нюланда (северное побережье Финского залива), освоенных шведами, было обложено податями. Местные земли и угодья захватывались шведскими господами и купцами. Здесь распространялись феодальные порядки: крупное землевладение, сословный строй. Возникали первые города, в их числе Або (современ. Турку), ставший значительным торговым центром Северо-Восточной Балтики.

Дания также переносит свое внимание на Балтику. Во второй половине XII—XIII в. в результате серии крестовых походов были покорены, насильственно крещены и обложены данью поморские славяне — венды, включая население острова Рюген, и города на нижней Эльбе — Гамбург, Любек. Одновременно велись войны против эстов; в 1219 г. были подчинены пять эстонских земель — преимущественно северная Эстония (с Нарвой и Таллинном) и часть западноэстонских островов. Ответом было крупное восстание североэстонских земель (1222) против датских крестоносцев.

Походы в Северную Германию увенчались было присоединением Голштинии, однако северогерманские города и крестьяне Дитмаршена поднялись против датчан, нанесли им поражение (1227) и вернулись под власть немецких князей. Дания сохранила в Восточной Балтике лишь Рюген и Северную Эстонию, но в конце 30-х годов XIII в. поделила последнюю с Ливонским орденом, совместно с которым совершала безуспешные нападения на Новгородское и Псковское княжества.

Международные контакты Северной Европы были широкими. Брачные династические союзы связывали скандинавские страны как между собой, так и с Русью, Польшей, Англией, Фландрией, Голландией, Францией, Португалией, Саксонией, Голштинией, Бранденбургом и другими немецкими землями. Наиболее регулярными были контакты скандинавов с балтийским миром, заэльбской и Восточной Европой, с Англией. С XIII в. доминирующим в Скандинавии становится северонемецкое влияние, прежде всего в Дании, которая постоянно прибегала к помощи германских князей, особенно финансовой. Немало немецких князей, рыцарей, бюргеров переселялись в Данию, привлеченные выгоднейшим расположением страны, ее рыбными богатствами и плодородными землями. В Швеции особенно мощным был приток из северонемецких, позднее ганзейских городов, прежде всего Любека и Гамбурга. Получая привилегии и оседая, немецкие переселенцы к XIV в. заняли ведущие позиции в городской жизни страны, а в крупных городах образовали основную массу полноправного бюргерства.

Еще сильнее было внедрение немцев в Норвегию. Хозяйственная бедность страны, хроническая нехватка зерна, необходимость коммерчески использовать рыболовецкий промысел поставили Норвегию в значительную зависимость от немецких купцов, которые начиная с 70-х годов XIII в. получали там привилегии. Город Берген, подобно готландскому Висбю, был фактически ганзейским.

Христианство утверждало свои позиции в глубоко языческой Северной Европе, особенно Норвегии и Швеции, относительно медленно. Но учреждения католической церкви в XI—XIII вв. сильно укрепились и заняли значительное место в обществе, став важным фактором завершения феодализационных процессов в Скандинавии. В 1104 г. было создано общескандинавское архиепископство в датском Лунде, в 1164 г. отделились архиепископства Швеции и Норвегии. В XI—XII вв. в скандинавских странах стали собирать церковную десятину, треть которой по обычаю получало местное «белое» духовенство. Возводятся первые деревянные, затем величественные каменные соборы. Появляются первые скандинавские святые. В XII—XIII вв. распространяются монастыри — цистерцианские, францисканские, доминиканские.

Церкви, монастыри и высшие церковнослужители стали богатейшими землевладельцами. Они получали крупные земельные пожалования от королей и знати и мелкие — от крестьян, вели торговлю и замаскированные ростовщические операции. На церковно-монастырских землях развивается феодально-домениальное хозяйство. Кодифицируется церковное право — в духе континентального канонического (в Исландии — лишь в 1275 г.). На Север приезжают легаты Рима, они распространяют здесь постановления римской курии, втягивают местное духовенство в важнейшие европейские события, например, в борьбу за инвеституру. Церковное законодательство оказывает значительное воздействие на местное архаическое обычное право.

В Северной Европе, как и в других регионах континента, имело место известное политическое противоборство между светской и церковной властями, в том числе из-за финансовых вопросов. Государство было заинтересовано в сохранении налогообязанного контингента, церковь же, подобно светским феодалам, стремилась разрушить архаичное земельное право и разделить ренту. Отношения особенно обострились во второй половине XII — начале XIII в., но затем было достигнуто равновесие: при сильных в Северной Европе пережитках язычества и местного сепаратизма, которые черпали силу друг в друге, церковь и государство неизбежно должны были объединяться. Духовенство получило ведущие позиции в риксродах, с XIII в. участвовало в коронации государей и прямо влияло на престолонаследие. При помощи привилегий короли сделали церковь своим союзником в борьбе против местной знати. На протяжении всего периода церковники вдохновляли, организовывали, возглавляли крестовые походы феодалов, направленные на захват новых земель.

Важным моментом жизни скандинавских стран в конце XI—XII в. стало складывание городского строя. Оно происходило здесь относительно замедленно. Сельское население на протяжении всего средневековья обеспечивало себя большинством необходимых предметов быта и орудий труда. Крестьяне занимались торговлей, особенно местной. А епископы и аббаты, знатные господа и сами короли заводили торговые корабли, вступали в контакты с торговцами из Англии, Германии, Готланда, Руси, Франции. Во внутренней торговле широко применялись натуральные платежные средства, во внешней — весовой драгоценный металл, что было особенностью всей торговли в балтийском ареале.

Городские центры, появившиеся еще в эпоху викингов, в течение X—XI вв. либо исчезли, либо потеряли былое значение. Вместо них в течение XI — начала XIII в. складывается целая сеть раннефеодальных городов. Раньше всего этот процесс реализовался в Дании, где на рубеже XI—XII вв. возникли и с середины XII в. приобрели особенный размах ютландские города Шлезвт, Ольборг, Орхус, Рибе, зеландский Роскилле, Оденсе на острове Фюн, Лунд и ряд других городов в Сконе. 1167 год считается датой рождения Копенгагена. С конца XI в. стали развиваться и города Норвегии. По письменным источникам XII в. уже известен Осло, с конца XIII в. оказавшийся центром государственного управления, и крупный порт Берген; развиваются Нидарос, Ставангер, Тёнсберг. В Швеции тогда же стали расти, наряду со старинными Уппсалой, Сигтуной, Стренгнесом, города Энчёпинг и Фолькландстингстад, Вестерос, Сёдерчёпинг, Кальмар, Йёнчёпинг и др. С середины XIII в. ведущую политическую и экономическую роль начал играть Стокгольм.

Скандинавские города были невелики, имели в лучшем случае по несколько тысяч населения. Почти все они были связаны с морем и озерными системами, морская торговля составляла наиболее характерную и прибыльную часть их экономики. В XIII в. расширяется число городов-крепостей.

В течение второй половины XII—XIII в. одновременно с земским законодательством оформляются муниципальные привилегии скандинавских городов. Здесь не было вольных коммун, но не было и тяжкой сеньориальной власти. Города получали свои привилегии по договоренности с королем, обычно за выкуп. Как и города по всей Европе, они управлялись выборными бургомистрами и городскими советами, имели свой суд — по городскому праву, добивались монополии для своих граждан в области торговли и ремесел, платили особые городские налоги и пошлины. Полноправием в городе обладали лишь состоятельные люди — домо- и землевладельцы, члены цехов и гильдий. Они собирались на городской сход — тинг, заседали в органах самоуправления. Короли постоянно укрепляли свои позиции в городах, отношения с бюргерами и одновременно строго следили за денежными поступлениями от бюргерства, городских судов, внешней и внутренней торговли. Городскими гарнизонами командовали королевские коменданты, городские дела контролировали постоянные королевские уполномоченные — фогды. Города в скандинавских странах были важным элементом экономического и политического объединения.

Главное содержание политической жизни региона в XIV—XV вв. составила острая борьба вокруг межскандинавских уний, в которой так или иначе участвовали все социальные слои. В истории уний можно отметить несколько этапов. В течение XIV в. преобладала тенденция к объединению всех трех скандинавских государств, которая реализовалась в создании так называемой Кальмарской унии (1397). Однако эта уния сразу же ярко продемонстрировала датскую гегемонию в ней, что было несовместимо с интересами Швеции и Норвегии. Переломным моментом стали народные войны 30—40-х годов XV в., после которых наступил этап известного равновесия сил внутри унии. С 70-х годов XV в. начался последний этап, когда уния фактически уже распалась и шла борьба за ее формальное расторжение, которое совершилось в 1523 г.

Роль отдельных скандинавских стран в борьбе за унию и их политические судьбы складывались неодинаково. Норвегия, переживавшая в XII в. «эру величия», с XIV в. попала в полосу хозяйственного упадка и подчинения более сильным соседям, что привело к потере ею политической независимости. Швеция, напротив, стала теперь заметной экономической и политической силой на Балтике. Самая населенная и хозяйственно развитая Дания утвердила еще больше свое политическое лидерство в регионе и активно включилась в борьбу за господство в Северной Европе.

И сама уния Скандинавских стран, и ее эволюция отражала в государственно-политической сфере глубинные социально-экономические процессы, характерные для Северной Европы тех столетий. Как и у других европейцев, их стержнем была общественная перестройка, вызванная так называемым аграрным кризисом, его постепенным преодолением и переходом феодального общества на новую ступень его эволюции. Уже с конца XIII в. экономика скандинавских стран стала переживать серьезные трудности. Началось забрасывание части культивированных земель, сокращение пахотных площадей. «Черная смерть» середины XIV в. и последующие чумные эпидемии резко усилили нехватку рабочих рук в стране. Снизились поступления от налогов и рент. Цены на зерно и другие продукты земледелия, а также на наемный труд резко повысились. Наступил аграрный кризис.

Существуют разные мнения о причинах этих явлений. Ухудшение климата, истощение почв, передислокация пашен из старых районов в новые были в числе факторов аграрного кризиса. Важнейшую роль в его возникновении, как и в других регионах Западной Европы, сыграла эпидемия чумы, резко сократившая население, восстановление которого потребовало не менее трех поколений. Особенно сильно пострадала от демографической катастрофы середины XIV в. Норвегия. Цены на землю упали там на 60—75% и лишь в XV в. достигли уровня 1348 г. Число крестьянских дворов сократилось более чем наполовину. Землевладельцы потеряли до 3/4, даже 9/10 ренты. Из 300 знатных семей сохранились или удержали свои позиции лишь 60.

Трудности, которые XIV век принес господствующему классу всех трех стран, в целом небогатому и немногочисленному, усилили нажим господ на крестьянство. С начала XIV в. ограничиваются возможности перехода держателей и усиливается правовая власть над ними господ, особенно в Дании. Резко сократился слой свободного крестьянства, что объяснялось не только демографической катастрофой, но главным образом нажимом со стороны феодалов: присвоением земель (церковью, дворянством, короной) и особенно растущим налоговым прессом. Экономические трудности еще более усилили стремление господ участвовать в разделе налога — скатта, который получало государство. Повысилось значение для дворян вейцл, сюсл и ленных пожалований короны. Вопросы, связанные с раздачей ленов, назначением фогтов, отношениями с бюргерством, надолго остались среди центральных пунктов раздоров внутри знати и, главное, ее объединенной оппозиции короне, прежде всего в Норвегии и Швеции.

В этих условиях и сложилась идея общескандинавской унии. Ее созреванию и реализации способствовали разные факторы.

В междоусобной борьбе и корона, и феодальная оппозиция постоянно использовали такие испытанные методы, как династические межгосударственные унии. Многие знатные скандинавские семьи имели владения по всей Северной Европе, общий король был бы для них гарантом сохранения и их владений, и сепаратизма. Товарообмен между жителями приграничных районов трех стран, с XIV в. получивший важное значение, также делал мир между соседями желанным. Наконец, объединению скандинавских стран способствовало их этническое, языковое, культурное родство, близость исторических судеб, соседство, многообразные связи, постоянные брачные союзы.

Важным побудительным мотивом создания унии было сопротивление растущему немецкому проникновению в Скандинавию. Внедрение немцев в Скандинавские страны на данном этапе усилилось. Оно шло по нескольким основным каналам: через города — путем оседания купцов и ремесленников из ганзейских городов, захвата ими ведущих позиций в бюргерском сословии, в городской торговле, в финансах и на промыслах; через феодальное землевладение — путем приобретения (разными путями) имений; через государственную систему — путем внедрения в вассально-ленные отношения, воздействия на государственные дела и вплоть до овладения престолом. В особенно тяжелом положении и здесь оказалась Норвегия, где ганзейцы устраивали подлинные погромы. Многие ганзейцы оставались в Северной Европе на протяжении всей жизни, сохраняя, однако, связи с северонемецкими городами и подчас отправляясь туда кончать свои дни.

Наиболее сложные отношения сложились с северонемецкими соседями у Дании, особенно при Кристофере II (1320—1326, 1330—1332), когда северонемецкие князья и дворяне держали в ленах значительную часть датской территории. Ганзейцы получили тогда большие привилегии на сконских ярмарках (1328), а Сконе и Халланд попали в залог шведскому королю (1332—1360). Герцог Шлезвига, став на несколько лет датским королем Вальдемаром III (1326—1330), способствовал тому, что датская корона сохранила лишь номинальную власть над Шлезвигом. Сын Крйстофера II — воинственный Вальдемар IV Аттердаг («Снова день», 1340—1375) — попытался снова усилить и объединить страну, вернул Дании Сконе и Халланд, а в 1361 г. напал на остров Готланд, жестоко разграбил и поставил под свою власть богатейший ганзейский город Висбю, который с тех пор так и не оправился. Политические позиции Дании, казалось, значительно упрочились. Но начавшаяся вскоре война Дании с Ганзой (1367—1370) была ею проиграна. Завершивший войну Штральзундский мир (1370) надолго закрепил господство Ганзы на Балтике. Ганзейцы получили фактическое право вмешиваться в избрание датских королей и на 15 лет стали обладателями части датских владений в Южной Скандинавии. Воспользовавшись ослаблением Дании, голштинские герцоги в 1386 г. присоединили Шлезвиг, который теперь лишь номинально составлял лен Датского королевства. В середине XIV в. Дания под давлением Тевтонского ордена и в связи с ослаблением своей власти в Эстонии в результате крестьянской войны 1343—1345 гг. продала районы Нарвы и Таллинна Тевтонскому ордену. Постоянные денежные затруднения датской короны, связанные с ее великодержавными амбициями, толкали страну на использование объединенных сил всей Скандинавии.

В Норвегии, ввиду слабости там господствующего класса, королевская власть оказалась сильнее, нежели в других странах Северной Европы. Однако она не располагала ресурсами для содержания тяжеловооруженной рыцарской конницы и силами для ликвидации экономической зависимости от городов вендской Ганзы. Разоренная аграрным кризисом и закабаляемая Ганзой, Норвегия до второй половины XIV в. также охотно шла на политическое сближение с соседями.

Швеция была активной силой в движении за унию. XIV век начался фактическим разделом страны между королем Биргером (1290—1319) и его братьями-герцогами, один из которых, Эрик, создал «пограничное» герцогство из земель всех трех скандинавских государств. Король расправился с братьями, но его крутая самовластная политика вызвала мятеж знати, поддержанный бондами (1318), в результате чего Биргер бежал и окончил свои дни в Дании (1321). На престол был возведен его малолетний племянник Магнус VII Эрикссон (1319—1363), ставший затем и королем Норвегии (1319—1355). Регентшей при нем стала мать Ингеборг Норвежская, вместе с ней правили представители высшей знати. В результате сложилась личная уния Швеции и Норвегии (1319—1343), при которой каждая страна сохраняла свои обычаи и управление. При Магнусе VII в Швеции были приняты общешведское уложение — Ландслаг, общегородское уложение — Стадслаг и ряд важных законов, которые укрепили престолонаследие, положение городов и рыцарства. При посредничестве Ганзы Магнус VII заключил первый мирный договор между Швецией и Русью, так называемый «Ореховецкий» (Нотебургский, 1323), согласно которому Приладожье осталось вне власти шведов. Шведским форпостом на границе стала крепость Выборг. Второй норвежско-новгородский договор (1326) имел целью прекратить столкновения в Финмаркене.

Норвежские дворяне были напуганы активностью короля Магнуса VII в Швеции и его уступками Ганзе за счет Норвегии. Они разорвали унию со Швецией и избрали своим королем сына Магнуса — Хакона VI (1355—1380). Вскоре он стал также королем Швеции и женился на дочери и наследнице Вальдемара IV Датского Маргарите. Династический союз с Данией показался шведской аристократии опасным, и на престол Швеции был приглашен Альбрект Мекленбургский (1363—1389). Первый король-немец на шведском престоле не оправдал надежд местной знати. Он повел жесткий курс на усиление короны: запретил дворянам приобретать скаттовую землю (дабы она не изымалась из налогообложения), попытался вернуть в казну лены, фактически ставшие наследственными. Опираясь на соотечественников-немцев, он раздавал им земли, лены, должности. Это вызвало новую резкую оппозицию знати.

Итак, в течение XIV в. скандинавские страны испытывали значительные внешние и внутренние трудности. На первый план в этих условиях вышло единство интересов знати и ясно обрисовалась общая ее программа — программа трехсторонней унии. Дания рассчитывала использовать унию для реализации своей великодержавной политики. Шведская знать надеялась при общем короле сосредоточить государственное управление в своих руках. Наименьший энтузиазм в отношении унии испытывала Норвегия, которая к этому времени уже убедилась в невозможности вести в рамках Северной Европы самостоятельный политический курс. Все три страны видели в унии средство против внешних врагов и возможных возмущений народных масс.

Фигурой, воплотившей идею скандинавского единения, стала Маргарита Датская (1353—1412) — умный, решительный политик и государственный деятель, пользовавшаяся огромным авторитетом в скандинавском обществе. Датчане и норвежцы (1387), а затем и шведы (1388) признали Маргариту своей правительницей. Маргарита не только окончательно реализовала унию, но и сформировала общую политику Дании в рамках скандинавского единения.

В 1389 г. она добилась возведения на престол Норвегии своего внучатого племянника Эрика Померанского и организовала разгром короля Альбректа в Швеции. В 1397 г. в шведском городе Кальмаре Эрик был торжественно коронован как общескандинавский государь. Тогда же было составлено и соглашение об унии. В нем провозглашался вечный мир между странами, их обязательство иметь общего короля, получавшего власть по прямой мужской линии, а в случае бездетности государя — путем выборов представителями всех трех стран. Страны должны были оказывать друг другу помощь в случае войны или мятежа, согласовывать свои сношения с иноземными государями, не предоставлять убежища преступникам, осужденным в союзной стране. Специально оговаривались привилегии церкви. Подчеркивалось, что внутренние дела всех членов унии должны решаться в соответствии с обычаями и законами каждой страны.

Но с первых же шагов Кальмарской унии выявились различия интересов ее членов. Норвегия оказалась в унии как бы помимо ее воли: под Кальмарским соглашением нет печатей ее делегатов. В самой унии страна заняла подчиненное положение. Характерно, что на совете знати трех стран в 1401 г. среди 112 присутствовавших рыцарей было только 8 норвежцев. Государственная печать Норвегии стала храниться в Копенгагене. Маргарите удалось еще ранее (1396) навязать свою волю и шведскому риксроду, который утвердил исключительное право короля назначать и взимать налоги, право правительства редуцировать (возвращать в казну) все податные земли, которые ранее в виде королевских пожалований перешли в дворянские руки, а также запретил приобретать скаттовую землю. Эти и прочие установления Маргариты, продолжавшие политику короны в самой Дании, значительно усилили центральную власть в скандинавских странах. Аристократическим планам знати был нанесен удар.

При короле Эрике Померанском (1396—1439), самостоятельно правившем с 1412 с., продатская внешняя политика и централизаторские тенденции главы унии привели к усилению налогообложения, основной тяжестью обрушившегося на Норвегию и особенно на более богатую Швецию. Стремясь расширить свои владения к югу и господствовать на Балтике, Эрик непрерывно ввязывался в длительные и в конечном счете безрезультатные войны: с Голштинией, затем с Ганзой. Нуждаясь в средствах, он вводил в скандинавских странах все новые налоги. Их тяжесть усугублялась экстраординарными и косвенными поборами, неоднократной преднамеренной порчей монеты.

Тяжелым испытанием оказалась реализованная еще Маргаритой редукция в Дании и Швеции скаттовых и коронных земель, ранее пожалованных дворянам. На практике она более всего поразила самые богатые, влиятельные семьи местной знати, в том числе датско-шведские. Часть редуцированных земель (в Швеции до 1/4) была отобрана у церкви. Редуцированные земли король Эрик раздавал во владение и управление немцам и датчанам. Иноземцы постепенно оказались на всех наиболее важных административных и церковных должностях — сначала в Норвегии, а затем и в Швеции. Иноземные фогды и ленники возбуждали недовольство бондов, так как по немецко-датскому образцу ограничивали их свободу. Тяжелым испытанием для шведских крестьян стали фискальные реформы Эрика.

В 1413 г. в Швеции составили общую налоговую опись (так называемую земельную книгу — ёрдебук). В ней были зафиксированы положение отдельных групп крестьян, их держания и подати, что справедливо было воспринято крестьянами как шаг к их закабалению, к введению более жестких датских аграрных распорядков. В том же году был издан так называемый денежный указ (пеннингстадга), согласно которому налоги отныне должны были взиматься в строго фиксированном размере и только в денежной форме, что было трудно в условиях специфического местного рынка (см. ниже). Рифмованная хроника XV в. рассказывает, что после введения «денежного указа» по стране «стала гулять смерть», опустели деревни, «добро людское подверглось расточению».

Свою политику повел Эрик и в области торговли. Дания стала ориентировать скандинавскую торговлю на Запад (на Англию и Нидерланды), одновременно устанавливая самостоятельные торговые связи с традиционным партнером Ганзы — Новгородом. Прямым вызовом Ганзе стало введение в 1429 г. так называемой зундской пошлины, которая взималась со всех судов, проходивших через датские проливы. Пошлина давала огромные доходы, и для охраны пролива на обоих его берегах выросли крепости Хельсинборг и Хельсингёр (Эльсинор). В ответ на это ганзейские города во главе с Любеком применили против скандинавских стран торговую блокаду и присоединились к Голштинии в ее антидатской войне. Война и торговая блокада нарушили экономический режим в Северной Европе, на море усилились пираты. В особенно тяжелом положении оказалось население шведских областей Даларна и Вестманланд, чье существование зависело от горно-металлургических промыслов, а продукция последних сбывалась исстари ганзейскими купцами. Эрик был вынужден в 1433 г. заключить с Ганзой перемирие, возобновить все ее привилегии и временно отменить зундский транзитный побор.

Очевидно, что уже в первые десятилетия унии все общественные слои Северной Европы имели полное основание для недовольства ее режимом. Особенно страдали от датской политики Швеция и Норвегия. В Швеции и началось широкое выступление против унии. Застрельщиками явились вольные рудокопы Бергслагена, пострадавшие от датско-ганзейских столкновений, но уже ранним летом 1434 г. возмущение приняло характер широкой общенародной войны. Во главе повстанцев встал «человек из средних слоев», столь характерных для шведского (и вообще скандинавского) общества: горный мастер, землевладелец и мелкий дворянин Энгельбрект Энгельбректссон. В движение включились крестьяне — бонды и арендаторы, городские низы, а также противники самовластия Эрика. Восставшие грабили и жгли замки, усадьбы королевских фогдов. В течение лета 1434 г. они овладели почти всей Швецией, осадили Стокгольм. Лагман Упланда перешел на их сторону, сын его Эрик Пуке стал ближайшим соратником Энгельбректа.

Однако восстание под предводительством Энгельбректа (1434—1436) было направлено отнюдь не только против унии и датского правления, за «собственного короля». Повстанцы стремились «сами быть господами» и восстановить в стране порядки времен короля Эрика Святого (ум. ок. 1160 г.), когда, по их мнению, «не было ни пошлин, ни налогов, ни тяжелых поборов». Таким образом, в этом восстании национально-освободительное направление соединилось с антифеодальным требованием отмены или облегчения государственного тягла и поземельных повинностей, защиты личных прав. Современники-немцы сравнивали это восстание с гуситскими войнами в Чехии. Подобно гуситам, скандинавские крестьяне устраивали «вагенбурги»: свои лагеря окружали повозками, которые соединяли цепями и досками.

В августе 1434 г. вождь повстанцев и его сподвижники принудили риксрод, собравшийся в Вадстене, направить особые послания королю, Немецкому (Ливонскому) ордену, ганзейским городам и норвежскому Государственному совету. От имени Швеции риксрод отказывался от присяги на верность Эрику и одобрял выступление против королевского произвола. Светская знать и духовенство официально присоединились к восстанию, крупные феодалы вошли в его руководство. К началу следующего года армия и флот Эрика были разбиты. В 1435 г. в Арбуге расширенный совет риксрода ввел Энгельбректа в свой состав, назначил главнокомандующим и наделил титулом «вождь государства». На совещании, помимо стурманов и духовенства, присутствовали также представители полноправных городов. Поэтому собрание в Арбуге в январе 1435 г. вошло в историю как первый риксдаг (сословное собрание) Швеции.

Размах движения, авторитет умного и отважного Энгельбректа пугали знать. Она начала переговоры с Эриком, и в середине 1435 г. Кальмарская уния была восстановлена. Энгельбректу предоставили замковый лен Эребру, сохранили титул и место члена риксрода. Снова подтверждались привилегии ганзейских городов. Народные массы не получили ни реальных гарантий, ни уступок. Очевидно, что знать, внедрившись в руководство восстанием, воспользовалась им для реализации аристократической программы унии. А затем риксрод перешел в открытое наступление. Майской ночью 1436 г. народный вождь был предательски убит, а затем, после поспешного суда, казнили одного из его ближайших соратников, Брудера Свенссона. Убийцы Энгельбректа из семьи Натт-о-Даг («Ночь и День») получили охранную грамоту риксрода, которую им выдал Карл Кнутссон, вскоре занявший пост регента (1438—1441). В конце 1436 г. Эрику Пуке и его товарищам удалось поднять новое восстание в Бергслагене, но уже в следующем году они были схвачены и казнены вместе с многими повстанцами. Остальным повстанцам приказали разойтись по домам. Были восстановлены в прежнем объеме повинности держателей, бондам строжайше запретили носить оружие. Вместе с тем дворянское собрание (1437, Стренгнес) было вынуждено снизить на треть государственные налоги, запретило насильственно забирать на службу к фрэльсисманам крестьянских детей.

Лозунги восстания еще долго сохраняли популярность. Имя Энгельбректа окружили легенды, его могила в Эребру стала местом паломничества. Народное восстание 1434—1436 гг., лишенное четкой антидворянской направленности и еретической окраски, отличавшееся невыраженностью интересов отдельных податных групп, было умеренно радикальным и отвечало особенностям скандинавского феодализма с его традициями крестьянской свободы, сильным влиянием феодальной аристократии. Но это было крупнейшее народно-освободительное движение, которое положило начало борьбе скандинавов против иноземцев, за независимую местную государственность. Оно было подлинно народной войной, которая послужила примером и сигналом для классовых битв и в других странах унии.

В 1436—1438 гг. произошло восстание крестьян и низшего рыцарства в Норвегии, направленное против крупных землевладельцев и датских чиновников. Сначала поднялись юго-восточные районы (вокруг Осло), где повстанцев возглавил дворянин Амунд Сигурдссон Болт. И здесь знать попыталась использовать восстание для восстановления политической независимости страны. Риксрод, в котором участвовали Амунд и представители крестьян, направил королю Эрику послание, прося соблюдать право и законы Норвегии, не назначать на светские и церковные должности иноземцев, вернуть стране ее государственную печать и отменить незаконные налоги. В 1438 г. восстало под теми же лозунгами населецие Телемарка и соседних областей. Под предводительством бонда Хальварда Гротопа повстанцы двинулись к Осло, но были разгромлены норвежскими же дворянами, которые для этой цели объединились с датским фогдом. Однако и здесь восстание не было безрезультатным: как и в Швеции, оно оказалось в числе основных факторов, помешавших распространению личной зависимости держателей.

Крестьянские волнения произошли также в Дании в 1439—1443 гг. Они начались в Зеландии, где было много лично зависимого крестьянства, но наибольшего размаха достигли среди свободных крестьян Ютландии (1441—1443). Классовые столкновения в Дании были сосредоточены на борьбе крестьян против своих господ. Характерно, что и здесь основной силой движения было свободное крестьянство, выступавшее против централизованной эксплуатации и нажима на крестьянскую свободу со стороны государства. Воспользовавшись народным движением, датская знать в 1439 г. низложила короля Эрика. Вскоре к акту присоединились шведы и норвежцы.

Народные войны открыли новый этап в истории унии: тенденции единения теперь противостояла примерно равносильная тенденция разъединения. После недолгого правления нового общего короля — князя Баварского Кристофера I (1438, в Швеции 1441—1448) шведы избрали своим королем Карла Кнутссона (Бунде), который претендовал и на норвежскую корону. Датчане же пригласили на свой престол князя Ольденбургского, ставшего их королем Кристианом I, а также королем Норвегии — после того как последняя была вынуждена согласиться на провозглашение «вечной» датско-норвежской унии (1450). Вскоре между Данией и Швецией, поддержанной Ганзой, началась серия войн (1452). Изыскивая средства для войны, король Карл прибегал к экстраординарным поборам, повышая импортные пошлины, и даже попытался снова провести земельную редукцию (возвращение в казну ранее розданных земель). Это вызвало мятежи знати, которую поддерживали бюргеры Стокгольма, общины Бергслагена и Упланда. Трижды Карл Кнутссон изгонялся из страны. Летом 1457 г. корону Швеции получил было Кристиан I, что означало востановление унии.

Однако внимание Кристиана I было отвлечено на борьбу за объединенный лен Шлезвиг-Гольштейн, где в это время пресеклась правящая голштинская династия. В результате долгой борьбы Дания потеряла сюзеренитет над Голштинией, которая стала леном германского императора, Шлезвиг, хотя формально остался леном датской короны, находился под влиянием империи. Нуждаясь в средствах для своей шлезвиг-голштинской политики, Кристиан I обложил единой податью крестьян-бондов, держателей-ландбу и бюргеров. Шведы восстали и зимой 1464 г, разбили войско короля. Уния снова распалась.

В 1471 г, регентом Швеции стал племянник незадачливого Карла Кнутссона Стен Стуре (Старший), ставленник шведской знати. Так было положено начало правлению дома Стуре (1471—1520) — активного борца за расторжение унии.

За политической борьбой внутри унии скрывались большие экономические и социальные сдвиги. В XV в. отчетливо выявилось, что аграрный кризис был одним из проявлений той хозяйственной перестройки — под воздействием товарно-денежных отношений, которая знаменовала переход феодальной организации на новую ступень. Тесно связанные с балтийским рынком, Дания и Швеция с этого времени вступили в полосу процветания. Норвегия отставала, но перестройка происходила и там.

В целом по региону численность населения к концу XV в. превысила уровень середины XIV в. Оживился процесс внутренней колонизации, особенно Далекарлии, шведского и норвежского Севера, финских земель. Увеличилась в регионе роль животноводства, продукция которого имела емкий сбыт в балтийской торговле. Одновременно сохранялась нехватка рабочих рук. Оба эти обстоятельства вели к распаду домениально-вотчинной организации и распространению надельной крупной земельной собственности, которая стала преобладать со второй половины XIV в.

Феодальные господа раздавали всю свою землю (или большую ее часть) в держания за смешанный оброк. Но если владения многих мелких и средних дворян значительно пострадали от кризиса, то могущественные господа путем покупок, захватов, ростовщических операций значительно укрупнили свои владения. Увеличилось также церковное землевладение. В Норвегии церковь уже в XIV в. завладела 3/4 земли вокруг Осло. Священнослужители и церковные учреждения в Швеции обладали более чем 1/5 освоенных земель.

Еще более усилилась имущественная дифференциация в среде крестьян. Прежде всего резко сократился слой бондов. В Норвегии число крестьянских усадеб-гордов упало с 55 тыс. до 30—35 тыс.; в Дании крестьяне занимали 14 тыс. гордов из 80 тыс; только в Швеции скатте-бонды еще владели более чем половиной гордов. Государство в интересах фиска по-прежнему стремилось поддержать среднее крестьянство, затормозить дифференциацию в его среде. Бондам запрещалось приобретать землю вне своего постоянного местожительства и в объеме, превышавшем тот, который они могут обработать силами семьи. Запрещались разделы полнотяглых дворов и продажа их не родственникам. Такой политике, однако, объективно противостояла мобилизация земли, связанная с развитием рынка и семейных отношений, отчуждением земли в пользу дворян и церкви, самого государства, принимавшего одновременно меры по укреплению собственности на землю, усилению налогов. В результате в XV в. уплата полного тягла стала многим бондам не под силу, и государство ввело систему так называемых ёрдов (gard). Это коллектив, который платил сообща некий постоянный, или экстраординарный, налог. Первоначально он состоял из четырех бондов (два богатых и два бедных), с 1437 г. создавались ёрды уже из шести скаттебондов.

В течение XIV—XV вв. положение бондов и держателей продолжает сближаться. Теперь бонды, как и держатели, должны были принимать на постой королевских слуг либо выдавать соответствующий оброк деньгами или натурой. Запрет носить оружие и полное освобождение от регулярной воинской службы подчеркивали растущее сословное неполноправие бондов. Лишь узкая их верхушка, особенно из числа кронобондов, сохраняла право перехода во фрэльсе (и несения конной воинской службы короля взамен налогов).

Теперь, когда многие бонды разорились, а господа перешли на надельную систему, слой держателей — ландбу и лейлейдингов значительно расширился, стал количественно превосходить слой бондов, особенно в Дании и Норвегии. Держатели земли в Скандинавии в массе своей еще сохраняли личную свободу, однако со второй половины XIV в. наметилась тенденция их прикрепления к земле, к господину. Особенно далеко зашел нажим господ на вотчинное крестьянство в Дании, где владельцы земли получили право представлять своих крестьян в суде, взимать с них судебные штрафы, а в Зеландии даже появилась практика «отчуждения земли с людьми. К тому же государство, которое по обычаю не имело права облагать держателей обычным скаттом (налогом), в течение XIV и XV вв. стало взимать с них экстраординарный налог (экстраскатт).

Значительно расширилось в XIV и особенно в XV в. число людей, которых законодательство называет «бездомными», «неимущими», «бродягами». Они жили преимущественно за счет наемного труда. С середины XIV в. в скандинавских странах начинает действовать «рабочее законодательство», ограничивавшее заработную плату наемных работников, принуждавшее их к труду за низкую оплату и ставившее их личную жизнь под опеку нанимателей. Наемный труд имел, таким образом, еще феодальные черты.

Особенностью скандинавской экономической жизни того времени было сохранение вплоть до конца XV в. продуктовой ренты: значительная доля оброков, государственных налогов, экстраординарных податей и судебных штрафов вносилась натурой. Это было следствием того, что товары, имевшие высокий спрос на балтийском рынке (продукты животноводства, рыболовецкого, горного, пушного промыслов), сбывались обычно через ганзейских купцов самими землевладельцами, получавшими их в качестве ренты и не особенно заинтересованными поэтому в коммутации последней. Проявляя деловую смекалку, скандинавские дворяне, церковь, корона приобретали лесные угодья и места рыбной ловли, мельницы, рудоносные участки и т.п., используя их для получения товарной продукции.

Со времени редукции конца XIV в. горно-металлургические промыслы в Швеции почти целиком отошли к короне, которая установила там регальный режим наподобие того, который господствовал на немецких и чешских рудниках, а с середины XV в. общему регальному уставу были подчинены и рыболовецкие становища. В Дании правительство держало в руках сельдяные промыслы.

При частых порчах монеты короне, феодалам да и ганзейцам было выгоднее применять прямую безденежную форму обмена, когда деньги участвовали в сделках лишь номинально либо для уравнивания счетов. Эта ситуация также побуждала скандинавских землевладельцев сохранять продуктовую ренту, а королей и правителей — укреплять регальные права, особенно в промысловых районах.

Втягивались в товарно-денежные отношения и крестьяне, которые не только сбывали на рынках часть продукции собственных хозяйств, но и регулярно занимались в целях подсобного заработка посреднической торговлей. Важную подсобную роль играли и промыслы (пушной, лесной, рыболовецкий, охота на морского зверя), которые сравнительно быстро товаризовались. Этими промыслами, кроме профессионалов, широко занимались крестьяне, отдавая часть продукции в виде оброка, часть сбывая на местных, а иногда и отдаленных рынках. Существенное значение среди подсобных занятий крестьян составляли также ремесла: изготовление деревянной утвари, грубого сукна, полотна, гончарных изделий, канатов и многого другого. Продукция этих деревенских ремесел также регулярно поступала на рынок скандинавских стран. В XIV и особенно XV в. на базе роста местных, мелких рынков и ярмарок в деревне стали развиваться и профессиональные ремесла, сложился слой сельских ремесленников с наделом. Рыночные отношения, как и вспомогательные занятия, углубляли дифференциацию в среде крестьянства, но вместе с тем способствовали его сохранению в Скандинавии как класса.

Многосторонняя деятельность замедляла процесс усиления экономической и правовой зависимости крестьян от землевладельцев. Она позволила крестьянам Дании и Швеции пережить кризис, а в Швеции к началу XVI в. добиться даже заметного подъема. В Норвегии же, где природные ресурсы были ограниченнее, население — реже и беднее, кризис XIV—XV вв. так и не был преодолен. В дальнейшем это отставание было закреплено датским господством. В 1468—1469 гг. Норвегия понесла и территориальные потери: Оркнейские и Шетландские острова, с их преимущественно норвежским населением, отошли к Шотландии.

Важнейшим фактором общественного прогресса Дании и Швеции на данном этапе являлись города. В Норвегии они были слабее, в Исландии вовсе отсутствовали. Развитие в деревне ремесла и промыслов, личная свобода ее жителей в известной мере тормозили рост и развитие городов. В регионе преобладали мелкие и мельчайшие города, которые насчитывали по нескольку сот жителей. В крупнейших из них — Копенгагене и Стокгольме — было соответственно не более 10 тыс. и 9 тыс. жителей. Все города сохраняли аграрные черты, горожане содержали скот, имели огороды и даже пашни. Вместе с тем именно через города велась наиболее регулярная торговля — местная, межобластная, зарубежная. Города являлись центрами дифференцированных и продвинутых профессиональных ремесел, коммуникаций, сбора налогов, монетной чеканки.

В XIV—XV вв. в шведских и датских городах появляются ремесленные цехи, оформляются их уставы, хотя цеховой строй в Северной Европе того времени не получил всеобщего распространения. Увеличилось и число купеческих гильдий; среди них наибольшее распространение имели гильдии св. Кнута, пришедшие из Дании (первый устав был принят около 1200 г. в г. Фленсборг).

В течение XV в. имущую и правящую верхушку в шведских, норвежских, отчасти датских городах все еще составляли немцы, державшие в руках внешнюю торговлю, цеховые организации, органы городского управления. Благодаря посредничеству немецких купцов из Швеции вывозились на континент медь и железо, из Швеции и Дании — продукты животноводства, а также сельдь, из Норвегии и Швеции — пушнина, дерево, сушеная рыба и т.д. В Скандинавию ганзейцы поставляли вино, пиво, соль, шерстяные, льняные и шелковые ткани, пряности, предметы роскоши.

Торговый капитал ганзейцев вторгался и в производство, прежде всего в промыслы, например в промысел знаменитой эресуннской сельди, которым занимались на побережьях пролива, в Сконе и Зеландии; основные привилегии на сконских ярмарках, через которые вывозилась эта сельдь, имели ганзейцы. Но особенно значительную роль играли ганзейцы на горно-металлургических промыслах Швеции. В XIV в. они вывозили в основном медь, в XV в. — ковкое шведское железо. Емкий внешний рынок положительно сказался на технике производства: появились домны, к концу XV в. шведы научились варить чугун, делали хорошую сталь и свыше девяти сортов железа. В XV в. в шведском горно-металлургическом промысле возникли элементы раннекапиталистических отношений. Все больше места там получает фигура предпринимателя, чаще всего купца-немца, тесно связанного с верхушкой бюргерства. Такой купец финансировал горные и металлургические работы, сбывал готовую продукцию и управлял наемными рабочими.

Как отмечалось, в течение второй половины XIV и в XV в. в скандинавских странах сложились сословные монархии. Феодальная знать хотя и усилилась, но ее сепаратистские тенденции ослабели: противоречия в среде знати определялись теперь борьбой за власть, за влияние на государственную политику. Дворяне, и ранее заинтересованные в короне, сближаются с верхушкой свободного крестьянства и бюргерством. Бюргеров устраивали «свои» (а не иноземные) правители. Короли и правители также нуждались в поддержке сословий. Датские короли со второй половины XV в. стали приглашать на собрания вместе со светскими и церковными феодалами представителей от городов и крестьянских общин (впервые в 1468 г.). В Швеции общесословное собрание было созвано впервые в 1359 г. при короле-законодателе Магнусе Эрикссоне, а затем в 1435 г., но регулярный характер эти собрания получили к концу XV в. В шведском риксдаге участвовали знать, епископы и аббаты, выборные от низшего дворянства и приходского клира, от скаттебондов, горняков и непременно от торговых городов. Главным вопросом, который решался в этих сословных учреждениях, было вотирование обычных и экстраординарных налогов и пошлин; шведский риксдаг рассматривал и политические вопросы, выражал общенародную поддержку антидатской борьбе — в противовес аристократическому риксроду, что углубляло тенденцию к самостоятельной государственности.

Стен Стуре Старший решительно выступил против унии как таковой. 14 октября 1471 г. у северных предместий Стокгольма приплывшее на кораблях войско Кристиана I, состоявшее из датских рыцарей, немецких наемников и дружин верной унии части шведской знати, было наголову разбито шведским войском. Под знаменами Стуре сражались ополчения бюргеров Стокгольма и других городов, бонды ряда областей, горняки Бергслагена, значительная часть дворянства. После этой победы Стен Стуре Старший (регент в 1470—1504 гг.) принял закон, значительно ограничивавший доступ к аппарату управления, главным образом в городах, лиц нешведского происхождения, усилил государственную администрацию, расширил и укрепил финансовую базу короны, контроль за торговлей, ремеслами, промыслами и пошлинами, основал первый в Скандинавии университет (Уппсала, 1477). Он умело привлекал симпатии широких масс к своей политике. В 1495 г. созванный Стеном Стуре Старшим риксдаг торжественно отверг «иноземца в качестве господина или конунга». Однако неудачная внешняя политика регента — союз с Ливонией против Московского государства и вызванный этим союз Ивана III с датским королем Хансом I — позволила датскому королю разбить под Стокгольмом шведское войско и снова получить от риксрода шведскую корону на прежних условиях (хотя население страны отказало ему в вассальной присяге).

Следующие правители дома Стуре — Сванте Нильссон (1504—1511) и Стен Младший (1512—1520) — придерживались традиционной политики и тактики своего предшественника, и при Стене Стуре Младшем Кальмарская уния была окончательно разорвана.

Королем Дании в это время стал сын Ханса I, умный и энергичный Кристиан II (1513—1523), который, подобно регентам Стуре, покровительствовал в Дании и Норвегии средним слоям, расширял привилегии бюргерства, урезал права риксродов и усилил роль датского риксдага. Главной же своей задачей Кристиан II считал восстановление Кальмарской унии под гегемонией Дании. После неудачной для шведов войны (1517—1520) риксрод весной 1520 г. провозгласил Кристиана II королем Швеции. Взяв Стокгольм, король восстановил унию и произвел казнь сторонников Стуре — аристократов и рыцарей, епископов и священников, многих бюргеров (так называемая Стокгольмская кровавая баня). Кровавые погромы прокатились по ряду провинций. В ответ в Швеции поднялось широкое всенародное национально-освободительное движение под руководством знатного рыцаря Густава Вазы. Он вступил в соглашение с ганзейцами, которые объявили Дании морскую блокаду. В результате победы восстания Густав Ваза был избран королем Швеции (1523).

В Дании, между тем, разгорался мятеж знати, недовольной абсолютистскими притязаниями Кристиана II; поднялись и народные массы, задавленные его налогами. В 1523 г. Кристиан II был вынужден бежать. Королем Дании и Норвегии стал его дядя Фридрих I, герцог Голштинский, отменивший все реформы племянника и признавший Густава Вазу королем Швеции. Кальмарская уния завершила свое существование.

Глава VIII РУСЬ И ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА В XIII—XV вв.

Восточная Европа второй половины XIII—XV вв. поражает этнической пестротой. Наряду с древнерусской народностью на основной части Восточно-Европейской равнины, балтскими племенами на северо-востоке, севере, северо-западе, отчасти в Поволжье и бассейне Оки, здесь обитали и племена тюркского происхождения — булгары в Среднем Поволжье, остатки половцев на юге смешивались с пришлыми тюркскими же племенами. На крайнем юге Крымского полуострова с 70-х годов XIII в. основали свои колонии итальянцы, в частности генуэзцы.

Огромен и перепад уровней социально-экономического развития — от родоплеменных отношений на севере и северо-западе, в частности, у балтов, до раннего феодализма, в стадию которого давно уже вступила Киевская Русь. Разнообразны были и формы политической структуры. Русские княжества и боярские республики (Новгород и Псков) на северо-западе с XIII в. соседствовали с немецким орденским государством, а также с епископствами и архиепископствами во главе с пришлым из Германии духовенством, на юге и востоке (вплоть до нашествия монголов в 30-е годы XIII в.) — с племенными образованиями половцев, на севере и северо-востоке с финно-угорскими племенами, не создавшими еще государственности.

Политическая карта Восточной Европы на протяжении этих двух с половиной столетий крайне нестабильна. Основным фактором нарушения сложившейся структуры государств региона стало монголо-татарское нашествие и образовавшийся на востоке Монгольской империи улус (удел) старшего сына Чингисхана — Джучи. В ходе монгольского завоевания потеряла независимость Волжская Булгария. Большая часть русских земель оказалась под игом Монгольской империи. Для русских земель эти два с половиной столетия — время борьбы за независимое существование и самостоятельное развитие древнерусской народности, против монголо-татарского ига, с одной стороны, шведских и немецких феодалов — с другой. Агрессия немецких феодалов-крестоносцев на северо-западе была вторым фактором, определявшим политическое развитие региона. Слабые и разъединенные племенные образования балтов и эстов не выдержали натиска немецких духовно-рыцарских орденов, которые в начале XIII в., воспользовавшись ослаблением Руси, прочно обосновались, на Балтике и в Прибалтике, подчиняв себе местное, еще языческое население. В результате исчезло с лица земли балтское племя пруссов. В Прибалтике же установилось господство немецких феодалов. Социальный гнет дополнялся здесь национальным и религиозным. Третьей силой, воздействовавшей на политическую жизнь Восточной Европы, стало в XIV—XV вв. Великое княжество Литовское. Возникшее на западных и отчасти северо-западных границах Руси, Литовское княжество в конце XIII — начале XV в. проводило политику захвата западных русских областей. Правда, при этом оно «аннексировало» и высокую культуру Руси, ее письменность, право, литературу, вызвав тем самым у части русских феодалов иллюзию, поддерживаемую государями Литвы, будто княжество может стать центром объединения русских земель. Однако уже в конце XIV в. ее развеял стремительный взлет Московского княжества, ставшего лидером и главной движущей силой освободительного антиордынского движения, что и обеспечило ему роль центра складывающейся русской (в XVIII в. названной великорусской) народности, ускорило создание единого Русского государства. С конца XIV и особенно в XV в. складывание русского централизованного государства становится четвертым все более важным фактором в политической жизни Восточной Европы. Наряду с Русским государством и княжеством Литовским возникло и несколько ханств на развалинах Джучиева улуса (Крымское, Казанское и Астраханское), унаследовавших от него имперские амбиции. Но не всем народам Восточной Европы удалось после монгольского нашествия создать собственные государственные образования. Это прибалтийские племена, оказавшиеся под господством немецких феодалов, а также украинский и белорусский народы, складывавшиеся в рамках Литовского государства.

Если для большей части населения Восточной Европы период XIII—XV вв. начинается с монголо-татарского нашествия, то для народов Прибалтики отправной точкой можно считать вторжение немецких феодалов на рубеже XII—XIII вв. Общей для большинства народов Восточной Европы является их борьба за независимость от иноземных завоевателей. Сохранялись и крепли лишь те государства, политика правящих классов которых соответствовала удовлетворению жизненных потребностей формировавшихся на территории Восточной Европы народностей, и прежде всего права на самостоятельное развитие. Это ясно обнаруживает сравнение истории двух крупнейших государственных образований региона — Великого княжества Литовского и Русского государства.

Литовское княжество возникло в XIII в. как раннефеодальное государство. В течение XIII в. оно постепенно объединило несколько отдельных племенных княжеств, до того находившихся на стадии военной демократии. Княжество значительно укрепилось при князе Миндовге (ум. 1263), а затем при Гедимине (1316—1341) и особенно Витовте (1392—1430). Тогда оно и получило название Великого. Власть в княжестве принадлежала быстро феодализировавшейся знати, которая владела заселенными землями, замками и городами. Тем не менее в XIII в. широко использовались еще дофеодальные формы эксплуатации — набеги на земли других балтов (ливов, земгалов) и угро-финнов (эстов). Княжество создавалось в трудных условиях непрекращающейся борьбы с немецкими феодалами, в 1217 г. объявившими крестовый поход против балтских племен — пруссов и литовцев. Поражение основанного в 1202 г. Ордена меченосцев под Шауляем в 1236 г., заставило его объединиться с приглашенным папой из Палестины Тевтонским орденом. Новый орден стал позднее называться Ливонским по имени покоренного племени ливов, земли которого были заняты крестоносцами. Литовцам теперь предстояло иметь дело с объединенными силами крестоносцев. Ведущую роль в борьбе с ними играло племя жемайтов, оказывавшее постоянную поддержку и другим балтским племенам, в том числе куршам. Значительной вехой в этой борьбе стала победа литовцев над немецкими рыцарями у озера Дурбе в 1260 г., которая послужила толчком к восстанию земгалов и куршей. Вплоть до 1273 г, продолжалось восстание и в Пруссии. Пользуясь ситуацией, Миндовг в 1262 г. предпринял попытку объединить свои усилия с русскими. В том же году в поход против крестоносцев выступил Александр Невский. Ведя в XIII—XIV вв. постоянную борьбу с Орденским государством, а временами и с монголами, литовская знать в то же время стремилась распространить свою власть на западно-русские земли (между Западной Двиной, Днепром, Припятью, т.е. на современные белорусские и украинские земли). Под ее натиском, начавшимся еще до монгольского нашествия, эти земли в конце XIII — начале XIV в. стали терять независимость.

Установление монголо-татарского ига на землях южных и части северо-восточных русских земель вызвало отлив населения с юга Руси. Один из потоков шел на запад — в Черниговскую землю, Киевское Полесье (Житомирщину) и галицко-волынские земли. Другой поток направлялся в Верхнее Поднепровье и в Приокские земли. Демографические сдвиги сопровождались и политическими изменениями. Бурный, но краткий расцвет пережили Смоленское (до начала XV в.) и Галицко-Волынское (до XIV в.) княжества.

При князе Данииле Романовиче Галицко-Волынское княжество включало в себя территории Киевского и Турово-Пинского княжеств, Берестейскую, Люблинскую и другие земли. О высоком международном авторитете княжества, которое вело активную борьбу против монголо-татар, свидетельствует получение Даниилом Романовичем титула «короля» (1254 г.).

Князья и бояре остальных западнорусских земель, теснимые одновременно ордынскими ханами и объединившимися орденами, вынуждены были заключить соглашения с Литвой о присоединении к ней. В состав Литовского княжества в XIII—XIV вв. вошли подвинские, поднепровские и принеманские области (Полоцк, Витебск, Смоленск, Свислочь, Любошаны, Бобруйск, Кричев, Пропойск, Чичерск, Горволь, Речица, Мозырь, Бчичь, Черная Русь, Новгородок, Волковыйск, Слоним, Здитов, Гродно). В середине XIV в. прекратило свое существование Галицко-Волынское княжество — один из долго продержавшихся политических организмов, сложившихся еще в Киевской Руси. Волынь и Подолье вошли в состав Литовского княжества, Галицкая земля и Западная Волынь — в Корону Польскую, Закарпатская Украина — сначала (в XII—XIII вв.) в Венгерское королевство, а с 1387 г.— также в Корону Польскую. Северная Буковина с 60-х годов XIV в. находилась в Молдавском воеводстве.

На протяжении XIV в. продолжалась и борьба Руси против Орденского государства, которому император Людвиг Баварский в 1337 г. «подарил» еще языческую Литву. Вслед за этим последовала новая серия походов на Литовское княжество, в некоторых из них приняли участие и феодалы Чехии и Венгрии (например, в 1345 г.). В 1348 г. в битве при Стреве немецкие рыцари потерпели поражение от соединенного литовско-русского войска в котором были и ратники из Бреста, Витебска, Смоленска, Полоцка. В 1362 г. литовский князь Ольгерд предпринял поход на Буг, где на Синих водах (пограничье Киевской земли, Подолья и Волыни) нанес поражение ордынским наместникам в Подолье, а в 1370 г. совершил поход на столицу Тевтонского ордена Кенигсберг.

В 70-е годы XIV в. Литовское княжество вело военные действия на два фронта — против ордена и против Руси. Ради захвата русских земель литовские феодалы поступались интересами собственного государства — князь Ягайло в 1380 г. заключил союз с Тевтонским и Ливонским орденами, а Витовт по Салинскому договору 1398 г. отдал ордену Жемайтию.

Со второй половины XIV в. характер отношений между Литовским княжеством и русскими землями стал меняться. Если в предшествующее время стремление литовской знати расширить территорию княжества встречало ответное желание части русских князей и бояр, искавших защиты от монголо-татар, то со второй половины XIV в. подобная политика уже не поддерживалась населением независимых русских княжеств. Агрессивные устремления литовских феодалов все чаще противоречили потребностям борьбы за освобождение русских земель от ордынского ига. Так, вмешательство Литовского княжества на стороне Твери в междоусобные распри Московского и Тверского княжеств (см. ниже), три похода Ольгерда на Московское княжество в 1368—1372 гг. помешали освободительным планам Дмитрия Донского, на несколько лет отсрочили Куликовскую победу.

Попытку захвата Московского княжества предпринял позднее и литовский князь Витовт в союзе с изгнанным, но мечтавшем о возвращении в Орду ханом Тохтамышем. Сокрушительное поражение 12 августа 1399 г. на Ворскле, которое нанесли объединенные силы Едигея и Тимур-Кутлуга войску Витовта, под знаменами которого сражались князья Полоцкий, Брянский, Киевский, Голынанский, Смоленский, а также отряды Тохтамыша, положило конец этим планам. Следствием поражения 1399 г. оказался разгром Киева и Волыни.

В 1403 г. к Литовскому княжеству был присоединен Смоленск; а в 1411 г. — Жемайтия, вошедшая в это государственное образование как полусамостоятельная административная единица — староство. Походы 1406 и 1426 гг. на Новгород и Псков были отбиты общими усилиями русских княжеств.

В начале XV в. Великое княжество Литовское простиралось от причерноморских степей на юге до верховьев Оки на востоке и Балтики на севере. Уровень социально-экономического развития земель, входивших в Литовское княжество, был очень разным. На коренных литовских землях в XIII—XIV вв. только началось применение сохи, редко встречалось двухполье, давно уже господствовавшее на большинстве русских земель, вошедших в княжество. В Карпатах и Закарпатье наряду с горной огневой системой (с двухпольем) было развито кошарное овцеводство, а также виноградарство. На южных землях, разоренных в ходе монгольского нашествия, преобладал перелог. В лесных районах будущей Белоруссии происходило, особенно с конца XIV в. интенсивное сведение леса под пашню. Это расширяло площадь пахотного земледелия, но несколько замедляло развитие техники и усовершенствование систем земледелия, которое сохраняло экстенсивный характер. Двухполье и местами трехполье соседствовало в этих областях с подсекой. Здесь рано выделились различные ориентированные на экспорт в страны Северной и Западной Европы деревообрабатывающие промыслы: изготовление оснований для мачт, клепки для бочек, золы для производства поташа.

Развитие городов Южной и Западной Руси было задержано монгольским нашествием, на коренных землях Литвы наряду с замковыми укреплениями к концу XIV в. появились первые города. Основным видом негородских поселений были села с челядью. Их владельцами являлись феодализирующиеся выходцы из племенной аристократии — князьки, бояре («нобили» латинских источников).

Из массы мелких и средних феодалов Литвы быстро выдвинулись магнаты, владевшие землями и в русских частях княжества. Среди них наиболее известен род Гаштольдов. Местная «русская» знать, в которой также формировались мощные магнатские роды — Острожских, Глинских, Олельковичей, Голынанских, Чарторыйских, должна была потесниться, дав место представителям великокняжеской («господарской») администрации, которые также владели землей на вотчинном праве. Доля условного землевладения («до воли», т.е. до распоряжения великого князя, или «до живота», т.е. пожизненно) была очень невелика, как и удельный вес великокняжеских дворян.

Наиболее развитые из западных земель бывшей Киевской Руси сохранили внутреннее единство и некоторую автономию даже в пределах Великого княжества Литовского. Заключаемые князьями отдельных земель (Полоцкой, Витебской, Смоленской, Киевской и других) договоры («ряды») с литовскими господарями гарантировали феодалам той или иной земли участие в выборе и назначении — причем часто пожизненном — наместника, который первоначально происходил обычно из местных феодалов. Эти договоры, повторяя древнерусские «ряды» князя и города, предусматривали неприкосновенность личности и владений светских и духовных феодалов. Даже формирование воеводств как главной административно-территориальной единицы во второй половине XV в. не нарушило прежней целостности западнорусских земель. Сохранение внутреннего строя отдельных «русских» земель в пределах Великого княжества Литовского придавало этому государству некоторое сходство с конфедерацией — с той лишь поправкой, что главными в этой конфедерации были литовские феодалы, узурпировавшие право выбора великого князя и законодательной деятельности в Раде панов, специальном совете при князе.

Фиксация «старины» в жалованных уставных грамотах литовских князей русским землям оказалась возможной в силу того, что эти уже ранее более развитые земли оказались в составе государства, где процесс феодализации лишь завершался. Немаловажным оказалось и принятие в Литовском княжестве русской письменности, что содействовало проникновению сюда русских традиций оформления феодального права. После Куликовской битвы, высоко поднявшей престиж великого князя московского Дмитрия (см. ниже), делались и попытки введения православия в Литовском княжестве. Однако этого не случилось. Брак литовского князя Ягайлы с польской королевной Ядвигой в 1385 г. сопровождался заключением личной унии в Кревском замке между Литовским княжеством и Короной Польской, сохранявшейся вплоть до 1392 г., а затем и на протяжении большей части XV в.

Вслед за Кревской унией в 1387 г. началась и христианизация Литовского княжества по католическому обряду. Здесь, как и в других восточноевропейских государствах, христианство насаждалось сверху, его распространение ограничивалось первоначально исключительно правящим сословием, в то время как трудовое население Литвы, особенно в Жемайтии, на протяжении всего XV в. сохраняло верность религии предков — язычеству, бережно хранило традиции народной культуры.

Распространение католицизма в Литовском княжестве сопровождалось проникновением латыни и латинской письменности, памятников польского права. В великокняжеском делопроизводстве утвердилось двуязычие, создававшее большие трудности для основного — как русского, оставшегося православным, так и литовского населения. Однако принятие католичества, покончив с полуторавековым существованием языческого государства, нанесло удар идеологическому обоснованию завоевательных планов Тевтонского ордена. Агрессию же его на восток приостановило сражение при Грюнвальде 15 июля 1410 г., где решающую роль сыграли смоленские полки, занимавшие центральное место между польскими и литовскими на флангах.

Христианизация Великого княжества Литовского имела и глубокие социально-экономические последствия. Еще в 1387 г. привилеем Ягайлы владения католической церкви и ее подданные были освобождены от исполнения всех повинностей и уплаты различных даней и податей в пользу великого князя. Католическая церковь расширяла свои владения и на территории этнической Литвы, и в пределах всего княжества. В бывших землях Киевской Руси был пресечен дальнейший рост землевладения православной церкви. Литовские князья-католики не предоставляли ее учреждениям ни податных привилегий, ни земель. Собственность православных церковных феодалов увеличивалась исключительно за счет мелких и немногочисленных вкладов частных владельцев. Монастыри остались на стадии ктиторских частновладельческих, почти не имевших собственных земель.

В XV в. в Великом княжестве Литовском быстро шла консолидация господствующего класса. В 1413 г. согласно Городельскому привилею права польской шляхты получили феодалы-католики. Православные же добились этого спустя 20 лет в ходе феодальной войны 1432—1447 гг., когда православные русские земли выступали против различных претендентов на великокняжеский трон; в частности, города (Полоцк, Витебск, Смоленск) требовали сохранения «старины», городского самоуправления. Наиболее сильное выступление горожан состоялось в Смоленске в 1440 г. Приглашенный боярами князь Юрий Лингвеньевич не был принят рядовой массой горожан. «Черные люди», ремесленники разных профессий по звону вечевого колокола изгнали воеводу и бояр и посадили нового князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского. В конце концов восстание было подавлено, и новому великому князю литовскому Казимиру (1440—1492) удалось направить в Смоленск своего воеводу, правда, подтвердив одновременно старые права и вольности города.

В ходе войны в 1434 г. были расширены права православных феодалов, которые, однако, не получили доступа в Раду панов. Все сословие феодалов добилось отказа великого князя от «дякла» (дани), которое отныне должно было поступать в их пользу. В 1447 г. были подтверждены привилеи отдельным землям.

Патрициат крупнейших русских городов Короны Польской (Львова, Каменца Подольского) в XIV в., а патрициат литовских и русских городов Великого княжества Литовского (Вильнюса, Бреста, Гродно, Киева, Владимира Волынского, Полоцка и др.) в конце XIV—XV в. добились самоуправления по так называемому магдебургскому праву, получив освобождение от власти воевод и державцев. Городом управляла рада во главе с войтом и бурмистром, которые избирались из числа богатейших горожан, чаще католиков.

На протяжении XV в. окончательно конституировалась Рада панов. Входившие в нее канцлер, подскарбий — казначеи (земский, т.е. общегосударственный и дворный, т.е. великокняжеский), виленский католический епископ с 1492 г. получили право решать вместе с князем внешнеполитические и финансовые вопросы. Последние приобрели жизненную важность для княжества. Расхищение земельного фонда великими князьями на протяжении XV в. поставило финансы в правление князя Александра (1492—1506) на грань катастрофы. Многочисленные налоговые льготы, предоставленные магнатам, католическому духовенству и отдельным городам, опустошили казну.

Ослабление власти великого князя-«господара» и рост политического влияния магнатов и шляхты было естественным следствием постепенного складывания феодальных отношений. В течение XV столетия натуральный оброк традиционно господствовал в некоторых районах княжества — Киевской земле, Поднепровских областях (на Верхнем Днепре, Соже, Березине, Сейме), принадлежавших великому князю. Даже в наиболее развитых районах княжества наряду с «грошовой» (денежной) данью взималась медовая, бобровая, куничная. На северо-западе же княжества в связи с развитием фольварков, ориентированных на сбыт сельскохозяйственной продукции, в первую очередь зерна, на внешние рынки, быстро увеличивалась барщина, достигавшая одного-двух дней в неделю и больше.

Социальное развитие этих областей Великого княжества Литовского имело сходные черты с развитием Прибалтики, где к XV в. сложилось мызное хозяйство немецких феодалов — вассалов Ливонского ордена, а крестьяне должны были исполнять барщину от одного до нескольких дней в неделю. Уже с начала XV в. началось прикрепление крестьян к земле, а в конце столетия были достигнуты соглашения крупнейших феодалов, как, например, рижского архиепископа и его вассалов, об обоюдном возвращении беглых крестьян.

Несколько ранее — в 1435 г. — ограничение права перехода крестьян одним сроком в году (на рождество) и при условии уплаты выкупа произошло в Галиции. В 1447 г. великий князь литовский и король польский Казимир Ягеллон запретили частным владельцам принимать к себе беглых господарских крестьян. Тем самым крестьянство лишалось права свободного перехода. В ответ на это в 1418 г. в Жемайтии «против благородных бояр и добрых людей» выступили крестьяне нескольких волостей. В 1431—1438 гг. вспыхнуло восстание в Подолье, в 1436—1437 гг. — в Закарпатье. Особенно массовым было движение под предводительством Мухи в Галиции — на Покутье и в Буковине в 1490—1492 гг. Таким образом, крайний запад и юго-запад Руси, районы рано сформировавшихся феодальных отношений, оказались очагами наиболее сильных крестьянских движений. В то же время стала складываться новая прослойка — казачество в юго-восточных пограничных с Крымским ханством степях, куда одновременно начались массовые отходы населения из русских земель Великого княжества Литовского. Здесь закладывалась база будущего оплота украинского народа в борьбе против феодально-крепостнического и национального гнета и против иноземной агрессии.

К концу XV в. Великое княжество Литовское являло собою некоторый анахронизм, подобный, пожалуй, Священной Римской империи германской нации. В эпоху, когда в остальных странах Европы формировались национальные централизованные государства, Литовское княжество, как и Германская империя, оставалось нецентрализованным полиэтничным образованием. Традиционное сохранение «старины» создавало базу для обособленности земель, а магдебургское право — для обособленности городов. Широкие полномочия феодалов сужали сферу деятельности господаря. Его политика была направлена лишь на сохранение в пределах княжества «русских» земель. Ради этого великокняжеская власть предавала интересы собственного народа (Клайпедский край и Занеманье по-прежнему оставались в руках Ливонского ордена) и шла на союз с враждебными и ей, и широким массам населения Литвы Орденским государством и Крымским ханством.

Слабая централизация Великого княжества Литовского и его этническая неоднородность обусловили значительную автономию вошедших в него русских земель. Население их сохраняло свой язык, как правило, религию, культурные традиции Киевской Руси. Пограничные с Северо-Восточной Русью земли в верховьях Оки, Дона и Днепра в конце XV — начале XVI в. вышли из Литвы и влились в образовавшееся к этому времени единое Русское государство, приняв участие в складывании великорусской народности (см. ниже). В других землях, оставшихся в Литовском княжестве, в XV в. постепенно формировались украинская и белорусская народности. То, что они находились в государстве, где власть принадлежала литовцам (и полякам) и где ощущалось сильное влияние польской и латиноязычной культуры, замедляло становление этих народностей. Тем не менее к XV в. они создали свои языки, самобытную культуру, отразившуюся в фольклоре, прикладном искусстве, позднее (XVI в.) — в архитектуре, литературе, летописании. Пробуждалось патриотическое сознание украинцев и белорусов, у которых вместе с тем сохранялась живая историческая память об общих культурных традициях всех трех восточнославянских народов.

Историю русских земель второй половины XIII—XV в. можно разделить на три этапа. Первый охватывает 40-е годы XIII в. — начало XIV в. и характеризуется глубоким демографическим кризисом, социально-экономическими потрясениями на большей части территории Руси, захваченной монголами, замедлением развития даже в северо-западных землях, не знавших ужасов монгольского нашествия конца 30-х годов XIII в. Второй этап приходится на XIV столетие. В это время кризис постепенно преодолевается, ускоряется развитие феодальных отношений, складываются политические центры, борющиеся за ведущее положение в регионе, делаются первые попытки освобождения от иноземного ига. Третий этап — XV век — характеризуется сравнительно быстрыми темпами роста производительных сил, вовлечением в процесс развития феодализма земель с финно-угорским населением, отчасти за счет ускорения внутренней колонизации в Северо-Восточной Руси. Укрепляются города и растет роль городского населения. К концу XV в. образовалось и государство типа сословной монархии — Русь или, по тогдашней терминологии, Руссия, которое под пером Ивана Грозного получило позднее наименование Московского государства. Русь в конце XV в. добилась освобождения от иноземного ига. В пределах Русского государства началось воссоединение бывших земель Киевской Руси.

Монгольская держава, поглотившая огромные пространства Китая, среднеазиатских государств, Закавказья, в конце 30-х годов XIII в. в поисках рабов и добычи приступила к завоеванию Восточной Европы, в первую очередь Руси. Были захвачены Половецкая степь, Крым, Кавказ до Дербента, Волжская Булгария. Зимой 1237 г. нападению подверглось Рязанское княжество. Несмотря на героизм и мужество защитников Рязани во главе с князем Юрием Ивановичем, Рязань пала. Страна, находившаяся в состоянии феодальной раздробленности и княжеских междоусобиц, не смогла объединиться перед лицом страшного врага, и это определило неудачу сопротивления. В 1238 г. монголо-татарами под руководством хана Батыя были завоеваны, разрушены, разграблены Владимир, Суздаль, Переславль, Тверь, безвестная тогда еще Москва, Торжок. На следующий год та же участь постигла Чернигов, пала и древняя столица Руси — Киев.

Последствия нашествия были катастрофичны: тысячи погибших воинов, тысячи разоренных жилищ и сел, десятки оставшихся в руинах городов, многие тысячи угнанных в плен мужчин, женщин и детей, резкое сокращение населения страны. После возвращения в 1243 г. из европейского похода монгольского войска, добравшегося до Адриатики, над Русью установилось монголо-татарское иго. Оно задержало ее экономическое, социальное и политическое развитие, завершение складывания феодализма, возродив временно архаичные формы эксплуатации, вызвав демографический кризис в стране и во многом предопределило отставание развития Руси в XIV—XVII вв. от стран Западной и Южной Европы. Героическая борьба русских княжеств с монгольскими завоевателями имела огромное позитивное значение, она истощила силы завоевателей, помешала им установить свое иго над народами Центральной, Юго-Западной и Западной Европы, обеспечила этим народам благоприятные возможности для дальнейшего самостоятельного развития.

После распада империи Чингисхана на отдельные улусы (уделы) Русь оказалась под властью Джучи, старшего сына Чингисхана. С конца XIII в. из этого улуса выделилась его западная часть — правое крыло войска Джучи, так называемая Синяя Орда, в русских источниках XVI в. — Золотая (в историографии XIX в. было принято именно это позднее наименование). Центр ее находился на Нижней Волге (Сарай). Это государство занимало огромную территорию: от Дербента на юге до бывшей Волжской Булгарии на севере, от бассейна Оби и Иртыша на востоке до берегов Дуная — на западе.

Во второй половине XIII в. Золотая Орда провела в русских землях перепись населения и установила систему управления через баскаков — наместников Орды. Отряды во главе с баскаками собирали налоги, угоняли в рабство тех, кто не мог платить. Вся экономическая и политическая жизнь княжеств находилась под их жестоким контролем. Однако уплата податей не избавляла Русь от монгольских набегов, постоянно повторявшихся и во второй половине XIII в. Так, в 1293 г. подверглась нападению и опустошению огромная территория с 14 городами, в том числе и Тверь.

Всех самых квалифицированных ремесленников отправляли в Орду. По словам итальянского путешественника Плано Карпини, всех мужчин выгоняли за пределы города, а затем отбирали из них наиболее знающих и опытных ремесленников для вывоза из страны. Именно руками русских ремесленников и созидались ордынские города, поражавшие своим великолепием приезжих. На Руси же в результате исчезли многие отрасли ремесла: была забыта техника перегородчатой эмали, производства стеклянных бус, черни, зерни, скани (художественной обработки благородных металлов). В других ремеслах произошло опрощение и огрубление технических приемов. Почти на целое столетие прекратилось каменное строительство в русских городах. Были нарушены традиционные связи Новгородской, Полоцкой, Смоленской, Витебской земель с Византией и Востоком. Хозяйственное развитие городов было искусственно заторможено, что во многом предопределило общее замедление социально-экономического прогресса в стране.

Сократилась роль вотчинного землевладения. В период Батыева нашествия сильно уменьшилась численность низших категорий класса феодалов и княжеско-боярской верхушки, а вместе с тем и размеры светской частно-сеньориальной собственности. Напротив, возросли размеры «черных» (государственных) земель, налоговая эксплуатация крестьянства князьями была усилена ордынскими поборами.

Особое положение в новых условиях занимала церковь. Монголы оставили за церковью все привилегии и земли и даже упрочили ее права. К существовавшим еще в Киевской Руси епархиям добавились новые. В XIII в. это были Сарская (от столицы Орды г. Сарая), Подонская (с XVIII в. она именовалась Крутицкой) и Тверская, а в XIV в. Суздальская, Коломенская и Пермская. Митрополия и епископаты пользовались судебно-административной автономией, зависимое от митрополита население было освобождено от уплаты всех видов налогов.

Форма эксплуатации сельского населения на Северо-Востоке Руси стала более примитивной. Немалую роль в этом играл рост государственного обложения за счет поборов в пользу ордынского хана. По-видимому, с помощью системы откупов взимались ясак (дань), харадж (возможно, поплужное), тамга (торговая пошлина), сусун и улуф (корм и питье), конак (дар, почести, гостевая пошлина), кулуш-колтка (запрос, чрезвычайный сбор по требованию хана), исполнялись натуральные повинности — ям и улаг (подводная повинность). Постоянный спрос ордынцев на продукты промыслов, в первую очередь охоты, способствовал их развитию в ущерб земледелию на большей части территории Руси.

Замедление темпов феодализации проявилось и в консервации холопства (полной личной зависимости крестьян, обычно не имевших надела), которое поддерживалось и монгольским игом. В конце XIII — начале XIV в. холопы составляли основную рабочую силу домениального хозяйства и пополнялись главным образом за счет взятых в плен в междоусобных войнах соплеменников.

В связи с демографическим спадом в русских землях замедлилась колонизация в районах финно-угорского и балтского населения. Опасность ордынских набегов все же побуждала русское население уходить на север и восток — в менее пригодные для земледелия, но более безопасные области. С начала XIV в. территории Москвы и Твери — двух княжеств, возникших в результате дробления Великого княжества Владимирского, стали центрами притяжения населения из южных, юго-восточных и отчасти западных земель Руси. Упадок городов, усиление натурально-хозяйственных тенденций способствовали сохранению обособленности отдельных земель, поддерживаемой и ордынскими ханами.

Изменилась политико-географическая карта Руси. На окраинах, слабее затронутых нашествием, в 60—70-е годы XIII в. возник ряд новых политических образований: княжества Костромское, Тверское, Галицко-Дмитровское, Московское, Городецкое, Белозерское, а позднее были восстановлены два княжества, существовавшие и до нашествия — Суздальское и Стародубское. Несмотря на распад Великого княжества Владимирского, князь, носивший этот титул, по-прежнему считался главой Северо-Восточной Руси.

Крупнейшим политическим образованием Восточной Европы оставалась Новгородская боярская республика. Вторая боярская республика — Псковская — значительно уступала по размерам своему северо-восточному соседу — Новгороду.

В результате политико-географических изменений трансформировалось и представление о Руси. Так стали называть теперь и отдельные части бывшего Киевского государства: Волынь, Подолию, Киевщину, Смоленщину, входившие в Великое княжество Литовское, и независимые Новгород и Псков, Владимир и Ростов. Само же население этих княжеств и республик, вступая в контакт с другими народностями, именовало себя «русью», «русинами», «русаками». Таким образом, идея этнической общности даже в условиях потери единой государственности продолжала жить.

Для общественной мысли Руси первого полустолетия после нашествия наиболее характерна тема патриотизма, прославление воинского героизма и скорби по погибшим. Этими идеями проникнуты рассказы о битве на Сити в 1238 г., об осаде и гибели русских городов в летописании Северо-Восточной (Лаврентьевская летопись) и Галицко-Волынской Руси (Ипатьевская летопись), о борьбе за независимость князей Даниила Галицкого и Владимира Васильковича в так называемых воинских повестях о битве на Калке, о разорении Рязани Батыем. Лирический плач в «Слове о погибели земли Русской», прославляющий Родину («О, светло светлая и украсно украшенная земля Русьская! Многими красотами прославлена ты … бесчисленными городами великими, селениями славными…»), сопровождается идеализацией могущественного князя Киевской Руси — Владимира Мономаха. Уже во второй половине XIII в. зазвучала мысль о необходимости сильной княжеской власти, способной дать отпор иноземным захватчикам. Ею проникнута и «Повесть о житии Александра Невского», составленная в 1263—1280 гг.

Главной силой, противостоящей ордынскому игу, были горожане. Политическая борьба в городах приобрела ярко выраженную антиордынскую направленность. В 1262 г. волна подобных восстаний прокатилась в Ростове, Угличе, Устюге, Ярославле. Обычно они были направлены против сборщиков ордынской дани. Эти народно-освободительные движения протекали в обстановке единодушия всех горожан и принимали форму вечевых выступлений: в 1293 г. в Твери бояре целовали крест черным людям, а черные люди боярам, что будут биться с захватчиками «с единого» (сообща). В 1289 г., а затем в 1320 г. «створиша вече» в Ростове и «изгнаша татар». Все же в русских городах конца XIII — начала XIV в. продолжалась и борьба за городские вольности, часто в форме поддержки «своего» князя против объединительных тенденций «великих князей». Такие выступления имели место в 1297 и 1304 гг. — в Переславле, в 1340 г. — в Костроме и Нижнем Новгороде, т.е. в тех окраинных землях, где ордынская власть была недостаточно сильна.

Меньше других русских городов пострадали от монголо-татарского нашествия северо-западные районы Руси — Новгород и Псков. Здесь к концу XIII в. окончательно сложились феодальные боярские республики. Исполнительная власть в Новгороде первоначально, как и в остальных городах, принадлежала князю, действия которого контролировались — и в этом особенность Новгорода — посадниками, избиравшимися территориальными группами боярства. В конце XIII в. складывается новый государственный орган — Совет господ из представителей боярства различных территорий города — так называемых «концов»; посадник теперь избирается из членов этого Совета. Резко сокращаются права князя в области суда. Из его ведения исключаются земельные тяжбы: они решаются общим судом князя и посадника. Суд по торговым делам переходит из рук князя в компетенцию тысяцкого. Главной обязанностью князя остается организация обороны. На протяжении XIII в. утвердились сходные республиканские начала и в соседней с Новгородом Псковской республике.

Попытки захватчиков ввести в Новгороде свои поборы вызывали там антиордынские выступления. В 1257 г. произошло восстание против введения «тамги» и «десятины». В 1259 г. город ответил мятежом на требование ордынцев провести опись населения для установления новых налогов. Несмотря на протест против переписи и взимания туски — дара в пользу монгольской администрации, горожанам, боярству и князю Александру Невскому под давлением монголо-татарских войск пришлось согласиться на «число», т.е. проведение переписи. А это вызвало широкое народное волнение, жестоко подавленное князем. В 1269 г. борьба за городские вольности в Новгороде переплелась с борьбой против ордынского владычества над Русью. Когда в Новгороде началось восстание против князя Ярослава, во время которого был убит посадник, разорены городские усадьбы сторонников князя, он обратился за помощью к хану. Итогом этого мятежа стало утверждение очередного договора между городом и князем, который послужил основой для дальнейших взаимоотношений Новгорода с приглашаемыми туда князьями.

Однако главной линией социальной борьбы в Новгороде и в это время оставалась борьба за городские вольности. В 1255 г. город стал ареной антикняжеского выступления. В ходе этого движения интересы «меньших» людей, не имевших представительства в органах власти, были преданы боярством, которое составило заговор с целью «князя ввести по своей воле» и добилось своего. Александр Ярославич Невский, новгородский и владимирский князь, принял условия горожан.

Северо-западные русские земли стали в XIII в. объектом агрессии со стороны Швеции. В 1240 г. шведские рыцари на многих кораблях проникли в Неву и дошли до ее притока Ижоры. 15 июня 1240 г. Александр Ярославич, в спешном порядке прибывший из Новгорода со своей небольшой дружиной, полностью разгромил шведский лагерь. За эту блистательную победу князь получил свое прозвище — Невский.

Новгородской и Псковской республикам пришлось отражать и агрессию немецких духовно-рыцарских орденов, утвердившихся ранее на землях Прибалтики. Тевтонский и Ливонский ордена поделили ее территорию с князьями церкви (рижским архиепископом, дерптским-тартуским и др. епископами) и датским королем, овладевшим районами Харьюмаа и Вирумаа вопреки ожесточенному сопротивлению местного населения — ливов, земгалов, эстов. Особенно упорно отстаивали свою свободу жители острова Сааремаа (после восстания 1236 г. их подчинение растянулось на весь XIII в.). Тем не менее в Прибалтике установилась власть иноземных феодалов. Не удовлетворившись эксплуатацией прибалтийского населения (с которого завоеватели получали оброк и десятину), немецкие феодалы попытались захватить и соседние русские земли. На льду Чудского озера русские войска под предводительством Александра Невского 5 апреля 1242 г. нанесли сокрушительное поражение тяжеловооруженным орденским братьям-рыцарям. Было убито 400 рыцарей и 50 взято в плен. Хотя и позднее, в XIV—XV вв., делались новые попытки вторжения на Русскую землю с Запада, угроза ее завоевания и порабощения с этой стороны была снята.

Решительных сдвигов в развитии производительных сил в XIV в. не произошло. Прежними оставались возделывавшиеся хлебные злаки (ячмень и пшеница), распространялись овес и единственная озимая культура — рожь. Активизировалась внутренняя колонизация, в том числе на землях, запустевших после Батыева нашествия. Особенно энергично осваивался центр Северо-Восточной Руси.

Ко второй половине XIV в. относятся первые признаки нового подъема городов и городского ремесла в Северо-Восточной Руси. Развиваются портняжное, сапожное, плотницкое дело, возрождается металлообработка и литейное дело, в частности литье колоколов. Начинается строительство водяных мельниц, в основном в хозяйствах крупных светских и церковных феодалов. Значительных успехов снова достигает ювелирное ремесло, сосредоточенное в городах. Развитие металлообрабатывающих ремесел тормозило отсутствие на Руси месторождений цветных и благородных металлов. Они поступали из-за границы через Новгород и Псков, которые поддерживали оживленные торговые связи с Ганзой и ливонскими городами. Переход в середине XIV в. от пергамента к бумаге позволил начать массовое изготовление книг.

Возобновляется строительство, в том числе оборонительных сооружений. Новые дубовые стены Кремля в Москве были возведены при князе Иване Калите (1315—1340). Возрождается и культовое строительство. Так, при том же Калите в Кремле было поставлено четыре храма, в их числе Успенский собор. Во второй половине XIV в. началась чеканка монет в Московском, Тверском, Нижегородском, Ростовском и Ярославском княжествах. Крепли торговые связи между княжествами. Значительно выросла внешняя торговля через северо-западные и западные города — Новгород и Псков, Смоленск, Полоцк, Витебск — с Прибалтикой, Северной и Западной Европой. Несмотря на то, что низовья Дона и Днепра находились в руках кочевнических орд, города Руси возобновили торговлю с итальянскими колониями в Крыму. В этих внешнеторговых связях Русь выступала поставщиком продукции промыслов — пушнины, воска, меда, получая в обмен сукна, соль, бумагу, благородные металлы.

С начала XIV в. возобновился рост частновотчинного землевладения за счет пустующих, вновь колонизуемых «черных» земель. Княжеские пожалования фиксировали вотчинный иммунитет. Еще шире распространилась сложившаяся в XIII в. практика «кормлений» (права на получение доходов с определенной территории за какие-либо службы. И «кормления», и иммунитетные пожалования в конечном итоге служили укреплению феодальных отношений и феодальной вотчины. Именно к XIV в. позднее возводили свою родословную большинство знатных родов Северо-Восточной Руси (за исключением Рюриковичей).

В XIV в. растет и церковное землевладение. Складывается земельный фонд митрополичьего дома. В качественно новый этап вступает развитие монастырей, которые из частновладельческих ктиторских становятся общежитийными. С середины XIV в. монастырские земельные владения увеличиваются за счет «черных» земель, сокращается численность свободного — «черносошного» крестьянства.

В быстро развивавшейся Новгородской земле к середине XIV в. завершается складывание вотчинной системы как господствующего вида феодального землевладения. Огромные вотчины светских и духовных феодалов в это время принимают законченную форму. Фонд государственных земель, находившихся в распоряжении Софийского собора и владыки как хранителя государственной казны, сократился. Освоив основной фонд «черных» земель новгородских пятин к середине XIV в., вотчинники начали борьбу за перераспределение земельной собственности. В XIV в. в руки крупных феодальных землевладельцев — бояр полностью переходит должность тысяцкого. В 1354 г. была проведена реформа, вводившая принцип представительства от городских концов: от каждого конца избирался пожизненно один посадник (от нового быстро росшего Плотницкого — два). В реорганизации политического строя республики активно участвовали городские низы, оказывавшие постоянное давление на патрициат или непосредственно или через оппозиционные группировки бояр. Основной причиной городских волнений в Новгороде в это время стала внутрифеодальная рознь между отдельными боярскими группировками, боровшимися за власть и доходы. Причиной распрей был и передел земли. Так, в 1359 г., когда жители Славенского конца добились возведения в должность посадника Сильвестра Леонтьевича, не поддержанного жителями остальных концов, на городском вече на Ярославовом дворе произошли вооруженные стычки, во время которых «бояр многих побили и полупили». В итоге вместо Сильвестра был избран Микита Матвеевич, а села, принадлежавшие первому из них и другим земвладельцам Славенского конца, были конфискованы.

В начале XIV в. Северо-Восточная Русь вступила в новый этап подчинения Золотой Орде. Правление хана Узбека сопровождалось увеличением поборов с русского населения, в том числе с духовенства. В связи с этим в 1328—1359 гг. резко увеличивается число антиордынских выступлений на Руси. Наиболее значительным оказалось знаменитое восстание в Твери 15 августа 1327 г. против баскака Чолхана (Щелкана русских народных песен) и его слуг, потребовавших исполнения подводной повинности тверским духовенством. Баскак вместе со своими приспешниками был убит. Подобные движения, ведущей силой которых были не князья с боярами, а горожане, последовали и в других городах, после чего утвердилась новая, менее тяжкая форма зависимости русских князей от ордынских ханов или «царей» (как их стали титуловать по аналогии с византийскими императорами). Князья отныне должны были платить дань за получение права княжения в собственной земле, так называемый «выход».

Некоторая стабилизация русско-ордынских отношений и восстановление экономики в период правления в Москве Ивана Калиты создали предпосылки для возобновления борьбы за политическое объединение Северо-Восточной Руси. Главными соперниками в борьбе за великокняжеский владимиро-суздальский престол были московские и тверские князья, возглавлявшие два самых крупных центра Северо-Восточной Руси. Оба города, расположенные на удобных водных магистралях (Волга и Москва), складывались как транзитные центры: Тверь — между Новгородом, поволжскими и северо-восточными городами, Москва — между Киевом, Черниговом, Смоленском и Ростовом, Владимиром. В Москве оканчивался водный путь по Москве-реке. Князья получали большие доходы от торговых пошлин. Пожалуй, некоторое преимущество было все же у Москвы, поскольку ее округа была благоприятней для земледелия. Московские князья проводили более гибкую и дальновидную политику, они своевременно и правильно оценивали немалую роль православной церкви. Киевский и всея Руси митрополит, хотя и получал поставление от константинопольского патриарха, а потому до середины XIV в. обычно был греческим уроженцем, поневоле проводил политику в интересах объединения Руси. Он возглавлял разветвленную сеть церковной администрации епископий и архиепископий вне зависимости от их принадлежности к тому или иному княжеству или республике. Церковь выступала не только носительницей идеи единства страны, воплощенной в титуле митрополита, но и на практике как бы предваряла политическое воссоединение ее разрозненных частей. В княжение Калиты в 1362 г. центр митрополии, возглавляемой митрополитом Петром, из Владимира (он был перенесен туда из Киева еще в 1300 г.) передвинулся в Москву, что превратило ее в новый церковный центр Северо-Восточной Руси.

Идею единства Руси, уже созревшую к этому времени, стали воплощать в жизнь одновременно тверские и московские князья. Первым титул великого князя всея Руси принял Михаил Ярославич Тверской, который в начале XIV в. пытался подчинить себе оба Новгорода — Великий и Нижний, Кострому, Переславль. Его примеру последовал и Иван Калита — внук Александра Невского, глава сравнительно молодого и небольшого московского княжества, домогаясь этого титула и претендуя тем самым на главенство над всеми землями Северо-Восточной Руси. Борьба между ними велась и в ставке хана, который давал русским князьям «ярлык» (жалованную грамоту) на право занятия великокняжеского владимирского престола. Иван Калита воспользовался антиордынским восстанием в Твери 1327 г., выступив при его подавлении пособником хана. В награду за подавление Тверского восстания Иван Калита получил ярлык на великое княжение владимирское и право сбора ордынской дани, которое обеспечило великокняжескую казну дополнительными средствами. Это позволило Ивану Даниловичу (по прозвищу Калита, что значит «кошель») расширить территорию Московского княжества с помощью «купель», санкционированных Ордой. Так были присоединены к Московскому Галицкое и Угличское княжества. Переход в руки московских князей (носивших великокняжеский титул «владимирских») права сбора дани привел к сокращению сферы деятельности баскаков, временному прекращению ордынских набегов, что способствовало подъему экономики страны.

Упрочение внутреннего положения Северо-Восточной Руси к третьей четверти XIV в. сделало возможным первые военные успехи в борьбе с Ордой, переживавшей двадцатилетний период усобиц. В ходе их беклярибеку (главному ханскому военачальнику) Мамаю удалось объединить всю территорию западнее Волги вплоть до Днепра. Орда Мамая стала в 70-е годы наиболее сильным политическим образованием в пределах Джучиева улуса и главным противником Руси. В 1374 г. Мамай предпринял поход на Рязань, затем — в 1376 г. за Оку, в 1377 г. — на Булгар. 12 августа 1377 г. объединенная русская рать была разбита Мамаевой ордой на реке Пьяне. В 70-е годы активную антиордынскую позицию заняла русская православная церковь. Идейным вдохновителем борьбы с Мамаем выступил настоятель Троице-Сергиева монастыря под Москвой, благословивший князя Дмитрия Ивановича (1359—1390) на эту борьбу, Сергий Радонежский. 11 августа 1378 г. русским удалось нанести поражение ордынским войскам во главе с Бегичем на реке Воже. Этот успех удалось закрепить лишь через два года в Куликовской битве. Борьба с ордой была задержана московско-тверскими междоусобицами (1371—1372 гг.) и вмешательством литовского князя Ольгерда на стороне Твери. В результате похода объединенного войска московского и верхнеокских князей, ставших подданными Дмитрия Ивановича, последнему в 1375 г. удалось добиться капитуляции тверского князя, его отказа от претензий на великое княжение владимирское и признания им московского князя «братом старейшим». В это время ясно выразилась тенденция поддержки московских князей горожанами: их противодействие Михаилу Александровичу Тверскому в 1371 и 1375 гг. сыграло свою роль в победе Москвы над Тверью. С конца 70-х годов авторитет Московского княжества усилился, так как оно стало организатором и центром борьбы с Ордой, что закрепило его превосходство над Тверью.

8 сентября 1380 г. произошло победное сражение русских войск под руководством московского князя Дмитрия, прозванного за эту победу «Донским». Само сражение в источниках XIV в. было названо Мамаевым побоищем, а Н.М. Карамзиным в начале XIX в. — Куликовской битвой. Для современников важен был факт, что битва произошла на Дону, верховья которого в то время не принадлежали к русским владениям, и князю Дмитрию нужно было немалое мужество, чтобы, покинув русские пределы, принять открытый бой с противником на контролируемой им территории, о чем подробно повествует созданное 100 лет спустя после битвы «Сказание о Мамаевом побоище». Наиболее же достоверные сведения о битве содержат почти современные битве летописи, а отдельные детали — поэтическая песня-плач «Задонщина».

Целью похода Мамая было восстановление зависимости Руси от Орды в том объеме, который был характерен для середины XIV в. и от которого отказался Дмитрий Донской: уплаты ордынского «выхода», в том числе и с церкви. Требования эти были неприемлемы для усилившейся Руси, столкновение стало неизбежным. Получив известие о походе Мамая в конце июля-августе, князь Дмитрий направил войска в Коломну, ключевую крепость на Оке, а затем к Лопасне. В русское войско, насчитывавшее по косвенным данным около 10 тыс. человек, входили отряды из Москвы, Владимира, Белоозера, Серпухова, Тарусы и других верхнеокских городов. Оно переправилось через Оку навстречу Мамаю, ожидавшему на правом берегу Дона обещанной помощи литовского князя Ягайлы. Местом кровопролитной битвы, где русское войско встретилось с равной по силе ратью ордынцев и подвластных Мамаю народов, стал левый берег реки Непрядвы, правого притока Верхнего Дона. Здесь в соответствии с военной тактикой того времени русские войска построились в две линии: впереди сторожевой полк во главе с Дмитрием, а в глубине — большой (главный), с полками «левой и правой руки» (на флангах), в лесу выше по Дону расположился засадный полк. Сражению, согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», предшествовал поединок богатырей — слуги Троице-Сергиева монастыря Пересвета и ордынского воина Темир-мурзы (Челубея). Основной удар войско Мамая нанесло в центр русских войск и сначала потеснило их, создав угрозу большому полку. Тогда-то решающую роль сыграл засадный полк, состоявший из отборной конницы. Возглавлявшие его воеводы Дмитрий Боброк и князь Владимир Андреевич Серпуховской бросили в тыл ордынской конницы свои войска и привели ее в замешательство, она начала отступать. Большой полк «левой руки» завершил разгром мамаева войска, обратившегося в паническое бегство.

Победа на Куликовом поле стала провозвестницей конца ордынского ига. Она показала, что созрели силы для отпора врагу, дала новый толчок формированию самосознания русской народности, противопоставив разлагающему воздействию ига пример единства Руси в героической и самоотверженной борьбе с захватчиками. Важным политическим последствием Куликовской битвы было то, что Дмитрию Донскому удалось окончательно закрепить главенство Московского княжества над Владимирским княжением, присоединить Белоозеро. Началась эпоха быстрого роста Московского княжества, признанного центра борьбы против Орды.

В конце XIV в. были созданы условия для последующего освоения русским населением «Поля» — нейтральной полосы между русскими и ордынскими владениями на правобережье Оки и в верховьях Дона, где раньше кочевали лишь одни ордынцы. Велик и международный, хотя и значительно более поздний резонанс победы на Куликовом поле. В течение столетий она была примером для освободительного движения других народов, страдавших от монголо-татарских набегов. Результатами победы на Дону воспользовалась и церковь — не только для того, чтобы поднять свой авторитет на северо-востоке Руси, но и для того, чтобы усилить влияние во всех русских землях. Если накануне Куликовской битвы существовали две православные митрополии — «московская» и «литовская», то митрополиту Киприану, прибывшему в Москву в мае 1381 г., удалось объединить их, вернув титулу митрополита «киевского и всея Руси» реальное значение.

Однако ни до политического объединения всей Руси, ни до ее освобождения в конце XIV в. дело еще не дошло. Воспользовавшись поражением и гибелью в Крыму Мамая, новый хан Золотой Орды энергичный и предприимчивый Тохтамыш быстро восстановил ее единство. В 1382 г., мобилизовав все силы, он совершил новый поход на Москву. Князь Дмитрий, спасая свое малочисленное войско поредевшее в 1380 г., счел возможным покинуть столицу. Оборону города на этот раз взяли в свои руки рядовые жители. Началось противоборство двух лагерей. Один состоял из «коромольников и мятежников» (по терминологии Ермолинской летописи), которые вслед за князем хотели оставить город. Представители второго настаивали на обороне Москвы. Защитники города не выпускали беглецов из него, задержали и грабили митрополичьих слуг и великокняжеских бояр. Столица была взята Тохтамышем лишь обманом. В событиях 1382 г. важен не только факт роста политической (а также гражданской и социальной) активности горожан в момент временного ослабления княжеской власти, но и то, что в конце XIV в. народно-освободительная антиордынская борьба горожан и на северо-востоке Руси уже сочеталась с социальной борьбой против городских верхов.

Золотая Орда, хотя и ослабленная походами Тимура (1395—1396 гг.), и в XV в. продолжала оказывать еще немалое воздействие на развитие Руси. Поход хана Едигея 1409 г. и осада им Москвы снова затормозили объединительные процессы.

Подъем освободительной борьбы Руси против иноземных захватчиков нашел отражение в литературе и фольклоре. Повесть о Шевкале, как и историческая песня о Щелкане Дудентьевиче, прославляла мужество тверичей, восставших против ордынского наместника Чолхана, а повесть о Михаиле Ярославиче Тверском воспевала подвиг князя, пожертвовавшего жизнью ради предотвращения ордынского нападения на свой город.

О зрелости общественной мысли свидетельствует появление ереси стригольников в Новгороде в конце XIV в., Пскове — в 20-е годы XV в. Происхождение названия точно не установлено. По мнению одних, оно происходит от ремесленной специальности (стрижки сукон), по мнению других, связано с обрядом «пострига» в низший духовный сан. Главными приверженцами ереси были представители низшего духовенства, городские ремесленники, возможно, и мелкие торговцы. Стригольники оспаривали божественное происхождение таинств священства, причащения, покаяния, крещения, отвергали иерархию церкви, попытались возродить некоторые языческие культы. В Новгороде церковь сурово с ними расправилась в 1375 г., казнив руководителей движения. В 1427 г. подверглись преследованиям псковские стригольники.

В отличие от Северо-Восточной Руси ситуация для других регионов Восточной Европы складывалась менее благоприятно. По-прежнему под гнетом иноземных захватчиков оставались народы Поволжья и Прибалтики. Грандиозное восстание Юрьевой ночи 1343 г. в Харьюмаа и Вирумаа, Ляанемаа и Сааремаа привело лишь к перемене власти: датские феодалы должны были передать две первые земли Ливонскому ордену (1346 г.). Лишь на самом юго-западе Восточной Европы в 1365 г. образовалось Молдавское княжество, ставшее вскоре прочным оплотом в защите поствизантийского мира от османов.

В конце XIV и особенно в XV в. в Северо-Восточной Руси наблюдаются значительные успехи в экономике. Усовершенствовались орудия земледелия. Двузубая соха, более легкая и более производительная, чем однозубая, стала главным орудием обработки почвы. В густонаселенных районах на старопахотных землях двухполье все шире дополняется трехпольем, которое становится господствующим к концу XV в. Однако и в это время для Руси характерна неравномерность социально-экономического развития. Старые центры земледелия соседствовали с районами, где лядинное земледелие (перелог на пустошах) дополнялось подсекой. В восточных и северных районах ведущую роль по-прежнему сохраняли различные промыслы — охота, рыболовство, бортничество, соледобыча, а в земледелии господствовал перелог. Наряду с этим началась специализация отдельных отраслей сельского хозяйства — льноводства, хмелеводства и т.д. Шире стала распространяться механизированная переработка зерна на мельницах, хотя в крестьянских хозяйствах все еще преобладал ручной помол в ступах или с помощью жерновов.

Сформировались земледельческие поселения разных типов. На старопахотных землях располагались большие села — центры княжеской или вотчинной администрации, и одно- или двудворные деревни. К ним прилегали пашенные земли и различные угодья, — сенокосы, рыбные ловли, бортные леса и т.д. Часть подобных поселений, почему-либо запустевших, превращалась в селища и пустоши, рекультивировать которые не составляло особого труда. В ходе внутренней колонизации на землях, отвоеванных у леса или болот, появлялись новые починки и деревни.

Подъем земледелия с конца XIV в. сопровождался географическим разделением труда между отдельными районами и установлением экономических связей. Особенно интенсивной была соляная торговля. Соль из северных районов страны, из Русы под Новгородом поступала и в центральные земли. Постоянное экономическое общение, уплотнение сети дорог готовило условия для формирования внутреннего рынка и политического объединения страны в конце XV века.

Наметились новые явления и в развитии феодальной собственности на землю. В связи с повышением ценности земли как средства производства усиливалась борьба за нее в среде феодалов, активизировалась ее мобилизация разными способами — и официальным путем получения пожалований, и откровенными захватами «черных» государственных земель (что особенно характерно для монастырей). При сохранении формального верховного права главы государства на леса, воды, неосвоенные земельные угодья на практике все больше побеждал принцип: «нет земли без государя» (господина). К началу XV в. все больше уточнялись границы между отдельными владениями, зафиксированные в письменных актах, удостоверяющих права на землю, на доходы с нее и на лиц, ее обрабатывающих. Увеличивается число жалованных грамот — купчих, оформлявших обмен имущества, дарственных, духовных (завещаний).

Ускоряется развитие светского частновотчинного землевладения. Преобладающей формой этого вида собственности оставалась наследственная вотчина с правом свободного распоряжения ею. Но с середины XV в. все более распространяются условные земельные держания, сходные с западноевропейским леном или феодом. С конца XV в. они именовались поместьями. Князья, бояре, монастыри, стремясь повысить доходность владений, раздавали часть их своим военным и дворцовым слугам на условии заселения и обработки пустующих земель и выполнения различных служб (в том числе и военной) — на определенный срок, часто пожизненно. В качестве вотчинников выступали бояре, «слуги вольные» и «дети боярские» (мелкие феодальные держатели, термин известен с 1433 г.). Их вассальные отношения к князю определялись теперь поземельными связями. На большую сравнительно с другими европейскими странами зависимость русского феодала от князя указывает патронимический способ образования фамилий — от имен предков, а не от названия земли.

Условные феодальные держания возникали и путем самоотдачи мелкого вотчинника под покровительство крупному феодалу (наподобие западноевропейской коммендации) на условиях ограничения свободы и права распоряжаться своей землей. Нередко «коммендировавшийся» — и в этом особенность Руси — принимал на себя обязанности холопа. Из таких холопов, подобных рабам-министериалам на Западе, составлялась вотчинная администрация. Условные держатели, обычно мелкие феодалы, формировались или из отпущенных на волю холопов-министериалов, или — во второй половине века — из числа обедневших потомков князей и бояр.

Завоевания феодалов в социальной и политической сфере были особенно прочными на северо-западе. В Новгороде управление приняло законченные олигархические формы. В 1416—1417 гг. резко увеличилось число посадников, срок службы которых был сокращен до полугода. С начала XV в. приоритет в «сместном» суде князя и посадника принадлежал последнему. Консолидация боярства сопровождалась обострением классовой борьбы в Новгороде. Народное движение 1418 г. В.Л. Янин охарактеризовал как «последнее в истории Новгорода организованное движение черни». В ходе восстания вооруженные горожане с Торговой стороны, выступившие со своим знаменем, разграбили боярские дворы на Кузьмодемьянской, Чудинцевой, Людогощей и Прусских улицах, «Берег» (вероятно, складские помещения у пристани с судами) на Яновой улице, разорили житницы в монастыре Николы на Поле. В конфликт Софийской стороны с Торговой оказалась замешанной беднота Торговой стороны, участвовавшая в нападениях на владения бояр Неревского и Загородского концов.

Статистических данных о соотношении светского частновладельческого и государственого землевладения на Руси нет, за исключением ретроспективных данных о Новгороде самого конца XV — начала XVI в. В Новгороде же государственные земли, принадлежавшие сословию феодалов как корпорации, оставались только на севере — в Обонежье и Заволочье в Деревской пятине. На протяжении XIII—XV вв. образовались огромные вотчины духовных и светских феодалов. Светское землевладение достигло высокой концентрации: 68 крупным землевладельцам принадлежало больше половины всех вотчин. В Северо-Восточной Руси продолжало расти церковное землевладение. Наряду с уделом митрополита, владевшего землями и под Владимиром, и под Москвой, и в других местах, в качестве крупных землевладельцев выступали архиепископы и епископы — ростовский, новгородский и др. Новгородскому владыке, в частности, в различных пятинах принадлежало от 5,3% до 12,9% земли. Софийский собор в Новгороде владел в конце XV в. 2 тыс. поселений с 7 тыс. крестьян. Незначительным было землевладение приходских церквей. Его многократно превзошли монастырские земли, в особенности таких крупнейших монастырей, как Троице-Сергиева, Симонова, Пафнутьева-Боровского. Скопление в стенах монастырей крупных денежных средств за счет получения десятины, отчислений от торговли и непосредственного участия самих монастырей в торговле, а также вкладов феодалов и княжеских пожалований создало предпосылки для превращения перечисленных монастырей в крупных вотчинников, втягивавших в свою орбиту «черных» крестьян. В процессе христианизации северо-востока и севера Восточной Европы возникли монастыри и в Новгородской и Ростовской епархиях. В последней наиболее известен Кирилло-Белозерский. В Деревской пятине монастырям принадлежало от 20 до 30% земли, в Шелонской — до 28%.

Во всей Восточной Европе уже к концу XIV в. сложились свойственные развитому феодализму сеньориальное право, включавшее суд и управление зависимым населением, условные держания, судебный и податной иммунитет, которым в широкой степени пользовались вотчины светских и духовных феодалов.

С развитием феодальных отношений изменялись формы эксплуатации крестьян, общее название которых (от слова «христиане») появилось в годы ордынского ига. Крестьянство делилось на две большие группы: это лично свободные общинники («черносошные»), феодально-зависимые от государства и частновладельческие, в разной степени зависевшие от вотчинников — князей, бояр, монастырей, позднее помещиков. «Черные» крестьяне жили на земле, находившейся в феодальной собственности государства, платили ему налоги (бывшие видом феодальной ренты) с земледельческого хозяйства или с дохода от промыслов. Для «черных» земель было характерно сохранение общинного землевладения крестьян в форме территориальной общины, регулировавшей совместное пользование лесами, сенокосными угодьями, пашнями, выделявшей пахотные наделы крестьянам. Выборное крестьянское самоуправление находилось в центре волости — стольце, где решались мелкие судебно-административные дела, производилась под контролем княжеской администрации раскладка государственных повинностей.

Наиболее многочисленным среди владельческих крестьян был слой «старожильцев», наследственных или многолетних держателей одних и тех же участков — «мест». Их обязанности заключались в выполнении повинностей в пользу владельца земли. «Старожильцы» противопоставлялись «пришлым» или «перезванным» (из других княжений). О процессах обнищания и обезземеливания крестьянства свидетельствует появление «серебренников» — задолжавших крестьян, обязанных расплатиться с землевладельцем, бобылей (непашенных и нетяглых людей), половников, потерявших свою землю и бравших надел у вотчинника за половину или иную часть урожая. «Серебренник», выплачивавший подать деньгами вместо выполнения трудовой непашенной повинности, возложенной на него, был лишен возможности порвать с господином-заимодавцем.

Наряду с крестьянами сельским трудом занимались и «страдные люди» — холопы, обрабатывавшие барскую запашку. Их ряды пополнялись за счет пленников, в особенности в западных и юго-западных районах.

Об этом неопровержимо свидетельствует топонимический материал. Разновидностью холопов была «челядь». Документы середины XV в. фиксируют факты наделения холопов землей и постепенного превращения их в несвободных держателей. Длительное сохранение холопства, в том числе и в сельском хозяйстве, ограничивало возможности развития производительных сил. Условная пожизненность холопства (до смерти господина) облегчала части холопов переход на положение надельных крестьян. Холопы и крестьяне совместно участвовали в таких актах классовой борьбы, как убийства господ, поджоги, грабежи вотчин. В борьбе господствующего класса против социального протеста зрели предпосылки для организации более действенных форм властвования на территории всей Руси.

С начала XV в. все более заметной становится тенденция к унификации различных категорий сельских тружеников (в том числе и «черных» крестьян) в единую массу феодально-зависимого крестьянства, что характерно для последних этапов феодализации. Однако этот процесс полностью завершился лишь несколькими столетиями спустя. Господствующей формой феодальной ренты оставался натуральный оброк при небольшой барщине и денежной ренте (у черносошных крестьян денежная рента преобладала). В Новгородской земле доля барщины была несколько ниже, чем в Северо-Восточной Руси, а доля денежной ренты, напротив, выше. В целом до конца XV в. размеры господского домена были невелики, и основные рабочие руки для него доставляли холопы. До середины XV в. крестьяне-держатели, не являвшиеся холопами, имели право свободной смены господина при условии, если они выполнили все требуемые за год повинности. В конце 50-х — начале 60-х годов XV в. вводятся запрещения феодалам «перезывать» великокняжеских крестьян. Разрешалось «перезывать» крестьян из других княжеств. Однако по мере их поглощения Московским княжеством крупные феодалы перешли к ограничению срока перехода крестьян и от одного владельца к другому. Переходы крестьян из одного владения в другое в неустановленные сроки начинают расцениваться как побеги. Подобные самовольные выходы становятся выражением социального протеста крестьян. Его причины лежат в увеличении феодальной эксплуатации крестьянства и росте ренты. Фиксация последней в форме уставных грамот была в XV в. одной из главных целей классовой борьбы крестьянства. Не менее важна была и борьба за землю, которую крестьянство вело против духовных и светских феодалов в разных формах — путем захвата земель уничтожения изгородей, обращения в великокняжеский суд.

Незавершенность феодализации в масштабах всей страны, возможность отлива эксплуатируемого крестьянства на север и северо-восток, несомненно, сглаживала противоречия между сословием феодалов и крестьянами. Так же, как и «открытость» границ, действовало наличие холопства.

На первую половину XV в. приходится сравнительно быстрое развитие русского средневекового города. Появляется много новых торгово-ремесленный поселений — «рядков» в Новгородской земле, «слобод» — в Северо-Восточной Руси. Жители этих поселений, как правило, возникавших у окраин княжеств, были освобождены от большинства феодальных повинностей. Развитие товарно-денежных отношений происходило неравномерно. Раньше всего они распространились на специализированные отрасли сельского хозяйства (льноводство, хмелеводство), а также промыслы (железорудные и др.). Быстро росли волжские города — Ярославль, Нижний Новгород, богатевшие на торговле с Востоком. Возрождение и дальнейшее развитие ремесел сопровождалось упрочением торговых связей внутри страны, возобновлением активной внешней торговли как на северо-западе при посредничестве Новгорода и Пскова, так и на юге при участии городов центра — Москвы, Дмитрова и др.

Большинство русских городов средневековья формировалось и развивалось как центры пересечения торговых дорог. Однако пределы их связей были ограничены Европой. Внешняя торговля по северным морям находилась в руках Риги и Ревеля (Таллинна), на Черном море — итальянских городов Сурожа (Судака), Кафы (Феодосии) и др. В прибалтийских городах сложилось мощное, крепко организованное в гильдии немецкое купечество. Развитие городов Причерноморья было задержано после захвата их турками-османами в 1485 г. Однако и в тех и в других развивались специфические отрасли ремесла на базе транзита, складывались особые слои населения, специализировавшиеся на транспортировке товаров. В них почти отсутствовали функции центров феодального властвования, поскольку тянувшие к ним территории были крайне незначительными.

Русские же города играли важную роль административных центров, центров власти феодалов, а также центров ремесла и торговли. Многофункциональности города соответствовала и пестрота его населения. Для Руси XIV—XV вв. характерны стертые формы внутригородских объединений — по сотням, улицам, вокруг патрональных церквей и т.д. Существование, наряду со свободным, вотчинного ремесла сдерживало более четкое цеховое оформление ремесленных объединений в городах. Можно говорить лишь о территориальном выделении ремесленников одной профессии, например кузнецов, или связанных местом торговли, например рядовичей — ремесленников, занимавших особое место на городском торгу. Крупные купцы, в том числе новгородские, были одновременно и землевладельцами. Их хозяйство носило ярко выраженный потребительский характер. Известны и факты прямого участия боярства в торговле, в том числе и внешней, — пушниной и воском.

В городах существовали купеческие объединения как временного, так и постоянного характера. К первым принадлежало так называемое «складничество», товарищество для торговли вне родины. Из постоянных купеческих компаний известны три: «гостей-сурожан», ведших торговлю на юге, «прасолов», патрональными храмами которых были церкви Бориса и Глеба в Новгороде и Русе, и «Иванское сто» — в Новгороде. Члены этих организаций принадлежали к богатой купеческой верхушке и были политически полноправными гражданами города, владельцами городских усадеб. Богатейшее купечество вливалось в ряды бояр, пополняя кадры дворцовых администраторов — казначеев, должностных лиц посольской службы и таможенного ведомства.

Упрочение светского и церковного феодального землевладения, нуждавшегося в крепкой государственной власти для защиты своих интересов, развитие внутренних экономических связей ставили во весь рост вопрос о централизации страны. Она была жизненно необходима для обороны и, самое главное, полного освобождения от иноземного ига.

Судьбы централизации в Северо-Восточной Руси, как и в остальных странах Европы, решались в ходе ожесточенных внутренних войн. Но расстановка сил была несколько различной. Если в Западной Европе верховной власти, опиравшейся на поддержку горожан, среднего и мелкого дворянства, противостояли сепаратистски настроенные круги крупных феодалов, то в Северо-Восточной Руси борьба за власть развертывалась в первой четверти XV в. между представителями одного и того же правящего дома — «гнезда Калиты». Предлогом для начала конфликта послужил вопрос о наследовании власти. Вопреки завещанию Дмитрия Донского в пользу его брата Юрия Галицкого, составленному тогда, когда у его старшего сына Василия Дмитриевича еще не было прямого наследника, престол при вмешательстве Орды перешел к родившемуся позднее внуку Дмитрия Донского Василию II (1425—1462), сыну Василия Дмитриевича. Смерть последнего в 1425 г. открыла полосу изнурительных для всей страны междоусобиц. Юрий Галицкий, а затем его сыновья Василий Косой и Дмитрий Шемяка вели при поддержке поволжских и подмосковных городов длительную борьбу с Василием II за московский престол. Пользуясь временным ослаблением Московского княжества, свои претензии на великокняжеский стол возобновил также тверской князь. Московского великого князя Василия II поддержали потомки героя Куликовской битвы Владимира Андреевича Донского (Храброго), князя серпуховского и боровского, горожане и гости-суконники (сурожане) Москвы. Жестокое ослепление Василия II (получившего поэтому прозвище «Темного») в Троице-Сергиевом монастыре князьями Дмитрием Шемякой и Иваном Можайским не обеспечило им победы. Вокруг Василия II сплотились большинство феодалов центра Северо-Восточной Руси, прочный клан московских землевладельцев — его двор, жаждавший получения новых земель, а также служилые люди из княжат, бояр и детей боярских, обеспечившие великому князю конечную победу в 1446 г.

Феодальная война 1425—1446 гг. затормозила экономическое развитие ряда княжеств. Враждующие рати оставляли после себя полосы обезлюдевшей земли, брали в плен и обращали в холопов своих соплеменников и единоверцев. Именно с этого времени распространилась раздача земли в держания на условиях заселить («ожилить») запустевшие земли. Разорение крестьянских хозяйств, рост числа холопов послужили одной из предпосылок страшного голода 1434—1436 гг. Мелкие феодалы, быстро разорявшиеся в условиях феодальной войны и стихийных бедствий, вынуждены были закладывать земли и, в случае неуплаты долга, теряли свои владения, что толкало их на путь коммендации или даже превращения в холопов. Массовыми были передачи монастырям значительных денежных вкладов и земельных пожалований в обмен на право жить при монастырях. За их высокими стенами мелкие и крупные вотчинники надеялись сохранить и жизнь, и имущество. Облегчалась и покупка земель, где располагались мелкие ктиторские монастыри, владельцы которых не надеялись удержать их в период столь длительной смуты. В связи с этим на 30—50-е годы XV в. приходится время быстрого роста крупного монастырского землевладения. Несмотря на сопротивление крестьян, монастыри захватывали много «черных» земель, внедрялись в районы промыслов, прежде всего солеварения.

Феодальная война понизила и международный авторитет княжеств, на время ослабила их обороноспособность. В 1438 г. хан Улуг-Мухаммед, ставка которого находилась в Белеве, совершил грабительский набег на Московское княжество. Казанское ханство, выделившееся из Золотой Орды, стало постоянной угрозой для Северо-Восточной Руси. Окончание феодальной войны облегчило дело обороны, и в 1454, 1455, 1459 гг. московским войскам удалось отразить нападения ордынцев.

Сложной была обстановка и на западных рубежах. Хотя со смертью Витовта литовская агрессия перестала быть столь опасной, но и в 40-е годы его преемник Казимир Ягеллон стремился продолжать его политику, хотя по договорам с Василием II и Борисом Тверским от 1449 г. формально признавал равноправие Литовского и Московского княжеств.

К 1462 г. была ликвидирована большая часть уделов на территории Северо-Восточной Руси. Сохранились лишь уделы белозерско-верейского князя Михаила Андреевича и созданный в 1455 г. удел Юрия Васильевича. Упрочились позиции московского князя в Новгороде, с которым в 1456 г. был заключен Яжелбицкий договор, предусматривавший вмешательство великого князя в решение судебных дел в Новгороде. В 1462 г. под верховную власть московского князя перешла и Псковская республика. Пределы Московского княжества расширились на востоке, где была захвачена Вятка. Успехи централизации страны дали себя знать уже в 60-е годы. Хотя великокняжеское правительство по-прежнему предоставляло монастырям широкие податные льготы, Василий II и его сын Иван III (1462—1505) значительно ограничили их судебный иммунитет: из ведения монастырских властей были изъяты важнейшие дела о «душегубстве, разбое и татьбе с поличным» (т.е. об убийстве, разбое и грабеже). В начале княжения Ивана III дела об убийстве перешли в компетенцию центральной власти, что несомненно содействовало укреплению единовластия великого князя. В 60—70-е годы приостановилось интенсивное в годы феодальной войны возрастание монастырских владений.

Уже в середине XV в. возникли литературные произведения, идеологически обосновывавшие необходимость объединения страны: «Слово похвальное» инока Фомы возвеличивало тверского князя Бориса Александровича, которого автор сравнивал с византийским цесарем; «Слово о житии и преставлении Дмитрия Ивановича, царя русьского», написанное до 40-х годов XV в., поднимало авторитет Дмитрия Донского как величайшего государственного деятеля, достойного преемника киевских князей и первых русских святых Бориса и Глеба. Патриотическое историческое мышление формировало и «Сказание о Мамаевом побоище», созданное около 1480 г. Это сочинение оказывало воздействие на национальное сознание русского, украинского и белорусского народов вплоть до начала XIX в. «Вся Русь» в 70-е годы мыслилась обязательно с Новгородом, а в 90-е годы и с Киевом, центром древней и традиционной культуры, одним из наиболее почитаемых религиозных центров страны. Понятие Русской земли как единства сохранялось вопреки длительному разделению славянской территории Восточной Европы на различные государства.

Складывание единого Русского государства вступило в завершающую стадию в 60-е годы. При Иване III под сюзеренитет московского князя перешли на разных условиях княжества Ростовское, часть Белозерско-Верейского, Ярославское (где князья еще долго сохраняли часть суверенных прав в области суда).

Значительным событием в истории Восточной Европы было образование в 1471—1478 гг. единого Русского государства на базе Московского княжества и Новгородской республики. Это произошло в результате частично военных, частично мирных акций Ивана III. В 1471 г. Иван III совершил поход на Новгород, закончившийся поражением новгородских войск на Шелони и заключением Коростынского договора. Вырождение на протяжении XV в. феодальной демократии Новгорода в откровенную олигархию привело к тому, что городские низы не поддержали боярское правительство. Это и обусловило поражение республики. Походы Ивана III на Новгород «миром» в 1475 и 1477—1478 гг., которые не сопровождались военными действиями, завершили его присоединение. Новгородская республика перестала существовать, в знак чего вечевой колокол был снят и увезен в Москву. Псковская республика сохраняла независимость дольше — до 1510 г. В 1485 г. потеряла независимость Тверь. Возник новый государственный организм — по терминологии того времени Русь или Руссия. Глава государства именовался великим князем всея Руси и всех тех земель, которые в нее входили.

Новое государство имело огромную территорию — оно включало центр Восточной Европы и ее север, поскольку границы Новгородской земли на севере омывались водами Северного Ледовитого океана, а на востоке доходили до Уральского хребта. Если в начале правления Ивана III территория Московского княжества составляла примерно 430 тыс. кв. км., то при нем, по праву названном Великим уже его современниками, и при его сыне Василии III территория выросла более чем в 6 раз. Плотность населения была, однако, невелика — 5—6 человек на кв. км. В рамках единого Русского государства к концу XV в. складывалась новая великорусская народность, составлявшая в нем большинство населения. Однако с самого начала Русское государство формировалось как многонациональное, в него входили многочисленные угро-финские народности: мордва на юго-востоке, карелы, саамы, коми, ханты и манси на севере.

Создание Русского государства сделало возможным окончательное освобождение страны от монголо-татарского ига. Через несколько лет после прекращения Иваном III выплат в Большую Орду дочернее ханство, сложившееся на базе распавшейся Золотой Орды, предприняло грандиозный поход на Русь в надежде возродить даннические отношения, установленные после похода Батыя. При этом хан Ахмед рассчитывал на обещанную помощь короля польского и великого князя литовского Казимира IV. К началу похода Ивана III не было в Москве. Он находился в Новгороде, а затем организовывал псковско-московский поход против Ливонского ордена.

Ахмед отправился в поход в июне 1480 г. с большим войском. Его попытки перейти Оку были отбиты русскими войсками из Москвы, Белоозера, Вологда во главе с великим князем и его старшим сыном Иваном Ивановичем Молодым. Однако советники Ивана III требовали прекратить сопротивление. Возвратившегося с Оки в Москву Ивана III встретили негодующие горожане, требовавшие более активных и наступательных действий. Князю пришлось вернуться к войску, занявшему оборону на левом берегу Угры, притока Оки, куда направился Ахмед, ожидая литовской помощи. С призывом мужественно встретить врага к Ивану III обратился ростовский архиепископ Вассиан Рыло. В течение нескольких дней русское и ордынское войско стояли друг против друга, вступая в отдельные стычки, но ордынцы так и не посмели перейти Угру. Наступили холода, помощь из Литвы не шла. Татары бежали, «никем же не гонимы». Так «стоянием на Угре» завершилось освобождение Русской земли от монголо-татарского ига.

Выход Руси «из кровавой грязи монгольского ига» стал возможным благодаря объединению русских земель в единую сословную монархию. Возникновению государства этого типа на Руси, как и в других странах Европы, способствовали преодоление хозяйственной замкнутости отдельных земель в период развитого феодализма и обострение классовой борьбы крестьян и горожан. Но на Руси первый из этих факторов имел меньше значения, чем в Западной Европе. Из-за более низкого уровня развития городов и незавершенности процесса феодализации в масштабах всей страны — различавшейся по уровню социально-экономического развития разных ее частей — русская великокняжеская власть в своей централизаторской политике опиралась не столько на города, сколько на основную массу феодалов. Им объединение страны было нужно для дальнейшего успешного развития феодального землевладения и укрепления крестьянской зависимости. Все же немалую роль и на Руси играли выступления горожан, имевшие своей целью активизацию сопротивления иноземным захватчикам. В большей степени, чем в других странах, образование централизованного государства на Руси было связано с потребностями обороны. Благодаря этому ускоряющему фактору складывание такого государства здесь произошло приблизительно одновременно с сословными монархиями в других более развитых экономически странах Европы: в Англии, Франции, Пиренейских государствах. Ведущая роль Московского княжества в освободительной борьбе от иноземной зависимости и предопределила его роль как центра Русского государства.

Во главе его стоял великий князь, государь, верховный владелец всех земель, с конца XV в. именовавший себя самодержцем. Ему принадлежала вся полнота законодательной власти. Совещательные функции при князе выполняла Боярская дума — совет, постоянно действующий государственный орган. Во главе управления стоял «Дворец», крупнейшим и важнейшим ведомством которого была казна, превратившаяся со временем в главный орган централизованного управления финансами. Наряду с казначеем выделились должности печатника — хранителя великокняжеской печати, дворецкого, ведавшего княжеским дворцовым хозяйством. Вспомогательные функции по управлению поручались дьякам, выходцам из низших слоев феодалов, назначавшимся великим князем и Думой.

Местное управление в городах и волостях традиционно осуществлялось кормленщиками — наместниками и волостелями. Посылавшиеся туда, как правило, на год, они ведали сбором различных налогов, судили и рядили местное население. Низшие звенья местной администрации — доводчики и другие судебные исполнители также получали вознаграждение натурой; в их пользу, как и в пользу наместников, отчислялась часть судебных пошлин.

Образование Русского государства сопровождалось весьма существенными изменениями социальных отношений. Складывался правящий слой; бывшие независимые князья, в прошлом владельцы собственных земель, превратились в служилых князей, обязанных военной службой великому князю. Вассалы его — некоторые из них были членами Боярской думы и имели соответствующие думные чины боярина или окольничего — участвовали в качестве воевод в военных предприятиях страны. Бояре некогда независимых князей покидали их дворы и шли на службу к великому князю всей Руси. Таким образом, ломалась прежняя иерархическая структура господствующего класса. Формировался новый слой детей боярских, составлявший двор великого князя всея Руси. Названия «дети боярские» и «дворяне» подчеркивали их более низкое по сравнению с боярами положение и особо тесную связь с верховным государем страны и его двором. Наряду со старой боярской аристократией, статус которой поддерживали крупные земельные владения, появляются и новые могущественные фамилии, связанные с великокняжеским двором. Все они, а в первую очередь — дети боярские, организованные и объединенные по территориям, составляли русское войско.

В конце XV в. в наиболее освоенных землях Русского государства на первый план выдвинулись процессы перераспределения земельных владений, в том числе и дробление крупных феодальных вотчин. Наряду со старым вотчинным землевладением все более распространяется условное — поместья военных и административных слуг великого князя. Именно эти непосредственно подчинявшиеся главе государства помещики, условные держатели земли, и стали играть значительную роль в стране. В связи с распространением этой формы землевладения особую остроту приобрел вопрос о земле. Несмотря на расширение великокняжеского домена за счет удельных владений, в целом фонд государственных и дворцовых земель был очень дробен, разбросан и отчасти расхищен (в первую очередь монастырями) в годы феодальных войн. В 90-е годы, пользуясь стремлением великокняжеской власти расширить государственные земли, «черные» крестьяне выдвигали претензии на земли, которые они осваивали еще в 20-е годы. Производимые в это время поземельные описи имели не только фискальные цели, как это было раньше, но и установление прав на землю отдельных владельцев, разбор земельных споров, измерение и межевание земель.

Проблему расширения государственных земель великокняжеское правительство решило за счет конфискаций во вновь присоединенных территориях, особенно большой размах эта политика приобрела в Новгороде.

Во второй половине XV в. был совершен переход от системы выводов зависимых людей из одних территорий в другие с целью обеспечения хозяйства рабочими руками, характерной для времени демографического кризиса XIII — начала XIV в., к системе выводов привилегированных или имущих слоев населения (в том числе купечества) из вновь присоединяемых земель. Они получали старые освоенные земли, снабженные рабочей силой, в пределах прежнего Московского княжества. Выводы и переселения были направлены на подрыв местных традиций землевладения, на разрыв исконных связей вассалов великого князя с их субвассалами. На Руси система многоступенчатого вассалитета вообще была развита слабо, в XV же столетии ее сменила система непосредственного вассалитета великокняжеских слуг — будь то в ранге князя, боярина или дворянина — государю. Наиболее массовые переселения были произведены после присоединения Новгорода, когда произошла передача земель, конфискованных у местных бояр и «житьих людей» (в три этапа, на протяжении 1476—1499 гг.), монастырей и владыки (в 1499—1505 гг.), в состав дворцовых и великокняжеских оброчных земель. На них были испомещены не только бояре, но и по преимуществу неродовитые служилые люди, холопы-послужильцы, поднявшиеся до уровня землевладельцев, из Северо-Восточной Руси.

Поместной реформой конца XV — начала XVI в. завершился процесс специфического развития русской иерархической системы, начавшийся в XIV в. Причины ее особенностей по сравнению с западноевропейской коренились, во-первых, в широком распространении холопства, которое делало ненужной сложную иерархическую подчиненность княжеских слуг, во-вторых, в большом значении колонизационного фактора: освоение земель на вновь присоединенных территориях создавало предпосылки для возникновения и новых феодальных владений, зависимых непосредственно от великого князя. Таким образом, расширение феодализма «вширь» несколько тормозило его развитие «вглубь», замедляло созревание многоступенчатой иерархической структуры.

Процесс централизации распространился и на сферу финансов. При Иване III в казну русского государя поступала вся тамга, часть которой раньше доставалась удельным князьям московского дома. Великокняжеские доходы пополнялись и с помощью других торговых пошлин: мыта (проездной), пятна (за клеймение лошадей), явки (за предъявление товара). В связи с переводом натуральных повинностей на деньги доходы великого князя увеличивались. Основной прямой налог в пользу государства перерастал в денежный платеж, составлявший централизованную ренту. Правда, в отдаленных и промысловых районах она сохраняла натуральную форму — в вотчинах Борецких в Новгороде, например, беличьими шкурками. На севере Новгородской земли сохранялись пережитки раннефеодального полюдья — поклоны, дары, перевары, постоянья. В других районах основные поборы в пользу великого князя, кормленщиков и волостелей взимались деньгами. На государственных крестьянах «черных» волостей лежали и другие подати и повинности, в частности ямская, которая, впрочем, в конце столетия также переводилась на деньги. Обременительное городовое и посошное дело (строительство укреплений, военно-инженерная повинность — прокладка дорог, строительство мостов, перевозка грузов) в условиях и мирного, и военного времени надолго отрывали крестьян от сельского хозяйства.

Положение «черных» крестьян напоминало положение аллодистов в Западной Европе, они распоряжались своей надельной землей, частью волостной общинной территории по собственному усмотрению, вплоть до ее продажи (с согласия государя), совместно пользовались угодьями. О падении социальной значимости государственных крестьян свидетельствует появление в конце XV в. уменьшительно-уничижительного термина «мужик» (вспомним равноправных членов общины — «мужей» Русской правды), сначала в Великом княжестве Литовском, а затем и в Русском государстве.

От выполнения ряда податей и повинностей в пользу государства (как правило, кроме дани) были освобождены крестьяне привилегированных светских и духовных феодалов. У церковных землевладельцев, не имевших холопов, в центре страны преобладала барщинная форма эксплуатации; на окраинных землях к ней добавлялась и рента продуктами. Ведущее место среди форм эксплуатации частновладельческих крестьян в целом занимала натуральная рента. Даже в Новгороде, где уровень развития товарно-денежных отношений был выше, чем в Северо-Восточной Руси, основной была продуктовая рента в виде определенной доли урожая (издолья), к которой добавлялась денежная рента. В северо-восточных землях наблюдался постепенный рост удельного веса барщины.

В конце XV — начале XVI в. по-прежнему в сельскохозяйственном труде было занято много холопов, и число их не уменьшалось, а увеличивалось. С 1479 г. известны «кабальные холопы», которые временно отдавали себя в «кабалу» за невыплаченные долги. Однако это явление не приобрело массовых размеров.

Поземельные отношения, судебные споры и прочее регламентировалось правовыми документами конца XIV — второй половины XV в. — уставными грамотами (Двинской, Белозерской, Новгородской, Псковской), закрепившими местные особенности управления в этих землях. Развивая положения Русской правды, эти памятники отражали новый этап развития правовой мысли Руси. Однако новые условия конца XV в. требовали упорядочения процесса судопроизводства и регламентации компетенции каждой из судебных инстанций. Этим целям отвечало создание в непосредственном окружении Ивана III Судебника 1497 г., который подвел итоги социального и политического развития страны к исходу XV в.

Судебник провозглашал обязанность судить «праведно», не брать «посулов» — взяток, устанавливал нормированные пошлины в пользу судьи — боярина и великокняжеского дьяка. Регламентировалась компетенция разных типов судей — высшей инстанции (великого князя и его детей), бояр и окольничих (которым были «приказаны» — поручены — те или иные дела) и, наконец, наместников и волостелей. Вводился, хотя и непоследовательно, контроль за деятельностью местных органов управления. В компетенции церковного суда остались по-прежнему все дела духовных лиц и тех, «которые питаются от церкви божией».

Судебник защищал жизнь и имущество бояр, помещиков, духовных лиц. Статья 9 предписывала беспощадную расправу с теми, кто осмелится покуситься на жизнь своего господина, на церковное достояние, поджечь чужое имущество вместе с каким-либо «ведомым» (известным по показаниям 5—6 свидетелей) «лихим человеком». Государство, таким образом, взяло твердый курс на решительную борьбу с преступлениями. К этой борьбе должно было привлекаться не только дворянство, но и верхушка крестьянства — «добрые крестьяне целовальники», «лучшие люди». Судебник предусматривал сохранность ограждений пашен и покосов, запрещал уничтожение межевых знаков. Устанавливался единообразный срок подачи жалоб по земельным делам (трехлетний в случае споров между частными лицами и шестилетний — в случае спора с великим князем). Тем самым санкционировался захват крестьянской или «черной» земли феодалами, произошедший за три-пять лет до создания Судебника.

Знаменитая статья 57 вводила единый срок для всего государства, когда крестьянам разрешалось покидать своего господина, — неделя до и после Юрьева дня осеннего (26 ноября), после окончания полевых работ (при этом следовало уплачивать особую пошлину — «пожилое» за пользование двором). Этим был сделан шаг по пути прикрепления всех частновладельческих крестьян к земле.

Судебник подтвердил правило, сложившееся еще в XIII в., что покупка холопов, женитьба на холопке и тиунство остаются главными внутренними источниками холопства. Напротив, холоп, «выбежавший» из иноземного плена, отпускался на волю. Судебник ограничивал источники полного холопства и в городе: городские «ключники» (приказчики) холопами отныне не становились. Дети холопа, рожденные до порабощения их родителей и живущие независимо от них, также должны были оставаться свободными. Это свидетельствует о невыгодности применения холопского труда в заметно развившихся городах. В целом, однако, судебник не содействовал смягчению холопьего бесправия.

Степень централизации, предусмотренная Судебником 1497 г., показывает, что на конец XV в. приходится один из важнейших этапов, который подготовил завершение централизации государства в середине XVI в. В течение XV в. на Руси, как и в других странах Европы, не были еще ликвидированы остатки феодальной раздробленности. Существовал и удел митрополита. По завещанию Ивана III была воссоздана удельная система. Новгород, сохранивший право чеканки собственной монеты (новгородок), не полностью лишился своей экономической обособленности. Существование там собственной единицы обложения — обжи (составлявшей примерно треть московской сохи), права новгородских наместников заключать договоры с соседними государствами говорят об остатках политической самостоятельности Новгорода.

Успехи централизации позволили молодому Русскому государству уже в первые десятилетия своего существования проводить активную внешнюю политику. Успешно проходила защита целостности Северо-Западной Руси, в том числе и Пскова. Строительство Ивангорода на реке Нарове в 1492 г. создавало стратегическую и экономическую базу на Балтике. Однако главной внешнеполитической задачей в то время было возвращение Смоленска, а также будущих украинских и белорусских земель (Киева, Чернигова, Витебска и др.). В основу этой политики легла идея киевского наследия.

Создание единого Русского государства было враждебно встречено в Великом княжестве Литовском и Короне Польской. Наличие глубоких социальных, религиозных, культурных и этнических противоречий между литовскими магнатами, католиками по вероисповеданию, имевшими право представительства в Раде панов, и белорусско-украинской шляхтой обусловливало непрочность Великого княжества Литовского. Невозможность участвовать в управлении страной толкала православную знать, и прежде всего владетелей пограничных земель, к союзу с единоверческим Русским государством. Первыми «отъехали» к Ивану III князья Воротынские и Белевские, вместе с которыми к Руси отходили верховья Оки. Начиная с 1487 г. переход на сторону Руси верховских князей принял массовый характер. Мценск, Любутск, Серпейск, Мезецк при поддержке русских войск вошли в состав Русского государства. По перемирию 1494 г. к этим территориям присоединилось и Вяземское княжество. Отсюда открывался и прямой путь на Смоленск.

Соглашение 1494 г. не урегулировало всех спорных вопросов. В 1498 г. Великое княжество Литовское прервало сношения с Русью. Был наложен запрет на вывоз на Русь соли, благородных и цветных металлов. В условиях экономической блокады война становилась неизбежной. Она разразилась на последнем этапе так называемого «династического кризиса». Сын Ивана Ивановича Молодого (сына Ивана III от первой жены Марии Борисовны Тверской), скончавшегося в 1490 г., Дмитрий-внук, венчанный на княжение в 1498 г., попал в опалу. На следующий год Василий Иванович, первенец второй жены Ивана III — Софьи Палеолог, поручил Новгород и Псков. А еще через два года — в августе 1501 г. он титулуется «великим князем всея Руси». В апреле 1502 г. Дмитрий-внук с матерью Еленой Волошанкой, дочерью молдавского господаря Стефана Великого, были заточены.

Русско-литовская война началась в 1500 г. Русские войска заняли ряд северских городов в бассейне Десны, направились к Великим Лукам и через Дорогобуж к Смоленску. 14 июня на реке Ведроше под Дорогобужем литовские войска потерпели сокрушительное поражение. Обращение Литовского княжества за помощью к Ливонскому ордену и вступление последнего в военные действия в августе 1501 г. не принесли перемен. Победа при Гельмеде недалеко от Дерпта (современного Тарту) и поддержка местного населения — эстов обеспечили продвижение русских войск в глубь Ливонии. По миру с Литовским княжеством 1503 г. к Русскому государству перешла значительная территория по течению Сожи и Десны с городами Черниговом, Стародубом, Гомелем, Новгород-Северским и Рыльском, а также верхнее течение Десны и Угры с Брянском и далекими пригородами Смоленска (сам Смоленск вошел в состав Русского государства только в 1514 г.). В ходе войны произошли существенные сдвиги и в международной обстановке. Союзный Руси Менгли-Гирей, глава образовавшегося в 40-е годы XV в. Крымского ханства, в июне 1502 г. разгромил орду Ахмедовых детей, покончив с основным преемником Золотой и Большой Орды, по-прежнему претендовавшим на власть над Русским государством. Однако Крымское ханство, восприняв вместе со знатью Большой Орды и ее традиции внешней политики, перешло на враждебные к Руси позиции. Потеря этого союзника компенсировалась приобретением другого. Народы Северного Кавказа, адыги (черкесы), страдавшие под игом Золотой Орды, а в конце XV в. ставшие объектом крымской агрессии, с надеждой смотрели на северного соседа, давно демонстрировавшего свою мощь в борьбе с захватчиками.

В конце XV в. международное положение Русского государства значительно упрочилось. Были заключены союзы с Венгерским королевством при Матьяше Хуньяди, Молдавским воеводством при Стефане Великом, со Священной Римской империей германской нации при Фридрихе III Габсбурге, Датским королевством. Целью этих союзов — антиягеллонских или антиганзейских — было решение главных внешнеполитических задач — воссоединение земель Киевской Руси, создание благоприятных условий для развития внешнеторговых связей, укрепление международного престижа страны. Последнее осуществлялось путем расширения титула великого князя: европейские державы признавали за Иваном III право на титул князя или короля всей Руси, а не только Московского княжества (Московии), как это делали правители Литвы.

Унаследовав от отдельных русских земель задачи в области развития экономических, политических и культурных связей, Русское государство преобразовало их во всеобъемлющую программу равенства всех русских земель в торговле, беспрепятственного проезда купцов как по суше, так и по морю, свободного привлечения на Русь специалистов во всех областях тогдашней науки и ремесел. Правительству Ивана III удалось добиться пересмотра условий торговли с другими странами Европы. Монополии ганзейского купечества на поставку цветных и благородных металлов был нанесен сокрушительный удар. Закрытие Немецкого двора в Новгороде в 1494 г. облегчило развитие внешней торговли русских, перенесших центр тяжести своей торговли в ливонские города.

Крепли и культурные связи молодого государства с передовыми странами Европы эпохи Возрождения, в первую очередь с Италией. Итальянские специалисты в области монетного и литейного дела, артиллерии, строительства — гражданского и крепостного — призваны были способствовать развитию техники на Руси.

Конец XV в., как отмечалось, был богат кризисами — и политическими, и экономическими. Не миновали они и общественную мысль того времени. Особую известность получила ересь антитринитариев. Судя по утверждениям главных противников ереси новгородского архиепископа Геннадия и Иосифа Волоцкого (в миру Санина), основателя названного его именем монастыря, ее последователи отрицали не только догмат о троичности бога, но и святость богоматери, необходимость поклонения иконам и, наконец, необходимость самого института церкви для общения человека с богом. Выступали они и против церковного землевладения. В идеологии этого еретического направления отмечают и черты мессалианства, дуалистической ереси раннего средневековья, и отзвуки реформационных настроений с присущим для них признанием авторитета Библии, в частности Ветхого завета.

Ересь распространилась в начале 70-х годов XV в. сначала в Новгороде, где большинство ее последователей принадлежало к низшему духовенству и простонародью, а затем в 80-е годы в Москве. Здесь ее поддержали и более влиятельные лица из окружения Ивана III (например, дьяк Федор Курицын). На церковном соборе 1490 г. еретики были подвергнуты проклятью. Для новгородских и особенно московских еретиков характерна гуманистическая направленность их взглядов. Члены московского кружка вольнодумцев, как и их глава Федор Курицын, дипломат и широко образованный человек, проявляли особый интерес к богословским и философским произведениям, утверждавшим свободу воли, рассматривавшим человека как мерило всех ценностей.

Внимание образованных читателей и из мирян, и из духовенства постепенно все сильнее привлекали переводные светские сочинения, обращавшиеся на Руси еще в XII — начале XIII в., такие, как «Александрия» (жизнеописание Александра Македонского, весьма популярного в средневековье), «Повесть об Акире Премудром» (ассиро-вавилонское сочинение VII в. до н.э., содержащее множество афоризмов), «Иудейская война» Иосифа Флавия и др. В конце XV в. корпус переводных светских сочинений пополнился переводами с немецкого «Прения живота со смертью» и др.

Центральным вопросом для членов московского кружка был, вероятно, вопрос о границах власти государя. В «Повести о Дракуле», распространенной в их кругу, нарисован идеал дальновидного, хотя и жестокого государя, казнившего всех, «кто учинит кое зло, татьбу или разбой, или кую лжу или неправду», вне зависимости от его сословного положения. В своей практической деятельности представители московского кружка утверждали единовластие великого князя всея Руси, за что некоторое время пользовались сочувствием Ивана III.

На противоположных позициях стояли воинствующие церковники, стремившиеся отстоять особое место церкви в системе складывающихся внутри страны отношений. Как реакция на ущемление прав церкви в процессе объединения страны, в особенности в Новгороде, в конце XV в. была создана теория превосходства духовной власти над светской. «Слово кратко», происходившее из кружка новгородского архиепископа Геннадия, ясно и четко формулирует эту идею: «Следует больше повиноваться духовной власти, нежели мирской». Однако для проведения этой идеи в жизнь уже не было реальных предпосылок. Великокняжеская власть опиралась на многочисленный слой детей боярских — средних и мелких феодалов, заинтересованных в секуляризации или хотя бы секвестровании церковных земель для дальнейшего расширения поместного фонда. Кроме того, сама церковь вынуждена была прибегнуть к поддержке великокняжеской власти в борьбе с еретиками. При этом и сами защитники ортодоксальной церкви не могли не признать необходимости некоторых реформ, в первую очередь в отношении монашества. Иосиф Волоцкий предлагал установить строжайшую дисциплину и соблюдать внешнее благочиние в монастырях, но признавал необходимым сохранение монастырского землевладения, требовал беспощадной расправы с инакомыслящими, настаивал на вмешательстве государства в дела церкви.

В противоположность «иосифлянам» (как назывались сторонники волоцкого игумена) другое внутрицерковное течение — «нестяжатели», также стремившееся к укреплению пошатнувшегося престижа монастырей, предлагали для этого иные средства. Основоположник этого течения Нил Сорский требовал нравственного самоусовершенствования монахов путем жестокой аскезы и внутренней («умной») молитвы. «Нестяжатели» осуждали приобретение монастырями населенных земель, которые они предлагали передать в руки епископов — глав церковных епархий. Взяв за образец хозяйство северных монастырей, они призывали ограничиться лишь «самоплодными» землями, т.е. усольями — соляными источниками, водами с их возможностями для мукомольного дела и рыболовства, лесами, богатыми зверем и ягодой. Сторонники двух главных церковных идеологов придерживались, таким образом, разных взглядов на будущее развитие монастырей и их место в экономической и социальной жизни русского общества (теория Волоцкого предусматривала широкую раздачу милостыни в монастырях, «нестяжатели» передавали эту миссию в руки белого духовенства). Правда, и та, и другая теория не отрицала самой идеи «нищелюбия» и отводила церкви роль амортизатора социальных конфликтов феодального общества. Церковный собор 1503 г. сделал попытку исправления церковного быта и нравов, запретив взимать мзду за поставление (назначение) священников. Однако по вопросу об отказе монастырей от землевладения, поставленному самим Иваном III, «нестяжатели» потерпели поражение. Ивану III удалось добиться лишь ограничения иммунитетных прав церковных феодалов, в первую очередь митрополита.

Церковный собор 1504 г. принял новое суровое постановление: казнить осужденных ранее еретиков. В пламени костров погибли дьяки Иван Волк, Федор Курицын, их единомышленники — в Москве, Некрас Рукавов, архимандрит Юрьева монастыря Кассиан и др. — в Новгороде.

Власть церкви казалась незыблемой. В 1505 г. после смерти Ивана III поддерживавший ранее удельных князей Иосиф Волоцкий перешел на сторону великокняжеской власти, стал верной опорой нового великого князя Василия III. Он и его сторонники взяли теперь на себя миссию идеологического обоснования самодержавия. Они развивали идею божественного происхождения великокняжеской власти, которая, таким образом, приравнивалась к власти других европейских государей, правивших «милостью божьей». Этот аспект идеологического оформления верховной власти был особенно важен для упрочения престижа Русского государства на международной арене. Еще в 1489 г. в ответ на предложение германского императора короновать великого князя русские дипломаты объявили, что Иван III и так имеет «поставление от бога». Целый цикл памятников, известных в комплексе как «Сказание о князьях владимирских», созданных в связи с венчанием Дмитрия-внука (см. выше), которое впервые было совершено по образцу коронации византийского наследника престола, идеологически обосновывал самодержавную власть великого князя. Сам же великий князь на коронации выступал в роли, аналогичной византийскому императору. В «Сказании» излагалась новая версия происхождения русских государей от римского императора Августа через Пруса—Рюрика—Владимира Киевского, а великокняжеских регалий (в том числе и шапки, в летописях 20-х годов получившей название «шапка Мономаха» — из Византии от императора Константина Мономаха. Возводя род русских государей к Августу, а их власть к Византии при посредстве киевского князя, «Сказание» тем самым подчеркивало преемственность русских государей XV в. от князей Древней Руси, Византии и даже античного Рима. Проводя идею римско-киевского наследия, «Сказание» в обычной для средневековья форме поднимало международный престиж великого князя.

В 1492 г. митрополит Зосима провозгласил мысль о переходе мирового значения Византии к Руси. Он называл Ивана III «новым царем Константином», а Москву — «новым градом Константиновым». Так зародилась идея о Москве — «третьем Риме», получившая дальнейшее оформление уже в XVI в.

К рубежу XV—XVI вв. Восточная Европа пришла полной противоречий. Постепенное втягивание ее западных территорий в активную внешнюю торговлю с более развитыми, вступающими на капиталистический путь европейскими странами способствовало формированию в них фольварочного хозяйства (Прибалтика, часть Белоруссии), а вместе с тем и ускоренному закрепощению крестьянства. Классовые противоречия обострялись здесь и национальными. «Ненемцами» называли эксплуатируемые низы городского населения, крепостных крестьян, всех коренных жителей Прибалтики. Раздиралось глубокими этно-религиозно-социальными противоречиями и Великое княжество Литовское. Развитие этого политического организма постепенно заходило в тупик, выход из которого княжество искало на пути военной защиты «русских» земель от усилившегося русского государства, которое, освободившись от иноземного ига, стремилось к восстановлению единства всех древнерусских земель. В то же время и здесь уже ясно обозначились тенденции закрепощения крестьянства. Однако острота классовых противоречий пока сглаживалась возможностями отлива населения в плохо освоенные районы севера, северо-востока, южные лесостепные и степные. Правда, освоение земель на юге («Поля») и востоке сдерживалось противодействием Крымского и Казанского ханств, осколков Золотой Орды, унаследовавших ее имперские внешнеполитические претензии.

В социально-экономической и культурных сферах в XIV—XV вв. в Восточной Европе постепенно складывались предпосылки формирования новых народностей: литовской, а также трех вышедших из древнерусской — русской (с конца XVIII до начала XX в., называвшейся великорусской), белорусской и украинской (в XIX в. малорусской). Стали заметными и первые результаты этого процесса. Начиная с XV в. можно говорить о выделении русского, украинского и белорусского языков, об особенностях материальной и духовной культуры, наконец, единстве территорий, занимаемых каждой из этих народностей. Сложнее обстояло дело в Прибалтике, где немецкие феодалы последовательно проводили политику подавления народной культуры прибалтийских народов.

Глава IX КОЧЕВОЕ НАСЕЛЕНИЕ И ФЕОДАЛЬНЫЕ ГОСУДАРСТВА ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ В X—XIV вв.

В первый век II тысячелетия европейские степи были захвачены печенегами — не менее грозным, чем гуннский, кочевым союзом. Формирование нового союза началось только в середине IX в. В него входили как тюркоязычные орды, так и угорские и сарматские группировки. Возглавили союз тюркоязычные выходцы из распавшегося к этому времени азиатского объединения Кангюй или Кенгерес. От него они и получили название кангар. Принадлежность к этой части союза считалась у печенегов наиболее почетной.

Захватив во второй половине IX в. заволжские степи печенеги оказались в кольце более сильных соседей: с востока — кипчаков, с юга — гузов, с севера — набирающих силу волжских булгар, а с запада — хазар. Недостаток пастбищ привел к тому, что печенеги к концу IX в. были, видимо, уже готовы к нашествию. Толчком оказалось нападение на печенегов гузов. Далее, по словам Константина Багрянородного: «Пачинакиты (т.е. печенеги), обратись в бегство, бродили, выискивая место для своего поселения» (Конст. Багр.). Местом этим оказались степи Хазарского каганата (между Волгой и Донцом) и степи в междуречье Днепра и Серета, где кочевали венгры. Поселения Хазарского каганата в донских степях были сожжены и разграблены печенегами, Через несколько лет степи превратились вновь в дикие пастбища. Венгров же просто вытеснили с их земель, захватив их стойбища и уничтожив целые семьи. В результате в конце IX — начале X в. вся европейская степь оказалась в руках печенегов. В период захвата степи никакой упорядоченности владения землей между отдельными печенежскими ордами, естественно, не было.

Печенеги, игравшие в истории восточно- и центральноевропейских народов и собственно Византии значительную роль, привлекали внимание византийских политиков, в частности императора Константина, строивших в расчете на них свои планы против других враждебных им народов: болгар, венгров, хазар и русов. Особенно страдали от печенегов болгары и венгры, которые проявляли «постоянное старание и заботу о мире и согласии с пачинакитами. Так как многократно были побеждены и ограблены ими, то по опыту узнали, что хорошо и выгодно находиться всегда в мире с пачинакитами» (Конст. Багр.).

«Пачинакия отстоит от Узии и Хазарии на пять дней пути, от Алании на шесть дней, от Мердии на десять дней пути, от Руси на один день, от Туркии на четыре дня и от Булгарии на полдня пути. Она очень близка к Херсону, но еще ближе к Боспору» (Конст. Багр.). Следовательно, печенеги заняли почти всю территорию Хазарского каганата, плотно окружив враждебным полукольцом домен самого кагана. Страшный урон потерпела торговля каганата и его дипломатические связи. Захватив степи между Кубанью и Доном, печенеги отрезали Хазарию от Византийской империи. Кроме того, они разрушили некоторые торговые города на побережье и поселения в Восточном Крыму. Очевидно, каганат даже не пытался изгнать печенегов со своих земель. Слава о печенегах как о беспощадных завоевателях широко распространилась в Европе. О страшном великане — пацинаке упоминается даже в песне о Роланде.

Единственной реальной силой, способной противостоять новым кочевникам, была на степном пограничье Киевская Русь. Впервые русские воины столкнулись с печенегами в 915 г., когда «приидоша печенези первое на Русскую землю и створивше мир с Игорем, идоша к Дунаю»: расселяясь по степи, захватывая степные просторы, печенеги попытались «освоить» и лесостепные области. Натолкнувшись на сопротивление, печенеги для обеспечения себе спокойного тыла заключили мир с Русью и откочевали в только что завоеванную Ателькузу.

Византия, обеспокоенная возвышением Руси, постоянно стравливала печенегов с Русью. Русские же князья старались поддерживать с печенегами союзнические отношения. Так, заключивший с печенегами в 915 г. мирный договор князь Игорь, в 944 г. привлек их к совместному походу на Византию: «совокупи воя многы варягы, и Русь, и поляны, словены, и кривичи, и тиверци, и печенегы ная … поиде на грекы в лодьях и на конех», — писал русский летописец. Однако в 920 г. князь Игорь «воеваша на печенегы». Кто победил в этом походе, неизвестно. Вряд ли походы против печенегов могли быть успешными. Расселившись на огромных пространствах южнорусских степей, они практически были неуловимы, поскольку кочевали круглый год и проводили всю жизнь в повозках и на конях.

Печенеги тогда находились на первой («таборной») стадии кочевания, а их общественные отношения — на стадии военной демократии. Со слов Константина Багрянородного мы знаем, что у печенегов было восемь округов, которые, очевидно, можно считать ордами. Во главе орд стояли «великие князья». В каждую орду входило 5 родов. Роды возглавлялись «меньшими» князьями — родовой аристократией. Роль племенных и родовых князей сводилась к роли военачальников. Каждая орда действовала, вероятно, в значительной степени самостоятельно. Во время грабительских и завоевательных походов и войн некоторые из них особенно разбогатели и выделились. Власть в ордах наследовалась двоюродными братьями или детьми двоюродных братьев, «чтобы честь наследования получали также и родичи боковой линии. Из постороннего же рода никто не вторгается и не становится архонтом» — так завершает свои сообщения о печенегах император Константин. Описанный им порядок наследования предполагает, как нам представляется, матрилинейность родства или, во всяком случае, пережиток этого.

В экстраординарных случаях печенеги собирали сходку (о ней подробно пишет византийская царевна Анна Комнина), т.е. народное собрание — характернейший орган военной демократии. Постоянные войны, грабительские походы — наиболее типичная черта этого общественного строя. Чаще всего военной силой печенегов пользовались византийцы, в частности для охраны своих крымских владений, например Херсона. Однако печенеги в 944 г. согласились, как отмечалось, примкнуть к походу русского князя в Византию. В 965 г. они, по-видимому, участвовали в походе киевского князя Святослава на Хазарию, когда он должен был пройти через печенежские степи, чтобы добраться до хазарских городов, из которых первым был взят и разгромлен его войском Саркел и затем Итиль.

Уже через три года после совместного похода на хазар печенеги организовали большой поход на Русское государство. Святослав в то время вел войну в Болгарии на Дунае и вполне вероятно, что византийцы, напуганные близким соседством русского войска, спровоцировали этот поход на Русь. Святослав, однако, вовремя вернулся домой, собрал воинов и прогнал печенегов «в поле», т.е. далеко в степи, а затем вновь подтвердил мир с ними. В 969 г. умерла его мать — княгиня Ольга, и некому стало удерживать неуемного князя дома. Разделив Русь между своими уже повзрослевшими сыновьями, Святослав двинулся в 971 г. на завоевание Подунавья. Вначале все складывалось благоприятно для русского князя, потом начались неудачи. Святославу пришлось возвращаться через враждебные степи по Днепру в Киев. Болгары и византийцы поспешили сообщить печенегам, что Святослав идет из Доростола с полоном «бещислен» и с «малой дружиной». Печенеги засели на днепровских порогах, поджидая Святослава. Узнав об этом, Святослав решил перезимовать в Белобережье. Зимовка была голодной. Весной ослабевшие воины не смогли прорваться сквозь печенежское окружение, и, когда Святослав подошел к порогам, «нападе на ня Куря, князь печенежский и убища Святослава». Куря приказал затем отрубить голову Святослава и из его черепа сделать окованную золотом чашу. Делать чаши из черепов убитых врагов — обычай, широко распространенный в среде тюркоязычных народов. Кочевники верили, что таким образом к ним переходит сила и мужество поверженного врага. Интересно, что князь Куря и его жена пили из этой ритуальной чаши для того, чтобы у них родился сын, похожий на Святослава. Об этом могучем и отважном витязе слагались легенды и песни не только на Руси, но и в степях.

После смерти Святослава нападения печенегов на Русь участились. Новый князь Владимир Святославович занялся укреплением южных границ своего государства. Тогда же была сооружена часть знаменитых Змиевых валов, а имевшиеся ранее обновлены и достроены. Путешествовавший по Восточной Европе в начале XI в. епископ Бруно писал, что русский государь два дня провожал его до последних пределов государства, которые на очень большом пространстве со всех сторон обведены валами.

Тем не менее при Владимире печенеги тяжелой тучей нависали над Русью. В 993 г. они перешли Сулу и встали на левом берегу Трубежа. На другом берегу выстроил свою дружину Владимир. Поскольку начать битву и та и другая сторона затруднялись, печенежский хан предложил Владимиру единоборство богатырей. В случае победы печенежина, его единоплеменники по договору могли три лета подряд беспрепятственно грабить Русь, победа русского обусловливала три спокойных года от печенежских набегов. Русский богатырь победил, печенеги побежали, русские, преследуя их, многих посекли мечами и саблями. Три года печенеги действительно не приходили на Русь. Но в 996 г. вновь началась изнурительная борьба русских со степью. Судя по летописным сообщениям, печенеги подходили к какому-либо заранее намеченному городку, брали его, грабили окрестности и отступали с полоном в степь.

Владимир всемерно стремился поддерживать мир. В первые годы XI в. уже упоминавшийся епископ Бруно «от лица русского князя заключил с печенегами мир». Русский князь при этом обещал выполнить ряд требований степняков и «дал в заложники мира своего сына». Надо полагать, печенеги, как обычно, требовали откупов, а вот заложником был, очевидно, нелюбимый сын Владимира — Святополк. Не случайно именно он воспользовался помощью печенегов в борьбе за отцовский престол после смерти князя Владимира. Четыре года — до 1019 г. — печенеги, участвуя в смуте, грабили и разоряли Русь. В 1019 г. Ярослав Мудрый, уже утвердившийся на киевском столе, собрал свои дружины, вышел навстречу и разбил печенегов вместе со Святополком. После этого в начале княжения Ярослава напор печенегов значительно ослабел. В 1034 г. они организовали новый поход на Киев. Ярослав, находившийся тогда в Новгороде, поспешил вернуться в Киев с сильной варяго-славянской дружиной. Выйдя тремя полками из города, русские войска сшиблись с печенегами на месте, где сейчас стоит Софийский собор, «бе бо тогда поле вне града», — писал летописец. Сраженье длилось целый день и только к вечеру победа русских дружин стала очевидной. Эта блестящая победа фактически уничтожила печенежскую опасность.

В середине XI в. четыре округа (орды) печенегов, кочевавшие между Днестром и Днепром, распались, и самой крупной административной единицей стала считаться «часть» или «колено», как называл их Константин Багрянородный. По сообщению другого византийца — Кедрина, писавшего в XI в., 13 печенежских колен обитали на берегу Черного моря, между Днепром и Дунаем. Над всеми ними стоял верховный военачальник — Тирах, слабый и безынициативный человек, не пользовавшийся популярностью у своих единоплеменников. На борьбу с Русью у печенегов уже не было сил, отдельные приднепровские роды — аилы отражали натиск новых кочевников гузов и половцев. Большинство же отступило к границам Византии. Там они были частично уничтожены византийскими войсками. Оставшиеся роды были поселены в византийском пограничье — в степях между Балканами и Дунаем.

В конце XI в. печенеги, немного окрепнув, вновь решили «попытать счастья» в Византии. Они широкой волной хлынули в империю, разрушая небольшие городки, вытаптывая пашни. Об этом сохранился подробный рассказ византийской писательницы и царевны Анны Комниной — дочери царствовавшего тогда Алексея Комнина.

Для борьбы с печенегами император привлек половцев, которые помогли ему одержать решающую победу. В ночь после битвы окруженные со всех сторон печенеги были вырезаны византийцами. Погибло более 30 тыс. печенегов. Однако и после этого побоища печенеги вплоть до монголо-татарского нашествия упоминаются в источниках: особенно часто в русской летописи, поскольку вместе с некоторыми другими кочевническими этническими группировками и ордами, они, получив во владение Поросье, стали вассалами Руси.

Печенеги в период своего столетнего господства в Причерноморских степях так и не перешли ко второй стадии кочевания.

Наиболее выразительный пример перерастания первой формы кочевания во вторую — половцы, впервые зафиксированные в восточноевропейских степях русской летописью под 1055 г.

Первая половина XI в. знаменуется появлением в Причерноморье еще одного народа — гузов или, как их называет русский летописец, торков. Орды торков представляли собой северную ветвь мощного Сельджукского союза тюркоязычных племен. Северные гузы всеми силами пытались пробиться к границам Византии. Несмотря на явное их желание избежать столкновения с Русью, киевские князья, сыновья Ярослава Мудрого, возглавили большой поход против новых врагов. Торки, только услышав о приближении русских войск, испугались и поспешно отступили к границам Византии. Немногочисленные оставшиеся в степях отряды печенегов и торков не смогли противостоять идущим с востока ордам половцев, захватившим почти пустые пространства в бассейне Дона и в Приазовье.

В IX—X вв. половцы (кипчаки, как именовали их восточные авторы) кочевали в степях Прииртышья и Восточного Казахстана. В начале XI в. они появились в Поволжье, а в середине XI в. подкочевали уже к границам Руси. С конца 50-х годов XI в. летопись пестрит записями о грабительских походах половцев на русские пограничные княжества. Половцы не ограничивались грабежом русских окраин. Они уходили из восточноевропейских степей далеко на юго-запад: в Болгарию, Венгрию, Византию. Особенно прославились в походах XI в. два половецких военачальника — ханы Боняк и Тугоркан. Из византийских походов половцы привозили огромные богатства, получаемые в виде откупов, а чаще — в результате обычных грабежей городов и населения степей. Уже тогда они стали активными участниками русских междоусобиц, выступая на стороне то одного, то другого русского князя. Неоднократно воевали они на стороне русских в борьбе с соседними государствами — Венгрией, Польшей и др. Совместные походы были так выгодны половцам, что даже рьяный враг Руси хан Боняк соглашался иногда на военный союз с русскими князьями. Так, в 1097 г. он воевал вместе с князем Давыдом против Галицкой земли, на стороне которой были венгерские отряды.

В 1095 г. Тугоркан и Боняк последний раз ходили «на греки». На этот раз они шли на Византию с претендентом на императорский престол Романом Диогеном. Половцы были наголову разбиты, а Роман Диоген схвачен и ослеплен. Вернувшись в степи, половцы сделали попытку организовать большой поход на русские княжества, но и здесь потерпели поражение, причем в бою был убит Тугоркан.

В этот период половцы находились на первой стадии кочевания. Постоянные их передвижения по степи делали половцев практически неуловимыми. В течение всего XI в. русским не удалось организовать ни одного похода в глубь степи. Однако к концу XI в. жизнь в степях несколько стабилизировалась. Можно уверенно говорить о формировании в то время нескольких рыхлых объединений — орд, владевших определенными территориями, разделенными внутри на более или менее устойчивые кочевья с определенными стойбищами и путями перекочевок. Во главе одного из них — Приднепровского стояли Боняк и Тугоркан. Ордами на Нижнем Днепре, в так называемом Лукоморье, правил Урусоба, а в Подонье утвердился у власти род Шарукана.

По-видимому, к началу XII в. особой опасности объединение Боняка и Тугоркана для Руси уже не представляло. Именно поэтому русские нанесли первый удар половцам, кочевавшим в низовьях Днепра. Случилось это в апреле 1103 г. Очевидно, половцы подкочевали весной к берегу моря для проведения весенней путины. Орды были ослаблены и малоподвижны после тяжелой зимы: скот только начал выгуливаться и плодиться. Все это прекрасно учитывали организаторы русского похода Владимир и его союзники. Опасность положения видел старый и опытный хан Урусоба. На съезде аристократов, состоявшемся сразу же как половцы узнали о продвижении русских войск в степь, он говорил: «просим мира в Руси, яко крепко ся имуть бити с нами», а «уныние» — молодые аристократы, привыкшие к легким победам и грабежам сел на русском пограничье, отвечали ему: «аще ся ти боиши Руси, но мы ся не боим…». После полного уничтожения передового отряда под руководством хана Алтунопы половцы всеми силами двинулись на русских и были впервые на собственной земле разгромлены.

Все остальные походы русских князей, зафиксированные летописью, были направлены на наиболее экономически развитый район Половецкой земли — бассейн Северского Донца. В декабре 1109 г. там было взято воеводой Владимира Мономаха 1000 веж, в марте 1111 г. — огромный полон и два половецких города — Шарукань и Сугров. В 1116 г. два молодых русских княжича снова взяли оба эти города и еще один — Балин. Походы Владимира Мономаха заставили половцев откочевать на восток: «за Дон, за Волгу, за Яик» и на юг — в Прикавказские степи. Много разбитых, разрозненных орд ушло на запад — в Болгарию, Венгрию, Византию. Там они получили пограничные степные участки земли и на правах вассалов активно участвовали в войнах и внутриполитических смутах этих стран.

В восточноевропейских степях появились отдельные группы половцев, называемые в русской летописи «дикими», т.е., видимо, оторванными от старых, хорошо известных на Руси орд. Эти половцы также охотно шли на любые совместные с Русью походы, их главари роднились с русскими князьями, отдавая за них своих дочерей. Обыкновенно их услугами пользовались князья Черниговского княжества. Впрочем, и князь Владимиро-Суздальской земли Юрий Долгорукий имел в степи родственнников, к которым обращался в случае необходимости за помощью.

Большая группа половцев, откочевавшая в Предкавказье, заключила военный союз и фактически стала в вассальные отношения с Грузией. Хан Атрак — глава этой орды (Отрок русских летописей) жил при дворе грузинского царя Давида и выдал за него свою дочь Гурандухт.

Оставшиеся в днепровских и донских степях половцы в первой половине XII в. были разделены на отдельные более или менее крупные орды. Названия некоторых из них сохранились в русской летописи: Токсобичи, Терьтробичи, Бурчевичи и др. Эти группировки были настолько устойчивыми, что остались в степях и после татаро-монгольского разгрома. Однако несмотря на крепость внутренних связей, ни одна из орд не могла противостоять русским полкам. Только в 50-х годах XII в. половцы отважились на два небольших набега на русское пограничье, закончившиеся неудачей для них: захваченный полон был отобран и сами они с трудом ушли в степь от преследования русских дружинников. В течение всей первой половины XII в. половцы грабили русские земли только в составе войск того или иного русского князя.

В 1125 г. умер Владимир Мономах, и в донские степи из Грузии осмелился вернуться хан Атрак. Его сын Кончак, появившийся на исторической арене в начале 70-х годов XII в., стал ханом-объединителем половцев и в то же время ярым врагом Руси. В это десятилетие определились вновь возникшие в степях крупные объединения орд: Приднепровское, где главенствующее положение занимала орда Бурчевичей, Лукоморское, возглавленное ордой хана Кобяка, а позже (в конце XII в.) — объединения Тоглия, Крымское, Предкавказское и самое большое — Донское, возглавленное Кончаком. Это последнее объединение в конце XII в. сильно расширилось за счет присоединения к нему приднепровцев. Хан Кончак постоянно воевал с русскими князьями, грабил русское пограничье и окрестности великокняжеских городов — Чернигова, Переяславля и Киева. Особенно усилился он после знаменитой победы над новгород-северским князем Игорем Святославичем (1185 г.). Его сын и наследник Юрий Кончакович в начале XIII в. назван русским летописцем «больший всех половцев».

Половцы этого периода повсеместно перешли ко второй стадии кочевания — с постоянными зимниками и летниками. По своему составу эти союзы орд, несомненно, были полиэтничны, как и любые другие кочевнические сообщества такого типа. Помимо самих половцев — кипчаков, в союзы входили остатки самых разных народов, обитавших на данной территории до прихода сюда кипчаков. Это были аланы и болгары, печенеги и торки, полностью подчинившиеся кипчакам. Характерно, что кипчаки, имевшие, видимо, ярко выраженный южносибирский антропологический тип, очень быстро утратили его, растворившись в южнорусских степях в инородной массе.

Кипчаки были только организующей политической основой новой общности. Они дали ей этническое имя, которое не было связано с первоначальным названием пришедших сюда в первой половине XI в. орд. Новое объединение получило тюркское название «куманы» (команы) или переведенное на славянский язык — «половцы», что означало «светло-желтые».

В степях получение нового имени для нового объединения — не редкость. Так, акациры начали называться хазарами — кочевниками. Вошедшие в каганат народы отнюдь не теряли своих собственных наименований (болгары, савиры, аланы и пр.). Так случилось и с половецкой общностью — включенные в нее печенеги и торки кочевали по половецкой земле отдельными равноправными ордами, помнящими свое происхождение и даже сохраняющими кое-какие обычаи. Аланы на Северском Донце тоже отделялись от половцев и, судя по летописи, у них была даже своя религия — христианство. Тем не менее территория, занятая ими, называлась Половецкой землей, а восточные авторы, хорошо знавшие кипчаков и факт их ухода на запад, именовали всю европейскую степь «Дешт-и-Кипчак» (Половецкая степь).

Часть оставшихся в половецких степях печенегов и торков, пытаясь сохранить этническое лицо, откочевала к самым границам Руси — на реку Рось и пошла на службу к киевским князьям, образовав прекрасный военный заслон от половцев. Первой обязанностью кочевых вассалов была борьба с половцами. Вторая обязанность заключалась в предоставлении киевским великим князьям вспомогательной силы для борьбы с центробежным стремлением русских князей. Помимо печенегов и торков, в качестве вассалов Руси в летописях упоминаются берендеи (видимо, крупная торческая орда).

К середине XII в. все эти вассальные орды объединились в единый союз Черных Клобуков. Интересно, что новый союз взял имя не самой влиятельной орды, а совершенно новое наименование — каракалпаки (по-русски — Черные Клобуки). При этом каждая из входящих в союз орд имела и собственное название. Так, в летописи под 1169 г. говорится: «берендичи вси и торци, и печенези, и вьсь Черный Клобук». К концу XII в. в Поросье сложилась вполне определенная этническая и политическая общность Черных Клобуков. Они оседали и в русских крепостях, тянувшихся по Роси, и основывали собственные города. Самым крупным был город Торческ — своеобразная столица Поросья. Внешне Торческ мало отличался от обычного становища, но был, видимо, укреплен. Собственные городки были у каждой орды. Так, в записи под 1177 г. упомянуто «6 городов берендич», взятых и разрушенных половцами.

Ханы Черных Клобуков были вассалами великого киевского князя. В русской летописи, как правило, их имена не сохранились. Исключение составляют Бастий и торческий хан Кунтувдей. Последний в конце XII в. начал воевать против киевского князя, уйдя в степь к лукоморским половцам. Оттуда вместе с ханом Тоглием он организовал несколько набегов на своих соплеменников в Поросье. Киевскому князю в конце концов удалось утихомирить взбунтовавшегося вассала, который был, по мнению летописца, «муж дерз и надобен Руси». В знак мира князь дал Кунтувдею город на Роси — Дверен, т.е. вассальный надел земли. Таким образом, феодальные отношения у Черных Клобуков были уже вполне сложившимися, с устоявшейся иерархией от верховного сюзерена, жалующего наделы, до его непосредственных вассалов — ханов, вассалов этих ханов — «добрых мужей» — глав крупных аристократических семей и, наконец, простых конных воинов.

Примерами полного оседания на землю кочевого и полукочевого населения являются два сравнительно небольших этноса, занимающих окраины степного мира. Это аланы, обитавшие в предгорьях Кавказа, и волжские булгары, занявшие в IX в. лесостепные просторы Волго-Камья.

Значение Алании как самостоятельной политической группировки начинает расти в X в. по мере ослабления Хазарского каганата, в который аланы входили в VII—IX вв. Разгром северных областей Хазарского каганата в конце IX в. печенегами почти уравнял силы каганата и Алании. В середине X в. Константин Багрянородный писал, что аланы могут грабить хазар и причинять им «великий ущерб и бедствия». Только что ощутившие свободу и силу аланы, естественно, отрицательно относились к своим недавним сюзеренам и все свои политические симпатии и упования обратили на Византийскую империю, прельстившись дарами и дружбой «царя Ромейского».

Араб Масуди (X в.) писал, что «аланский царь выступает (в походах) с 30 тыс. всадников. Он могуществен, мужествен, очень силен и ведет твердую политику среди царей». Укреплял он свое влияние не только силой оружия, но и союзами, в том числе брачными. Масуди писал, что аланский царь женился на сестре царя Серира (небольшого кавказского владения) и отдал свою сестру замуж за этого царя. Оба владетеля активно действовали против хазар.

Византия высоко ценила союз с Аланией, поддерживая его дарами и почестями аланскому царю, а также насаждением среди алан своей религии. Христианские миссионеры проникали в Аланию еще во времена хазарского господства, но, по-видимому, каганат препятствовал их деятельности в своих владениях. Освободившись, аланы, особенно аристократия, начали в X в. принимать христианскую религию.

В первой половине X в. хазары еще старались воспрепятствовать сближению Алании с Византией, опираясь на часть алан, принявших, как и хазары, иудаизм. В начале X в., когда Византия организовала совместный поход печенегов, гузов и лесостепных алан (асов) против каганата, Алания не примкнула к этой коалиции, а поддержала хазар, отстоявших благодаря этому часть своих обширных земель.

Позже, по сведениям кагана Иосифа, царь алан попытался освободиться от хазар, но каган с помощью гузов победил его, взял в плен и заставил отдать дочь замуж за своего сына — будущего кагана Иосифа. Ясно, что аланский правитель, отдавший дочь за иудея, не был христианином или просто под давлением кагана изменил религию, как не раз делали степные властители в аналогичных обстоятельствах. Объясняется это тем, что у степняков языческие представления о душе, о загробном мире, о десятках различных «богов», окружающих человека, культ предков и культ вождей по-прежнему господствовали и там, где властитель страны принимал христианство, иудаизм или мусульманство. То же было и с аланами. По существу они остались язычниками. Только в XI в. в городах аланы начали возводить храмы, покойников погребали уже по христианскому обряду.

Несмотря на поражение и связанные с ним сближение с Хазарией и временный отход от христианства, Алания не порвала отношений с Византийской империей, которая по-прежнему руководила ее внешней политикой. Так, вскоре Византии удалось направить алан против армянских еретиков-монофизитов, а в 40-е годы X в. аланы вместе с руссами разгромили город Бердаа в Азербайджане. Этот совместный поход, вероятно, был инспирирован Византией, стремившейся ослабить влияние мусульман в Закавказье.

Во второй половине X в. каган Иосиф в письме к испанскому вельможе сообщал, что «царство алан было сильнее и крепче всех народов, которые жили вокруг нас». В то время, видимо, оно было сильнее и самих хазар, разбитых Святославом Игоревичем в 965 г. Этот поход Святослава сыграл для алан некоторую положительную роль, поскольку освободил их окончательно от грозного соседа.

По мере христианизации Алании императоры все более приближали аланских правителей к своему двору, давая им довольно высокие придворные звания, одаривая богатыми подарками и даже вступая с ними в династические браки. Брачные связи заключались в XI в. также между властителями Алании и Грузии.

Стремление Византии и соседей христианизировать Аланию, привязать ее союзами и дарами говорит о том, что эта небольшая страна играла заметную роль среди христианских государств того времени. Уже в первой половине XI в. царь алан Дургулель был вассалом Византии. Неоднократно по желанию императора он ходил в походы на Армению и Арран (Азербайджан). Во второй половине XI в. и особенно в XII в. (при императоре Алексее Комнине) связи еще более окрепли. Аланы во главе со своими царями или крупными аристократами принимали участие в военных действиях Византии против сельджуков и крестоносцев, участвовали во внутренних заговорах, причем не всегда на стороне императора.

В начале XII в. у северных границ Алании появились половцы. Чтобы пройти в Грузию, они с помощью заинтересованного в этом грузинского царя Давида Строителя заключили мир с аланами и обменялись заложниками. Оставшиеся в предкавказских степях половецкие орды оттеснили алан с удобных для земледелия и выпаса стад степных земель. Аланы еще активнее начали заселять горные склоны и ущелья. Основой их экономики оставалось отгонное скотоводство на альпийских лугах. В пригодных для пашен местах они занимались и земледелием, особенно садоводством. Как уже говорилось, большую роль в экономике играли добыча и откупы, привозимые из походов. Один из основных перевалов — Дарьяльский — находился во власти алан, и они брали пошлины с проходивших караванов.

На протяжении всего XII в. Алания была одним из наиболее сильных союзных Византии восточноевропейских государственных образований. Известно, что Алания управлялась единовластным царем. Родовая аланская аристократия была, видимо, в вассальных отношениях к нему и постепенно становилась классом феодалов. Страну объединяли в единое целое не только центральная власть царя, но и единая, в XII в. принятая уже всеми аланами христианская религия. Уже тогда в Алании сложилась народность с единым языком и устойчивой материальной и духовной культурой. Однако, насколько можно судить по известным в настоящее время источникам, у алан не было собственной письменности (в хазарский период они пользовались тюркскими рунами, а позднее, вероятно, греческим письмом). Очевидно, не было у них и своего летописания, чеканки собственной монеты, несмотря на развитую торговлю и разнообразные культурные и политические связи с соседними и дальними странами и государствами. Все это свидетельствует о том, что Алания не была еще таким развитым государством, как Хазарский каганат.

При преемниках Дургулеля аристократы начали выходить из-под власти царя, позволяя себе нередко и сепаратные действия против союзников их сюзерена. Это значительно ослабило Аланию. Неудивительно, что первое же столкновение с монголо-татарами в 1222 г. кончилось для алан полным разгромом. Правда, Ибн-Асир и Рашид ад-Дин писали в XIII в., что аланы потерпели поражение из-за предательства «кипчаков», т.е. половцев, с которыми перед битвой заключили военный союз. В 1238 г. началось планомерное покорение Предкавказья монголами; первый удар они направили на алан. Был взят и разрушен их главный город Магас. Однако не все аланы подчинились монголам. Об этом рассказывали проехавший по Предкавказью в 1246 г. Плано Карпини, который упоминает «некую часть алан, оказавших мужественное сопротивление и доселе еще не подчиненных им», и Вильгельм Рубрук (1254 г.). Джувейни и Рашид ад-Дин сообщают, что аланы участвовали и в борьбе половцев против монголов, входя в крупный половецкий отряд под руководством Бачмана, который долгое время, уклоняясь от прямой встречи с большим монгольским подразделением, наносил серьезный урон монголам, пытавшимся обосноваться в предкавказских и поволжских степях. Даже во второй половине XIII в., когда в степях уже господствовали ханы Золотой Орды, в 1278 г. монголы, присоединив к своему войску русских воинов, взяли и разграбили вольный аланский город Дедяков, по-видимому, ранее временно освободившийся из-под монгольского ига.

Хотя после монгольского нашествия Алания как государственное образование перестала существовать, многие аланы, не желая подчиняться завоевателям, мигрировали в Грузию, Византию и Венгрию. Характерно, что численность венгерских алан была настолько значительна, что около 200 лет они сохраняли там свой язык и культуру. Покорившиеся аланы также были переселены монголами в глубинные районы огромной монгольской империи. Их знать играла видную роль при дворе хана, а аланские воины образовали ханскую гвардию из тысячи всадников. У себя на родине оставшиеся аланы занимали только ущелья и недоступные горные вершины. Они не растворились в окружающем их населении и стали одним из многих сравнительно небольших кавказских народов.

Другим государством, получившим свободу и возможность самостоятельного развития после падения Хазарского каганата, была Волжская Булгария. После посещения Булгарии Ибн Фадланом сильно активизировалась мусульманизация страны, и она все более отдалялась от Хазарского каганата, правители которого были заняты борьбой с венграми и печенегами.

Сохранившиеся о Волжской Булгарии сведения в письменных разноязычных источниках очень скудны. Но, опираясь на археологические исследования, можно в настоящее время уверенно говорить, что начиная со второй половины X в. основным видом хозяйства в этом государстве было земледелие. Страна была покрыта сетью дорог (водных и сухопутных), соединяющих между собой сначала отдельные стойбища, а в X в. уже многочисленные селения и большие города, бывшие административными и торговыми центрами государства. Торговля со странами Востока и Русью, Скандинавией, угро-финскими лесными племенами Севера занимала в Волжской Булгарии ведущее место. Это государство несомненно держало ключевые позиции в транзитной торговле между Западом и Востоком, что приносило ему огромные экономические выгоды. Глубокое проникновение земледельческой оседлости в экономику Булгарии, развитие торговли привели к тому, что на протяжении всего X в. здесь распространилась самостоятельная монетная чеканка при дворе булгарского правителя.

Титул правителя «эльтебер» равнялся беку или эмиру. Очевидно, он был сюзереном вассальных ему представителей родовой аристократии, постепенно становящейся феодальной. Сейчас на территории Волжской Булгарии известно более 70 развалин феодальных замков, относящихся к XI — началу XIII в. Столицей государства стал в X в. город Булгар, стоявший на слиянии Волги с Камой — в наиболее удобном и оживленном месте для торговых караванов, проходивших по стране. Однако в XII в. на город часто нападали русские дружины Владимиро-Суздальской земли. Столицу вынуждены были перенести в глубь страны — на речку Черемшан. Новая столица была названа Биляром.

В самом начале X в. булгарские правители приняли мусульманскую религию и связали свои политические интересы с Багдадским халифатом. Археологические исследования погребений свидетельствуют о чрезвычайно быстром распространении этой религии в Булгарии. В конце X в. в стране повсеместно был принят канонический мусульманский погребальный обряд. Есть основание считать, что хазарское руническое письмо в XI в. начало вытесняться и далее было, очевидно, полностью заменено арабской вязью.

Имеющиеся данные говорят о том, что Волжская Булгария была вполне сложившимся феодальным государством с относительно сильной центральной властью, крепкой экономической базой и широкими торговыми и дипломатическими связями. Тем не менее политическая, внешняя и внутренняя, история этого государства известна только по крайне лаконичным записям в русских летописях о торговле или военных стычках с Булгарией, особенно участившихся в XII в. с ростом могущества Владимиро-Суздальского княжества. Эти князья, естественно, желали подорвать гегемонию Волжской Булгарии в торговле с Северо-Востоком и взять в свои руки все торговые связи Булгарии не только с финно-угорскими племенами, но и со всеми странами, которые поддерживали с ней оживленные торговые и дипломатические отношения.

Особенно активен и беспощаден в этой борьбе был князь Андрей Боголюбский. Недаром его жена-булгарка участвовала в боярском заговоре против мужа. Летописец объясняет это так: «…булгарка родом и дрьжаше к нему злую мысль… иже князь великий много воева … Булгарскую землю и сына посылал и много зла учини болгаром…».

Русские походы XII в. сильно подорвали силы Булгарского царства. От них иногда страдали не только пограничные или торговые города, но и новая столица — Биляр. Так было, например, в 1183 г., когда под главенством Всеволода Большое Гнездо собрались и пошли в поход на булгар почти все северовосточные русские князья и половецкая орда Емякове. Тяжелейший удар нанесли русские князья в 1220 г. булгарам после попытки последних отбить у русских отвоеванный ими западный путь по Оке из Булгар в Белоозеро, Новгород и далее. От полного разгрома булгарам удалось откупиться.

Тем временем на Волжскую Булгарию надвигалась черная туча монгольского нашествия. Первый раз монголы подошли к границам Булгарии после битвы на Калке (1223 г.), но, ослабленные долгим походом, не смогли победить булгар. В 1229 г. монголы разгромили пограничные южные булгарские отряды. Только через три года, в 1232 г., монголы начали настоящее завоевание Волжской Булгарии: «приидоша татарове и зимоваше не дошедше Великого града Булгарьского», — писал русский летописец. Три года небольшая Булгария вела на равных борьбу с империей Чингисхана. Наконец на курултае в Каракоруме было решено бросить на запад новые силы, возглавленные чингисидами и одним из самых талантливых и беспощадных монгольских полководцев — Субутай-бахадуром. Все они «соединились в пределах Булгарских», как писал Рашид ад-Дин. Под натиском во много раз превосходящих сил противника Булгария пала. Под 1236 годом русский летописец записал: «В лето 6744… осени приидоша от восточные страны в Булгарскую землю безбожнии татари и взяша славный Великий город Булгарьскый и избиша оружьем от старца и до уного и до сущаго младенца и взяша товара множство, а город их пожгоша огнем и всю землю их плениша». Так кончился второй период истории волжских булгар. Следующие два столетия Волжская Булгария существовала как одна из наиболее процветающих провинций монгольского государства Золотой Орды.

В XII — начале XIII в. монгольские племена занимали обширные области современной Восточной Сибири, Центральной Азии, верховья Енисея и Иртыша. Они кочевали на определенных каждому аилу (большой семье) участках, а это значит, что они находились на второй стадии кочевания. В «Сокровенном сказании», написанном в 1240 г., рассказывается о начавшемся в XII в. брожении в ононских степях, о вражде племен и борьбе за главенство, о кровной мести и возвышении одних родов, подчинении или гибели других. При этом подчеркивается существование в степях двух социальных групп населения: бахадуров — представителей родовой аристократии и простых пастухов — неравноправных членов аилов. Бахадурам было тесно в ононских степях. Этим и объяснялись постоянные неурядицы в степях — угоны скота, истребление одного рода другим с обязательным уводом в плен женщин и детей, захваты чужих территорий. Всем ходом истории бахадуры были уже подготовлены к более обширным завоеваниям, к далеким походам. Требовалась организация и человек, который возглавил бы эту организацию. Появление в монгольских степях Темучжина (Чингисхана), выбранного за безжалостность, жестокость и непобедимость каганом (ханом) в 1206 г., не было неожиданностью.

Завоевания Чингисхана в Китае, Средней Азии, Завкавказье в два десятилетия (1207—1234 гг.) расширили владения монголов на тысячи километров. В 1236—1242 гг. монголы предприняли поход в Европу. Под ударами монгольского войска во главе с ханом Батыем пали, несмотря на упорное сопротивление, русские княжества, за исключением северо-западных; монголы двинулись дальше в Польшу, Венгрию, дошли до Адриатики, но, истощенные многолетними кровопролитными походами, повернули назад. Основная территория Древней Руси оказалась под властью монгольской державы. В Монгольскую империю были включены народы и государства с тысячелетней историей, с оформившейся классовой иерархией. Однако Чингисхан предпочел установить в ней собственную иерархию, аналогичную той, которая была выработана в предшествовавших монгольскому степных государственных образованиях. Прежде всего была сохранена родоплеменная система. Общество делилось на племена, на сходках которых выбирались вожди-ханы, нередко объединявшие две функции — административную и жреческую.

С другой стороны, вся административная система была военизирована, войско делилось на десятки, сотни, тысячи, тьмы — так же, как и в других степных государствах. Вассальные, т.е. выраженные феодальные, отношения связывали ханов только с их нукерами (воинами) или дружинниками. Пожалуй, ко времени воцарения Чингиса можно было уже говорить, что побеждает в степях не тот хан, чей род (племя) больше, а тот, у кого сильнее и вернее нукеры. Личная дружина Чингиса достигла 10 тыс. воинов. Это было ядро армии, и в то же время они были обязаны следить за внутренним порядком в огромной империи.

Завоевания поставили в зависимость от кочевников массу земледельцев и ремесленников и этим на столетия приостановили естественный процесс оседания, который всегда шел внутри любого организованного в государство кочевого сообщества. Однако сидя в седле государством управлять невозможно. Крупные аристократы, поддерживавшие Чингиса, и его любимые нукеры вынуждены были, помимо войн, заниматься административной деятельностью. В степях начали появляться административные центры, постепенно перераставшие в города. Возникали они на местах постоянных зимних становищ. В одном из китайских источников сообщается, что на зимовище у реки Керулен «есть несколько лачужек с земляными кровлями, много возделывают землю, но сеют только коноплю и пшеницу», а в районе города Каракорума «жители много занимаются земледелием и орошают поля водопроводами (арыками), попадаются и огороды». Город Каракорум быстро превратился из ставки хана и административного степного центра в настоящий город с собственными ремесленниками и оживленной торговлей.

Таким образом, несмотря на то, что захват новых земель притормозил оседание на землю, у завоевателей все же возникало экономическое неравенство и население делилось на классы, что привело к появлению даже в сердце монгольской империи кочевников-бедвяков, вынужденных наряду с покоренными народами заниматься земледельческим трудом. Монгольская знать быстро освоила утепленные канами (внутренним отоплением) дома и дворцы, явно предпочитая их в зимнее время юртам. Летом же богатые монголы выезжали в степи, пастухи пасли скот, а знать занималась облавными охотами, которые были для монголов прекрасной школой войны. Тем не менее навыки земледелия и оседлой жизни все же развивались в монгольской державе.

Здесь зарождается уже классовый феодальный строй, подернутый вуалью патриархальных отношений. Ведя беспрерывные войны за политическое преобладание над соседними народами, монголы не уничтожали полностью экономику захваченных стран, а заставляли ее служить себе. Огромные размеры монгольской державы, постоянные войны, абсолютная власть и культ правителя позволяют называть это государство Империей и сравнивать его с империей Хунну, империей Аттилы, Тюркской империей VI в. Такие степные многоэтнические государства могли существовать только под властью сильных правителей и легко распадались сразу же после смерти очередного «императора». Уже при жизни Чингисхана из империи монголов начали выделяться отдельные улусы, или орды. После же его смерти (1227 г.) империя распалась. Выделившиеся орды напоминали каганаты, возникавшие в VII—VIII вв. на руинах Тюркской империи. Так, Золотая Орда, более других улусов связанная с Европой, во многом повторяет раннюю историю Хазарского каганата.

Оба эти государства занимали крайний восток европейской степи, вплотную подходя к границам оседлых земледельческих европейских государств. Территория их почти совпадает: Поволжье, Подонье, Предкавказье, Крым и Приазовье. Власть над степями простиралась у тех и других до Днепра и даже далее — до Днестра и Прута. Правда, хазары столкнулись в правобережных днепровских степях и Поднестровье с отошедшими сюда венграми и с передовыми постами Первого Болгарского царства и поэтому не смогли захватить эти районы. Ханы Золотой Орды не встретили никаких препятствий в днепровском правобережье, и потому все степи западнее Днепра были подчинены им. В современной Молдавии локализовался даже отдельный центр ордынской культуры.

Соседи обоих государств были те же, несмотря на разделяющие их полтысячелетия. Наиболее крупными и серьезными врагами были у Хазарского каганата сначала отдельные славянские племена, частично платившие кагану дань, позднее — Киевская Русь, а у Орды — побежденные, но не покоренные русские княжества.

Вассальными государственными образованиями Хазарского каганата вплоть до начала X в. были Волжская Булгария и Алания. В тех же отношениях они находились позднее и с Золотой Ордой.

Население Хазарского каганата в основном состояло из подчинившихся хазарской власти булгарских орд. Самих хазар в государстве было немного. Так было и в Золотой Орде, основным населением которой были не монголы, а кипчаки (половцы). Существенным отличием являлось, правда, то, что хазары не уничтожили булгарскую родовую аристократию. В Золотой Орде половецкую знать безжалостно вырезали. Монголы сами стали правящей аристократией, превратив кипчаков в податной слой населения, постепенно оседавший на зимовищах у речных переправ, рыбных промыслов и т.п. Земледелием в Орде занимались и другие покоренные народы, а ремеслом — мастера побежденных стран. Особенно много их было захвачено на мусульманском Востоке. Именно поэтому культура Орды стала постепенно мусульманской, хотя долго сохранились пережитки язычества: даже Батыя хоронили еще по языческому монгольскому обряду.

Центр Золотой Орды находился, как и у хазар, в Нижнем Поволжье со столицей в Сарае, поэтому большинство крупных городов строилось именно там, хотя монголы по приказу хана возводили города и на Северном Кавказе, в Крыму, в Молдавии. Все они были без оборонительных стен. Стены не разрешалось строить потому, что ханы боялись проявления малейшей самостоятельности со стороны пестрого по этническому составу немонгольского населения.

Большинство золотоордынских городов было выстроено на пустынных берегах рек. Однако, взяв какой-либо крупный город, стоявший на удобном для них месте, монголы не разрушали его дотла, а приказывали только срыть стены и затем налаживали в нем жизнь такую же, как и в новых городах. Правда, если у новых городов основная функция была административная, то у старых она оставалась прежней. Так, захватив портовые торговые города Крыма, монголы через них установили торговые связи с Передней Азией и Европой, и население этих городов продолжало свою торгово-ремесленную деятельность под новой властью.

Внутри Золотой Орды шел процесс слияния этнических общностей. Об этом свидетельствует известный рассказ ал-Омари о Дешт-и-Кипчак, в котором он пишет, что татары и монголы смешались с кипчаками, «и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их, и все они стали точно кипчаками, как будто они одного рода, оттого, что монголы (и татары) поселились на землю кипчаков, вступали в брак с ними и оставались жить в их земле».

Золотая Орда, как и Хазарский каганат, просуществовала сравнительно недолго — всего около 200 лет. За этот период не успела окончательно сложиться самостоятельная культура государства, не сложился и единый народ. Орда пала сначала под ударами Тимура, затем — русских войск. Интересно, что и Хазарский каганат кончил свою жизнь под копытами коней печенегов и после них — русских дружин Святослава.

При наступившем после разгрома упадке из Орды выделилось несколько разноэтнических ханств: Крымское (XIV в.), Казанское и Сибирское, Ногайская Орда (первая половина XV в.), Астраханское (вторая половина XV в.), и, наконец, в центральных областях Золотой Орды осталась так называемая Большая Орда. Экономика этих ханств была различной. Крымское и Казанское ханства были фактически земледельческими и земледельческо-торговыми государствами, Астраханское и Большая Орда — полукочевыми, а в Сибирском ханстве и Ногайской Орде господствовала вторая стадия кочевания. Хотя силы разрозненных ханств были уже не те, что в период золотоордынского расцвета, все они продолжали грабительскую политику по отношению к соседям. Однако они уже не имели целью сбор регулярной подати, это были набеги на пограничье, весьма напоминавшие набеги половцев на русские княжества в XII в.

Ханства, образовавшиеся на территории Золотой Орды, не стали крупными государствами, подобными каганатам, на которые распалась когда-то Тюркская империя. У них не хватило сил на восстановление разоренной армиями Тимура экономики и на борьбу с соседней все более усиливавшейся Московской Русью. В отличие от близившихся к упадку во времена Хазарского каганата Ирана и Византии это было молодое, с каждым годом набирающее силу государство, начавшее активную и победоносную борьбу сначала с Золотой Ордой, а затем с ее преемниками. В результате все они, а также пришедшие в XVI в. из монгольских степей ойраты (калмыки) вошли в состав России. При этом ханства, в которых преобладала вторая стадия кочевания, легко присоединились к России. Для ведения планомерного скотоводческо-кочевого хозяйства им необходим был союз с земледельцами, так как развитые феодальные отношения требовали комплексной земледельческо-кочевнической экономики, а перейти к земледелию в засушливых калмыцких и нижневолжских степях было невозможно.

Глава X ТОВАРНО-ДЕНЕЖНЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ЭВОЛЮЦИЯ ФЕОДАЛЬНОЙ ДЕРЕВНИ

В итоге рассмотрения истории всех регионов Европы становится очевидным, что в период развитого феодализма экономическая и социально-политическая жизнь общества сильно усложнилась. Одним из главных факторов этого усложнения, чем дальше, тем больше становилось взаимодействие двух основных сфер феодальной экономики — сельского хозяйства и ремесленно-торговой деятельности, деревни и города как центра товарно-денежных отношений. Взаимодействие между ними носило противоречивый характер, ибо в рамках единой феодальной системы город и деревня на всем протяжении ее существования составляли своеобразное единство противоположностей: основой сельского производства оставалась земельная собственность и труд зависимых крестьян, основу городского хозяйства — товарное производство ремесленников и торговля. Их объединяли феодально-корпоративный характер собственности, мелкий характер производства, наличие различных форм внеэкономического принуждения и то, что с момента возникновения городов между ними и феодальной деревней существовали взаимно необходимые товарно-денежные связи, возраставшие от XI к XV в.

Развитие в феодальном обществе товарно-денежных отношений вело к складыванию внешнего и внутреннего рынков. Если внешний рынок лишь в некоторых регионах и странах активно втягивал в свою орбиту деревню (в Англии XII—XIV вв., в Юго-Западной Франции, южных областях Пиренейского полуострова тех же столетий, позднее — в XV в. — в Заэльбской Германии, Польше, Венгрии), то местные рынки вокруг даже небольших городов не только в Западной и Юго-Западной Европе, но и в других регионах, включая Северо-Восточную Русь, охватывали более или менее густой сетью товарно-денежных отношений близлежащие сельские местности.

Во всех регионах Европы, как мы видели, в рыночные связи втягивалось и господское, и крестьянское хозяйство, а это изменяло, хотя и по-разному, способы эксплуатации крестьянства и формы феодальной ренты. Развитие товарно-денежных отношений в деревне повсеместно ускоряло расслоение крестьянства рост в его среде, с одной стороны, массы малоземельных и совсем безнадельных бедняков, с другой — зажиточной крестьянской верхушки. Бедняки подрабатывали или каким-либо ремеслом, или (в XIII—XV вв.) батрачили у феодалов и богатых соседей и в большом числе, особенно в XII—XIII вв., бежали в города в поисках заработка и личной свободы. Уходили туда и зажиточные крестьяне в поисках личной свободы и возможности вложить накопленные в сельском хозяйстве средства в более прибыльные сферы городского ремесла или оптовой торговли.

В странах с высоким уровнем развития городов (Италия, Южная Франция, Нидерланды, Византия), а также в особо крупных городах на Руси (Киев, Новгород, Псков) феодалы-вотчинники также охотно переселялись в города, имели там свои дома, подворья, а иногда и лавки, сбывали продукцию своих вотчин, составляя часть городской верхушки — патрициата. В XIV—XV вв. во многих регионах шел и обратный процесс: представители городской верхушки, а иногда и средние слои горожан обзаводились в окрестностях города земельными владениями, нередко в виде настоящих феодальных вотчин, продукцию которых они сбывали на городском рынке. В качестве феодальных землевладельцев они часто разными путями становились членами дворянского сословия. Таким образом, возникновение и развитие товарно-денежных отношений и городов повсеместно усиливало миграционные процессы и усложняло социальную стратификацию общества.

Другой общей чертой воздействия товарно-денежных отношений на деревню было во всех регионах Европы возрастание феодальной эксплуатации крестьянства, хотя и в разных формах. Города с их высокоразвитым ремеслом, дальней торговлей, концентрацией денежных богатств и роскоши способствовали росту потребностей феодалов, их стремлению к более блистательному и утонченному образу жизни, который требовал все новых и новых средств, главным источником которых была феодальная рента. И представители господствующего класса всеми доступными им способами старались повысить ее размеры, изъять у крестьян все большую долю их избыточного продукта. При этом, однако, они тратили основную часть получаемых ими доходов не на расширение и укрепление своего домениального хозяйства, но главным образом на непроизводительные расходы, на потребление; обычно не соизмеряя свои доходы и расходы, они часто оказывались в долгах, которые пытались покрывать тоже за счет крестьянской ренты.

Вместе с тем товарно-денежные отношения воздействовали на деревню по-разному в различных регионах и странах. Это своеобразие определялось некоторыми главными факторами: общим числом городов в стране, наличием или отсутствием там значительного числа крупных городов — центров международной торговли или абсолютным преобладанием мелких полуаграрных городов. От характера городского развития в стране зависели различия в соотношении там внешней и внутренней торговли, а от этого и различная роль феодалов и крестьян как поставщиков сельскохозяйственных товаров на рынках. В тех странах, где общий тон городской жизни задавали крупные центры ремесла, рассчитанного на экспорт и международную, часто транзитную, торговлю (Северная и Средняя Италия, Южная Франция, Южная Испания, Нидерланды, города Рейнской области, Византия), феодалы, хотя и вели в XI—XIII вв. часто даже довольно крупную оптовую торговлю сельскохозяйственными товарами, но в основном не за счет домениального хозяйства, а за счет натуральной ренты зависимых крестьян. В XIV—XV вв. по мере дальнейшего развития товарно-денежных отношений натуральные оброки коммутировались в денежные, которые в эти столетия уже преобладали во Франции, Нидерландах, западных областях Германии, в Византии. Исключение составляла Италия, где особая насыщенность страны крупными городами и поликультурное земледелие создавали постоянную нехватку продовольствия в городах. Это обусловливало длительное сохранение здесь натуральной ренты и даже ее преобладание над денежной. В тех странах, где наблюдалось в этот более поздний период свертывание домениального хозяйства феодалов и смены барщины натуральным, а позднее часто денежным оброком, шел прогрессивный процесс освобождения крестьян от личной зависимости, превращения их в наследственных держателей. Наряду с этим там широко распространялась в конце XIII—XV вв. крестьянская аренда, чаще всего краткосрочная, издольная (в частности, половничество). Такая аренда являлась уже полуфеодальной, полукапиталистической формой аграрных отношений (например, меццадрия в Северной и Средней Италии), но на практике часто приобретала застойный характер и служила консервации феодальной эксплуатации крестьян и даже ее увеличению, особенно в XIV—XV вв.

В регионах, где города были особенно многочисленны и сильны, как в Италии, деревенское ремесло было слабо или вовсе неразвито. Такой путь развития имел место также в центральных областях Испании — в Леоне и Кастилии, хотя там не было большого числа крупных городов, а большинство их составляли средние и мелкие, тесно связанные с деревней и местными рынками. Своеобразие в отношениях между городом и деревней имелось в Англии и Арагоне, особенно в Каталонии. В этих странах крупные города также были не очень многочисленны, преобладавшие там мелкие и средние города не всегда были четкой гранью отделены от деревни и не могли воспрепятствовать широкому развитию сельского ремесла и мелких сельских рынков и ярмарок. Но, с другой стороны, здесь, особенно в Англии, имелись широкие возможности для экспорта сельскохозяйственной продукции — шерсти, зерна, кожи. Если на местных рынках их продавцами выступали в основном крестьяне, то на внешнем господствовали феодалы, выгодно сбывавшие свою продукцию за границу. Эти возможности побуждали значительную часть английских феодалов в период с середины XII до начала XIV в. не сворачивать, но, напротив, расширять домениальное хозяйство, широко использовать в нем подневольный труд крестьян (отработочная рента), а для этого сохранять тяжелую личную зависимость значительной части крестьян (вилланство). Сходные тенденции наметились в Арагоне, где до конца XV в. значительную часть крестьянства составляли лично зависимые «ременсы». Однако в ходе классовой борьбы английских крестьян, кульминацией которой было восстание 1381 г., эта реакционная тенденция в аграрном развитии Англии была сломлена, и к началу XV в. здесь, как и во Франции, Германии и Италии, личная зависимость крестьян, барщина в значительной части домениальных хозяйств феодалов были ликвидированы, наследственные права лично свободных крестьян (копигольдеров) на землю укрепились, быстро стала развиваться крестьянская аренда, основная масса крестьян превратилась в товаропроизводителей, господствовавших на сельскохозяйственном рынке.

Позднее и в Каталонии лично зависимые ременсы, упорно стремившиеся выкупиться на волю, добились этого в результате серии крупных крестьянских движений, завершившихся восстанием 1484—1486 гг. Так в западноевропейском и юго-западном регионах к XV в. восторжествовала более прогрессивная тенденция воздействия товарно-денежных отношений на феодальную деревню.

В Центральноевропейском регионе, где феодальные отношения складывались несколько медленнее, чем на Западе, и города как центры ремесла и торговли стали расти также позднее и были не столь многочисленны, их влияние на развитие деревни сказывалось менее заметно и преимущественно в развитии местных ярмарок, рынков, на которых в качестве продавцов сельскохозяйственных товаров, а также изделий сельского ремесла выступали в основном крестьяне. Экспортная торговля зерном в Чехии и скотом в Венгрии, имевшая в XII—XIV вв. сравнительно небольшие масштабы, велась, напротив, феодалами. Поскольку к моменту возникновения в этом регионе городов складывание феодального строя здесь еще полностью не завершилось, значительная часть крестьянства до конца XIV в. оставалась лично свободной, поэтому отработочная рента была незначительна, преобладало сочетание натуральной и денежной ренты в разных пропорциях. Развитие в этом регионе стимулировалось не только успехами товарно-денежных отношений, но и проникновением сюда в результате мирной немецкой колонизации так называемого «немецкого», «лучшего», «нового» или «городского» права, способствовавшего укреплению здесь в XII—XIV вв. наследственных владельческих прав даже поземельно-зависимых крестьян. В XV в., однако, в связи с дальнейшим развитием крупных городов, связанных с внешней торговлей, общим ростом товарно-денежных отношений, более широким вовлечением феодалов в экспортную торговлю зерном и скотом, положение крестьян в Чехии, Польше, Венгрии, а также в Австрии и Остэльбской Германии резко изменилось к худшему. Выгоды этой торговли побуждали феодалов (как ранее в Англии) расширять домениальное хозяйство за счет крестьянской земли, прикреплять к ней крестьян как лично зависимых держателей, переводить их на барщину, которой они не знали раньше.

Сходные черты влияния товарно-денежных связей на эволюцию аграрных отношений прослеживаются на Руси в XIV—XV вв. На эти столетия падает массовое возрождение разрушенных монгольским нашествием городов и рост новых — средних и мелких, особенно в Северо-Восточной Руси. Русские города, не знавшие привилегий, подобных тем, которыми располагали города в Западной Европе и находившиеся во власти удельных князей, бояр, монастырей, привлекали на свои рынки феодалов-вотчинников, ведших здесь оптовую, часто дальнюю, торговлю сельскохозяйственными продуктами. Крестьяне же обычно торговали в небольших полуаграрных городах, а также на сельских торгах и ярмарках. Развитие товарно-денежных отношений наиболее активно использовалось здесь, как и в Центральной Европе, феодалами, землевладение которых с конца XIV в. расширялось главным образом за счет «черных» земель и населявших их «черных» — государственных крестьян, попадавших во все большую зависимость от отдельных феодалов. Стремление феодалов к выгодной торговле сельскохозяйственными продуктами и вытеснению из нее крестьян, в сочетании с ростом ложившегося на тех же крестьян государственного тягла, привело в конце XV в. и окончательно — в XVI — начале XVII в. к закрепощению подавляющего их большинства. Исключение составляли русский Север и пограничные области на юге и востоке страны с их казацкими поселениями. Наличие в этих областях Руси больших масс свободного крестьянства, обладавшего сильным самоуправлением, способствовало более быстрой и полной товаризации там крестьянского хозяйства, развитию сельских промыслов, его активной роли в торговле сельскохозяйственными продуктами, что позволило этой части крестьянства избежать закрепощения.

В Скандинавских странах, где также сохранялся большой контингент крестьян собственников — бондов, лично свободных арендаторов и многочисленной сельской бедноты, в том числе сельских ремесленников, широко были развиты крестьянские промыслы. Рост городов в XIII—XV вв. активизировал разные виды крестьянских рыночных связей. При этом крестьяне больше продавали, чем покупали на городских рынках, и в целом преобладали там. Это укрепляло их экономические и социальные позиции по отношению к феодалам и способствовало (наряду с другими факторами) сохранению их личной свободы. Однако с конца XV в. с ростом и укреплением крупного землевладения светских феодалов, церкви, короны и расширением внешнего рынка как для сельскохозяйственных, так и для продуктов добывающей промышленности высшие сословия стали вытеснять крестьянство и с городских рынков, повышать его эксплуатацию, консервируя наиболее неподвижные натуральные ренты.

Специфические особенности имели взаимоотношения города и деревни в Византии. Товарно-денежные связи города с деревней были различны на разных этапах. Положение осложнялось тем, что несколько наиболее значительных городов во главе с Константинополем, являясь крупными центрами международной торговли, были слабо связаны экономически со своей сельской округой. Центрами местных рынков, вовлекавших в свою орбиту крестьянство, были мелкие провинциальные города. Но крупная торговля сельскохозяйственными продуктами находилась также в руках феодалов, монополизировавших ее в больших городах и в сфере экспорта. Поэтому развитие товарно-денежных отношений слабо воздействовало здесь на положение крестьянства: сочетание натуральной и денежной ренты, при слабом развитии отработочной, сохранилось в Византии в период XII—XV вв. как в сеньориальной, так и в государственной эксплуатации крестьян; не произошло существенных изменений и в их социально-правовом положении. Много сходных черт можно отметить также в эволюции деревни на Балканах (Болгария, Сербия, Хорватия), где, однако, воздействие городов как центров ремесла и торговли на сельскую периферию (за исключением Далмации, развивавшейся в этом смысле по типу Северной и Средней Италии) было много слабее, чем в Византии.

Таким образом, воздействие товарно-денежных связей на феодальную деревню было неоднозначно. В одних случаях оно способствовало освобождению крестьянства от личной зависимости, в других случаях, напротив, вело к консервации наиболее тяжелых и грубых форм внеэкономического принуждения, к явлениям необратимой сеньориальной реакции. Первый путь был наиболее характерен для Западной и Юго-Западной Европы уже в XI—XIII вв., второй путь — для Центральной и Восточной Европы в XIV—XV вв. и позднее.

Характер воздействия товарно-денежных отношений на аграрную сферу феодального общества во многом определялся также балансом сил между феодалами и крестьянами в повседневной классовой борьбе между ними. Упорное сопротивление крестьянства сеньориальной реакции во многих случаях способствовало ее временному отступлению даже там, где экономические условия ее порождали, или ее полному преодолению там, где шла борьба двух тенденций (Англия, Каталония).

Когда в XIV в. в Италии, а позднее, в XV в., в Западной Европе в городах стали зарождаться отдельные элементы капиталистических отношений, благоприятную почву для их развития в деревне составляли, с одной стороны, издольная аренда полукапиталистического типа, с другой — развитие сельского ремесла и промыслов, дававшее резервы для распространения в деревне «раздаточной системы», ставшей базой рассеянной мануфактуры.

Товарно-денежные отношения активизировали социальное расслоение не только крестьянства, но и феодалов, способствовали установлению более четких граней между высшими и низшими их слоями. Усиливалась задолженность и обеднение некоторой их части; с другой стороны, шло пополнение низших слоев господствующего класса за счет аноблирования представителей городской и крестьянской верхушки и вообще «простолюдинов». Развитие товарно-денежных отношении вносило изменения и в структуру феодальной иерархии даже там, где она была ранее достаточно ярко выражена: падала роль условных земельных держаний, связи между выше- и нижестоящими феодалами заменялись денежными в виде фьеф-ренты и даже просто денежной оплаты военной службы вассалов по договору. Это создавало удобные условия для возникновения наемных армий.

Велика была роль товарно-денежных отношений городов и складывавшегося там городского сословия в политическом развитии феодальной Европы. Новые экономические и социальные условия создавали предпосылки для централизации государства. Этому способствовало развитие внутреннего рынка в масштабах целых стран или феодальных владений и то, что бюргерство, составляя известный противовес сепаратизму крупных феодалов, открывало перед королевской или княжеской властью возможности лавирования между разными социальными силами, создавая и укрепляя тем временем аппарат публичной власти.

Наконец, города как центры ремесла и торговли и зарождавшиеся в них новая культура и идеология были немаловажным фактором в развитии средневековой культуры в целом, являлись рассадниками светских знаний, реализма в искусстве, школьного и университетского образования, грамотности, средневекового свободомыслия, еретических учений.

Развивавшиеся в рамках феодального строя товарно-денежные отношения, ставшие в период развитого феодализма неотъемлемым элементом всей его экономической и социальной структуры, были одним из наиболее динамичных факторов его развития, расцвета, а затем и перестройки. Города как главные центры этих отношений способствовали, где в большей степени, где в меньшей, прогрессивному развитию этого общества, были его бродилом. К концу периода развитого феодализма товарно-денежные отношения и города были еще подчинены феодальной системе, но порождавшиеся ими первые ростки новой общественной организации исподволь уже начали подрывать ее.