История жизни, история души. Том 1

Ариадна Эфрон

История жизни, история души

Москва

2008

УДК 821.161.1-09 ББК 84(2Рос=Рус)6-4 Э94

Эфрон, А. С.

Э94 История жизни, история души: В 3 т. Т. 1. Письма 1937-1955 гг. / Сост., подгот. текста, подгот. ил., примем. Р.Б. Вальбе. - Москва : Возвращение, 2008. - 360 с., ил.

ISBN 978-5-7157-0166-4

Трехтомник наиболее полно представляет эпистолярное и литературное наследие Ариадны Сергеевны Эфрон: письма, воспоминания, прозу, устные рассказы, стихотворения и стихотворные переводы. Издание иллюстрировано фотографиями и авторскими работами.

В первый том вошли письма 1937—1955 годов. Письма расположены в хронологическом порядке.

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос=Рус)6-5

ISBN 978-5-7157-0166-4

© А. С. Эфрон, наследник, 2008 © Р Б. Вальбе, сост., подгот. текста, подгот. ил., примем., 2008 © Р. М. Сайфулин, оформ , 2008 © Возвращение, 2008

К Аде Александровне Федерольф меня привела Зоя Дмитриевна Марченко — они вместе отбывали срок на Колыме.

Гладко причесанная, в сером полушалке, слепая женщина долго не отпускала мою руку. Она знала, зачем я приехал, — на столе лежали подготовленные для меня папки. На каждую из них был прикреплен тетрадный лист, на котором крупно, синим карандашом: «Ариадна Эфрон» и название произведений.

Мы сели за стол. Я объяснил, что сборник «Доднесь тяготеет» из произведений репрессированных женщин в основном подготовлен и мне надо несколько дней, чтобы ответить, что из этих рукописей может в него войти.

И в ответ: «Пишите расписку!»

До сих пор мне не предлагали такого. За хранение подобных «клеветнических» рукописей совсем недавно грозила тюрьма. Я поднялся, чтобы уйти, но женщины удержали меня.

В 1989 году в издательстве «Советский писатель» стотысячным тиражом вышел сборник «Доднесь тяготеет». В нем среди 23 авторов — узниц ГУЛАГа были и Ариадна Эфрон, и Ада Федерольф.

С тех пор я навещал Аду Александровну много раз. Она рассказывала, а я обсуждал с ней и записывал вставки к ее воспоминаниям «Рядом с Алей» — так называли Ариадну самые близкие.

Поначалу я невзлюбил Ариадну Эфрон — не мог ни понять, ни оправдать ее полную отстраненность от трагедии 1937 года, когда каток репрессий прошелся по ее родным и друзьям цветаевской семьи.

Вернувшуюся из Парижа Ариадну определили на работу в журнал «Revue de Moscou». Какая-то чекистская компания, в которой один влюбился в Ариадну, а другой, спустя недолгое время, допрашивал и бил ее на Лубянке.

Какими бы насилием, ложью, страданиями ни открывалась ей советская действительность, она по-детски верила в идею, не имевшую ничего общего с этой действительностью. Верила истово, относясь к своим

страданиям как к искушениям, не должным опорочить идею, которой они с отцом служили. «Аля была как ребенок, — говорила Ада Александровна, — она судила о политике на уровне “Пионерской правды”».

Из-за слепоты Ады Александровны мне приходилось читать ей рукописи вслух. Иногда, за вечер — всего несколько абзацев. И начиналась свободная игра памяти. Она вспоминала Алю. То Аля на утлой лодчонке переправляется через Енисей на покос и Ада смотрит ей вслед и молит Бога, чтобы на стрежне не перевернуло лодку, то Аля в Париже, участница каких-то тайных встреч, детективных историй, — напористый писательский талант Цветаевой-дочери требовал работы воображения. И подруга все это слушала и запоминала в долгие зимние вечера в одиноком домике на берегу Енисея.

Наконец мы добрались до рассказов о Желдорлаге, где Ариадна Сергеевна отбывала срок. В годы войны она работала мотористкой на промкомбинате, строчила для солдат гимнастерки. Она была примерной заключенной, не отказывалась от работы, не нарушала режим, не вела политических разговоров. И вдруг, в 1943 году, заключенную Эфрон этапируют в штрафной лагерь.

За что?!

«Зная, что Аля общительная, что люди к ней тянутся, — рассказывала Ада Александровна, — оперуполномоченный решил сделать из нее стукачку, чтобы она доносила на своих товарок. Ее таскали в “хитрый домик” много раз, а Аля все говорила “нет”. И ее с больным сердцем отправили в тайгу на штрафную командировку — умирать».

Тамара Сланская, в прошлом парижанка, соседка Ариадны по нарам, помнила адрес Самуила Гуревича, которого Ариадна называла своим мужем, и написала ему. Он смог добиться перевода Али в Мордовию, в инвалидный лагерь. Там она расписывала деревянные ложки.

Пыточная тюрьма. Лагерь. Недолгая тусклая свобода. И снова тюрьма. Ссылка в Заполярье, в Туруханск.

«Твое письмо глядит на меня живой женщиной, у него есть глаза, его можно взять за руку...» — писал ей в Туруханск Борис Пастернак. «Если, несмотря на все испытанное, ты так жива еще и не сломлена, то это только живущий Бог в тебе, особая сила души твоей, все же торжествующая и поющая всегда в последнем счете, и так далеко видящая и так насквозь! Вот особый истинный источник того, что еще будет с тобой, колдовской и волшебный источник твоей будущности, которой нынешняя твоя судьба лишь временная внешняя, пусть и страшно затянувшаяся часть...»

Эпистолярное наследие Ариадны Эфрон велико. Ее письма - праздник русской речи. В них светятся ненаписанные повести и романы. В них жизнь, неотделимая от нашей. Цветаева-мать, с ее лебединым станом, и Цветаева-дочь, с ее миражами и прозрением. Одаряя нас живым словом, они идут в будущее.

С. С. Виленский

Человек, который так видит, так думает и так говорит, может совершенно положиться на себя во всех обстоятельствах жизни. Как бы она ни складывалась, как бы ни томила и даже ни пугала временами, он вправе с легким сердцем вести свою, с детства начатую, понятную и полюбившуюся линию, прислушиваясь только к себе и себе доверяя.

Радуйся, Аля, что ты такая.

Б.Л. Пастернак Письмо А С. Эфрон от 5 декабря 1950 г.

- Сивилла! Зачем моему Ребенку — такая судьбина ? Ведь русская доля — ему...

И век ей: Россия, рябина...

Марина Цветаева «Але». 1918 г.

Автобиография

Я, Ариадна Сергеевна Эфрон, родилась 5/18 сентября 1912 г. в Москве. Родители — Сергей Яковлевич Эфрон, литературный работник, искусствовед. Мать — поэт Марина Ивановна Цветаева.

В 1921 г. выехала с родителями за границу. С 1921 по 1924 г. жила в Чехословакии, с 1924 по 1937г. — во Франции, где окончила в Париже училище прикладного искусства Art Publicite (оформление книги, гравюра, литография) и училище при Луврском музее Ecole du Louvre — история изобразительных искусств. Работать начала с Шлет; сотрудничала во французских журналах «Россия сегодня» («Russie d’Aujourd’hui»), «Франция — СССР» («France — URSS»), «Пур-By» («Pour-Vous»), а также в журнале на русском языке «Наш Союз», издававшемся в Париже советским полпредством (статьи, очерки, переводы, иллюстрации). В те годы переводила на французский Маяковского, Безыменского и других советских поэтов. В СССР вернулась в марте 1937г., работала в редакции журнала «Ревю де Моску» (на французском языке), издававшегося Жургазобъединением; писала статьи, очерки, репортажи; делала иллюстрации, переводила. В 1939 г. была арестована (вместе с вернувшимся в СССР отцом) органами НКВД и осуждена по статье 58-6 Особым совещанием на 8лет исправительно-трудовых лагерей. В 1947г. по освобождении работала в качестве преподавателя графики в Художественном училище в Рязани, где была вновь арестована в начале 1949 г. и приговорена, как ранее осуждённая, к пожизненной ссылке в Туруханский р-н Красноярского края; в Туруханске работала в качестве художника местного районного дома культуры. В 1955 г. была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Вернувшись в Москву, подготовила к печати первое посмертное издание произведений своей матери. Работала и работаю над стихотворными переводами. Сейчас готовлю к печати сборник

лирики, поэм, пьес М. Цветаевой для Большой серии Библиотеки поэта.

Мять.Мариио Ивановна Цветаева, вернувшаяся в 1939 году в СССР вместе с сыном Георгием, погибла 31 августа 1941г. в г. Елабуге на Каме, где находилась в эвакуации.

Брат Г С. Эфрон погиб на фронте в 1943 г.

Отец, Сергей Яковлевич Эфрон, был расстрелян в августе 1941 г по приговору Военного трибунала. Реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.

А. Эфрон 7/11-63

В. И. Лебедеву ¹

27 января 1937 33 rue J.B.Potin. Vanves Sein France¹

Дорогой Владимир Иванович, спасибо Вам за Ваше хорошее, хорошее письмо, которое меня очень обрадовало. Мне очень жаль, что мы с Вами так давно не виделись — и вероятно увидимся не скоро — иначе м<ожет> б<ыть> Ваше письмо было бы чуть иным, не по ласковой и любовной «атмосфере» его — а по несколько иной линии. Оно обращено к той Але, которую Вы знали очень хорошо — к очень неопределённому и не определившемуся существу, - существу с большими данными, но именно «существу», а не человеку.

А именно в этот последний год происходил, и происходит - и произойдет окончательно там — процесс моего «очеловечивания» —

трудный, болезненный, медленный — и хороший. Ни по какой иной - кроме художественной — линии - я не пойду, даже если бы этого хотела чужая и сильная воля. У меня, на базе вечного моего упрямства, определилось качество, которого мне сильно не хватало — упорство. И упорство в лучшем смысле этого слова.

Вы знаете, жизнь моя теперь могла бы очень хорошо устроиться здесь — по линии журнализма. Даже моя «France URSS»² вполне серьёзно предложила мне остаться здесь - хоть на некоторое время, серьёзно работать с ними и даже приблизительно

серьёзно зарабатывать. «bus pourriez faire une tres grande journaliste en France, si vous vouliez vous en donner un peu la peine»³ - это из письма редактора — и именно такие отзывы о моей работе здесь заставляют меня ускорить свой отъезд. Я не сомневаюсь, что теперь я могла бы здесь отлично работать — у меня много новых, левых, французских знакомств — но всё это для меня — не то. И собственно теперь я бегу от «хорошей жизни» — и по-моему это ценнее, чем бежать от безделья и чувства собственной ненужности. Никакая работа - никакие человеческие отношения, никакая возможность будущего здесь — пускай даже блестящего, не остановили бы меня в моём решенье.

Je ne me fais point d’illusions⁴ о моей жизни, о моей работе там, обо всех больших трудностях, обо всех больших ошибках - но всё это - моё - и жизнь, и работа, и трудности, и промахи. И здешняя «лёгкость» мне тяжелее всех тысячетонных тяжестей там. Здесь была бы «работа» - soit!⁵, но там будет работа заработанная, если можно так сказать — и так хорошо, что есть страна, которая с величайшими трудностями строится, растёт и создаёт, и что эта страна - моя.

Очень, очень жаль, что обо всём этом мы не можем поговорить — несколько вечеров подряд. Письмами этой темы не исчерпаешь, равно как и другой темы — темы моей большой любви и благодарности к вам — и к Вам.

Я в большой степени Ваш ребёнок, Ваша creatur**** — и мне кажется, что наступают времена, когда Вы сможете меня любить не просто как приблуду-дочку, а как ответственного человека. Ведь это очень много? Путь мой был здесь очень нелёгким, мне многому пришлось научиться и о многом передумать. Нужно было выскочить из самой себя, самоё себя перерасти, отделаться от лёгкого и легкомысленного подхода к многим и многому.

И если бы не было вокруг меня всей вашей хорошей и умной любви — все эти годы моего роста и развития — мне м. б. понадобилось ещё много-много времени, чтобы дойти до правильных выводов и решений.

Спасибо Вам за всё, мой хороший, мой родной, спасибо вам всем² за всё.

Вы меня не забудете, конечно, да и мне не придётся вас вспоминать, ибо буду помнить.

Напишите мне сюда, я ещё получу. Пишите мне и туда, теперь с перепиской легче и свободней, знаю это по письмам оттуда.

Крепко Вас целую.

Аля

1 Владимир Иванович Лебедев (1883(4?)—1956) - близкий друг семьи Цветаевой, яркая и крупная личность, чья жизнь была похожа на авантюрный роман: пошел добровольцем на русско-японскую войну, участвовал в вооруженном восстании в Севастополе, стал эсером. В 1908 г., спасаясь от ареста, эмигрировал. В начале Первой мировой войны организовал во Франции «республиканский отряд русских эмигрантов во французской армии», вместе с ним вступил в Иностранный легион. Посылал с фронта корреспонденции во французские и русские газеты. После Февральской революции вернулся на Родину. Занял пост морского министра в правительстве Керенского и стал одним из соредакторов организованной эсерами газеты «Воля народа». Во время Гражданской войны прославился при захвате Казани у большевиков, во время которого был отбит у них государственный запас России. Снова оказался эмигрантом. Летом 1929 г. в одиночку перешел границу и побывал в Москве и Ленинграде, чтобы воочию увидеть, что происходит на Родине. Вернувшись, опубликовал очерки об этом путешествии в газете «Воля России». В конце 20-х гг. был одним из видных деятелей русской эсеровской эмиграции и Социалистического Интернационала. Стал участником политической жизни Болгарии, Чехословакии и Югославии. Предвидя неизбежную войну между Германией и СССР, будучи в предвоенное время членом югославского правительства, он пытался препятствовать пакту Югославии с Гитлером. В.И. Лебедев оказал значительное влияние на формирование личности Али.

² О дружбе с семьей Лебедевых, о жене В.И. Лебедева - Маргарите Николаевне (1885-1958) и о подруге детства Али Ирине Лебедевой (в замуж. Колль; р. 1916) см. «Страницы былого» и мемуарный очерк «Самофракийская победа» (Т. Ill наст. изд.).

НА РОДИНЕ*

Париж - Москва. 3 ночи и 2 '/₂ дня в вагоне. Франция-Бельгия-Германия-Польша—СССР. Не отхожу от окна. Бельгийская - германская - польская границы - проверка паспортов и валюты. Спутники сменяются почти так же часто, как и остановки. Из путевых впечатлений и встреч наиболее запоминаются мне - антисемитские афиши и стенгазеты на немецких вокзалах, выражение лица одного из моих соседей по купэ, гитлеровского ударника со свастикой на рукаве, узнавшего, что я еду в Москву; и - где-то на бесконечной ночной остановке, уже в Польше - другое выражение лица - голодные глаза оборванного человека с почтовой сумкой, глядевшие на мои дорожные припасы. Я ему дала горсть печенья и конфет - он подставил и руки, и сумку, и - озираясь (по коридору ходил взад и вперёд некто в мундире) — прошептал: «У меня есть дети».

Ночь и день - Польша. В вагоне говорят по-польски и неохотно понимают по-русски. Выхожу в коридор, покурить. Какой-то человек из соседнего купэ начинает разговор: «Куда едет пани?» -«В Москву». - «В Москву? В Москву? Какая же пани счастливая!». И сбиваясь и путая русские, наполовину забытые слова - он рассказывает мне — тоже шёпотом - о небывалом, невероятном успехе советских пианистов на международном конкурсе в Варшаве. «Это не только успех музыкальный, но для нас всех здесь - главным образом человеческий. Первый приз советскому музыканту, да ещё и еврею... Здесь в Польше — это замечательно!»...

Подъезжаем к Столбцам. В вагоне остаюсь одна я; начинается нейтральная зона. По двум концам коридора — солдаты с винтовками. За окном - вечер, ёлки, снег. Через час, через полчаса, через 10 минут — Негорелое. Остановка: польские солдаты сменяются

³ Очерк опубликован в парижском журнале «Наша Родина» (1937, № 1).

нашими пограничниками. Последняя проверка паспортов. Едем дальше. Всё это похоже на сон — действительность для меня начинается с первым шагом по русской земле.

Негорелое.

У меня и сейчас нет слов, чтобы передать моё чувство.

Таможня. Большое, светлое здание. Осмотр багажа. А у меня глаза разбегаются, кажется, я на всю жизнь запомнила лица - пограничников, молодой телеграфистки в окошечке, уборщиц, носильщиков. Наши, все наши, всё Наше, моё. И, когда обращаясь ко мне, меня называют «гражданкой», для меня это слово звучит ласковее всех ласковых слов мира.

Ночь провожу в вагоне. Мне приносят постельное бельё, тёплое одеяло, подушку. Сплю так крепко, что просыпаю всё на свете - и восход солнца, и главные остановки, и чуть ли не Москву.

Когда я приехала (в конце марта), кое-где в переулках ешё лежал снег, люди ходили в меховых шапках и шубах, была ещё почти что зима и уже почти что весна. В течение первых дней я кажется только и делала, что бегала по улицам и смотрела, смотрела, смотрела, никак не могла наглядеться, да и не нагляделась и по сей день. Каталась в метро, в троллейбусах и автобусах, в трамваях и такси, глядела из окон, глядела в окна, покупала сегодняшнюю «Правду» и сегодняшние «Известия», забегала в магазины, прислушивалась к русской речи, приглядывалась к русским лицам.

Что же меня больше всего поразило в сегодняшней Москве? Мне трудно сказать! Всё.

Вот я иду по Красной площади, которую помню с детских лет, которую столько раз видела в актюалите* парижских кинематографов. Живая я, на живой Красной площади!

Кремль. — На кремлёвских башнях — золотые звёзды. Бьют часы. Направо, у кремлёвской стены - мавзолей Ленина. Каждый день бесконечные толпы народа терпеливо, в полном молчании стоят у входа, ожидая своей очереди войти и поклониться вождю.

На Ленинском музее - огромный, во всю вышину здания, в нечеловеческий рост - портрет Пушкина. (Я ешё застала пушкинские дни.)

А как здесь знают и любят Пушкина! Еду в трамвае - на площадке две маленькие девочки - одна другой, захлебываясь от восторга рассказывает «Руслана и Людмилу», наполовину своими, наполовину пушкинскими словами. В книжных магазинах издания Пушкина-

нарасхват. Покупают и рабочие, и колхозники, мне кажется, нет во всей стране человека, который не знал бы имени поэта. Любовь к Пушкину — массовое явление. Любят все — от мала до велика — неисчерпаемой, как сам Пушкин, — любовью.

О чём говорят люди? Какие разговоры слышны на улицах, в автобусах, в метро? Говорят о работе, об ученьи, о прочитанной книге, об увиденном спектакле. Ибо учатся, работают, читают и ходят в театр решительно все. Сколько раз, услышав какое-нибудь меткое замечание, какой-нибудь оживлённый спор, я оборачивалась, желая посмотреть на лица собеседников, и удивлялась кажущемуся несоответствию между обликом людей и темами, затрагиваемыми ими. Да и правда, я не привыкла, чтобы рабочие в столовых, едущие с работы или на работу, разбирали Шекспира, игру актёров, режиссёрский замысел; чтобы колхозницы толковали о последней прочитанной книге, чтобы домработницы рассказывали об успехах и трудностях учёбы. «А у нас в цехе»... «А у нас, в Маруськиной бригаде»... «Ты читал?». «Ты видел?». «В пятой школе»... «Работаем по-стахановски»... «Авот Маяковский сказал»... «Учусь на отлично, вот только математика»... «Много Шуму из Ничего» идёт у Вахтангова, пойдём в выходной»... «Подтянуться надо, все отвечаем»...

Я помню, как в первый раз я пошла в театр, — пошла смотреть «Принцессу Турандот», самую свою старую театральную знакомую. Пьесу я знала хорошо, но зала для меня была совершенно новой. Рядом со мной оказалась пожилая женщина в синем платье и красном платочке. В антракте она объясняла своему сыну, мальчику лет десяти, содержание пьесы, и меня поразило, как толково она разбирается в этой буффонаде, как она чувствует и юмор, и поэзию сказки. «Я уже во второй раз смотрю», сказала мне она, «а вот мальчишка — в первый. А вы что, тоже будете из метро?» - «Из метро?».

— «Ну да, я думала. Ведь сегодня — половина театра — наши метростроевцы. Я думала, вы тоже. Мы всей бригадой собрались — а вот там — Тонина бригада, а левее — Ванькина. В прошлый раз ходили смотреть “Укрощение Строптивой”. Очень всем понравилось!» Я посмотрела кругом. Мне было так хорошо, что вокруг меня сидели метростроевцы, мне было так хорошо смотреть, как они смотрят пьесу, слышать, как в антрактах они её обсуждают; мне было так хорошо, что соседка моя и меня приняла за метростроевку!

Очень сильно изменилась Москва за эти годы. Поражает, сравнительно с прошлым, количество новых, высоких, светлых домов, новых кварталов, выросших там, где прежде стояли избушки на курьих ножках и деревянные особнячки, количество продуктовых и универсальных магазинов, качество и обилие товаров. И в Париже

я не видала такого количества великолепных гастрономических магазинов, булочных, кондитерских, и такого количества покупателей в них, как здесь. Покупают радостно и много - покупает та же пёстрая, разнообразная толпа, которую встречаешь всюду, и в метро, и в театрах, и у ворот фабрик и заводов, и в коридорах школ и университетов. Замечательно, что здесь перестаёшь оценивать (на глаз) людей по внешнему признаку: красивое платье, шёлковые чулки - кто она, работница-стахановка, колхозница, приехавшая в Москву, студентка? Тяга к хорошим, красивым вещам - велика. И хороших вещей много, очень много, и невероятно велик спрос на них. В квартирах появляются новые веши - красивые сервизы, лампы, безделушки. Всё больше и больше производится хороших, добротных вещей.

В Москве, наряду с детскими садами, площадками, домами пионеров, школьников и октябрят, есть целый ряд специальных детских универмагов, где всё рассчитано на маленького потребителя - игрушки, одежда, книги, отделы санитарии и гигиены и т. д.

А детей здесь — невероятное количество. Самых замечательных детей в мире. Нигде, ни в какой иной стране я не видела таких - крепких, бесстрашных, весёлых и ясноглазых ребят...

Вот уже четыре месяца, как я живу и работаю в Москве. Вот уже четыре месяца, как на моих глазах живёт и трудится Москва. Эти четыре месяца научили меня большему, чем годы, проведённые мной за границами Советского Союза.

На моих глазах Москва провожала Марию Ильиничну Ульянову, сестру и друга Владимира Ильича. На моих глазах Москва встречала полярников, шла навстречу детям героической Испании, принимала трудовой первомайский и физкультурный молодёжный парады. На моих глазах Москва наградила участников строительства канала Москва—Волга.

На моих глазах Москва расправилась с изменой.

Великая Москва, сердце великой страны! Как я счастлива, что я здесь! И как великолепно сознание, что столько пройдено, и что всё — впереди! В моих руках мой сегодняшний день, в моих руках - моё завтра, и ещё много-много-много, бесконечно много радостных «завтра»...

Сегодня — выходной день, и я в деревне. Хорошо в деревне. Рожь уже на две головы выше меня самой. Поля — бесконечны, леса — глубоки, и всё это — только в тридцати верстах от Москвы! А васильки, а маки, а ромашка, а жаворонки!

Сельцо - небольшое, а хороший колхоз. Раньше здесь жили князья Голицыны. Вот их парк, вот белый дом с колоннами. Это - дом отдыха для пионеров. На холме - маленькая розовая церковь, заросшее сиренью кладбище. Голицынские могилы. Думали ли когда-нибудь, гадали ли когда-нибудь те, которые спят под каменными плитами, о том, что всё это - колонны и берёзы, парк и пруд, бесконечные службы и беседки — всё это взращивалось, строилось и возводилось для весёлых, радостных, простых детей в белых майках с красными галстуками?

Рядом с кладбищем — волейбольная площадка. Там играет деревенская молодёжь, и их городские гости. Шум, веселье шутки. А с реки доносятся, вместе с напевом гармони, слова песни:

Широка страна моя родная.

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек...

Москва, июнь 1937г.

Н.Б. и А.В. Соллогубам, Л.С. и В.С. Барашам'

19 марта 1937 <Москва> Мерзляковский, 16, кв. 27²

Дорогие все! пишу вам два слова - сбивчиво и путано. Приехала вчера, ехала и доехала чудно. Ваши все подарки, всё ваше внимание мне так дорого и близко, что не могу передать. Вовочка, твои часы на моей руке — это как будто бы немножко твоя рука. Это очень хорошо.

Родина меня встретила потрясающе. Уже перевидала кучку народа, очень рада была моим двум кузенам³ — настоящее молодое советское поколение. Дети изумительные. Милые вы все мои, родные как бы хотелось мне, чтобы и вы были здесь со мною - обо всём бы поговорили, а то писать - бумаги не хватит.

Первое впечатленье — сделано много, и дела много. Первое впечатленье о Москве - мне вспомнился чудесный фильм «Цирк»⁴ и наши о нём разговоры. Только в этом городе было возможно сделать такое высокохудожественное и показательное произведение искусства.

Мы любили с вами сравнивать синема с жизнью. Здесь жизнь — и «Цирк», и «Семеро храбрых»⁵ и - «Сын Монголии»⁶.

Юзика⁷ я ещё не видела, но очень хочу встречу организовать поскорее. Я очень по нему соскучилась, особенно по приезде сюда, где он так близко! Юзика я всегда — да и мы все - любили за то, что он всегда правильно поступал, и видел правильную линию. Это доказано и его приездом сюда, и его увлечённостью работой здесь. Мечтаю попасть к нему в студию. Расскажу вам о встрече непременно. Повторяю, как жаль, что вы не здесь! Уехавший Юз для вас уже стал мифом. Только бы я д ля вас не стала мифом, только бы я осталась вашей живой реальностью, и вашим другом! Крепко и хорошо помните меня! И пишите — если часто вам трудно — то хоть редко - и подробно обо всей вашей жизни, куда едут Фефа и Наташа, (и адрес) как Вовкин фильм⁸, и как уживаются в его просторном сердце очередная рыжая, бывшая Буба⁹ и вечная я?

Пока всё. На днях напишу подробнее и глубже. Знаю, как вы ждёте моих писем, знаю и помню всё, и «ничего не забыла» и не забуду. Помните и вы пеня! Вовка, передай Рите¹⁰, чтобы она написала своим родным и чтобы они дали мне знать как

быть с вещами. Очень вас прошу чаше встречаться с папой. Мои родные в добром здравии, только одна из тёток болела, но теперь поправляется. Мы к ней очень бережно относимся, т. к. в болезни её возможно всегда ухудшение, а лечение - долгое и нудное. Письмо моё относится только к нашей equipe* — Вовке, Лёле, Фефе, Наташе. Остальным буду писать, когда будет время, а пока передаю привет. Вас крепко-крепко целую.

Алище

А.С. Эфрон и А. В. Сомогуб в Коннах. 1936

¹ Письмо адресовано парижским друзьям А.С. Эфрон: Наталье Борисовне Соллогуб (19122008), дочери известного русского писателя-эми-гранта Бориса Константиновича Зайцева (1881— 1972), ее мужу Андрею Владимировичу Соллогубу (Фефе, 1906-1996) - специалисту по банковскому делу, Леле - Людмиле Самойловне Бараш (в замужестве Гольдблат, 1908-2001), работавшей на киностудиях монтажером, ее брату Владимиру Самойловичу Барашу (1905-1944?), киномонтажеру, артисту драмы, участнику студии Михаила Чехова в Париже, режиссеру театральной студии «Союза возвращения на родину».

² <Москва>, Мерзляковский, 16, кв. 27 - А.С. сообщает адрес сестры отца Елизаветы Яковлевны Эфрон, у которой она поселилась.

³ Кузены - сын Веры Яковлевны Эфрон - сестры отца - Константин Михайлович Эфрон (р. 1921) - и сын сестры матери Анастасии Ивановны Цветаевой -Андрей Борисович Трухачев (1912-1993) - в то время студент-дипломник архитектурного института.

⁴ «Цирк» - комедия, поставленная реж. Г. Александровым в 1936 г. на «Мосфильме». Фильм был удостоен премии «Гран-при» на Международной выставке в Париже (1937).

⁵ «Семеро храбрых» - А.С. имеет в виду фильм «Семеро смелых» («Ленфильм», 1936, реж. С. Герасимов, сценарий Ю. Германа) о жизни комсомольцев - зимовщиков в Арктике.

⁶ «Сын Монголии» - («Ленфильм», 1936. Реж. И. Трауберг, сценарий Л. Славина, T. Лапина, 3. Хацревина).

⁷Юзик, Юз - Иосиф Давыдович Гордон (1907-1969) - в 1925-1936 гг. живя во Франции, учился в Высшей школе кинематографии и одновременно работал на киностудиях Парижа. Вернулся в СССР в 1936 г. и стал работать на «Мосфильме» режиссером по монтажу, женился на Нине Павловне Прокофьевой. В ночь на 1 мая 1937 г. был арестован, отбывал срок заключения в колымских лагерях. Затем получил паспорт с ограничением мест проживания и поселился в Рязани. В 1951 г. был арестован повторно и сослан на 10 лет в Красноярск. Реабилитирован в 1954 г. Работал на киностудии им. М. Горького и преподавал во ВГИКе.

• Вовкин фильм - сведениями об этом фильме комментатор не располагает.

* Буба - лицо комментатору неизвестное.

¹⁰Рита - парижская знакомая А.С. Эфрон, передавшая с нею вещевую посылку своим родственникам. Фамилия ее комментатору неизвестна.

Н. Б. и А. В. Соллогубам, Л.С. и В.С. Барашам 20 марта 1937

Дорогие все, здравствуйте! Это письмишко тоже наспех, т. к. пишу между двумя «беготнями», а всё же хочется поговорить с вами. Вы наверное получили моё первое и полубезумное письмо - вы конечно отдали себе отчёт в том, что написано было оно тотчас по приезде, в полубезумии первых и всё же поверхностных впечатлений. С тех пор прошло уже много если не дней, то часов, и я стала гораздо спокойнее. Уже немножко познакомилась с Москвой — это нерассказуемо! Первое что от Москвы увидела по приезде — это кучи талого снега, толпы спешащих (был выходной день) людей, мало автомобилей, мостовую, розовые и палевые — цвета пастилы — домики (это в районе Арбата, где я живу). Первое время ходила «от печки» — сопровождаемая то одним, то другим кузеном, теперь je me debrouille* замечательно. В перспективе - много работы, думаю — буду буквально завалена ею. Интересно. Видела много народа. Должна сказать, что пока я довольна своим поведением. Ведь первые дни всегда и всюду так же трудны, как первые годы жизни — от них зависит вся последующая жизнь.

Москва - интересна безумно, и безумно разнообразна. Когда я писала вам в первый раз - я видела только кусочек Арбата, и металась в тесном семейном кругу. С тех пор я была на Красной площади - я, ваша Алище, та самая с обмороками, капризами, несносная, и так хорошо вами любимая — ваша! — на Красной площади, по которой проходят на парижских экранах первомайские парады - Кремль со звёздами — мавзолей Ленина — портрет Пушкина в нечеловеческий рост¹ - всё своими глазами, своим сердцем (нашими общими глазами, нашим общим сердцем...)

Магазины, отели, библиотеки, дома, центр города — что-то невероятное. — Всего много. (Это насчёт магазинов.) Есть вещи дикие, есть «догнали и перегнали»² - очень

Приятные. Цены — разнообразны, НО ВОВ- А С. Эфрон и И.Д. Гордон се не так страшны. Башмаки есть от 35 рублей — моя приятельница проходила в таких целую зиму.

Начинается весна. Теплеет. Тает снег. У меня есть чудный Мишка из кустарного магазина. Мечтаю прислать Лёльке и Наташке. На парижскую выставку пока не стремлюсь. Завтра — Юз. Послезавтра собираюсь в театр. Такси, чудные, но на них — очередь. Факт. Любите меня!

Алище

Пусть Рита напишет своим родным! Пусть <т>⁶вой папа её заставит. Тетя Лиля³ - одна из лучших преподавательниц читки в Москве. Спокойной ночи!

¹ Огромный портрет Пушкина был водружен на здании Исторического музея, где с февраля 1937 г. проходила Всесоюзная Пушкинская выставка (к 100-летию со дня смерти поэта).

³ В 1928 г. на XV конференции ВКП(б) был выдвинут лозунг: «Догнать и перегнать передовые капиталистические страны».

³ Сестра отца А.С. Елизавета Яковлевна Эфрон (1885-1976) - была театральным режиссером и педагогом, преподавала художественное чтение. В это время, как пишет Л.К. Чуковская, Е.Я. Эфрон «наставница лучших наших акте-ров-чтецов, знаменитый педагог» (ЧуковскаяЛ.К. Предсмертие // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: возвращение на родину. М., 2002. С. 186).

Н.Б. Соллогуб и А.В. Соллогубу'

7 апреля 1937 Мерзляковский, 16, кв. 27, Москва

«

Дорогие Наташка и Фефочка! Наконец собралась написать вам письмишко! А вы, черти, тоже хороши — молчите, как зарезанные. В этом конечно отчасти виновата я сама, т. к. не писала вам, и, зная вашу занятость, не ждала от вас особенно частых известий - но quand теше^{7 8} очень жду хоть ответов на мои письма. Итак, я - москвичка, и очень рада этому. Всюду брожу, смотрю во все глаза, слушаю во все уши, дышу во все легкие — больше всего люблю Красную площадь и Моск-ва-Реку, в которой уже течёт волжская вода. Вообще тут конечно грандиозно и невероятно, и я хожу и жадно всматриваюсь во всё. Несколько раз была в театре, и должна сказать, что jusqu’a се jour⁷ больше всего мне понравился рабочий театр. Рабочие завода «Каучук» играют Шекспира², но как! И какие изумительные декорации, костюмы! —

Была с Ниной³ на Чеховском спектакле Мейерхольда⁴ (Медведь, Предложение и ещё что-то) но мне не понравилось. Я слишком ярко помню и люблю Чеховские спектакли Чехова⁵. И должна опять и опять повторить, что зрелище зала меня сейчас привлекает больше сцены.

Я невероятно мечтаю о вашем приезде, о том, как буду показывать вам Москву, о том, как опять будем жить изо дня в день и душа в душу. Мне всё это так странно — вот я уехала, и наше «душа в душу» осталось цело и невредимо, а наше «изо дня в день» разделяют несколько тысяч километров. Оттого и писать трудно - всего не напишешь, да и рассказывать можно было бы дни и ночи напролёт, всё равно всего бы не пересказала! А как бы хотелось, чтобы вы почувствовали, что во всей Москве сейчас нет ни одного человека, кем бы он ни был, который не знал бы Пушкина! Что перед мавзолеем Ленина ежедневно стоят толпы народа, желающие ещё раз взглянуть на своего вождя. Что новые издания книг расхватываются в несколько часов - ибо читают все. Что таких булочных и кондитерских как здесь нет и в Париже. Что на улице к тебе никто не пристаёт - ты можешь сесть на любую скамейку и читать, шить, глазеть по сторонам, никто не полезет с «гнусными предложениями». Что за всё время, что я в Москве, я не слышала ни одного бранного слова - а ещё на моей памяти⁶ Москва тонула в матерщине! Что в театры ходят целые заводы и школы. Что разговоры на улице, в трамвае, в метро, кафе - потрясающи и волнующи. И что за всё своё пребывание здесь я не встретила ни одного человека, к<отор>ый бы не работал или не учился бы.

Московская жизнь на парижскую не похожа - да вообще, сравнивать Москву с Парижем не следует. Это - ошибка многих приезжающих. Всё не так, всё - иначе. Театры начинаются в 8, 7 ’/ кончаются в 11, 10 '/₂ Магазины открыты до 12 ночи. Город живёт поздно -толпы народа на улицах, но это — здоровая жизнь! Здесь как будто и в полночь — солнце. «Недель» и «дней недели» — не существует. Есть рабочая пятидневка⁷ (1 -й, 2-й, 3-й и т. д. дни пятидневки) и шестой день - выходной. Когда я приехала и говорила «понедельник», «пятница» — меня не понимали! Магазины по внешнему виду производят впечатленье парижских «merceries»* — и это страшно влияет на Юза! — но купить можно решительно всё. Конечно - это более хлопотно, чем в Париже, но ведь ещё 2 года тому назад недоставало стольких вещей! Цены — разные. Кожаные туфли можно найти от ...тридцати рублей. Моя приятельница проходила в таких целую зиму.

Да, мне было чрезвычайно забавно: в день моего приезда знакомые принесли моей тётке торт — буквально такой, как мы видели в фильме «Цирк»! И никто не мог понять, отчего я так безумно захохотала при виде этого торта! Такой же торт с розанами будет вас ждать когда вы приедете. Предупреждаю, что это так же вкусно, как архитектурно!

Кстати об архитектуре: что Буба? Я до сих пор с удовольствием (?) вспоминаю эпизод с Вовкиной выдвижной самопишущей ручкой, с Бубиной чернильницей и с Фефиным стило. Как это всё закончилось, если закончилось? — Как Лёлька, её здоровье, самочувствие и самокритика? Что «моя любовь несмотряниначто» - Вовка? Хамит? О, это уже не ново! Напишите как, кому, когда и при каких обстоятельствах? Предугадываю, что всячески, всем, всегда и при всяком удобном и неудобном случае. Что Jo-Pauline?⁸ И где вы все обретаетесь. Сидите на местах или разъехались? Как Вовкина работа? Как Фефино здоровье? Как твои отмороженные пятки? Что Лялька? Видаетесь ли с т<воим> папой? Пишите обо всех и обо всём! Жду с нетерпеньем! - Юзик уехал на отдых, но уже скоро вернётся. Сидит в Гаграх. Мы с Ниной «вдовствуем», т. е. «в ненастные дни собирались они часто»⁹ - ужинаем с водкой за здоровье всех отсутствующих, ходим в театр. Она симпатяга и душка, и вам страшно понравится. Про вас всех расспрашивает без конца, хотя всё уже знает наизусть. Каждый раз, когда ем курицу, вспоминаю безумные ужины на av. Bourgan и тосты с личными выпадами всех присутствующих. — Крепко вас целую, мои хорошие, родные! Любите меня, как и я вас, и всё будет в порядке. Пишите, не откладывайте.

Алище

' Значительная часть этого письма опубликована в кн.: Соллогуб Н.Б. «Напишите мне в альбом...»: Беседы с Натальей Борисовной Соллогуб в Бюсси-ан-От (ред.-сост. О.А. Ростова. М., 2004).

² С 1936 г. в клубе завода «Каучук» коллектив самодеятельного рабочего театра под руководством артистов Театра им. Евг. Вахтангова В. Кузы и Н. Шихма-това играл комедию Шекспира «Укрощение строптивой».

³Нина Павловна Гордон (урожд. Прокофьева; 1908-1996) - жена И.Д. Гордона. Они стали также и сослуживицами по Жургазобъединению, где Н.П. работала секретарем М.Е. Кольцова - руководителя Жургаза; А.С. начала работать в жургазовском журнале «Revue de Moscou».

⁴ Спектакль «33 обморока» на основе чеховских одноактных комедий «Юбилей», «Медведь» и «Предложение» был поставлен в 1935 г. Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом (1874-1940) в театре его имени.

⁵ В театре великого русского актера Михаила Александровича Чехова (1891 -1955) шли инсценированные рассказы А.П. Чехова и его одноактные комедии: «Юбилей» и «Предложение». А.С. могла их видеть и в Праге и в Париже.

⁶ Аля с матерью уехали из Москвы 11 мая 1922 г.

⁷ Пятидневная рабочая неделя была введена в СССР в августе 1922 г. постановлением правительства.

⁸ Вероятно, прозвище неустановленного лица.

⁹ «А в ненастные дни / Собирались они / Часто...» - эпиграф к 1 -й главе повести А.С. Пушкина «Пиковая дама».

Л.С. Бараш

21 июля 1937 Мерзляковский, 16, кв. 27, Москва

Моя дорогая Лелька, от тебя давно нет писем, или мне это только кажется? Одним словом, так или иначе, пишу тебе ещё два слова, чтобы рассказать тебе о Северном Полюсе. Не о том самом, о котором ты читала во всех газетах, а о фильме Союзкинохроники¹, к<о-тор>ый на днях идёт к вам в Париж и к<отор>ый ты надеюсь посмотришь. Дело в том, что наконец свершилась моя давнишняя мечта, и я попала в одну из наших киностудий. Мне так хотелось посмотреть, как работают наши киноработники - сравнить, поскольку это в моих силах - работу французских киностудий с на-шимиИ я в таком восторге! Правда, в Союзкинохронике я провела только два дня, но всё же разница разительна! Два дня тому назад мне звонит Алёшка², мой давний, ещё парижский товарищ, двадцатилетний человечек сногсшибательной красоты - a part с’а rien de remar-quable⁹. Он - французский диктор и переводчик французских текстов (sous titres¹⁰). С некоторых пор, осознав, что голос его достигает и Франции, он стал горд и неприступен, и у него появились тенорские замашки, но тем не менее de temps en temps il me fait l’humeur de me consulter¹¹ насчёт фр<анцузского> языка. Так было и на этот раз — «Северный полюс» задал всем перцу в смысле «темпов», Алёшка кликнул меня на выручку, и я примчалась, о чём не жалею, так всё было интересно.

Первый человек, с которым я столкнулась в студии был Трояновский³, оператор, заснявший «L’Odyssei du Tcheliouscine»¹², так это кажется называлось в Париже, - и летавший вот теперь со Шмидтом⁴, Папаниным⁵ и остальными - человек, 16 дней проживший на полюсе. Человек — как человек. Прелестный парень, на вид — лет 25, на деле наверное немногим больше, простой, весёлый, до невероятия скромный. Нет, не «герой», не одиночка, не единица. Такой же герой, как и все. И это конечно грандиозно.

Ну вот, теперь о самой работе, о том кусочке, что я увидела за этот короткий срок. Во-первых, что меня радостно поразило: никакого чувства гнетущей иерархии: в студии нет ни одного «полубога» - все -люди. Когда входит директор, то к нему бросаются все, он разговаривает с каждым совершенно так же, как и все — с ним. Нет никакой видимой разницы между директором, режиссёром, technicien du son¹³, монтажёром, диктором, script girl¹⁴, электротехником и уборщицей. И, что всем известно, отсутствует главнейший представитель заграничного кино-Олимпа, корень зла - commanditaire¹⁵.

Chacun est au couraut du boulot de l’autre¹⁶.

Ко всей работе — общей — все и каждый относится с огромным интересом.

«Северный полюс» - немую пленку озвучивали (quell verbe!⁰) при мне. Работали на этот раз ввиду исключительности картины - 10 до 10. Тут и оркестр, и шумы, и три диктора — русский, английский, французский. В этом невообразимом шуме я, приткнувшись то на пьянино, то на grosse caisse⁰⁰, то в кабине звукозаписи, то в буфете, то на балконе — переводила тексты, к<отор>ые потом оглашал Алёшка.

Переводила — а в это время разбегались и глаза, и уши. Вот идёт репетиция куска Бородина⁶ — на экране мы приближаемся к полюсу. Стоп! Свет. «Исключаю тромбоны как класс!» кричит дирижер — хохот, репетиция возобновляется. А тут французский диктор оглашает вместо «altitude⁰⁰⁰» - «altitude-стоп!», а английский никак не может осилить фамилию Мазурука⁷, у него всё получается мазурка. Стоп! сначала! <нрзб.> bonne humeur on recommence⁰⁰⁰⁰.

Люди работают — но как весело! Ни одного окрика, ни одной натяжки. В перерывах бегом покурить, выпить стакан нарзану или проглотить бутерброд. Весело, как в школе на большой перемене.

По пожарной лестнице на балкон взбирается режиссёр, забывший трубку. Конечно, мы с английским диктором встречаем его дружным «Romeo-Romeo...»¹³, т. к. оба мы видели тот film loufoque¹⁴ с Grade...Grade⁸ - как её дальше зовут? Забыла.

Вся аппаратура студии — советская. О качестве я судить не могу, не зная, но знающие люди говорят, что «это - вещь». Вот только плёнка - слишком крупный grain¹⁷. Но - научатся, и скоро. А сам фильм, кажется — тоже «вещь» — пока что видела только отрывки, целиком увижу и прослушаю сегодня. Ты, Лелька, посмотри, и, если нелады с французским текстом — крой меня. Это значит — загляделась на Трояновского. Посылаю тебе несколько кадров: - Северный полюс, сам, та самая точка - Шмидт умывается из чайника, и, второй слева, рядом с Бабушкиным⁹ Трояновский, тот самый, который.

Ну, мой милый, пока все. Скоро пришлю собственные карточки на лоне природы. С 1-го начинаю работать в редакции.

Конечно, сходила с ума по Вовке всё то время, что сидела в Союз-кинохронике. A part с’а¹⁸ всё было бы хорошо!

Пиши, Лелище, почаще. И я тебе тоже. А пока, мой родной, крепко тебя целую как люблю. И всех вас.

Аля

P.S. Через полгода Левка¹⁰ сообразил, что я ему нахамила «не выспавшись», и кроет меня артиллерийским огнем из Испании, обвиняя в «достоевщине». О, моя чистота!!!

Получила ли книжку про зверей? Ты знаешь, её мне вернули с почты, т. к. она была подписана et c’est defendu¹⁹. Пришлось вырвать листе dedicace****.

¹ Союзхроника (или Всесоюзная фабрика кинохроники) в 1936 г. переименована в Московскую студию кинохроники.

² Алексей Васильевич Сеземан( 1916-1989) - переводчик, педагог. Старший сын от первого брака Антонины Николаевны Клепининой, семья которой делила с семьей М.И. Цветаевой дом № 4/33 в поселке Новый быт в подмосковном Болшеве. Приехал в Москву из Парижа в 1936 г., был арестован в Москве 7/XI 1939 г., и отбывал наказание в Коми АССР.

³Марк Антонович Трояновский (1907-1967) - оператор, режиссер, сценарист. Участвовал в крупнейших полярных экспедициях, снимал в Арктике поход ледокола «Сибиряков» («Два океана», 1932), челюскинскую эпопею совместно с А. Шафраном (картина «Герои Арктики» удостоена премии на 2-м Международном кинофестивале в Венеции, 1934), высадку на Северный полюс группы зимовщиков во главе с И.Д. Папаниным («На Северном полюсе», 1937; «Папа-нинцы», 1938).

⁴Отто Юльевич Шмидт (1891-1956) - математик, астроном, геофизик, один из организаторов освоения Северного морского пути, академик (1935), Герой Советского Союза (1937), руководитель экспедиций на ледоколе «Седов» (19291930), ледокольных пароходах «Сибиряков» (1932) и «Челюскин» (1933-1934), а также воздушной экспедиции по организации дрейфующей станции «Северный полюс» (1937).

⁵Иван Дмитриевич Папанин (1894-1986) - исследователь Арктики, дважды Герой Советского Союза (1937, 1940). В 1932-1933 гг. возглавлял полярную станцию в бухте Тихой на Земле Франца- Иосифа, в 1934-1935 - на мысе Челюскина, в 1937-1938 - первую дрейфующую станцию «Северный полюс».

⁶ Лицо, комментатору неизвестное.

⁷ Илья Павлович Мазурук (1906-1989) - советский полярный летчик, Герой Советского Союза (1937). Участник первой (1937) экспедиции на Северный полюс и полетов в Антарктиде.

⁹ Сведениями о киноактрисе Grade комментатор не располагает.

⁹Михаил Сергеевич Бабушкин (1893-1938) - советский полярный летчик, Герой Советского Союза (1937). С 1923 г. работал в Арктике: участвовал в спасении экспедиции Нобиле (1928), в экспедиции на пароходе «Челюскин» (1933) и на ледокольном пароходе «Садко» (1935), в высадке дрейфующей станции «Северный полюс-1». Погиб в авиационной катастрофе.

¹⁰ Вероятно, Лев Борисович Савинков (1912-1987) - поэт, журналист, сын эсера, организатора многих террористических актов Бориса Викторовича Савинкова (1879-1925). Л.Б. во Франции работал шофером грузовика. Выпустил единственный сборник стихов «Аванпост» (1936). В 1937-1938 гг. воевал в Испании в составе Энтербригады. В это время переписывался с А.С.

Я. Б. Соллогуб

Москва, 11 января 1938 Мерзляковский 16, кв. 27

Дорогая моя Наташенька, вернувшись в Москву, нашла твоё милое письмо и отвечаю сейчас же. Во-первых, как и следовало ожидать, здесь у нас самая настоящая, скрипучая, трескучая и солнечная зима. Это совсем не холодно, очень весело, и очень красиво! Сейчас же по приезде бросилась на Красную площадь — самое моё любимое место в Москве. Никогда не забуду, как в первый раз прошла по Красной площади, увидела кремлёвские башни с красными флагами, Василия Блаженного, Минина и Пожарского, и по правую руку — мавзолей Ленина. А как это теперь всё красиво: под снегом! По вечерам на кремлёвских башнях горят звёзды и всё так же, как в нашем детстве, бьют часы.

Из Кисловодска¹ я вернулась потолстевшая на 3 кило, которые все ушли в щёки — ну и в попку, конечно. Загорела не то что, как в Ницце, но всё-таки неплохо.

В редакции вызывала сенсацию цветущим видом и прелестным, серебристым, неповторимым смехом. Меня долго обнимали и целовали, и тотчас же усадили за корректуру. И я, забыв про Кисловодск, про курортные настроения, забыв и смех и мрак, засела за работу avec le serieux qui me caracterise*. В ящике редакционного

стола нашла, помимо два месяца тому назад начатого письма к тебе, маникюрных ножниц и груды старых гранок — бутерброд с сыром, скрючившийся и окаменевший. Выбросила. И жизнь окончательно вошла в свою колею. Всех своих нашла здоровыми и бодрыми, тётка преподает, Нинка работает, двоюродный брат учится и бегает на каток, и т. д., и т. д.

Ну вот тебе и все мои новости. А теперь про твои: бедненький мой, я очень сочувствую вам! Променять Париж на Монте-Карло — совсем незавидная доля! А главное - одиночество. Ведь там у вас — ни одной собаки. Solitude dans un decor d’operette!²⁰ Пишите мне почаще са te distraira²¹, нет? А как Фефкино здоровье? Неужели он всё так же страдает животиком? Натыкается в темноте на мраморные тяжёлые предметы и роняет электрический провод в ночной горшок? Береги его, он такой милый, и так похож на Pluto!² (NB! - последняя фраза s’accorde, bien entendu²² вовсе не с горшком, а с Фе-фой!) Наташенька, ты чувствуешь, какие я пишу глупости! Но что же поделаешь, я без глупостей не могу, и - не смейся - они очень-очень помогают жить!

Ты меня ругаешь за то, что я заболела, и за то, что я ещё год тому назад бегала в пальто и душа нараспашку! Здесь я продолжаю циркулировать в парижских туалетах и, уверяю тебя, без всякого ущерба для здоровья. Нет на свете ничего приятней и жарче двадцатиградусного мороза!

Были с Нинкой³ в кино на «Балтийцах»⁴. По-французски это, вероятно, будет звучать «Сеих de la Baltique»²³. «Ленина в Октябре»⁵ ещё не видела, говорят, что замечательный, лучше Чапаева, фильм. А ещё есть очень хороший «Белеет парус одинокий»⁶. Скажи, что ты читала эту Катаевскую книгу? Я прочла только на днях, и это оказалось чисто, остро, свежо, прелестно, без единого промаха, без единого фальшивого enfantillage’a⁰. А тебе понравилось?

Расскажи, что делается в Монте-Карло, и бывает ли там зима, и помнишь ли, как я себе там пролила борщ на платье и произвела, чуть ли не трагически не отразившееся на моём сокровище, впечатленье на Фефиного сослуживца? «J’aime sentir des cheveux sur mon corps!» — «\fous etes done un singe?»²⁴

Новый год я встречала в Кисловодске, было довольно приятно — много народа, тостов и пожеланий, всё как следует. Mais j’avais comme une vague imprestion qu’il me manquait quelque chose pour faire mon bonheur²⁵. Очевидно - вид вошедшего Самуил Исааковича! Да. Ну вот. В двух словах - отдохнула, поправилась, работаю. (Это уже пожалуй не в двух, а в трёх словах!)

Но, конечно, ни двумя, ни тремя словами не расскажешь моей жизни. И я, конечно, должна была бы, по существу, написать тебе большое-большое и хорошее-хорошее письмо се qui n’est pas le cas²⁶. Но я что-то безобразно разленилась, и вместо того, чтобы писать как следует - болтаю.

Я тебе расскажу в следующем письме, как замечательно прошли выборы у нас в Кисловодске и в окружающих станицах, расскажу тебе про наших санаторских санитарок, — чудесных женщин, пришедших на работу из соседних аулов неграмотными девчонками; а теперь они читают и обсуждают не только Пушкина, Маяковского и Горького, но даже прекрасно разбираются в ошибках допущенных... Фейхтвангером в «Москве 37-го года»⁷. Кстати, читала ли ты эту книгу. Прочти, очень занятно. Вышла ли она во Франции? Вообще — должна рассказать тебе о тысяче вещей, в частности — о детях - таких изумительных детей как здесь я не видела нигде и никогда. В Кисловодске я была в школах, детсадах, разговаривала с ребятами, и — когда выходила от них — у меня на глазах были слёзы — до такой степени наши дети настоящие дети и настоящие люди! Обо всём расскажу, правда! А пока крепко крепко целую тебя, Фефочку, милого моего Вовку, Лёльку. Пиши о себе и обо всех!

Алище

' В Кисловодске А.С. находилась вместе с отцом в санатории.

² Один из персонажей мультипликационных фильмов Уолта Диснея.

³ Н.П. Гордон.

⁴ «Балтийцы» (1937, снят на студии «Белгоскино» реж. А. Файнциммером) -историко-революционный фильм, в центре которого подавление революционными матросами в 1919 г. белогвардейского мятежа на фортах «Красная горка» и «Серая лошадь», оборонявших подступы к Петрограду.

⁵ Фильм «Ленин в Октябре» был выпущен киностудией «Мосфильм» в 1937 г. (реж. М. Ромм, сценарий А. Каплера).

* Фильм «Белеет парус одинокий» по одноименной повести Валентина Петровича Катаева (1897-1986) был выпущен студией «Союздетфильм» в 1937 г., реж. В. Легошин.

⁷ Книга немецкого писателя Лиона Фейхтвангера (1884-1958) «Москва 1937 года» была опубликована на русском языке в 1937 г.

Письма

лагерей и ссылки 1941-1955

С.Д. Гуревичу'

31 марта 1941

Мулька, родненький мой, получила я на этих днях открытку от мамы, от 3-го февраля, открытку твою от 3-го декабря 40 г. (когда ещё была в Москве и не знала о своей участи), и 28-го марта твоё письмо (заказное) от 15-го марта, очень быстро оно дошло. Кроме того, получила две телеграммы, одну коротенькую, насчёт высылки книг и выяснения твоего приезда, и вчера одну длинную и нежную, от 26 марта. На письмо, было, ответила сразу, но вышло очень печально, и вот начинаю сначала. Сперва отвечу на вопросы - здоровье моё неплохо, врачи не нашли у меня ничего серьёзного — диагноз что-то вроде общего упадка сил да катарального состояния верхушек лёгких. Выражаясь нормальным языком — в лёгких ничего нет, анализ на БК отрицательный, а общий упадок сил — это то, что я худая. Кстати, здесь я стала быстро поправляться, ем всё то, что дают, и дышу воздухом. Можно сказать, что в смысле здоровья я дёшево отделалась. Теперь насчёт работы: откуда ты взял, что работа по специальности для меня - медицинская? Ты ещё раз спутал меня с Шуркой!² Кстати, или некстати, когда я сердитая, то жалею, что не она на моём месте, а я сама! Нет, я имела в виду работу по самой прямой своей специальности — художественной, но с этим навряд ли что-нб., когда-нб. выйдет, по целому ряду причин, распространяться о которых займёт слишком много места. Работаю я, как уже писала тебе и маме, в швейной мастерской. Работа не тяжёлая, помещение тёплое и светлое, сижу себе и строчу на машинке, голова свободна, можно хоть повторять про себя Евгения Онегина, которого знаю наизусть и который много помогал мне в трудные минуты моей жизни, моей вполне самостоятельной жизни. — Итак, ты завёл машинку, и наверное доволен как мальчишка.

Но смотри, если ты к тому заведёшь машинистку из блондинок, то берегись любви моей! Не пройдёт и восьми лет³, как я тебе устрою тот скандал.

Флажок, который ты послал мне, до меня не дошёл, но всё равно, я как бы получила его. С нежностью вспоминаю красивый флаг над Кремлём, освещённый снизу, на фоне тёмного летнего неба.

Спасибо тебе большое за книжки, родненький. Я ещё не получила их, но надеюсь, что дойдут. Во всяком случае я переговорила с кем нужно, и мне обещали не чинить препятствий в получении пьес, настолько нужных нам в нашей клубной работе. Должна признаться, что общественная работа увлекает меня больше, чем производство, но чтобы ты не думал, что на производстве я отстаю, я похвастаюсь тебе, что несмот-

ря на «общий упадок сил», я в первый же месяц

была включена в список ударников. Теперь больше чем когда-либо

вспоминаю слова Ленина о том, что из малого строится великое и что без малого великое невозможно, и стараюсь возможно лучше работать. Как я счастлива за тебя, родной мой, что у тебя сейчас хорошая, увлекательная работа⁴, и как мне жаль, что я не вместе с тобой, чтобы помогать тебе по мере сил, и изредка мешать тоже. Я очень, очень надеюсь на то, что тебе удастся приехать ко мне, ты сам представляешь себе, как я стосковалась по тебе! Но если это не удастся, то буду терпелива. Я себе представляю, как трудно выбраться сюда. Мулька мой, опять и опять повторяю тебе — я очень сознаю всю сложность своего положения. Я бесконечно благодарна тебе за твоё отношение ко мне, к маме, к Муру⁵, но, ну одним словом, если ты разлюбишь меня, если это положение вещей будет тяготить, то не забывай, что лучшим доказательством дружбы будет предоставить меня коротко и ясно моей судьбе. А то ведь ты врун у меня, разлюбишь, будешь жалеть, и говорить, что любишь. Как мне разобраться на таком большом расстоянии? Письмо это продвигается черепашьим шагом, так много думаю между строчек — о тебе, о своих, о самой себе, о мировой истории. Кстати, знай, что я очень подурнела, постарела, и стала похожа почти на Милю⁶. По последним сведениям, между прочим, она очень потолстела, научилась штопать чулки и есть решительно всё, ну и конечно говорит «послушайте», когда решительно никто не собирается слушать. Появилось у меня и несколько седых волосков —

воспоминание о нескольких бурно проведённых месяцах моей жизни . Боюсь, родненький мой, что в моём лице взвалил ты на себя непосильную и некрасивую ношу. Ну, обо всём этом, сугубо личном, переговорим, когда и если удастся свидеться. Мулька, милый муж мой, думаю о тебе всегда, всегда говорю с тобой, советуюсь во всём, и стараюсь поступить так, как ты сказал бы мне. О настроении моём можешь не спрашивать - ты знаешь, как скоро меняется оно (французы на этот счёт говорят «как погода») и как вечно мечусь я от отчаянья к надежде - твои друзья-психиатры знают, насколько это характерно для умалишённых вроде меня. Я совсем засыпаю, Мулька мой, продолжать буду завтра, а пока спокойной ночи - и когда же это мы будем вместе!

1 -го апреля. Ну, вот и «завтра». Продолжаю — нашла приличный карандаш. Как мне хочется, чтобы это письмецо дошло до тебя! Мне кажется, что многие письма не доходят - пишу тебе и маме очень часто. Сегодня утром встала рано — с первым уроком гимнастики, с утра набегалась по всяким делам (сегодня я выходная), наелась хлеба, взобралась на койку, и вот пишу. Печка топится, жарко, кофту скинула, сижу в одной рубашке и в юбке, которую переделала в Москве из безрукавки, и назвала эту юбку «нарной», чтобы по нарам лазить. Узнала насчёт газет, журналов. Мы сделаем с тобой вот как, Мулька дорогой: ты меня ни на что не подписывай, т. к. никому не известно, как долго пробуду я на одном месте, а с места на место литературу совершенно определённо пересылать не будут. А вместе с тем получать от тебя кое-что очень хочется - и не только для себя, конечно, но и для других - здесь большой голод на газеты и журналы, и в клубе мало что можно достать, а людям так хочется почитать после работы. Таким образом, попрошу тебя, родной мой, высылай мне по прочтении'. Правду, Огонек, Крокодил, Лит. газету, если возможно и Комсомольскую Правду, Фото-газету, или как там называется такой большой длинный журнал вроде «Вю»⁸, он начал выходить при мне в Жургазе, редактировала Ершова, и кроме того, как мне помнится, есть ежемесячный театральный журнал, хорошо бы и его. Как ты сам догадался, хочется устроить что-то вроде читальни, этого нам очень недостаёт. Посылай пожалуйста заказным, по адресу, который у тебя есть, с добавлением КВЧ КОЛП⁹ без указания адресата. Так дойдёт наверное. Очень попрошу высылать и альманах «Дружба народов» с мамиными переводами¹⁰. Это уже возьму лично себе. Попрошу тебя сообщить, что именно будешь мне посылать, (регулярно) - чтобы я знала, чего мне требовать. Спасибо тебе огромное за всё, всё. Прости за все хлопоты. Сегодня первый весенний день, вдруг, сразу после настоящих морозов, от которых замирали руки и ноги, и дыхание, и всё на свете. Ветер, как с моря, тяжелое небо и снег под ногами рыхлый. Вообще - очень красиво на севере, судя по тому маленькому его кусочку, который я вижу здесь -в частности небывалая луна, необычайные звёзды, снег такой, что глаза болят, и поясок тайги на горизонте - как всё это странно и непохоже на всё, виданное мною ранее.

Самое большое моё желание, превыше всех, это - увидеть тебя возможно скорее. А от этого произрастают и все дальнейшие мои желания, тоже большие. Грустно мне, родненький, и тяжело. Протяну ли я столько времени? и если да, то во что превращусь? И главное — ну кому всё это нужно? Устала я, Мулька мой, но всё ещё стараюсь жить. Хочу домой, скорей, скорей, к тебе, к маме, к Муру. Но всё же стараюсь быть терпеливой и умной.

Да, Мулька, если будет возможность, пришли чего <нб.> противоцинготного, только ради всех святых не чесноку, лучше пусть цинга чем чеснок! Тут всё же север, и всегда есть возможность заболеть, хотя за этим очень следят. Вот, родненький, и всё — получилось длинное и бессодержательное послание. Всё могло бы уместиться в двух словах - люблю и жду. Очень прошу тебя - пиши почаще, пришли карточки мамы, Мура (теперешнего и маленького), свою и даже мою собственную, какая я была, когда считалась хорошей. Получает ли мама мои письма ? Обнимаю тебя, целую, люблю бесконечно.

Алёнка

' Самуил Давидович Гуревич (1904-1951) был связан с А.С. Эфрон взаимной любовью. Адресованные ей в лагерь письма подписывал «Твой муж».

²Александра Яковлевна Левинсон - жена С.Д. Гуревича. Врач-психиатр по профессии.

³ А.С. была осуждена на 8 лет лишения свободы.

« С.Д. Гуревич - журналист, переводчик, когда он познакомился с А.С. Эфрон, работал секретарем правления Жургазобъединения, а затем заведовал редакцией журнала «За рубежом».

⁵Мур, Мурзил - домашние прозвища брата А.С. Эфрон Георгия (1925-1944).

⁶Эмилия Эммануиловна Литтауэр (1902-1941) - соратница С.Я. Эфрона, часто бывавшая на болшевской даче, где перед арестом жили семьи Цветаевой Эфрон и Клепининых. Она была арестована на этой даче в тот же день, что и А.С. 28 июля 1941 г. ее расстреляли.

⁷ Речь идет о времени, когда шло следствие и А.С. подвергали «конвейерным» допросам и неделями держали раздетой в холодном стоячем карцере.

‘ «Vu» - иллюстрированный парижский журнал.

⁹КВЧ КОЛП - культурно-воспитательная часть комендантского отдельного лаг. пункта.

¹⁰ В письме к дочери от 5.11.41 г. М. Цветаева сообщает о выходе в свет «грузинского Барса» - поэмы грузинского поэта Важа Пшавелы (1861-1915) «Раненый барс» (альманах «Дружба народов». 1941. № 6).

Княжпогост. 4 апреля 1941

<В Москву>

Дорогая мама, получила от Вас вчера открытку, сегодня открытку, и открытку от Мура. Очень рада, что, тьфу тьфу не сглазить, наладилась наша переписка. Только из Ваших открыток я узнала, что и где папа, а то за всё это время не имела о нём и от него никаких известий, и не подозревала о его болезни. Ужасно это меня огорчило. Как жаль' что не дошли до Вас мои московские открытки! Знаете ли Вы, что в Бутырках принимаются, 1 раз в месяц, продуктовые и вещевые передачи? Продуктовые - масло и сахар, каждая до 3-х кило. Для подследственных — с разрешения начальника тюрьмы, после решения — просто так. Открытки Ваши читала и перечитывала, и всё так ясно представляла себе. Больше, чем когда-либо жалела, что не была с Вами. В смысле условий в Москве¹ мне было неплохо — идеальная чистота, бельё, хорошие постели, довольно приличное питание, врачебная помощь, и главное - чудесные книги. Читала и перечитывала, не переводя дыхания, как никогда в жизни. Были и книги в старых изданиях — Брокгауза и Тёзки², - в частности перечла всего Лескова³, и новые издания. Как я вспоминала Вас, читая какую-нибудь чудесную книгу, вроде «Волшебной горы» Манна²⁷, или «Жизнь Бенвенуто Челлини, написанную им самим»²⁸. Когда получила однотомник Пушкина, чуть не расплакалась от радости. Знаю наизусть всего Евгения Онегина, Декабристок, много стихов с английского в отвратительных переводах. Ехать мне было грустно²⁹. Надежда сильнее фактов - я всё ждала, что,

как было обещано, пойду домой. Живу неплохо, только неизвестно, надолго ли на одном месте. Если будет перерыв с письмами — не волнуйтесь, значит поехала дальше. Мама, Вы пишете о вещах — мне жаль, если пришлёте хорошее, своё. Всегда есть шансы, вернее мальшансы*, что они пропадут.

I Денег, о которых пишете, ещё не получила. Работаю в швейной мастерской, стараюсь. До сих пор не осознала того, что со мной произошло, всё надеюсь на чудо. В нашем общежитии люди относятся ко мне изумительно, и в пер-

Русская транскрипция фр. слова malchance — неприятная возможность.

вый раз в жизни мне нечем поделиться с теми, кто делится со мною. Огромное спасибо за вещи, переданные мне в Москве. Они очень тронули меня, и очень помогли, а то совсем замёрзла бы. Единственное, чего не доставало — простыни, до сих пор сплю на пальто, но от этого отнюдь не страдаю. Очень рада, что Мулька помогает Вам^27282930, так и думала. Получила от него вчера длинную и нежную телеграмму. Не отозвалась ли на нём моя история? Это было бы слишком обидно. Мама, пришлите мне пожалуйста Вашу карточку, Мура теперешнего и маленького, и папу. Как мне жаль, что пропали все фотографии и письма, взятые у меня. Особенно жаль карточек. Неужели вещи Вы получили только летом? Я сделала всё зависевшее от меня, чтобы получили Вы их к холодам. В выходной напишу Вам и Мульке большое письмо, сейчас совсем засыпаю. Крепко-крепко обнимаю, целую, люблю.

Аля

' То есть в московской тюрьме.

² А.С. имеет в виду И.А. Ефрона - соиздателя Ф.А. Брокгауза по русскому универсальному энциклопедическому словарю.

³ Отвечая дочери 12.IV.41 г. М. Цветаева пишет: «Я тоже перечитывала Лескова - прошлой зимой, в Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет...» (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М.: Эллис Лак, 1994-1995. T. 6. С. 146). В дальнейшем при ссылке на это изд. будет указываться только номер тома римскими цифрами и номер страницы арабскими.

⁴ «Волшебная гора» (1924) - роман немецкого писателя Томаса Манна (1875—

1955).

⁵ «Жизнь Бенвенуто Челлини, написанная им самим» - произведение итальянского скульптура, ювелира, писателя Бенвенуто Челлини (1500-1571).

⁶ По словам Т.В. Сланской, проделавшей вместе с А.С. весь путь от московской тюрьмы до лагеря в Княжпогосте, добирались они 22 дня.

⁷ О С.Д. Гуревиче мать писала А.С. 22.111.41 г.: «Он был нам неустанным и неизменным помощником - с самой минуты твоего увода» (VII, 745).

Г.С. Эфрону

среди моих книг сборник о Маяковском под редакцией Лили Брик?² Нашла ли мама французские старинные альманахи, которые я ей предназначала? Почему не ходишь в театры? С такой тёткой, как Лиля, «все пути и все дороги (в театр) для тебя открыты». Я бы с удовольствием сходила сейчас в театр им. Вахтангова, на что угодно, кроме, само собой разумеется, «Аристократов» Погодина³.

Ты будешь смеяться, но за последние полтора года я сама сделалась знатоком Чайковского, не слыша при этом ни единой его ноты. Прочла о нём очень много, и очень он меня заинтересовал - неврастеник, или, как говорит Мулька, «шизофреник», не гений (даже в детстве не вундеркинд, а просто впечатлительный ребёнок), мягкий, неуверенный в себе, начавший композиторскую деятельность поздно и случайно, обожавший семейную жизнь и через год совместной жизни разведшийся с женой, одним словом «ам слав»^{31 32} во всём своём величии, во всей своей слабости. Советую тебе, если это тебя заинтересует, раздобыть книгу брата Чайковского, Модеста, о П. Чайковском⁴, а также «Переписку Чайковского с Н.Ф. фон-Мекк»⁵ (последнее существует в двух томах, изданных «Академия».) Так ты собираешься быть критиком? По-моему, ты им всегда был. В общем семья наша из литературы не выходит. Со временем - или когда оно будет, буду писать и я. «Записки из Живого Дома»⁶.

Север красив, величествен и холоден. Но верится тому, что существуют тёплые моря, и что где-то цветут мимозы. Собаки и кошки ходят в замечательных природных шубах. У меня на работе есть старый рыжий кот с объеденными ушами, я зову его — Старик, Рыжий, и он бежит, говорит дрожащий протяжный «мяу», и устраивается на моих коленях, что неудобно ни ему, ни мне. Очень хочется, чтобы Мулька приехал. Если да, то пусть привезёт альманах «Дружбу народов», я боюсь что по почте вдруг не дойдёт. В выходной напишу подробнее. Крепко целую. Пиши.

[На полях:]••

Передай от меня привет Лиле, Зине⁷, Вере⁸, Коту⁹, Дм<итрию> Николаевичу>'° и Нинке" моей, с которой было «так мало прожито, так много пережито». Сейчас по радио передают «Письмо Татьяны». Артистку учила определённо не Лиля.

¹Эдуард Георгиевич Багрицкий (1895—

1934) - поэт.

² Сб. «С Маяковским» (ред. Л. Брик) М.,

1934.

³ Советский драматург Николай Федорович Погодин (1900-1962) в комедии «Аристократы» изображает «перековку» на строительстве Беломорско-Балтийского канала находящихся в заключени уголовников.

⁴ Речь идет о кн.: Чайковский М.И. Жизнь П.И. Чайковского. Т. 1-3. М., 1900-1902.

⁵ П.И. Чайковский. Переписка с Н.Ф. фон-Мекк. Т. 1-3, М., 1934-1936.

⁶ Перефразированное заглавие воспоминаний о каторге Федора Михайловича Достоевского «Записки из Мертвого Дома».

⁷Зинаида Митрофановна Ширкевич (1895-1977) - подруга Е.Я. Эфрон. Они встретились и подружились в самом начале 20- х гг. в местечке Долысы Невельского уезда, где Зинаида Митрофановна работала в библиотеке и куда Елизавета Яковлевна приехала организовывать народный театр. В 1929 г. Зинаида Митрофановна переселилась к ней в Москву, и они прожили вместе до конца жизни Елизаветы Яковлевны. Будучи «лишенкой» как дочь священника, она была прописана у Е.Я. Эфрон в качестве домработницы. В военные и первые послевоенные годы работала художником-прикладником.

* Вера Яковлевна Эфрон (1888-1945) - младшая сестра отца А.С., актриса Камерного театра, затем режиссер художественной самодеятельности; с 1930 г. работала в Гос. б-ке им. В.И. Ленина. В 1942 г. была выслана из Москвы в Кировскую обл. Ее муж - Михаил Соломонович Фельдштейн (1884-1939?), профессор, специалист по истории государства и права, переводчик. С 1934 г. работал в Гос. б-ке им. В.И. Ленина. В 1938 г. арестован, в 1939 г. приговорен к расстрелу.

⁹ Уменьшительное имя Константина Михайловича Эфрона (р. 1921), сына В.Я. Эфрон и М.С. Фельдштейна. В это время К.М. Эфрон - студент биофака МГУ, вскоре был мобилизован в армию.

¹⁹Дмитрий Николаевич Журавлев (1901-1991) - артист, мастер художественного слова, с начала 30-х работавший в тесном творческом содружестве с Е.Я. Эфрон.

¹¹Нина Павловна Прокофьева-Гордон (1908-1996) - подруга А.С., работала одновременно с ней в Журнально-газетном объединении (Жургазе).

С.Д. Гуревичу

Княжпогост. 6 апреля 1941

Мулька, родненький, наконец, выходной день, я выспалась, встала в 8 часов, долго-долго мылась, потом без всякого удовольствия посмотрелась в зеркало (чужое), потом поела овсянки, потом подумала и съела ещё луковицу, потом подумала и выпила кипятку, и отложив на время стирку, штопку и пр., забралась наверх, и вот пишу тебе. За всё это время я получила от тебя три телеграммы, одну открытку (ту, что датирована декабрём вместо февраля) и одно письмо, где был вложен флажок, который не дошёл. С последней телеграммой (от 30.3) вышла смешная история: она (телеграмма) кончается словами «люблю очень сильно, целую тебя, родненькая, твой муж». Ну, я прочла, потом стала вертеть в руках, смотреть все даты и печати, и вдруг, в уголке, чернильным карандашом, рукой растроганного телеграфиста, следующие слова: «заочно я тоже люблю тебя». Мулька, я ужасно жду тебя, я надеюсь, что ты сможешь приехать, мне это просто необходимо. Хочется набраться от тебя немного сил, помнишь, как в мифологии Антей должен был прикасаться к земле, от которой брал животворящую силу. Ну, так вот, ты - моя земля. Приезжай, приезжай, Мулька, если только это возможно, если тебе разрешат, а то перебросят меня на какой-нибудь другой пункт и — ищи ветра в поле, а меня на севере.

Север - вещь хорошая, тебе бы понравилось, мне - меньше, т. е. мне бы конечно понравился он при других условиях - если бы много-много ездить, смотреть, как люди живут; а не так, как я - прикреплена к одному месту, и просто холодно, а всё окружающее - отчуждено от тебя, получается, как на выставке или в витрине - смотреть можно, а руками не трогай.

С утра я регулярно бываю в хорошем настроении, к вечеру — регулярно впадаю в меланхолию.

Утром считаю, что жизнь начинается, вечером — что всё кончено. Утром думаю, что если ты не приедешь, то, хотя и с трудом, переживу, а вечером — ну, одним словом, с утра я Джером К. Джером, а к вечеру Достоевский. Именно Достоевский, самый благородный из шизофреников. Боюсь, что со временем в жизни моей будут преобладать вечера. Конечно, если ты не приедешь. Мне стыдно признаваться в своей слабости, но я так устала, хотя никому не говорю и не показываю, что иногда по-настоящему ничего больше не хочется, ничто больше не интересно кроме одного, чтобы случилось чудо, и ты бы взял меня с собой, к себе, а дальше — всё, на дальнейшее даже не хватает фантазии. Говорю об усталости, конечно, не физической, а душевной, от которой без чуда действительно трудно избавиться. Я знаю, что когда всё в моей жизни утрясётся и отстоится — от всего останется только ценное, только настоящее, и пожалуй, можно будет писать хорошую книгу. Но как бы поскорее прожить, пережить этот испытательный срок, после которого только и можно сказать, звучит человек гордо или нет?

Аты знаешь, родной мой, что мне, пожалуй, сейчас было бы легче, если бы я тогда не встретила тебя? Потому что сильнее всего, больнее всего я ощущаю разлуку с тобой — всё остальное я ещё могу воспринимать в плане историческом, объяснять и обосновывать научно, без всякой досады включая себя в общий хор событий, но вот ты, ты, разлука с тобой, это для меня по-бабьему, по-детски непонятно, необъяснимо и больно. Ведь всё это время у меня такое чувство, будто зуб болит, зуб мудрости, и к этому никак не привыкнешь. Я стосковалась по тебе, без тебя, или как здесь говорят, за тобой. Ну, ладно. Спасибо тебе, родненький, за маму и Мура -мама в своих открытках очень нежно пишет о тебе. Пришли мне пожалуйста хорошую фотографию теперешнего Мурзила (т. е. ты сам понимаешь, что это значит пойти с ним к фотографу и снять его в профиль и анфас!). Ты обещаешь мне написать про свою общественную работу - шефство над школой. Напиши, Мулька. Я ужасно сержусь на то, что у меня нет детей и наверное уже не будет, и некого мне будет посылать в школу, над которой ты шефствуешь. Я представляю себе, как много и хорошо ты работаешь, и радуюсь за тебя.

Мулька, перехожу теперь к столу заказов: если ты приедешь, то привези пожалуйста для моих девушек: ленточек разноцветных, ниток, шёлку и узоров для вышивания, иголок, два белых берета, 2—3 шёлковые косыночки, губной помады, пудры, духов — последних три только в случае если приедешь и привезёшь, а то в посылке пожалуй не передадут. А для меня лично из мелочей: кнопок, крючков, пуговиц, резинку, сетку для волос (они были у меня дома), штопку для чулок, два частых гребня, и два таких круглых в волосы, (тоже гребни, конечно!) волосы я подстригла и они не держатся никак. А из более крупного — что-нибудь на себя надевать летнее, и тапочки летние. Ты не поверишь, но на этом фоне я так соскучилась по пёстрому, по цветному, что постепенно превращаюсь в цыганку. Пока что в душе, т. к. осуществить это без твоей помощи не могу. Денег и пьес, о к<о-тор>ых ты пишешь, не получила. Мулька, если приедешь, то привези, пожалуйста, конфеток (дешёвых), сахару, такого киселя, который «одна минута - кисель готов», противоцинготных витаминов и сыру в серебряных бумажках, который не портится. Ты приезжай поскорей, а то я в каждом письме надумываю чего-нибудь нового. Пора кончать, письмо это писала, вероятно, часа четыре, всё думала, всё мечтала между строчками. Крепко-крепко целую тебя, много-много. Пиши, приезжай.

Твоя Алёнка

С.Д. Гуревичу

1 мая 1941

Родненький мой, вчера писала тебе целый день длинное письмо, сегодня перечла с утра пораньше, нашла слишком печальным, и сожгла в печке.

С праздником тебя, любимый мой! Это уже второй май вдали от тебя, а там будет и третий ноябрь. Сегодня я особенно помню то 1 мая, когда было холодно и дождливо, и на обратном пути с демонстрации ты кормил меня гадкими бутербродами с творогом, и мы смотрели на совсем новенькие пароходики с канала Москва-Волга, а потом сидели на скамеечке на бульваре, а потом ужинали, а потом тебе пришлось ещё раз поужинать, изображая аппетит, как впоследствии рассказывала Дина¹. Меня очень тронуло, между прочим, что и Дина и Ляля² полностью одобрили твой выбор, и подтвердили в один голос, хотя и в разное время, что ты действительно никого не любил до меня - ну, а если и любил, то совсем немножко. Несмотря на то, что сегодня мы не вместе, этот май для меня в миллион раз радостнее предыдущего: вчера я получила сразу - открытки и письма от мамы и Мура, и целых два письма от тебя (от 9-го и 20 марта). Меня ужасно злит, что письма так долго валяются на проверке, ведь это так легко организовать! Но и то спасибо, что получаешь их всё-таки, рано или поздно. Я так ждала, так заждалась весточки от тебя, что, получив сразу два письма, неожиданно расплакалась, и долго не могла ни начать читать, ни взглянуть на твои карточки. Удивительно, что в последнее время приятное заставляет меня больше страдать, чем неприятности, на которых я уже

натренировалась. Родненький мой, сперва отвечу на твои вопросы: денег можно присылать сколько угодно, на руки же выдается ежемесячно до 50 руб. Книги и журналы высылай мне, пожалуйста, на мой обычный адрес. Те 3 бандероли, что я получила, уже разошлись по рукам, и их читают с радостью много народа. Здоровье моё прилично, принимая во внимание условия, в которых я находилась в последнее время. Никаких серьёзных болезней у меня не обнаружено, а так - слаба, худа, костлява, и всё время простужаюсь. Простужена и сейчас, вчера Надежда Вениаминовна была освобождена ОТ работы, И, КЭК было

Капель перед арестом сказано выше, целый день писала тебе

письмо, упадочное главным образом из-за температуры. Ты и не надейся, Мулька мой, на то, что я самая умная и самая красивая. Ума у меня поубавилось, а насчёт красоты лучше и не говорить. Единственное достижение в этой области, это то, что я частично убедилась сединами. Это признак уже не ума, а мудрости, чем и сама утешаюсь, и тебе предлагаю. Мулька мой самый чудесный, если бы ты только знал, как я по тебе тоскую, хоть ложись и помирай . Ты пишешь о том, что любовь наша помогает нам держаться, ну вот, а мне нет. Мне кажется, что если бы не было у меня тебя, я бы легче со всем примирилась и была бы спокойнее и, следовательно, сильнее. Мулька мой, очень прошу тебя, не тревожься обо мне. Как я тебе уже писала, условия жизни и работы здесь очень приличные, и пока я нахожусь на этой командировке, значит всё в порядке. К сожалению, всегда существует возможность двинуться дальше на север, что меня, пока я окончательно не окрепла и не поправилась, мало привлекает. Мне так хочется быть здоровой и сильной, родненький, чтобы иметь возможность работать по-настоящему. В марте, в стахановский месячник, я была включена в список ударников на этот месяц, надеюсь со временем сделаться ударницей и на все месяцы года. Во всяком случае, норму перевыполняю регулярно, в этом месяце (т. е. за апрель) средний процент выполнения у меня 132%. Несколько дней я выполняла и на 200%, и выше, но быстро выдыхалась. Мулька мой, сейчас мне принесли ещё письмо от тебя, от 22-го марта, где ты пишешь, что выезжаешь ко мне чуть ли не на днях, а с тех пор прошло уже почти полтора месяца. Родной и любимый мальчик мой, температура моя опять полезла вверх, и от этого приятное и чуть томительное чувство, как в детстве. Если бы я сейчас была дома, ты бы возился со мной, и мне было бы так хорошо. На праздник нам дали конфет и печенья и 100 гр халвы. Халву я уже съела. На днях мы ездили с коллективом нашего клуба на другую командировку, на строительство большого моста. И эта небольшая поездка дала мне очень много. Когда мы выехали по дороге, которой ещё два года тому назад не было, из города, который ещё недавно не существовал, проехали сквозь тайгу, царствовавшую здесь испокон века, когда за каким-то поворотом возник, весь в огнях, огромный каркас огромного моста через огромную ледяную северную реку, мне стало хорошо и вольно на душе. Мне трудно выразить это словами, но в размахе строительства, и в этих огнях, и в отступающей тайге я ещё

сильнее, ещё ближе почувствовала Москву, Кремль, волю и ум вождя. И вот поэтому-то мне обидно, родной мой, что все мои силы ушли на никому не нужные беседы, когда они (силы!) так пригодились бы здесь, на севере. И ещё обидно мне на формулировку, с которой даже здесь не подступишься к какой-либо интересной работе. И вообще, если, по неведомым мне причинам, понадобилось посылать меня сюда, то зачем было вдобавок закрывать мне доступ к тому делу, к тем делам, где я была бы действительно полезна? Ну ничего, это - ещё одно лишнее испытание. Ленин сказал, что без малого не строится великое, и я утешаю себя, что и моя работенка тоже полезна. Ты только и думать не смей, родной мой, что я озлобилась или хотя бы обиделась - я не настолько глупа и мелочна, чтобы смешивать общее с частным, то, что, произошло со мной - частность, а великое великим и останется, будь я в Москве с тобой или в Княжпогосте без тебя. Но всё же, Мулька мой, хочу быть с тобой, и чем скорее, тем лучше. Вот я расскажу тебе когда-нибудь, как сильно я люблю тебя, как глубоко, и как трудно мне без тебя. Мы должны быть когда-нибудь очень счастливы, правда, родненький. Мулька, меня очень беспокоит, что ты всё собираешься ко мне, и всё не едешь. А ещё письма твои так долго лежат где-то, что разгадка этого промедления дойдёт до меня, очевидно, не скоро. Мальчик мой, как только ты молчишь - и не ты, а твои письма, я начинаю сходить с ума, сердиться, волноваться, и даже изредка огрызаться. Ты спрашиваешь, есть ли где хранить вещи. Здесь есть специальное помещение; но вообще говорят, что вещи здесь долго не живут. Пока что я лишилась только перчаток и частого гребешка, что можно легко пережить. Ты сам знаешь, что мне может быть нужно и приятно, во всём всецело полагаюсь на тебя. Ну, а если ты не сможешь привезти или прислать мне вещи, то тоже не беда. Мулька родной, ко всему, о чём тебе писала, прибавь ещё голубой пуховый берет и пару шёлковых чулок похуже (для подарка!). Сообрази так, Мулька, чтобы в том, что ты пришлёшь или привезёшь, было бы что <нрзб. > приличное, в чём выступать в клубе. Было у меня синее шёлковое платье, и чехол под него. Ты помнишь, это то платье, в котором я была, когда мы с тобой однажды пошли в Артистическое, и я была злая, как чёрт. Так вот, м. б. это платье? Пропадёт - не жаль, а не пропадёт, так пригодится. Ещё нужно бы мне небольшую коробочку театрального грима, и зеркало размером приблизительно в открытку, перед к<отор>ым можно было бы гримироваться. И ещё какую-нб. из моих старых сумочек, только не рваную. И ещё какой-нб. из моих поясов. Пока кончаю, а то надумаю ещё целый воз, с которым двинуться куда-нб., так руки пооторвутся. Мулька, как только будет возможно, и если это возможно — приезжай. Я стосковалась по тебе, родной мой, ты сам не знаешь как. И если «вещички» хоть чуть

задерживают, то не нужно их совсем. Спасибо тебе за всё, Мулька мой, спасибо бесконечное. Крепко-крепко обнимаю тебя, крепко-крепко целую, крепко-крепко люблю.

Алёнка

Оба денежных перевода получила, спасибо, родной! Конверты и бумага доходят тоже.

'Дина - Надежда Вениаминовна Капель (1903-2000) - сокамерница А. Эфрон во внутренней тюрьме на Лубянке. Ею оставлены воспоминания «Встреча на

^ЛУбЯРЫ Вн7пГу перед дверью сидела девушка на вид лет восемнадцати, с длинны ми белокурыми косами и огромными голубыми глазами. Лицо с>^чвнь Р»с«о", •но она показалась мне иностранкой: одета просто, но и черная юбка, и белая блузка, и красная безрукавка - все явно заграничное.

Одна из женщин сказала мне: ~_Пет

- Вот, несколько дней как арестовали, теперь все время сидиту двери - ждет,

что ее выпустят.

Я спросила девушку, где она работала.

- В Жургазе, на Страстном бульваре.

- У меня там много знакомых.

- Кто же?

- Ну, например, Муля Гуревич.

- Это мой муж!

- Каким образом?! Ведь он женат на моей ближайшей подруге.

- Мы с ним уже год как муж и жена...

Запомнилась ее фраза: “Я была такой хорошей девочкой, меня все так любили и вдруг арестовали..." В ту минуту подумала: “Все мы хорошие девочки, и всех нас арестовывают”. Но очень скоро поняла, что таких хороших, как Аля, -нет

Мы были вместе шесть месяцев - до февраля 1940 года».

(Доднесь тяготеет. Вып. 1 М., 1989. С. 49Л)

» В дальнейшем А.С. перевели в камеру, где находилась Ляля Капель и она смогла рассказать ей о старшей сестре. Ляля - Юлия Вениаминовна Канель (1904 - расстреляна 16.Х.41 г.).

С.Д. Гуревичу

3 июня 1941

Родненький мой Мулька, мой любимый, наконец получила от тебя 3 письма сразу, причём в тот момент, когда бросила в ящик противное и печальное тебё письмишко о том, что я больна, о том, что дождь и холодно, одним словом, дальше ты представляешь себе. И действительно всё последнее время у меня было отвратительное настроение отчасти из-за того, что всё хвораю и ни черта не делаю, а главным,

конечно, образом из-за того, что всё не было от тебя писем, родной мой. А я так по тебе соскучилась, так стосковалась, что уже не было сил терпеть, и я начала ныть и жаловаться. Не сердись на меня, Мулька мой, не ругай меня, ты сам виноват, ты так избаловал меня любовью своей и своим вниманием, что как только перерыв в твоих письмах, начинаю сходить с ума. Но я не буду больше, Мулька родненький, я ещё один лишний раз убедилась в том, что письма всё же доходят, хоть и запаздывают.

Мальчик мой ласковый, жизнь моя течёт сейчас совсем полегоньку. Врачи временно перевели меня на инвалидность; мое сердце, о котором ты такого высокого мнения, при проверке оказалось ни к чёрту не годным, и вот я сижу и жду, пока оно немного успокоится. Потом опять за работу. Посылки твои, ни книжные, ни продуктовые, ещё не дошли до меня. Жаль, сейчас у меня целый день времени и для чтения, и для того, чтобы за обе щёки уплетать, как только я одна умею. Ну ничего, как говорят французы «всё приходит своевременно для того, кто умеет ждать!». А кроме того, я надеюсь, что вдруг ты сам приедешь, что будет, несомненно, вкуснее, чем посылки, и интереснее, чем книги. Мальчик мой любимый, это для меня было бы очень и очень важно — твой приезд. Нам нужно с тобой поговорить о тысяче вещей, а я, как писала уже тебе, могу в любой момент выехать отсюда на другую командировку. Найти меня будет нелегко. Письмецо это дойдет до тебя, надеюсь, скоро. Отправляю его с оказией. Ты, родной мой, не волнуйся обо мне — я ещё далеко не умираю. Но позволь мне сказать, что я не особенно разделяю твой оптимизм насчет того времени, когда я снова буду с тобой, насовсем. Сейчас не такое положение вещей, ведь ты сам знаешь, мальчик милый. Не буду от тебя скрывать и того, что морально мне здесь очень тяжело. Было бы легче, будь у меня больше сил, а я их все оставила там. Так что не знаю, действительно ли позади всё тяжелое. Но знай твердо, что ты - всегда со мной, что ты — единственная любовь моей жизни. Тороплюсь кончать, скоро напишу большое письмо, это только привет, только маленькая весточка. Жду тебя очень. Приезжай, как только сможешь, мы поговорим с тобой, ты мне посоветуешь, стоит ли предпринимать что-нб. Будь добренький, вышли денег. У меня совсем сейчас ничего нет. Будь помилее с мамой. Я знаю, как это трудно! Письма, полученные от тебя - от 4.4, еще 2 апрельские. Не пиши мне, как скоро доходят до тебя мои письма, я и сама знаю. Обнимаю и люблю.

Алёнка

[На полях:]

Конверты и бумагу можешь присылать. На конвертах не пиши отправителя (на тех), что я тебе буду присылать.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

„ _1П>|~ ст. Ракпас Коми АССР

18 апреля 1942

Дорогие мои Лиля и Зина, ничего не знаю про вас уж Бог знает сколько времени и пишу так, на авось, потому что думается мне, что вы навряд ли остались в Москве. Но, в случае, если письмецо мое вас застанет, умоляю сообщить мне, известно ли вам что-нибудь о папе, маме Муре и Мульке. Я много-много месяцев ничего ни о них, ни о вас не знаю и безумно беспокоюсь. Почтовая связь здесь налажена очень хорошо, т.ч. ваше коллективное молчание, очевидно, никак нельзя отнести на счет почты. Очень, очень прошу вас написать мне, даже если что с кем и случилось, всё лучше, чем неизвестность.

Сама я жива, здорова, в полном порядке, работаю по-ударному, относятся ко мне все хорошо, одним словом, обо мне можете не бесПОКОИТЬСЯ

Итак, с нетерпением жду от вас ответа, крепко вас обнимаю и целую. Пишите!

Ваша Аля

Коми АССР, Железнодорожный район, ст. Ракпас, Комбинат ООС, Швейный цех

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

15 мая 1942

Дорогие мои Лиля и Зина! Так давно, с самого начала войны ничего о вас не знаю, что уж стала терять надежду узнать что-нб. И не писала вам, т. к. была уверена, что вы эвакуировались Наконец, после долгого, долгого перерыва, получила письмо от Нины и узнала,

что вы обе в Москве и всё такие же хорошие, как и прежде. И вот пишу вам.

Дорогие мои, ну как же вы там живёте все эти дни, и недели, и месяцы? Не могу передать вам, как мне обидно и горько, что именно в это время я не с вами, в Москве! И как я соскучилась по всем вам, по всем своим! От мамы и Мурзила известий не имею с начала войны, о папе просто ничего не знаю, от Мульки последнее письмо получила в октябре, и с тех пор тоже ничего. Очень прошу вас, если знаете адреса наших, пришлите мне, хорошо?

Также очень хочется мне узнать про Веру и её мужа, про Кота, Нютю¹, Нюру и Лизу², про милого Димку и про Валю³ - где кто и как? Если бы вы только знали, как часто вспоминаю всех и вся!

Сама я жива-здорова, чего и вам желаю (так домработница наших болшевских соседей⁴ начинала свои письма). Да, в данный момент желаю вам главным образом только этого — жизни и, поелику возможно, - здоровья. '

Остальное приложится.

Весна у нас по-настоящему начинается только теперь. Снег стаял совсем недавно, ночи, утра и вечера морозные, ещё выпадает снег, но тает моментально, а сегодня первый тёплый, хороший день, и в голубом, чистом небе красиво полощется красный флаг над нашим комбинатом. Живем мы здесь уже скоро год - от прежнего места жительства отъехали на каких-нб. 10—12 километров. Здесь очень просторно, много зелени, берёзки без конца — и этот кусочек жилой земли отвоеван у тайги. Часть построек воздвигалась ещё при нас, и весь наш посёлочек, и весь комбинат приятно поблескивают атласом свежеотёсанного дерева.

Есть у нас цеха — швейный, ремонтный, обувной, кирпичный, столярный, слесарный, предполагаются ещё и другие. Всё у нас своё — и кухня, и баня, и прачечная, и пекарня, словом — целый городок. Бытовые условия вполне приличные, а по нынешним временам и просто хорошие - в общежитиях прекрасные печи, зимой было тепло, производство тоже хорошо отапливалось, всюду электричество. Есть даже клуб и подобие спектаклей, иногда приезжает кино. Питание — приблизительно как до войны. Мы обеспечены горячим обедом, хлеб — по выработке. Работаю много и с удовольствием, хотя и устаю очень. Но не будь этой усталости — жилось бы совсем тоскливо. Только в работе — пусть она даже не совсем по специальности! — отвожу душу.

Очень мне хочется домой, хотя и не сообразишь теперь, где дом и где семья. Очень я обо всех соскучилась, стосковалась. Дорогие мои, на это первое, бестолковое письмо прошу ответить мне поскорее, мне так хочется узнать про вас и про наших и, если возможно, получить адреса.

Лиля, родненькая, напишите про Вашу работу, над чем работаете сейчас и с кем? Нина писала, что продолжаете заниматься с детьми⁵. Напишите поподробнее, всё мне так интересно. Зинуша, я так часто Вас вспоминаю! У меня с собой маленькое полотенце, суровое, с мережкой, Ваш подарок. Мои товарки делают красивые круже- З.М. Ширкевич ва, вышивают, и каждое мало-мальски красивое Начало 1930-х дело рук человеческих в здешней скудной жизни напоминает мне Вас, и Ваши работы, и наши вечера.

Когда я ещё была в Москве, то прочла — с огромным наслаждением - «Корень жизни» Пришвина⁶ - это значит, что на всём протяжении книги была с Лилей. Здесь у нас так убийственно тихо и так далеко от всего, что ещё можно воспринимать весну как таковую и умиляться пенью птиц.

Лилечка, у меня нет ни одной папиной карточки — если у Вас сохранились мои, то пришлите мне, хорошо?

Если можно, пришлите мне карточки — ваши и родных и, если есть, снимки того лета, что мы были вместе. Обнимаю вас, пишите, мои хорошие.

Ваша Аля

Позвоните Нине и попросите её, чтобы, когда она будет писать мне, то прислала бы мне свою карточку.

Коми АССР, Железнодорожный район, ст. Ракпас, Комбинат ООС, Швейный Цех

' Анна Яковлевна Трупчинская (1883-1971) - сестра отца А.С., преподаватель истории.

²Анна Александровна (1909-1982) и Елизавета Александровна (1910-2005) Трупчинские - дочери А.Я. Трупчинской. Анна работала в это время в обсерватории, Елизавета была аспиранткой Сельскохозяйственного института.

³ Речь идет о Дмитрии Николаевиче Журавлеве (1901-1991) и его жене -Валентине Павловне Журавлевой (1906-1999), певице.

⁴ Видимо, речь идет о «девочке Шуре», домработнице Клепининых. О ней Цветаева упоминает в записи 5 сентября 1940 г. (см.: Цветаева М. Неизданные письма. Париж: YMCA-Press, 1972. С. 630).

⁵ Е.Я. Эфрон ставила с детьми спектакли в Доме писателя, вела кружок художественного слова в Центральном доме художественного воспитания детей.

⁶ Так первоначально называлась повесть М М. Пришвина «Жень шень» (1933).

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

Ракпас, 30 мая 1942

Дорогие мои Лиля и Зина! Не так давно писала вам, с нетерпением жду ответа - не знаю, дошло ли до вас моё письмецо? Ужасно хочется мне узнать, как вы живете, что у вас слышно — ведь известий от вас не имею с самого начала войны, уже скоро год. Только благодаря Нинке недавно узнала, что вы живы, здоровы и в Москве, и мне так захотелось хотя бы письменно услышать ваш голос.

Лилечка, известно ли Вам что-нб. насчет Сережи?¹ Я пыталась навести о нём справки отсюда, но ответа пока не имею. Сами можете себе представить, как мне хочется узнать, что с ним, где он? Я очень о нем беспокоюсь.

На днях получила письмо от Мульки, из Куйбышева, и таким образом кое-что узнала насчет мамы² и брата, от которых тоже не имею известий с начала войны. Мулькино письмо очень меня обрадовало — я уж не знала, что о нем и думать. С ноября прошлого года уже все регулярно получали письма, только моя семья упорно молчала. И из-за этого молчания я чуть в самом деле с ума не сошла. Стала было такой вспыльчивой, такой нестерпимой злюкой, что никто меня не узнавал. А с тех пор, что получила первые весточки от Нины и от Мули, поуспокоилась и опять стала, как:

Оглянитесь, перед вами ангел кротости стоит, осыпает вас цветами, незабудку вам дарит, —

как было написано в Зинином альбоме.

Зинуша, дорогая, как-то Вы живёте? Напишите мне хоть несколько строк — я знаю, как Вы с Лилей долго собираетесь писать ответы на самые срочные вопросы, но, может быть, на этот раз по знакомству просто возьмётесь за карандаш и, не откладывая в долгий ящик, напишете мне.

Дорогие, есть к вам большая просьба — если возможно, пришлите чего-нб. почитать — журналов, газет, что найдётся. Центральных газет не получаем, и вообще насчёт какого бы то ни было чтения чрезвычайно слабо. И, если у вас есть карточки — Серёжи, мамы, брата, ваши собственные, м. б., даже мои, - пришлите, пожалуйста! М. б., у вас осталась часть моих фотографий, тогда это вам будет нетрудно.

Вчера и сегодня у нас, после самой настоящей зимы и почти без перехода, началось вдруг лето. Грянула самая наилетняя жара — а берёзки стоят абсолютно голые!

Между этой последней фразой и той, что пишу сейчас, прошло несколько часов, и за эти несколько часов берёзы зазеленели буквально на глазах. Вообще о северном лете (не говоря уж о зиме!) можно писать целые книги. Такого неба, звёзд, луны, солнца, как здесь, я в жизни никогда не видала. Это - баснословно красиво. Зимой наблюдала северное сияние, лунное затмение. Сейчас у нас уже белые ночи — на светлом, дневном небе красная и ужасно близкая луна.

Живу я, дорогие мои, неплохо, обо мне не беспокойтесь, только об одном прошу — пишите хоть по несколько слов, но почаще. Думаю о вас всех бесконечно много, с любовью, тоской и тревогой. Сама тоже буду писать почаще — навёрстывать потерянное. Не забывайте и вы меня.

Крепко-крепко обнимаю вас и целую.

Ваша Аля

' Сережей А.С. называла своего отца Сергея Яковлевича Эфрона. О его аресте (10 октября 1939 г.) она узнала во время следствия (сама А.С. была арестована 27 августа того же года), а о том, что 16 октября 1941 г. он был расстрелян, -только в 1956 г.

² С.Д. Гуревич не сообщал А.С. о самоубийстве матери. Вот что он пишет Е.Я. Эфрон 24 июня 1942 г.: «До сих пор я писал Але, - и моему примеру следует Мур, - что Марина совершает литературную поездку по стране. Все это, я знаю, ужасно дико. Но надо щадить душевные силы Аленьки...»

Е.Я. Эфрон u З.М. Ширкевич Ракпас, 13 июля 1942

Дорогие мои Лиля и Зина! Ваше письмо с известием о смерти мамы получила вчера. Спасибо вам, что вы первые прекратили глупую игру в молчанки по поводу мамы. Как жестока иногда бывает жалость!

Очень прошу вас написать мне обстоятельства её смерти — где, когда, от какой болезни, в чьём присутствии. Был ли Мурзил при ней? Или — совсем одна? Теперь: где её рукописи, привезенные в 1939 году, и последние работы — главным образом переводы — фотографии, книги, вещи? Необходимо сохранить и восстановить всё, что возможно.

Напишите мне, как и когда видели её в последний раз, что она говорила. Напишите мне, где братишка, как, с кем, в каких условиях

живет. Я знаю, что Мулька ему помогает, но — достаточно ли это? Денег-то я могла бы ему выслать.

Ваше письмо, конечно, убило меня. Я никогда не думала, что мама может умереть. Я никогда не думала, что родители — смертны. И всё это время - до мозга костей сознавая тяжесть обстановки, в которой находились и тот и другой, — я надеялась на скорую, радостную встречу с ними, надеялась на то, что они будут вместе, что, после всего пережитого, будут покойны и счастливы.

Вы пишете - у вас слов нет. Нет их и у меня. Только - первая боль, первое горе в жизни. Всё остальное — ерунда. Всё — поправимо, кроме смерти. Я перечитывала сейчас её письма — довоенные, потом я ничего не получала — такие живые, домашние, такие терпеливые... Боже мой, сколько же человек может терпеть, и терпеть, и ещё терпеть, правда, Лиля, а потом уж сердцу не хватает терпения, оно перестает биться. Напишите мне про мамины рукописи — это сейчас самое главное.

Крепко обнимаю вас и целую обеих. Жду от вас писем. Благодарна вам бесконечно за всё то добро, которое мы все от вас видели.

Ваша Аля

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

23 июля 1942

Дорогие мои Лиля и Зина, писала вам два раза с тех пор, что получила ваше письмо с известием о смерти мамы. Не знаю, дошли ли до вас мои письма. Ещё раз повторяю вам большую мою благодарность за то, что вы всё же решили сообщить мне об этом. Родные мои, я всегда предпочитаю знать. И недаром говорит пословица: «много будешь знать — скоро состаришься». Сколько у меня теперь седых волос!

В каждом письме задаю вам один и тот же вопрос: знаете ли вы, что с мамиными рукописями? Очень прошу ответить. И ещё прошу — если есть какие-нб. фотографии — мамы, папы, брата, мои собственные, пришлите, у меня тут только две карточки мамы с братом.

От Мульки получаю известия более или менее регулярно, знаю, что и вам он написал. Он как будто бы собирается, если удастся, съездить на месяц в Москву. Вот бы хорошо. Я бы тоже очень хотела, но пока не могу! Но всё же не теряю надежды. Обо мне не волнуйтесь, родные мои. Я нахожусь в полной безопасности, работаю, сыта — значит — жива. Что эта жизнь, особенно по нынешним временам, никак меня не удовлетворяет, вы и сами знаете. Не могу сказать, как мне больно и обидно, что всё это время я была не с мамой, не с вами, что была не в состоянии вам помочь. Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я несла бы часть её креста, и он не раздавил бы её. Но всё, что касается её литературного наследия, я сделаю. И смогу сделать только я.

Родные мои, переживите как-нибудь всю эту историю, живите, -как мне хочется отдать вам все свои силы, чтобы поддержать вас. Но сейчас я ничего не могу сделать. Зато потом я сделаю всё, чтобы вы были спокойны и счастливы. И так будет.

Напишите мне про родных — Мишу¹, Веру, Кота, Нюру, Лизу, известно ли что о Сереже, пишут ли Ася и Андрей?² Что с Андреем? Ему уж пора быть дома - или на фронте. Что Дима и Валька? Напишите!

Обнимаю вас и целую, родные мои.

Ваша Аля

¹ Речь идет о муже В.Я. Эфрон Михаиле Соломоновиче Фельдштейне.

² Анастасия Ивановна Цветаева (1894-1993) - сестра М.И. Цветаевой. Была арестована 2 сентября 1937 г. и в 1942-м находилась в заключении. Андрей Борисович Трухачев (1912-1993) - сын А.И. Цветаевой. Был арестован одновременно с матерью в Тарусе вскоре после окончания архитектурного института. В 1937-1942 гг. также находился в заключении, летом 1942 г. мобилизован и как инженер-строитель направлен в Архвоенстрой.

З.М. Ширкевич

5 августа 1942

Дорогая моя Зина, получила сегодня Ваше письмо от 14.7, отвечаю немедленно. Спасибо Вам и Лиле, родная, за вашу любовь, память, за ваше большое сердце. Дня два тому назад отправила вам маленькую записочку с двумя рисуночками¹. Вы, верно, её уже получили. Боюсь, что в тот же конверт случайно попал черновик моего заявления в Президиум Верховного Совета — если да, не удивляйтесь. Моя рассеянность безгранична, вместо того, чтобы положить названный черновик в пустой конверт, я, видимо, сунула его в письмо — не то к вам, не то к Мульке.

Сердце моё, мысли мои рвутся к вам. Вас обеих, всю вашу жизнь в эти страшные дни и месяцы я представляю себе так, как если бы разделяла её с вами². Много-много думаю о вас, и ужасно хочется помочь вам, снять с вас часть всех этих внеплановых тягот — но, к сожалению, я совсем беспомощна, могу только думать о вас да писать вам.

Моя жизнь идёт всё по-прежнему, так же и там же работаю, работа не тяжёлая, я свыклась с ней. Вы беспокоитесь о моих лёгких, но производство не вредное, скорее наоборот — мы производим зубной порошок, и от меня приятно пахнет мятным маслом, а хожу я в белом халатике, как медсестра. Я рада, что работаю теперь не на швейной машине, — мне гораздо легче, меньше устаю, чувствую себя лучше.

I ОМ)|САМ US'iv

ей «- l» •

cuC UgAfrM* o.ni • Qyc л/> -

■£Г

hA WLK* t4 йл>

fA'k

r

Hmim 6бАиЛ

1T11U1

«-ЬС.’’ C.

_

Письмо А. Эфрон от 1 августа 1942

Отчего вы ничего не пишете мне насчёт Димки? Мне очень за него тревожно — что он, где? Напишите, пожалуйста. Грустно мне было узнать о смерти маленького своего племянника³, какой он был славный и странный мальчик - как, впрочем, и все мальчики в нашей семье. Я помню, как любила его Лиля.

Очень прошу вас, дорогие, написать мне про мамины рукописи — пишу вам об этом в каждом письме, прислать адрес брата и, если есть, фотографии, кроме того, напишите, что известно вам про Андрея и Асю. Как обидно, что Асе не пришлось увидеться с мамой!

Мамину смерть как смерть я не осознаю и не понимаю. Мне важно сейчас продолжить её дело, собрать её рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать всё о ней, что помню,— а помню бесконечно много. Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе своё большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы её, чем я. Я не верю, что нет больше её зелёных глаз, звонкого, молодого голоса, рабочих, загорелых рук с перстнями. Не верю, что нет больше единственного в мире человека, которого зовёшь мамой. Но на всё это не хватает слов, вернее - трудно писать об этом так, как пишу я это письмо - наспех, за обшим столом в общежитии. Об этом я впоследствии напишу книгу, и тогда хватит слов и все слова встанут на место.

От Мульки и Нины получаю письма не особенно часто, но регулярно. Я очень люблю их обоих и очень рада, что оба они оказались друзьями на высоте, друзьями в тяжёлые дни. И Серёжа и мама также очень любили их, да и вы к ним относитесь неплохо.

Ужасно мне надоело здесь, в глубоком тылу. Ужасно силой судеб оставаться в стороне, когда гитлеровские бандиты терзают нашу землю. Все наши горести — их вина. Не знаю, помогут ли мои заявления, но почему-то надеюсь.

Крепко обнимаю и целую обеих. Пишите.

Ваша Аля

¹ Видимо, речь идет о письме от 1 .VIII. 1942 г.

² В письме Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич от 1.VIII.1942 г. А.С. пишет: «...недавно видела в кино Москву и разбитый памятник Тимирязеву - какой ужас, ведь вы так близко!» Они жили в доме № 16 по Мерзляковскому пер., недалеко от Никитских ворот, где стоял памятник Тимирязеву, пострадавший во время бомбардировки.

³ По дороге в эвакуацию из блокадного Ленинграда А.Я. Трупчинская с тяжело заболевшими внуками Мишей Седых (р. 1934) и Сашей Прусовым (1939 — 1941) была снята с эшелона в Котельниче; в местной больнице младший мальчик умер.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич Ракпас, 17 августа 1942

Дорогие мои Лиля и Зина, пользуюсь нашим выходным, чтобы написать вам несколько слов. Недавно получила Зинино большое письмо, которое очень обрадовало меня. Спасибо вам за вашу любовь, память, чуткость. Очень люблю вас обеих, очень мечтаю вновь увидеть вас, я так по вас соскучилась! Я ничего не написала Зине по поводу её утраты¹. Да вы сами понимаете, что ни писать, ни говорить по этому поводу нельзя, вернее - можно, только потом, когда мы, наконец, встретимся и сможем крепко обнять, поцеловать друг друга. Всё это более чем горько, более чем обидно. Смерть - единственное непоправимое.

Живу я всё по-прежнему. Так же встаю в 5 ч. утра, в 6 выхожу на работу, перерыв от 12 до 1 ч., кончаем в 7. Прошла уже пора, странная пора белых ночей. Казалось, именно в такую пору библейский герой приказал солнцу остановиться - и всё замерло. Теперь - обычные летние ночи, тёмные и короткие. Лето-то уж кончается. Была как бы долгая весна, и сейчас же за ней — осень. Деревья, длинные наши «пирамидальные» берёзки, вот-вот пожелтеют, так и чувствуется, что уже последние дни стоят они в зелёном уборе. За это лето мне удалось три раза сходить в лес по ягоды. Ходили бригадами по 25 человек. Лес — не наш, почва — болотистая, ягоды — черника (разливанные моря, всё черно!), морошка, брусника, клюква. Но в лесу — тихо, как в церкви, и вспоминаются все леса, в которых я бывала. В которых мы бывали с мамой. В первый раз, что я попала в лес, — 12 часов на воздухе (впервые за три года!), я буквально заболела от непривычного простора, солнца, от необычности такой, по сути дела, привычной обстановки. Последующие два раза было просто очень приятно.

О работе своей уже писала вам — работа легче, чище и приятней предыдущей. Сейчас работаю на производстве зубного порошка, пропахла мятой и вечно припудрена мелом и магнезией.

Окружающие люди относятся ко мне очень хорошо, хотя характер мой — не из приятных, м. б. именно потому хорошо и относятся. Я стала решительной, окончательно бескомпромиссной и, как всегда, твердо держусь «генеральной линии». И, представьте себе, меня слушаются. Есть у меня здесь приятельница², с к<отор>ой не расстаёмся со дня отъезда из Москвы. Она — совершенно исключительный человек и очень меня поддерживает морально. - Лилечка, Вы уже давно обещали мне прислать карточки. Сделайте это, если Вам не трудно. Видаете ли Мульку? Известно ли что про Серёжу, Асю, Андрея? Лиля, если паче чаяния будет какая-нб. оказия ко мне, пришлите мне, пожалуйста, верхнюю кофточку вязаную, просто кофточку вязаную, юбку и блузку, белья и чулки (всё это должно быть в моём сундуке) — да, и резинки, а то я обносилась окончательно. Хорошо бы ещё и платок, а то впереди такая холодная зима! Хотя вряд ли такая оказия представится.

Крепко обнимаю и целую вас обеих.

Ваша Аля

' В блокадном Ленинграде умерли от голода мать З.М. Ширкевич Ольга Васильевна и сестра Антонина Митрофановна, по дороге в эвакуацию - десятилетняя дочь Антонины Митрофановны Галя.

г Тамара Владимировна Сланская (1906-1994) - в 1925-1929 гг. была работником советского торгпредства в Париже. По возвращении в СССР жила в Ленинграде, работала в Совторгфлоте, училась на факультете иностранных языков Гос. педагогического института им. А.И. Герцена, пела в самодеятельности. Перед самым арестом была приглашена на роль Снегурочки в одноименной опере А.Н. Римского-Корсакова в Ленинградский Малый оперный театр. Арестована в тот же день, что и А.С., - 27 августа 1939 г. Во время следствия ее настойчиво расспрашивали о С.Я. Эфроне и его дочери, которых она не знала. А.С. расспрашивали о Сланской, пытаясь «сшить дело» о шпионской группе. Впервые они увидели друг друга, когда их отправляли из Бутырской тюрьмы на этап. Вместе проделали долгий, тяжелый путь к Севжелдорлагу, вместе устроились на соседних нарах в лагере на Княжпогосте. А.С. очень страдала от голода, и ТВ. находила возможность делить с нею свою пайку. В ней, маленькой, хрупкой, были непоказная сила, доброта и благородство. В лагере ее называли, как говорила при мне (Р.В.) А. Эфрон, «наша совесть».

Е.Я. Эфрон

21 августа 1942

Дорогая моя Лилечка, получила Ваши открытки от 8-го и 3-го VIII. Известие о том, что мамины рукописи целы, обрадовало меня невероятно. Не могу передать Вам, до какой степени благодарна Вам за них - и за неё. То, что Вы пишете мне о Мурзиле, меня не удивляет, хотя мне и кажется, что многое Вы преувеличиваете. Его письмо к Муле, пересланное мне, огорчило меня и удивило невероятной практичностью и расчётливостью, а также полнейшим отсутствием мамы, она как бы действительно умерла в нём! Но я Мурзила знаю давно и хорошо и знаю, что никто не способен забраться в самую глубину мальчишьей души. Ну, обо всём поговорим, когда, Бог даст, встретимся. Письма со стихами, о к<отор>ом Вы пишете, я не получила ещё.