История жизни, история души. Том 1

У меня всё по-прежнему - работаю, здорова, рвусь ко всем вам. Чувствую, как вы измучены и устали, несмотря на самые оптимистические ваши письма. Слишком хорошо вас всех знаю, да и обстановку учитываю. Как мне хочется наконец увидеться с вами! - Пишет ли Нине Юз?

Крепко, крепко целую вас обеих.

Аля

Ракпас, 25 августа 1942

Дорогая Лилечка, дорогая Зинуша, получила вчера Лилину открытку, где она ещё раз подтверждает существование маминых рукописей и, хоть несколько слов, рассказывает о своей работе. Я очень рада, что вы мне пишете [часть текста утрачена] я соберу всех вас вместе, в один прекрасный день или вечер, тогда я действительно окажусь «дома». Я удивлена, что Лиля не получает моих писем, я пишу часто, хоть по несколько слов, хотя писать особенно нечего, всё убийственно по-прежнему, и, в общем, всё неплохо. Послезавтра будет ровно три года, что я в последний, действительно в последний раз видела маму'. Глупая, я с ней не попрощалась, в полной уверенности, что мы так скоро с ней опять увидимся и будем вместе. Вся эта история, пожалуй, ещё более неприятна, чем знаменитое «Падение дома Эшер» Эдгара По — помните? Это не По, это не Шекспир, это — просто жизнь. В общем-то, мой отъезд из дому — глупая случайность, и от этого ещё обиднее.

Ну, ладно. Здоровье мое неплохо, лучше, пожалуй, чем раньше. Первое время, первые месяцы, даже, в общем, первый год здесь, на Севере², мне было довольно тяжело в непривычной обстановке, после того уединения, в котором я находилась последние полтора года в Москве³. Я всё, всё время хворала, температурила и всё время работала. А теперь приспособилась, да и работа легче последние три месяца. Окружающие относятся хорошо. Бытовые условия вполне приличные, ибо наш комбинат — образцово-показательный. Но как-то скучно обо всём этом писать, хочется домой, вот и всё. Мне ещё тоскливее на душе, чем раньше, из-за того, что творится на свете, и полной невозможности именно сейчас работать продуктивно и быть полезной.

Крепко-крепко целую вас, дорогие мои, и с нетерпением жду обещанных фотографий. Буду иметь возможность переснять их — есть фотолаборатория. Пишите и, если какие неприятности, — не скрывайте, раз на самом деле любите меня.

Ваша Аля

' То есть в день ареста.

² Из московской тюрьмы в лагерь на станцию Ракпас А.С. прибыла 16 февраля 1941 г.

³ Имеется в виду тюрьма.

Ракпас, 3 сентября 1942

Дорогая Зинуша, получила Вашу открытку от 17.8, спасибо, что не забываете. Каждое письмо, каждая весточка — такая радость!

Часто-часто перечитываю мамины письма и всё не могу себе представить, что больше никогда не открою конверта, надписанного таким родным, таким живым её почерком. Она не выходит у меня из головы, а говорить о ней — не с кем.

Живу и работаю по-прежнему. Некоторое — приятное — изменение в нашей судьбе принесло введение 10-ти часового — вместо 12-ти часового — рабочего дня. Остается побольше времени для сна, для своих мелких делишек, штопки, стирки. Со всем этим ужасно хочется домой. Очень тоскливо на сердце, тяжело. Муру писала, от него пока ничего не имею, кроме письма, ещё мартовского, Мульке, которое он и переслал мне. И за него очень беспокоюсь. У нас тоже было холодное лето, я даже не заметила, что оно прошло. Жалко, что так идёт время.

Теперь уже деревья пожелтели, уж небо осенью дышало. Необычайное здесь небо. Только с ним говорю о маме.

Крепко, крепко целую вас обеих. Пришлите карточки, вы же обещали!

Ваша Аля

З.М. Ширкевич

Ракпас, 21 сентября 1942

Дорогая моя Зинуша, только что получила Ваше большое письмо, где Вы рассказываете про маму. Спасибо Вам большое, больше всяких слов, за письмо - и за всё. Родные мои, передать вам не могу, как мне тревожно за мамин архив — я всё пишу и пишу Мульке на этот счет, — что я могу сделать ещё отсюда? Но всё же, как ни тревожно, как ни тяжело на сердце за труд всей маминой жизни, не могла удержаться от смеха, узнав, что мама (милая!) не могла найти ничего лучше, кроме сумасшедшей и паралитика¹, чтобы охранять её архив и библиотеку! Остальные вещи - в конце концов Бог с ними, ибо рукописи и книги для неё были дороже всего. Я не сожалею о носильных вешах, хотя были среди них такие, что я сохраняла бы всю свою жизнь, как память о маме - в частности те кофточки, которые я ей вязала, когда сама была ещё тринадцатилетней девочкой, и с которыми она никогда не расставалась, которые носила всегда... Но то, что я никак не могу понять, перед чем я совершенно теряюсь, это перед продажей маминых, действительно составлявших неотъемлемую часть её самой, её живой, вещичек, безделушек, которые для неё не были безделушками. Серебряные кольца, цепочки, браслеты, не имеющие никакой денежной ценности, но огромную ценность семейную, человеческую — как у брата рука могла подняться! Я просто в каком-то недоумении, честное слово, из-за этой всей истории с вещами, — как курица, высидевшая ворону! Но ни о чем судить не хочу, и его не хочу судить так издалека, и зная так мало. Выглядит это распродажа крайне несимпатично (вы меня прекрасно понимаете, дорогие, и говорю не о вещах вообще, а о вещах в частности, о какой-то горстке вещей, реальной ценности не имеющих, но с которыми не рассталась бы никогда (особенно имея возможность кое-что привезти к вам), а если бы и рассталась, то скорее бы подарила, бросила, сожгла, но не продала'.)

Ну ладно, довольно об этом. Я так радуюсь вашим весточкам, хотя радостного в них мало, да и какая может быть радость в эти страшные дни! Кажется, писала вам о том, что подала в Президиум Верховного Совета ходатайство о пересмотре своего дела, и, хотя надежды на хороший исход у меня мало, все же надеюсь. Так мне хочется выбраться отсюда, чтобы ещё принести какую-то реальную помощь родине! — И своей семье также, вам в первую очередь, мои дорогие.

18-го сентября был мой день рожденья. Здешние мои подруги и товарищи подарили мне много подарков и подарочков, получила я чудесную записную книжку, большую, с переплётом, на котором вытиснены мои инициалы, кисет с табаком и такой книжечкой, где спички и бумажка, бархатную чёрную подушечку с двумя жёлтыми утятами и мухомором, коврик с белым мишкой, очаровательным! — кусок туалетного мыла, и вообще много кое-чего. Но, к сожалению, из дому не получила ни одного письма, и это слегка испортило мне настроение. Не знаю, отчего пришла мне такая фантазия, именно в этом году «праздновать» своё рожденье, но так вот захотелось, так и сделали.

Боже мой, сколько вас можно просить о том, чтобы вы прислали мне фотографии, ведь кое-что из карточек у вас сохранилось, а мне так хочется хоть одним глазком взглянуть на то, что было, на тех, что были, да и на самоё себя, какая я была - т. к. я изменилась очень, и сейчас даже как-то не верится, что это — я. Очень и очень, ещё и ещё прошу вас об этом, дорогие, вы же сами знаете, как это дорого, ценно! И, конечно, простите меня за то, что я такая нудная, и всё пристаю с поручениями и просьбами, вот и вся помощь, что вы от меня видите - пока что.

Живу я по-прежнему - дни идут за днями. Вокруг нашего забора отцветает золотая, великолепная осень, на которую больно смотреть. На всё, на всё решительно - больно отзывается сердце. Но оно же чувствует и верит в то, что дальше будет хорошо, что будут ещё светлые, радостные дни, - годы!

Крепко, крепко обнимаю вас обеих, крепко крепко целую, всем сердцем всегда с вами.

Ваша Аля

' Речь идет о Борисе Александровиче Садовском и его жене.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич Ракпас, 11 октября 1942

Дорогие Лиля и Зина! Довольно давно не писала вам, а от вас получила две фотографии — мамину и ту, где мыс Мурзилом на помосте для нырянья. Большое спасибо вам обеим. Это было очень приятно. Мулька пишет мне реже, вероятно, очень занят, а от Мурзила письма приходят регулярно, и, как правило, — письма очень умненькие. Лилечка, у Вас там остались папины вещи, кое-что из них нужно продать для Мурзила, принимая во внимание, что вещи — восстановимы и что мальчишке, который вот-вот будет призван на фронт, необходимо обеспечить нормальное существование. Речь идет, конечно, о вещах новых, т. е. имеющих ценность объективную, а не семейную. Я написала Мульке насчёт своих вещей, но они все порядочно потрёпанные, и навряд ли удастся что-нб. на них выручить. В общем, всю эту операцию следовало бы поручить Мульке, а Вас лично я бы только попросила выбрать из папиных вещей то, что там наименее папино и наиболее магазинное. Я бы, конечно, не затрагивала ни этого вопроса, ни этих вещей, если бы не военное время. Не сегодня-завтра Мурзил попадет на фронт, и неизвестно, увидим ли мы его. Поэтому и хочется, чтобы последний его ученический год прошел бы для него без всяческих материальных забот. Оказывать ему какую бы то ни было помощь отсюда я не в состоянии, т. к. зарабатываю настолько мало, что об этом и говорить не стоит - мне-то хватает, т. к. я — на всём готовом, но вообще-то зарплата ерундовская.

Вы не сердитесь на меня за то, что я касаюсь этих дел, но по Муль-киным намекам я догадалась, что на Мурзилином фронте не всё благополучно. Ну, ладно.

У меня всё идет по-прежнему. Налаживается новое производство, которое очень меня интересует, — игрушечное. Игрушки делаются из отходов швейного цеха — тряпья, ваты, тряпьё превращаем в пластмассу для кукольных голов, в частности, а из ваты, которую я превращаю по изобретенному мною способу тоже в своего рода пластмассу, делаются очаровательные ёлочные украшения. Мне ужасно жаль, что вы не можете на них посмотреть, они бы вам действительно понравились. Я писала уже вам, что нашим драмкружком руководит режиссёр Гавронский', которого Вы, Лиля, должны помнить, т. к. он Вас прекрасно помнит, равно как и всех артистов Завадского². Он — человек одарённый и культурный, работать с ним приятно, ибо эта работа что-то даёт. Первый наш спектакль — две ерундовских пьески и одна не ерундовская («Рай и ад» Мериме, знаете?) прошли с небывалым у здешней публики успехом. Оформление (по принципу «из ничего делать чего») — моё. Снисходительный режиссёр нашёл у меня «настоящий драматический дар» и сулит мне роль Василисы в «На дне». Я её когда-то играла, но была, как говорится, молода и неопытна, с неопределившимся ещё характером, и роль делала наугад, на слух и на ощупь. Теперь — не так, я чувствую, что внутренне доросла. Как бы не перерасти, чёрт возьми!

Дни стоят великолепные, и ночи тоже. Днём - всё голубое, даже снег, ночью — всё чёрное, даже снег. А такое звёздное небо, как здесь, не над каждой страной бывает. Слежу за тем, как передвигаются и перемещаются созвездия - Орион, например, летом пропадает вовсе и возвращается лишь поздней осенью. Это — одно из моих любимых созвездий, совершенно правильное. Жаль только, что в карте звёздного неба перестала ориентироваться - позабыла. А ребёнком знала её настолько прилично, что вряд ли было что, видимое простым глазом, чему я не знала бы названия.

Вновь появилось северное сияние — оно, между прочим, гораздо менее красиво, чем я представляла себе по сказке Андерсена «Снежная королева».

Ответа из Президиума ещё не получила, но по срокам он должен прибыть вот-вот. Вряд ли он что-нб. изменит в моём существовании. Лилечка, а где Пастернак?³ Вы про него ничего не писали, а я, кажется, не спрашивала.

Если будет минуточка времени, напишите мне о своей работе, давно Вы мне ничего о ней не сообщали.

Пока крепко, крепко целую обеих, жду известий.

Ваша Аля

' Александр Иосифович Гавронский (1888-1958) происходил из семьи богатейших чаеторговцев Высоцких. За революционную деятельность был приговорен царским судом к смертной казни, бежал за границу. Окончил философский факультет Марбургского и филологический Женевского университетов, а также Институт Ж.-Ж. Руссо. Автор работ «Логика чисел» и «Методологические принципы естествознания». В 1916-1917 гг. работал режиссером Цюрихского и главным режиссером Женевского театров. По возвращении в Россию в 1917 г. был режиссером Незлобинского театра, а затем ответственным режиссером Гостеатра-студии им, Шаляпина. Один из первых режиссеров советского кино. Арестован в 1935 г.

² В 1924 г. молодой режиссер Юрий Александрович Завадский (1894-1977) с группой из шести актеров, в числе которых была и Е.Я. Эфрон, ушел из Студии Е.Б. Вахтангова и начал строить новый театр. В 1924-1931 гг. Е.Я. Эфрон была режиссером этого театра и педагогом студии при нем. В 1931 г. из-за тяжелой болезни ей пришлось выйти на инвалидность.

³ 14 октября 1941 г. Б.Л. Пастернак выехал в Чистополь к семье, но с конца сентября по 26 декабря 1942 г. находился в Москве по издательским делам.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич Ракпас, 12 апреля 1943

Лиленька и Зина, родные мои, пишу вам наспех, чтобы письмо поспело к именинам¹. Как бы хотелось встретить их вместе с вами и как следует отпраздновать, радостно, по-весеннему.

Весна и у нас чувствуется, снег осел (не осёл, вы сами догадались!) - и почернел, ночью подмораживает чуть-чуть слегка, а днём на солнышке тает. Дальний лес насторожился, чувствует весну. Месяц совсем молодой, такой тоненький, такой хорошенький, остророгий. Вот месяц я люблю, а луну — нет, таким от неё для меня веет холодом, даже в летнюю жару. И свет у неё не настоящий. Она для меня как постоянное напоминание о смерти — душу леденит.

Живу без перемен. Всё живу, всё надеюсь на что-то хорошее. И верю, что хорошее будет ещё. А что касается каждого сегодняшнего дня — знаю, что бывает лучше, но что бывает и значительно хуже, и не унываю.

Хочется вас всех видеть очень, хочется говорить с вами, утешить, когда грустно, и рассмешить даже, ибо этой способности я ещё не утратила. Я ведь ещё очень весёлая, родные мои, узнав много горя, я всё равно не разучилась смеяться и даже радоваться. И это мне помогает вынырнуть из любого убийственного настроения.

Родные мои, целую вас нежно-нежно обеих, всем сердцем всегда с вами.

Пишите мне - ведь от вас так давно ничего нет, да и от Нинки тоже.

Простите за краткость и несуразность, тороплюсь, следующее письмо будет большое и подробное.

Обнимаю вас.

Ваша Аля

' Именины Е.Я. справлялись 7 мая и 18 сентября.

Ижма, 26 декабря 1943

Дорогой мой Мурзил, не писала тебе целую вечность, и от тебя за всё время получила только одно письмецо, да на днях вернулось мне на Каменку одно посланное мною тебе месяца 4 тому назад, ещё в Ташкент, письмо. Только от Нины узнала, что ты жив, приблизительно здоров и работаешь на заводе. Новая страница в твоей биографии. Что касается меня, то я наконец выбралась с чудесной Каменки, которую ввек не забуду. Выбиралась я оттуда целый месяц — 26 ноября прибыл на меня наряд в Княжпогост или, выражаясь по-почтовому, в посёлок Железнодорожный. И вот с тех пор я всё ехала - с сельхоза Каменка до станции Каменка и обратно. То вытряхну сено из матраса, то опять набью. То соберу вещи, то опять разложу. Издергалась до крайности, совсем перестала спать, бегала ко всем начальникам и заместителям, молилась всем богам и святым, и наконец уехала, как всегда бывает — неожиданно, прямо с работы, в мокрой одежде и обуви. Ехала в самом настоящем поезде, на самой верхней полке, с ещё двумя девушками (каменскими) и с бойцом, а вокруг дремала коми-молодёжь, белокурые ребята, будущие ученики военной школы. Они шли пешком 600 километров до поезда, из самых глубин Коми-республики, и как сам себе представляешь, намерзлись и устали, а поэтому спали, как убитые. Я ехала, радовалась и мечтала, что еду домой. А ведь должен настать и этот день, правда?

Г.С. I'п

На обороте его рукой:

• Ташкент. Ноябрь 1942-го. Але от Мура».

В общем пока что я осталась на полдороге, между небом и землёй, между Каменкой и Княжпогост, в Ижме. Прибыла туда вчера 25 декабря - помнишь наши ёлки ? а сегодня вышла на работу с бригадой плотников. Где, где только не приходится работать! Через несколько дней рассчитываю тронуться в Княжпогост. Пиши по адресу Ж. Д. район, Поселок Железнодорожный, ЦОЛП, мне. Мульке передай, что за 4 месяца имела от него только 2 открытки, а писала ему постоянно. Нине передай, что получила от неё письмо и открытку, ответила немедленно. Жду с огромным нетерпеньем весточек от всех. Не могу тебе передать, как я рада, что уехала с Каменки — у меня

*Zl°„^P£^{c ПЛ}'⁴-^{A Главное}’^что к дому ближе. Мульке скажи, чтобы он

к^КССШе ’ ^Н1^{3абывал ее}- ^{И пусть} пришлёт, если можно, немного д нет. Крепко тебя обнимаю и люблю, привет всем.

/На полях:/

Только об одном сейчас мечтаю — ' Так называл иногда С.Д. Гуревич А.С.

Твоя сестра Аля как бы мне здесь не застрять.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

1 сентября 1944

Дорогие мои Лиля и Зина! Давно не писала вам и от вас очень давно ничего не имела. Получила от Зины открыточку давным-давно, после письма от 4-го июля от вас, от Нины и от Мульки ничего не получала. Такое всеобщее молчание бесконечно меня беспокоит. За полгода от Мульки получила одну открытку, два письма - ведь это действительно чересчур мало, на него совсем не похоже. Что там у вас делается? Очень-очень прошу писать хоть изредка, держать меня в курсе ваших событий. Я надеюсь, дорогие мои, что все вы живы, если даже и не здоровы. Я ведь знаю - здоровых у нас в семье нет! Ещё и ещё раз спасибо за присланное. Всё дошло, и, конечно, всё пригодилось. Только ужасно жаль, что не прислали мне ничего из литературы, о к<отор>ой я просила и без которой мы пропадаем. Зина обещала какой-то альбом Родена, но и его не видать на горизонте. В первый раз в своей жизни я нахожусь в таком бедственном — в плане чтения и рисовально-письменных пособий — положении. Сейчас пишу, п. ч. на несколько минут дорвалась до ручки и чернил, вот и тороплюсь, как на курьерский.

Чувствую себя значительно лучше¹, целый месяц каждый день пила помногу молока, покупала масло и очень поправилась. Стала почти круглая, во всяком случае все мои острые углы закруглились. Работаю ужасно много, гораздо больше, чем от меня требуют, но иначе не могу, да и время идёт гораздо скорее. За работу свою каждый месяц получаю премии и благодарности, несмотря на свои седые волосы, чувствую себя девчонкой. Первой ученицей в классе.

Обо всех вас очень тоскую, с каждым днем всё больше и глубже. И всё больше и глубже ощущаю своё сиротство и одиночество. Только мама была способна объединять семью, даже рассыпавшуюся, а теперь её нет, нет и «дома». «Дома» — это там, где мать. А теперь дома нет.

Людей кругом много, со всеми ровно-хорошие отношения. Товарищей много, друзей нет. У меня их и раныне-то было немного, а в этой обстановке и вовсе нет. Увы мне, я чересчур требовательна и, да простит меня Бог, чересчур умна!

Напишите мне, что с Мулькой, где он, если что с ним случилось, не скрывайте. От него нет ни слова, ни звука уже третий месяц. От Мурзила получила за всё время одну записочку, на мои письма ответа нет.

У нас здесь есть довольно захудалая карта Франции, я могла все эти дни следить за событиями. До чего всё это интересно! И до чего же мне обидно, что никак я не могу в этих событиях участвовать, как и сколько я ни работаю, мне всё кажется, что я сижу без дела, что нужно ещё больше, ещё лучше работать. Пишите мне, дорогие мои. Большой всем привет - Нине, Мульке, Диме.

Крепко вас целую и за всё благодарю.

Ваша Аля

Пришлите что-нб. читать — пусть старые газеты, журналы, а то я совсем одичаю!

¹ Т.В. Сланская рассказывала мне (Р.8.): «Весной 1943 г. Ариадну Сергеевну вызвали в лагерное управление и предложили ей стать “стукачкой” - она отказалась. Тогда ее перевели на Крайний Север в штрафной лагпункт. Условия там были тяжелые: работа на лесоповале без выходных, предельно скудные нормы питания. Аля очень похудела, стала, сильно кашлять. Я участвовала в агитбригаде, обслуживавшей всю огромную территорию Севжелдорлага; перевозили нас в тех же вагонах, что и вольных. Как-то, когда не было поблизости охраны, мне удалось попросить у кого-то из вольных конверт и написать ее мужу, адрес которого я знала на память: “Если Вы хотите сохранить Алю, постарайтесь вызволить ее с Севера”. И довольно скоро ему удалось добиться ее перевода в Мордовию, в Потьму. Там расписывали ложки-плошки, а ведь она была художницей».

А.И. Цветаевой ¹

1 октября 194<4>

Асенька, родная моя, твоё письмо мне передали на рассвете, было ещё слишком темно, чтобы его прочесть, и я шла 3 кил<ометра>, держа его в руке, как птенца, радуясь как безумная, что раз письмо, значит, ты жива. О маминой смерти я узнала так же, как и ты! Так же писала и писала без конца, и муж, и Лиля отделывались неопределенными, но правдоподобными фразами, пока наконец не написали мне всё. На всё это, Ася, слов нет. Будут ли когда-нибудь — не знаю. Знаю только одно — всё выстраданное, разбитое, исковерканное, всё оказалось ерундой. Осталось одно-единственное неисправимое, неизлечимое, неискоренимое горе — мамина смерть. Она со мной, во мне, всегда — как моё сердце.

А ещё потом я получила её где-то залежавшиеся письма, а её уже не было в живых, но я не знала этого. В конце августа 41 г. несколько дней подряд мне среди стука и гула швейн<ых> машин нашей мастерской всё чудилось, что меня зовут по имени, так явственно, что я всё отзывалась. Потом прошло. Это она звала меня. Мы с тобой будем жить и встретимся. По кусочкам, клочкам, крошкам, крупицам мы соберём, воссоздадим всё. В памяти моей - всё цело, неприкосновенно. Целый мир. Я расскажу тебе всё. Обнимаю тебя. Твоя Аля.

¹ Оригинала этого письма А.С. Эфрон А.И. Цветаевой в РГАЛИ нет. Однако копия его приведена А.И. Цветаевой в недатированном письме к Б. Пастернаку (1945?) (Фонд А.Е. Крученых, № 1334. Оп. 1, Ед. хр. 832. Л. 23 об.-24). Письма 1944-1946 гг. адресованы в ИТЛ ст. Известковая Дальневосточного края.

А. И. Цветаевой

5 октября 1944

Родная Асенька, моё к Вам письмо постигла неприятная участь, его украли вместе с бумажником у товарища, к<отор>ый должен был его отправить. Очень жаль, т. к. писала его долго, подробно, каждый день понемногу. А времени так мало, оттого что день всё короне, а с освещением дело обстоит [2 слова утрачены], трудно писать³³. Пишу сейчас в перерыв на работе, наспех, главным образом, чтобы сказать Вам, что получила Ваше письмо, 2 открытки и телеграмму ко дню рождения (получила её 20 сент<ября>). Но всё [утрачены 2,5 строки] чувствую себя лучше, чем в первое время, после болезни поправилась [1—2 слова утрачены]. Работаю по специальности [2-3 слова утрачены], ем до одури, потому что [утрачено 1,5 строки] вороны. Но думать [1—2 слова истёрты] не творчески, то [1 слово истёрто], как облака, мысли помимо ума, знаете? И всё о том же, о тех же, о той же.

Жаль мне украденного письма, там всё о ней. Л.И. Цветаева в ссылке

А о ней нельзя так просто писать, нужно сосредоточиться, взяв голову в руки, и немного побормотать про себя, и быть по возможности одной, и чтобы свет.

Писем не получаю ни от кого, давно. От Мура за все время получила одну коротенькую записочку, четыре с лишним месяца назад¹, с тех пор ничего. Что с мужем, не знаю. Последнее письмо от него получила 4 июня, а мои к нему письма мне возвращаются. Лиля и Зина молчат. Всё тревожит, всё заставляет предполагать самое страшное, и сны снятся только противные. Я теперь ничего не знаю, со смертью мамы всё для меня утратило прочность.

[2 слова утрачены] - она спрашивала про Вас всё время, где Вы, почему Вы уехали², хотела Вам написать. Известие о Вашем [слово утрачено] очень её огорчило - я не писала [ 1 -2 слова утрачены], рассказала, как она [1-2 слова утрачены]. Она очень ждала встречи с Вами. Так же она была поражена вестью о смерти Мандельштама³ — мы узнали об этом незадолго до её приезда. Она приехала иная, чем я её знала. Она рассталась с молодостью сознательно. Стала ходить в более тёмных, чем раньше, платьях, низко и некрасиво повязывать на почти седых волосах косынку, носить очки. В ней была осторожность кошки, принюхивающейся к чужой квартире, - так она принюхивалась к нашей великолепной болшевской даче⁴, к нам самим. Не то что осторожность — недоверчивость. Ещё в ней была какая-то величайшая, непривычная нам тишина. Тихо она приехала, тихо встретилась с Серёжей, тихо, без слов и без слез, проводила меня в августовское утро, когда я уехала из Болшева⁵. Она была со мной всё время, пока я собиралась в дорогу, сидела на постели напротив меня, бледная и очень тихая. Она знала, что мы больше не встретимся. Я не ожидала, что меня мобилизуют, думала, что скоро вернусь, мы даже не поцеловались на прощанье. Она с [2 слова утрачены] мне: «Плохо ты прощаешься, Аля [2 слова утрачены)», ответила: «Я скоро приеду, не надо [ 1 слово утрачено] прощаться»⁶.

В Болшеве у нас были хорошие вечера. Включали радио, смотрели привезенные мамой книги с иллюстрациями, слушали её рассказы про то время, что она провела без нас. Ложилась она спать поздно, зажигала настольную (подарок моего мужа) лампу, читала, грызла какое-нибудь «ублаженье». Читала, склонив голову набок, немного прищурив левый глаз, и сама говорила, что похожа на деда [т. е. на своего отца] -он тоже так читал. Какое совпаденье с Вашим сном, где она так похожа на свою мать. Как только я узнала о её смерти, у меня в памяти всплыла фотография бабушки в гробу (Вы, несомненно, помните этот портрет). Я никогда его не вспоминала, а тут немедленно замкнулся какой-то круг. Я вспомнила то спокойное лицо и эту тишину.

Книги, которые она прочла или перечла при мне: «Замок» и «Процесс» чешского замечательного писателя Кафки⁷. Она говорила, что эти книги [ 1 -2 слова утрачены] ей несчастье, каждый раз, что она ни перечитывает их, что-нибудь случается нехорошее. «Портрет Дориана Грея»⁸, одну из книг Колетт⁹ и книгу Евы Кюри о Марии Склодов-ской-Кюри, открывшей радий¹⁰. Всё это осталось в сердце с незабвенным аккомпанементом привезённой Муром модной песенки о бродячем певце с припевом: «Верёвка меня от жизни спасла» — сумасшедшая была песенка. Скоро ещё напишу, пока очень крепко целую тебя и Андрюшу.

Аля

' В фонде М.И. Цветаевой (РГАЛИ) сохранилось письмо Г. Эфрона к сестре от 17 июня 1944 г.

² То есть о причинах ареста.

³Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938) погиб в пересыльном лагере под Владивостоком 27 декабря 1938 г.

⁴ На подмосковной станции Болшево, в поселке Новый Быт, N® 4/33 в феврале - марте 1938 г. на казенной даче были поселены С.Я. Эфрон и его дочь, в июне 1939 г. туда приехала М. Цветаева с сыном.

⁶ Речь идет об аресте А.С.

⁶ Ср. запись М. Цветаевой об аресте дочери: «(Разворачиваю рану. Живое

мясо. Короче:) _

27-говночь, кутру, арест Али. - М<осковский> У<головный> Р<озыск>. Проверка паспортов. Открываю - я. Провожаю в темноте (не знаю, где зажиг<ается> электр<ичество>) сквозь огромную чужую комнату. Аля просыпается, протягивает паспорт. Трое штатс<ких>. Комендант <...> - А теперь мы будем делать обыск. -(Постепенно - понимаю.) Аля - веселая, держится браво. Отшучивается. Ноги из-под кровати, в узких “ботинках". Ноги - из-под всего. Скверность - лиц. вол-чье-змеиное. — Где же В<аш> альбом? — Какой альбом? — А с фотокарточками. — У меня нет альбома. - У каждой барышни должен быть альбом. (Дальше, позже. -Ни ножниц, ни ножа... Аля: - Ни булавок, ни иголок, ничего колющего и режущего.) Книги. Вырывают страницы с надписями. Аля, наконец со слезами (но и улыбкой): - Вот, мама, и Ваша Colett поехала! (Взяла у меня нй ночь Colett - La Maison

de Claudine.) _

Забыла: последнее счастливое видение ее - дня за 4 - на Сельскохоз<яи-ственной> выставке, «колхозницей», в красном чешском платке — моем подарке. Сияла.

Хочет уйти в «босоножках» (подошвы на ремнях) - Муля убеждает надеть полуботинки. Нина Ник<олаевна> (Клепинина. - В.Ш.) приносит чай и дает ей голубое одеяло - вместо шали.

Всех знобит. Первый холод. Проснувшийся Мур оделся и молчит. Наконец слово: Вы - арестованы. Приношу кое-что из своего (теплого). Аля уходил, не прощаясь! Я: Что ж ты, Аля, так, ни с кем не простившись? - Она, в слезах, через плечо - отмахивается» (Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. М., 2002. С. 470-471).

⁷ Франц Кафка (1883-1924) - австрийский писатель, родился и жил в Праге. М. Цветаева писала В.Л. Андрееву 4.XII.37 г. в трагический для нее период вско^ ре после того, как 10.Х.37 г. С.Я. Эфрон вынужден был бежать из Франции, а ей пришлось пережить обыск в доме, допросы в полиции; после того, как в парижской прессе появились порочащие Сергея Яковлевича статьи и многие соотечественники стали ее избегать: «Если можете - достаньте где-нибудь Le Proces -Kafka (недавно умершего изумительного чешского писателя - это я - в те дни. А книга эта была последняя, которую я читала до. Читала ее на Океане - под блеск, и шум, и говор волн, - но волны прошли, а процесс остался, И даже сбылся <.. .> ЧтоС<ергей> Я<ковлевич> ни в какой уголовщине не замешан, Вы, конечно, знаете» (VII, 648). Для Цветаевой несомненна аналогия положения ни в чем не повинного героя романа, преследуемого и гибнувшего, с положением С. Эфрона.

⁸ Роман английского писателя Оскара Уайльда (1854-1990).

⁹Габриель Сидони Колетт (1873-1954) - французская писательница. В августе 1939 г. М. Цветаева читала книгу Colett «La Maison de Claudine» («Дом Клоди-ны»),

¹⁰Ева Кюри (1904-2007) — писательница, журналистка, дочь нобелевского лауреата Марии Склодовской-Кюри (1867-1934), автор книги «Madame Curie» (Paris: Gallimars, 1938). В письме от 3.X.38 г. М. Цветаева писала А.А. Тесковой: «Прочтите книгу <...> Eva Curie - Madame Curie, лучший памятник дочерней любви и человеческого восхищения» (VI, 463).

А.И. Цветаевой³⁴

20 октября 1944

Родная Ася, Ваши открытки и письма получаю хотя и с опозданием, но регулярно. Вчера получила... июльскую открытку. Пишу Вам постоянно, надеюсь, что хоть теперь мои письма доходят до Вас. Письмо с Вашим силуэтом до меня ещё не дошло). С каким трогательным терпеньем Вы пишете мне! Так мне, терпеливо и упрямо, писала мама, долго не получая от меня ни слова, пока не наладилась наша связь. У меня тоже нет ни строчки её, я оставила её письма и фотографии у подруги на Севере, боясь растерять все в долгой дороге, и хорошо сделала. Как она одета на той фотографии, что у Вас? Если в полосатой вязаной кофточке с открытыми руками, то это снимок приблизительно того времени, когда Вы гостили у нас. Мне столько нужно написать о ней, что не знаю, за что хвататься. О её смерти мне сообщили [ 1 строчка утрачена - истёрлась]. Мне писали, что она [половина строки утрачена] писательским турне в прифронтовую полосу¹, я верила. Но меня тревожило её молчание, она никогда не оставляла меня так долго без писем. В конце августа наша швейная мастерская переехала в новое место, там было очень хорошо, сплошные берёзы, простор. Новые, пахнущие смолой цеха. Я шила на конвейере. И вот кто-то, терпеливо и упрямо, стал окликать меня по имени: «Аля, Аля!» Я сперва откликалась, потом, убедившись, что галлюцинирую, перестала отвечать, даже когда над самым ухом звал кто-нибудь реальный. Это было в последние дни августа, когда смерть гналась за ней. Потом прошло совсем. Я вспомнила об этом зове через год, когда наконец добилась отЛили и мужа правды. Лиля писала, что мама умерла после короткой болезни, муж коротко сообщал о её смерти и ещё: «Мур отметил это место. Кончится война, мы поедем с тобой туда». Чудесное письмо написала мне моя подруга Нина, очень любившая маму. И мама её любила. Она писала о том, что чувствовала, что не заслуживала этой любви, она такая маленькая и незаметная. Она постоянно действенно помогала ей, когда мама осталась одна, т. е. только с Муром.

Мой муж и Нина всячески старались её удержать в Москве, отговаривали от эвакуации. В последний ве<чер> в Москве Нина случайно зашла к ней. Она была в полубезумном состоянии, только что поссорилась с Муром, к<отор>ый не хотел ехать. Укладывала в чемодан какие-то грязные тряпки, пихала всё ненужное, что попадало под руку. Зашли ещё две какие-то женщины [примерно 3 слова истерты] не знала. Они все начали [истерто слово] уговаривать не ехать, убеждали; убедили нако<нец>. Нина сговорилась с мамой о том, что следующий вечер проведут вместе². А утром мама с Муром уехали. Все веши мама отдала кому-то, каким-то незнакомым людям. Смерть гналась за ней. Я не знаю ничего о её днях в Чистополе и Елабуге, кроме того, что ты написала мне со слов Бориса. И вместе с тем я знаю всё. Потому что я её знаю, как будто бы сама родила её. Своим нутром, сердцем, кожей, костями, плотью и душой, каждой кровинкой знаю её лучше и глубже, чем она сама себя знала.

[Край листа оборван, начало текста отсутствует] особенно остро, вспо<минаю> её смерть перед сном, совсем засыпая, и тут же просыпаюсь от ужаса, какой-то нечеловеческой жалости, и рано утром, только открою глаза. Вы пишете, что Мур лицом на неё похож, а я душою. Нет, Ася. Душа у неё была страстная, творческая. А я тихая, и не творчество у меня, а восприимчивость. Восприимчивость огромная, ещё усугубленная этими годами жизни в себе. Вот когда я её окончательно осознала. Я очень прошу Вас, Ася, пережить это тяжелое время, дожить до нашей встречи. Я решила жить во что бы то ни стало. Моя жизнь настолько связана с её жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то её, то о ней, что я ношу в себе. Вы пишете - страшно осиротеть под старость. И мне страшно моё сиротство. Всё расширяется — именно расширяется, а не сужается — круг одиночества. Но я много унаследовала от неё и качеств, и недостатков. [Примерно подстроки утрачено] за мой характер, за её щедрость, и <боятся> за её скорую и злую реплику. А сколько я должна Вам рассказывать о ней. С тех пор, что я её помню (а как ни странно, я помню её не только со свое<го>, но и с её детства!), как сильно в ней было чувство смерти. Помните её ранние стихи к Марии Башкирцевой³, Ане Калин⁴, и так — через всю её жизнь. Её отклики на смерть Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Рильке, Блока, Брюсова, Белого, «Живое о живом»⁵. Немедленная реакция всего её существа на каждую смерть. Как она страдала о брате Андрее! А когда я ей из Москвы написала о том, что умерла Сонечка Голлидэй, - помни-т<е>, она отозвалась взволнованными письмами и написала о ней большую вещь, которую не успела мне прочесть. О, какая необычайно тихая приехала она к нам в Болшево — я Вам писала об этом. Она казалась кроткой, как Вы. Как меня мучает сознание того, что я больше никогда не обниму её крепко, не поцелую её рук («у меня руки моего отца», — говорила она) — немного квадратной формы, с коротко остриженными ногтями, огрубевшие от работы, терзает меня.

Асенька, здесь большой перерыв в письме, сегодня уже 26-ое. Кончаю наспех. Вкратце о себе и своих делах. Я должна была быть в Москве уже в июле⁶, но поездка моя откладывается или отменяется совсем. Последнее письмо от мужа получила 4 июля, он, видимо, уехал к Сереже⁷. От Мура писем не получаю с весны. Лиля и Зина не пишут совсем. Обо мне не беспокойтесь, я жива и здорова. Поправилась после болезни. Работаю по специальности, отношение ко мне хорошее. [3 строки текста утрачены, истёрты. Далее текст частично восстановлен поверх написанного рукой А. И.] любим друг друга [два слова утрачены] очень прошу Вас беречь себя, такую нам всем оставшимся в живых необходимую. Я Вам буду кофты вязать, носки и чулки, я уже готовлю Вам всякие подарки, как маме готовила.

Планов у меня на будущее никаких нет, конкретно ничего себе не представляю [подстроки утрачено]. Пришлите мне на всякий случай адрес Андрюши.

Люблю.

Ваша Аля ³⁵³⁶³⁷

альбом» открывается словами: «Посвящаю эту книгу блестящей памяти Марии Башкирцевой» и сонетом «Встреча», также ей посвященным. К ней обращено и стих. 1912 г. «Он приблизился, крылатый...».

^эАнна Самойловна Калин (1896-1984) - гимназическая подруга сестер Цветаевых. Однако А.С. ошиблась: в стихах, ей посвященных: «Эльфочка в зале» и акростихе «Акварель», тема смерти отсутствует.

⁵ Непосредственным откликом на смерть поэтов были: посвященные «австрийскому Орфею» Райнеру Марии Рильке (1875-1926) поэтический реквием-поэма «Новогоднее» и очерк «Твоя смерть» (оба - 1927); написанный сразу после гибели Владимира Владимировича Маяковского (1893-1930) цикл из семи стих.; также семь стих. (1921), написанных сразу после смерти Александра Александровича Блока (1880-1921); мемуарные очерки: «Герой труда» (1925), посвященный Валерию Яковлевичу Брюсову (1873-1925), «Пленный дух» (1934) - Андрею Белому (1880-1934) и Максимилиану Александровичу Волошину (1878-1932) - очерк «Живое о живом» и стихотворный цикл «lei - Haut» (оба - 1932).

Пушкину М.И. Цветаева посвятила в молодости стих. «Встреча с Пушкиным» (1913), а в 1937-м опубликовала цикл из шести стих. «Стихи к Пушкину», мемуарную прозу «Мой Пушкин» и статью «Пушкин и Пугачев».

Стихотворные и прозаические произведения, посвященные М.Ю. Лермонтову, неизвестны.

⁶Срок пребывания А.С. Эфрон в лагере истекал в августе 1947 г., почему она надеялась на досрочное освобождение в июле 1944 г., непонятно.

⁷ То есть арестован.

А.И. Цветаевой

22 декабря 1944

Родная Асенька, от Вас около 2 месяцев не было писем, делалось жутко. Сегодня получила сразу три. Получила письмо из Куйбышева с маминым перерисованным портретом¹, изумительно схожим. Только вчера писала Вам о том, что тот — мамин Ваш силуэт из апрельского письма³⁶ -единственное изображение Вас и мамы, и то - тень. Спасибо за всё. Напрасно сердитесь на поверхностность моих писем. Узнав о смерти мамы, я целый год молчала, я не могла об этом говорить, и сейчас тоже непобедимо трудно. В моих детских воспоминаниях я не одна, там и она, и вы все, а когда я одна, приближаюсь к её последнему одиночеству, то ужас и непреоборимая боль и волосы на голове шевелиться начинают. То, давнее, отстоялось, это — кипит, и вновь и вновь обжигаюсь по самое сердце, когда пишу Вам про то последнее, что мне известно. С получения Вашего первого сюда письма писала Вам по два раза в месяц (больше некогда — надеюсь, что все дошло). Пишу обычно без разбора, все, что вспоминается. К маминому портрету мне сделают рамку. Та карточка 39-го года, что Вам послали, не московская, она привезла их с собою (паспортные), очень неудачные и карикатурно-непохожие (или карикатурно-похожие).

Она была вовсе не такая. Я уже писала много раз Вам о поразительной молодости её облика. Возраст сказался только в отяжелевшем овале, даже не отяжелевшем, а закруглившемся (одно из редких прежних «кокетств» — это чтобы лицо было худое; ей не нравилось, что овал - круглый, и даже когда-то глотала какие-то пилюли, чтобы похудеть, а сама всегда была такая же тоненькая, египетский мальчик). Глаза были по-прежнему яркие, молодые губы. Волосы с сильной проседью, с косым пробором, подстриженные под мочку (к<о-тор>ой, помнишь, не было?) ушей. Сильно седеть начала с 34-35-го года. Когда мы встретились в Москве, её седина меня не поразила, значит, она сравнительно с мартом 1937 г.³ не поседела. О её приезде и нашей встрече писала Вам несколько раз. Писала и о том, что в Москву она приехала, простившись с молодостью, да и не только с этим, а и со всем тем. Это не было «до свиданья», а именно — «прощай» и «прости». Стала носить очки, которые раньше только во время работы [слово утрачено] чтения носила. Некрасиво низко на лоб повязывала выцветшую косынку. (Ту женщину, о которой пишет Борис⁴, не узнала, я уверена, только из-за близорукости. Она всю жизнь даже хороших знакомых не узнавала часто, а тут, в этом хаосе! Нет, Ася, знайте раз и навсегда, что она была в здравом уме и твёрдой памяти. Исстрадалось сердце, порвались нервы, но голова всегда оставалась ясной. И в ту самую минуту.) Перед уходом из Елабуги она написала Сереже, и мне, и Муру отдельно. Мы с Сережей не получили⁵. Хранилась записка у Мура, где она теперь - не могла добиться ни у Мура, ни у мужа. Муж её читал, он нам расскажет. Рукописи её целы пока, и ничтожная часть фотографий. Самые живые, ценные у меня пропали вместе с негативами. Она по-прежнему пила черный кофе, курила из некрасивых старых мундштуков, котор<ые> постоянно теряла, вечерами читала в постели и что-нибудь грызла в это время (это у нас называлось «ублаженье» — какой-нб. изюм, подгнившие яблоки и вообще всякую дрянь). Так и засыпала с книгой, в очках, при свете и с «разинутой пастью»⁶, как говорил С<ережа>. Вставала очень рано — эта привычка началась с того дня, как Мур стал ходить в школу. Первые дни в Болшеве, пока ещё не начала ежедневно работать, ходила как потерянная.

Первая работа здесь была для журнала, в котором я сотрудничала⁷, - переводы Лермонтова на французский. Т<ак> к<ак> я уехала,

это не было напечатано⁸. Она писала мне, что года через 2 к ней опять обратился редактор, но они с ним, конечно, не сговорились. Она отказалась менять какую-то строфу и не разрешила печатать стихотворение с какими бы то ни было изменениями⁹.

Кто был тот человек, к<отор>ый возражал против её пребывания в Чистополе? Напишите. Все её письма и карточки оставила на Севере, т. к. знала, что в дороге все порастеряется, и хорошо сделала, т<ак> ч<то> только по памяти могу цитировать и после рассказать их и письма Мура.

Я получила первую её мелко исписанную открытку и заплакала оттого, что радость, делаясь непривычной, ранит. В ответ на это она писала¹⁰: «Я от каждого участливого слова, просто от ласковой интонации плачу, даже в общественных местах, давясь слезами, открывая рот, как рыба. А собеседник не знает, куда девать глаза. Глубокая израненность». Ася, Вы уже собираетесь бороться с чужими «я» в этой ненаписанной книге. По-моему, просто нужно записывать всё, что помним, что другие помнят о ней, а чужие «я», включая и наши, и так поблекнут по сравнению с ней. Целую. Люблю. Пишу. [Дальше оторвано.]

¹ Карандашный рисунок, перерисованный А.И. Цветаевой с одной из последних карточек сестры, хранился у Е.Я. Эфрон, впоследствии он мною (Р.В.) был подарен Музею М. Цветаевой в Болшеве.

² См. Т. Ill наст. изд.

³ То есть со времени, когда А.С. рассталась с матерью, уехав в СССР.

⁴ Имеется в виду Б.Л. Пастернак.

^s Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич, хранившие архив М. Цветаевой, предсмертной записки М. Цветаевой мужу и дочери, по их словам, не видели. Сохранились сделанные рукой З.М. Ширкевич копии трех предсмертных записок: сыну, Н.Н. Асееву и сестрам Синяковым - и копия еще одной записки, начинающаяся словами «Дорогие товарищи!..»

В предсмертном письме М. Цветаевой к сыну есть слова: «Передай папе и Але - если увидишь, - что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик...» (VII, 709).

⁶ Это выражение связано с домашним прозвищем М. Цветаевой - Рысь: у рыси, естественно, не рот, а пасть.

⁷ Для журнала «Revue de Moscou», выходившего в Москве на французском языке, М. Цветаева в июле-августе 1939 г., живя в Болшеве, перевела на французский двенадцать стих. М.Ю. Лермонтова: «Сон» («В полдневный жар...»), «Казачью колыбельную песню», «И скучно, и грустно...», «Любовь мертвеца», «Прощай, немытая Россия...», эпиграмму («Под фирмой иностранной иноземец...»), «Родину», «Предсказание», «Выхожу один я на дорогу...», «Смерть поэта», «Опять народные витии...», «Нет, я не Байрон...».

⁸ Из переведенных М. Цветаевой стихотворений были опубликованы лишь три: «И скучно, и грустно...», «Смерть поэта» и «Нет, я не Байрон...» (Revue de Moscou. 1939. № 10).

³ В письме дочери от 23.V.41 г. М. Цветаева пишет: «...недавно телефсон-ный> звонок из “Ревю де Моску” - у них на руках оказались мои переводы Лермонтова, хотят - Колыбельную Песню, но - “замените четверостишие”. - “Почему?” - “Мне оно не нравится". И так далее. Я сказала: “Я работала для своей души, сделала - как могла, простите, если лучше не могу". - И всё. - Не могу же я сказать, словами сказать, что мое имя - достаточная гарантия» (VII, 753). А.С. считала, что разговор, о котором пишет ее мать, мог происходить с главным редактором журнала «Revue de Moscou» Михайловым (Цветаева М. Письма к дочери: Дневниковые записи. Калининград Моек, обл., 1995. С. 76).

¹⁰ Приводим дословно текст письма М. Цветаевой от 23.V.41 г. (так как А.С. цитировала его неточно, по памяти: «Перекличка. Ты пишешь, что тебе как-то тяжелее снести радость, чем обратное, со мной - то же: я от хорошего - сразу плачу, глаза сами плачут, и чаще всего в общественных местах, - просто от ласковой интонации. Глубокая израненность. Но я - от всего плачу: просто откры ваю рот, как рыба, и начинаю глотать (давиться), а другие не знают, куда девать глаза» (VII, 753).

А.И. Цветаевой

[Без даты]

Дорогая Ася! То, что Мур (от к<оторо>го с весны 1944 г., т. е. с его первых боёв или боя, нет известий)¹ в своих письмах и Вам, и мне вместо слова «мама» ставит её инициалы, можно объяснить только возрастным «интересничаньем» — вроде того, как каждое письмо туда, мне на Север², он писал мне другим почерком. М. б., я жестоко ошибаюсь, м. б., это - подсознательное желание отдалить от себя именно маму, чтобы в памяти возникала не так страшно погибшая мать, а более отвлечённая «М. И.» во всём её литературном величии. Ему, Ася, очень больно писать «мама». А ещё тут желание казаться «взрослым», писать и говорить о ней наравне с Алексеем Толстым, с Ахматовой³ и пр. Боль свою он несёт глубоко в себе, не даёт ей подниматься на поверхность, не желает делиться ею ни с кем, знаю это по себе. Одним словом — внешне, — желание казаться интересным, взрослым, подсознательно — боль. Я его ни в чём не осуждаю, так же как и себя не осуждаю за то, что делала и чего не делала в ранней молодости. На то она и молодость, на то она и судьба. Я знаю только одно, что за всё то время, что мы были вместе, он не только очень любил маму, но и очень хорошо умел проявлять эту любовь. С самых ранних лет относился к ней со взрослой чуткостью, чуя её детским своим сердцем и понимая взрослым умом. Иногда она его шокировала — то недостаточно модной одеждой, то базарной сумкой, то страстностью [одно слово утрачено] — резкостью в каком-нибудь споре, тем, что всё это было недостаточно «прилично» для его дендизма. Он любил, чтобы всё было хорошо, красиво, вкусно, комильфо, а этого ведь почти никогда не было! Но он прекрасно понимал, что так оно и должно было быть в нашей семье. В спорах отца с матерью или моих с ней, вообще во время семейных конфликтов, он или становился на её сторону, или старался успокоить её.

Никогда не забуду следующего случая: у нас там были друзья, художники по фам<илии> Артемовы⁴, он и она. Они жили в маленьком домике в Кламаре, у них был садик с черешневым деревом, охотничьи собаки, ирл<андские> сеттеры. Они очень нас любили, мама часто бывала у них, читала стихи. Мы там проводили целые дни. Однажды возник спор - что лучше, поэзия или живопись, и мамадо-казывала, страстно и резко, что поэт - выше всех, что поэзия - выше всех существующих искусств, что это — дар Божий, наконец дошли до необитаемого острова, где (мама) «поэт всё равно, без единого человека вокруг, без пера и бумаги, всё равно будет писать стихи, а если не писать, то всё равно говорить, бормотать, петь свои стихи, совсем один, до последнего издыхания» - а Артемова: «а художник на необитаемом острове всё равно будет острым камнем по плоскому царапать свои картины» - и тут мама расплакалась и сказала: «а всё равно поэт - выше!» Мур, молча и внимательно наблюдавший за всем этим, бросился с кулаками на Ар<темо>ву, крича плаксивым (детским) басом: «Дура! Не смей обижать маму!» (а потом к маме, припал к ней, обнял. Было ему что-то около семи лет. Такие да и вообще внешние проявления чувств у него были очень редки, он был чрезвычайно сдержан). Мама его любила больше и иначе, чем меня, но меня любила тоже. Они с Муром [истерто два слова] дружили. Было так: я уехала в марте тридцать седьмого года; папа в октябре или ноябре тридцать седьмого был спешно вызван в Москву. Мама с Муром остались вдвоём, одни, до их приезда в конце июня тр<идцать> дев<ятого >. О их жизни тогда я знала по частым подробным их письмам. Письма эти пропали у меня — <невоз>местимая утрата. Об отъезде [текст истёрт — около 6 слов] расскажу при встрече. Мамины письма были полны Муром, она всегда очень хвалила его. Постоянно упоминается о внимательности, о том, что всегда помогал по хозяйству, что для него, не выносившего хозяйственных дел, было действительным проявлением любви. Она часто бывала у самых больших наших там друзей, Лебедевых <...> нам впоследствии удастся [несколько слов утрачено; карандашом А. И.: «совсем стёрлось»] кусок их жизни. О, эти сборы в Москву, продлившиеся около полутора лет! Покупки на сэкономленные деньги одежды для всех четырёх, подарков для нас с С<ерёжей >, терпеливые поиски мест, где дешевле и лучше <...> одиночество. Подрастающий Мур, которому, скрепя сердце и сжав губы, предоставлялась [относительная] самостоятельность. Он сам ходит по улицам города, сам ходит в кино и театр, по своему выбору покупает и читает книги, журналы, газеты, из Мура постепенно становится Георгием, прощание с молодостью, прощание с городом, начинавшееся прощание с жизнью. О нашей встрече в Москве, о встрече с С<ерёжей> в Болшево писала Вам много и подробно, письмо - письмо о последнем нашем праздничном - о посещении Сельхозвыставки. Вы всё это должны были давно получить. Был сияющий августовский день, ослепительные павильоны и фонтаны выставки. В одном из кустарных киосков купили большого кустарного льва. Маме особенно понравился павильон Грузии, некоторые небольшие (Башкирский и т. д.), из животных - овчарки. Она сказала, что всё -гораздо лучше Международной выставки. Папа, тогда болевший, чувствовал себя хорошо, мы были все вместе, это был последний радостный день. Через три дня мы с мамой простились навсегда. Сквозь спущенное окно машины я махала рукой до того поворота. Они стояли на высокой террасе дачи, мама, папа, Мур, мой муж, наша приятельница Миля и те друзья, семья, к<отор>ые жили с нами на даче. Мама стояла в синей кофте, в к<отор>ой спала, в синей линялой косынке, из-под которой белая прядь, очень бледное лицо. Голова высоко поднята, и глаза сощурены, чтобы лучше видеть. Губы прикушены. Простите за путаность, за конспективность, — нет времени, нет возможности, ничего нет. Могу писать одна <...> нужно писать многим - когда? Но я очень стараюсь—люблю Вас очень, Ася, Вы всё должны понимать. Ловлю каждый случай писать В<ам> хоть по несколько строк наспех.

[Надпись на полях]

Чувствую себя неплохо. Ещё и ещё спасибо за тот портрет. Крепко целую, Аля ³⁸

Е.Я. Эфрон, З.М. Ширкевич

1 января 1945

С Новым годом, дорогие мои Лиля и Зина! Дай нам Бог всем остаться в живых и встретиться — нет у меня больше других желаний. Получила уже давно от вас обеих весточки в ответ на мой запрос о Мульке. Своё молчание он мотивировал тем, что вот-вот ждал меня домой. Со дня на день. Я на своём скромном опыте давно постигла, что из дней слагаются годы, и поэтому предпочитаю, чтобы мне писали, и сама стараюсь писать по мере возможности. Сама я рвусь домой безумно, безумно хочется к маминым рукописям, ко всему тому, что от неё и о ней осталось. Память о ней не слабеет, и со временем горе и боль не утихают. Думаю о ней постоянно, то вспоминаю, что было при мне, то каким-то, я уверена, не обманывающим чутьем воссоздаю всё, что было без меня.

И вот мне хочется возможно скорее собрать всё и всё записать о ней - «Живое о Живом», как называется одна из её вещей - воспоминания³⁸. Пока ещё живы сказанные слова, люди, слышавшие их, видевшие её. Непременно напишите мне вот о чем: когда я уезжала с Севера, я оставила там на хранение моей подруге мамины письма и фотографии, зная, что в дороге могу всё растерять. Вчера получила от неё письмо, в к<отор>ом она сообщает, что переслала это Вам, Лиля (по моей просьбе); но от Вас подтверждений в получении не имеет. Ради Бога, Лиля, напишите скорее мне, получили ли Вы или нет, и если да, то что именно? Я ужасно боюсь, как бы это невосстановимое не пропало, а у неё тоже храниться вечно не могло, ведь мы подвержены таким случайностям! Так что подтвердите мне получение или неполучение. Есть ли что-нб. от Мура? Если нет, то наводили ли справки? Я от него за всё время получила одно письмо весною. М. б. и его больше нет в живых. — Да, если получили от Тамары² письма и карточки, передайте их, пожалуйста, Мульке, чтобы он приложил их к

маминым рукописям. И не показывайте чужим — это не стихи, не для всех. И стихи-то не для всех, а письма - тем паче. Дай Бог, чтобы они до Вас дошли, — вот бы камень с плеч! Пишите мне, я очень одинока. Под Новый год видела во сне Сережу, живого. И сердце мне твердит, что мы увидимся. Неужели и Мур погиб? — Я живу и работаю всё так же. Чувствую себя, за исключением сердца, хорошо и впервые за все эти годы действительно поправилась. Домой хочется.

Крепко обнимаю и люблю. Берегите себя — мы скоро опять будем вместе.

Ваша Аля

' Название воспоминаний М. Цветаевой о ее близком друге поэте М. Волошине, написанных в 1932 г., сразу же, как только она узнала о его кончине.

² Речь, видимо, идет о Тамаре Васильевне Сказченко.

А.И. Цветаевой ¹

6 января 1945

Дорогая Ася, от Мура нет известий с весны, послала о нем запрос. Мои (т. е. Лиля, Зина, муж) пишут редко и как-то безалаберно, ничего толком от них <не>узнаешь. У каждого своя трудная жизнь, и ясно, что мои расспросы о маме, о том, что от неё осталось, не пробивают толщи ежедневных дел и забот. Вы спрашиваете меня насчет наших отношений с мамой. Брата, так на неё похожего, она любила больше, относилась к нему мягче, чем ко мне. Но меня любила тоже, иначе, чем сына, и иначе, чем когда я была маленькой. Не любила во мне внешнее сходство с тетками - медлительность, лень, склонность к «дешевому» (журналы), «газе<тному> чтению», дружбу с бакалейщиками и дворничихами, смешливость и вообще мой смех). Любила во мне ум, быструю реплику, поэтическое чутьё, щедрость, мое рисова-нье и писанье. Очень многое во мне просто раздражало её². По отношению ко мне, по мере того как я росла, <она> делалась все более деспотичной, её раздражала моя пробивавшаяся (впрочем, весьма умеренно) самостоятельность. В наших неполадках всегда формально была виновата она, а по-настоящему я, злившаяся, неподдававшаяся, сравнивавшая свою молодость с её. По настоянию отца я переехала [<нрзб.> 1 слово] в 1935 году летом в опустевшую комнату³. Прожила там [<нрзб.> 1 слово] без мамы, она без меня. Отец с мамой уехали. Потом папа оттуда уехал в [ 1 строка утрачена], отношения по-настоящему не наладились и там. Она подозре<вала> во мне то, чего не было, в каждом моём товарище предполагала совсем не то. Родная мама! Я вижу, с каким молчаливым подозрением она оглядывала меня, уныло возвращавшуюся домой с какой-нб до глупости невинной прогулки! Но это всегда была любовь, принявшая со временем такие формы. Она всегда любила меня, и это всегда была любовь яростная и героическая, её любовь, которая всегда была Выше и больше тех, кого она любила. Её любовь, отдававшая всё, требовала также абсолютного служения, без отклонений и компромиссов, без совместительства. А я, тогда, пыталась совместить свою любовь к ней с дружбой с девчонками и мальчишками, кино, работой, с «самостоятельностью». Она, знавшая себе цену, презирала во мне мелкую разносторонность. Мне тогдашней мать была не под силу⁴. Нужно было самой много выстрадать, чтобы явилась эта огромная сила любви, ей теперь ненужная, попусту сжигающая меня. На самом деле во всей своей жизни, с тех пор, что я помню себя, у меня была только одна любовь — она. Пусть были затмения, отступления, собственная глупость и молодость - ни отца, ни брата, ни мужа я так не любила, а детей у меня не было и не будет. И она меня всегда любила.

С середины 35-го года я стала постепенно готовиться к отъезду. Мама была против, хотя предоставила мне в этом вопросе полную свободу. Я с увлечением занималась общественной работой⁵, писала статьи, много работала. Такая я радовала отца. Мама больше не спрашивала меня, куда я и откуда. Но по-прежнему, <веря> в мой слух и чутьё⁶, она читала мне свои варианты и спрашивала: как лучше, так или так? По-прежнему дарила мне подарки, которые выкапывала в антикв<арных> магазинах и на толкучках, - книги, старинные странные вещи. Всё это время я жила дома. Ей очень не хотелось, чтобы я уезжала. Всю зиму 36-го года она собирала меня к отъезду. Она связала мне одеяло (Вы не знаете, что она научилась вязать и вязала крючком, и только одеяла!). Это одеяло у меня пропало уже во время моей поездки на Север, и как раз в последних числах августа года её смерти. Относилась ко мне как к взрослой, чуть издалека. Слишком много чуждого ей было в моём стремлении уехать. «Вот это передашь Асе, только смотри, сама не носи», — сказала мне, передавая мне два платья, чёрное и голубое. Долго где-то выискивала часы Андрюше, меняла их несколько раз, пока не нашла те, что, по её мнению, должны были ему подойти. Много народу провожало меня на вокзале. Она стояла в кофточке и берете, связанных ей мной, с кошелкой, в которой принесла последние подарки и еду. Она поцеловала меня и неторопливо три раза перекрестила, вглядываясь в меня ясными близорукими глазами. Вложила мне в руку записку, которая у меня пропала. Там было написано о том, что человек везде и всегда важнее всего, чтобы никогда этого не забывала в новой жизни. «Благословляю тебя и целую». Я уехала 15 марта 37-го г., отец приехал ко мне в срочную командировку⁷ зимой этого же года, мама должна была с Муром вот-вот приехать, но это вот-вот откладывалось вплоть до июня 39 года. Мы переписывались с нею постоянно. Многое из её писем помню. Горда тем, что те мои товарищи, к к<отор>ым она относилась когда-то очень критически, оказались на высоте в то время, ко<гда> она там оставалась одна с Муром. (Матерьяльно в то время они жили неплохо.) Они постоянно общались с ней, помогали, кто чем мог, очень уважали, очень любили. Также после нашего с отцом отъезда из Москвы оказались действительно на высоте те немногие люди, с к<ото-р>ыми я была близка, - мой муж (первый и последний), моя подруга Нина, неизменная Лиля⁸, трогательная Зина. Они все очень и действенно помогали, и я считаю, что именно они тогда продлили её жизнь. «У него золотое сердце», — писала мне мама на север про мужа⁹. «Он не только помогал мне, он лез со мной в самое пёкло». «В Лиле сосредоточена вся радость нашей семьи». «Твоя Нина — замечательный человек, трогательно и преданно помогает»¹⁰. «Мама мне подарила свое кожаное пальто. Аля, за что она меня так любила?» — писала Нина после её смерти... «Когда я рассказываю маме о тебе, она с гордостью говорит: “Моя порода!”, она очень любит тебя», - писал мне муж, когда она была ещё в Москве.

Отец приехал ко мне очень <сл>омленный, много переживший. Со слезами на глазах он рассказывал мне о том, как провожала его мама. Нам с отцом дали путевку в Кисловодск, мы чудесно отдохнули там месяц, отец всё время повторял: «вот бы маму с Мурзилом сюда!» Зимой 38-го года отец очень серьезно заболел". Больница, в кот<орой> он лежал, находилась в двух шагах от моей работы, я бегала к нему по несколько раз в день, проводила у него все вечера, дежурила все ночи. Сжилась с этой больницей, где все сестры и санитарки поголовно были влюблены в отца. Читала ему вслух, лепила из хлеба разных зверушек, ко<торые> ему очень нравились. («На столе у меня — твоя кошечка из хлеба, берегу её. Пишу тебе глупости»¹², — писала моя мама в одной из своих открыток в 1941 г.) Потом он уехал в санаторий в Одессу. Я ездила к нему туда на несколько дней. Мы все ждали маму и Мура, переписывались с ними чуть ли не ежедневно. Поправлялся отец медленно, но выглядел, когда вернулся из Одессы, гораздо лучше. Нам дали дачу в Болшеве, недалеко от Москвы. Дача была чудесная, я Вам много писала про нее, про нашу там жизнь, про маму в Болшеве. Вы, наверное, получили. Писала Вам также и про то, что и отец, и мать очень любили моего мужа. (Мне кажется, что он немного напоминает Вашего Мавр<икия>

Ал<ександровича>¹³, - напишите мне, если не забудете, любил ли он стихи? Мой муж лучше разбирается в прозе, и тем ценнее его отношение к ма<ме>, правда?) Ещё до войны, когда мама и Мур после Болшева жили в Мо<скве> на Покровском бульваре¹⁴, муж писал мне: «Очень часто бываю у твоих, произвожу у них разный мелкий ремонт мебели, окон, электроприборов, к<оторы>е рассеянный Мур и поэтическая мама сами починить не в состоянии. Зная мою любовь к тебе, мама рассказывает мне о твоём детстве, и я забываю дела и заботы. Твой брат стал необычайно умным красивым юношей и отменным франтом. Мама много и хорошо работает, все понимает и держится молодцом».

Ася, хотела Вам предложить зарисовать по памяти те комнаты, в которых на Вашей памяти жила и работала мама. Я помню с Борисоглебского и по Болшеву. Это ведь очень важно, так мы сможем восстановить и установить, где, в какой обстановке, за каким столом была написана ею та или иная вещь, был прожит ею данный кусок жизни. Мамина комната в Болшеве была небольшая, с большим четырехугольным окном. Налево пружинный матрас на ножках, обитый коричневой материей, стенной шкаф, над постелью — книжные полки, стол — перед окном. Кру<глый> столик в углу — дверь в нашу комнату (направо) [1 слово <нрзб. >] печь. Два стула, табу<ретка> [1,5 строки утрачено], она устраивалась на ночь, причем пододеяльника не признавала, ложилась в цветной ночной рубашке, сшитой самой. Чи<та-ла>, чуть прищурив левый глаз, и грызла какое-нб «ублаженье». Так и засыпала со светом и с книгой на груди, а когда папа ночью приходил и гасил свет, она сквозь сон говорила: «Серёженька, я не сплю!»

Вставала очень рано, раз<вод>ила примус, подогревала или варила кофе - запас на целый день. Умывалась, как всю жизнь, до пояса, одевалась (неизменный деревенский лифчик, на вытачках, стягивающий грудь, застегнутый спереди на много пуговиц): на голове - косынка, сверх платья неизменный же фартук, синий, с большим одним карманом, в котором - всё, а главное - зажигалки и мундштуки, к<оторые> постоянно терял<а>. Работала всегда с утра. В Болшеве при мне начала переводы, я Вам писала о них. Готовить теперь она доверяла мне, но иногда и сама что-нб варила. С нами на даче жила ешё одна семья, наши старые друзья¹⁵. Ходили вместе гулять, сидели на террасе или в саду, бес<коне>чно разговаривали. Вечерами приезжал с работы мой муж, заезжала моя Нина, раза два был Журавлев, читал нам Пушкина и Кармен¹⁶, приезжала моя сослуживица, бездарная жур<налистка>, безумная поклонница мамы Лида Бать¹⁷. <Я> уехала 27 авг., отец — 10 или 20 октября¹⁸. Мама об <это>м отрезке времени писала мало, сжато. Если отца и брата нет в живых, ничего не остается, кроме нескольких её фраз — о том, как они жили втроём, сбившись в кучку, о том, как ночью на<пу>гала спутанная белая лошадь¹⁹, забравшаяся в сад, всё сломавшая, сожравшая («белая лошадь — смерть»). Ещё <я> привезла маме в подарок живого котёнка, нашего, редакционного. С севера я спрашивала о нём, мама ответила, что котёнок погиб как-то страшно. «Твой муж расскажет тебе, когда приедет. После этого котёнка, спавшего в Ни-колкиной (соседский мальчик) колыбели, у меня не будет уже никакого другого!»²⁰ Ещё писала: «Я тоже читала Лескова²¹. Купила по случаю полное собр. соч., все тома разных изданий, но все — есть. Буду читать и перечитывать всю жизнь, сколько бы её ни осталось, потом достанется тебе». Мамины письма цитирую по памяти, только въевшиеся в память фразы, как они были ею написаны, беру в кавычки. Пока кончаю. Крепко обнимаю, простите за хаотичные письма, написанные всегда урывками, всегда не как хотелось бы. Берегите здоровье.

Аля

¹ В оригинале, хранящемся в РГАЛИ, отдельные слова и строки нечитаемы. Их удалось восстановить по копии этого письма, сделанной А.И. Цветаевой для Б.Л. Пастернака (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 832). Курсивом выделен текст, написанный рукой А.И. Цветаевой поверх плохо читаемого письма А. Эфрон.

² В письме Н.А. Гайдукевич от 29.IX.34 г. М. Цветаева пишет: «Аля, прежде всего, “гармоническое существо”, каким я никогда не была и каких я никогда не любила: все в меру: даже ум - в меру, хотя очень умна, но не боевым (моим) умом, а - любезным, уступчивым. Всех (без исключения!) очаровывает. <...> - Какая разумная, плавная, спокойная. И - какая умная. И - какая одаренная. И - как чудно вяжет: золотые руки! И как чудно играет с детьми... И т. д. И т. д. И т. д. Ни одного угла, ни одного острия» (Цветаева М. Письма к Наталье Гайдукевич. М., 2002. С. 76).

³ В письме Н.А. Гайдукевич от 24.IV.35 г. М. Цветаева пишет: «Осенью, постепенно, а в феврале - окончательно ушла из дому моя дочь - не к кому- нибудь, а от меня» (Цветаева М. Письма к Наталье Гайдукевич. М., 2002. С. 88-89). В письме В.Н. Буниной от 11.11.35 г.: «Ушла “на волю” играть в какой-то “студии”, живет попеременно то у одних, тоудругих, - кому повяжет, кому подметет...» (VII, 285).

⁴ В письме Н.А. Гайдукевич от 29.IX.34 г. М. Цветаева пишет: «.. .я ей непереносима: я с моей непохожестью ни на кого и с моим внутренним судом всего, что не ПЕРВЫЙ сорт. Со мной - душевно трудно. И вечные укоры: ни в одном доме...» (Цветаева М. Письма к Наталье Гайдукевич. М., 2002. С. 77).

⁵ И В. Кудрова пишет, что А. Эфрон к середине тридцатых годов «...не только стала активисткой в “Союзе возвращения", но и сумела организовать при нем молодежную группу. И играла в ней видную - если не руководящую роль» (Кудрова И. Путь комет. СПб., 2002. С. 522).

⁶ Сохранилась книга М. Цветаевой «Молодец» (Прага, 1925) с ее дарственной надписью: «Але - моему абсолютному читателю 7 мая 1925 г.». Впоследствии М. И. приписала: «1925-1935 гг.».

⁷ А. С. не могла прямо рассказать о причинах и обстоятельствах побега отца из Франции.

⁸ М. Цветаева в письме к дочери от 29.V.41 г. рассказывает: «Вчера была у Лили, она всю зиму болеет (сердце и осложнение на почки, должна есть без соли и т. Д.), - месяца два не встает, но преподавание продолжает, группа из Дома Ученых, к<отор>ую она ведет, собирается у нее на дому, и, вообще, она неистребимо жизнерадостна, - единственная во всей семье, вернее - точно вся радость, данная на всю семью, досталась - ей» (VII, 755).

⁹ О Муле - Самуиле Давидовиче Гуревиче - М. И. пишет почти в каждом письме. Например, 22.111.41 г.: «Муля только тобой и жив <...> Он был нам неустанным и неизменным помощником - с самой минуты твоего увода» (Там же. С. 745); 16.V.41 г.: «Муля не только не отошел, но лез (как и Лиля) с нами в самое пёкло» (Там же. С. 751).

¹⁰ В письме дочери от 18.111.41 г. М. Цветаева пишет: «С Ниной у нас настсо-ящая> дружба, золотое сердце, цельный и полный человек» (Там же. С. 743); от 16.IV.41 г.: «Она - прелестная, только жаль, что хворая <...> Буду летом ездить с ней в Сокольники, она все вспоминает, как вы - ездили, и помнит все семейные праздники и вообще все даты» (Там же. С. 750).

¹¹ Речь идет о тяжелом сердечном заболевании С.Я. Эфрона, диагноз его неизвестен. В 1968 г., когда у Е.Я. Эфрон были сердечные припадки, сопровождавшиеся удушьем и звуками, напоминающими рыдания, А.С. говорила мне (Р.В.у. «Это семейное, такие же припадки были у папы, когда он приехал в СССР».

¹² А.С. цитирует по памяти. Приводим текст письма от 12.IV.41 г. дословно: «...среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка с усами». (Цветаева М. Письма к дочери. Дневниковые записи. Калининград, 1995. С. 42).

¹³Маврикий Александрович /Иинц(1886-1917) - второй муж А.И. Цветаевой, отец ее младшего сына Алексея, умерший от дизентерии в 1917 г. В своих воспоминаниях А.И. Цветаева отмечает его доброту и заботливость, а также его «кротчайший из характеров».

¹⁴ Покровский бульвар, д. 14/5, кв. 62.

¹⁵ Речь идет о супругах Клепининых: Николае Андреевиче (1899-1941) и Антонине Николаевне (Нине; 1894-1941), их дочери Софье (1928-2000) и сыновьях Антонины Николаевны от первого брака: Алексее Васильевиче (19161989) и Дмитрии Васильевиче (р. 1922) Сеземанах. С 1 февраля 1939 г. с ними жила жена Алексея, Ирина Павловна (р. 1921) с новорожденным сыном Николаем (Николкой).

¹⁶ Дмитрия Николаевича Журавлева привозила в Болшево Е.Я. Эфрон. Их связывали дружба и художественное единомыслие. Она была режиссером почти всех его программ. Он мог читать на болшевской даче пушкинские «Египетские ночи», «Медного всадника», «Пиковую даму», отрывки из «Путешествия Онегина» и стих. «Осень». В его репертуаре была также новелла Проспера Мериме «Кармен».

¹⁷Лидия Григорьевна Бать (1900-1980).

¹⁸ Речь идет об арестах. С.Я. Эфрон был арестован 10 октября 1939 г.

¹⁸ В письме дочери от 29.V.41 г. М. Цветаева пишет: «Помнишь огород и белую лошадь, которая в одну из последних ночей все пожрала и потоптала? Как мы ее гоняли! Она была спутанная, страшная, ночь была черная, до сих пор слышу ее топот, Мура тогда подняли с постели, и мы втроем гонялись» (VII, 755).

²⁰ Известие о гибели кошек, живших в болшевском доме, М.Ц. повторяет в письмах от 10.111, < 16.III> и 18.111.41 г. В письме от 12.IV.41 г. она пишет: «...у меня после того, твоего, который лазил к Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем» (Цветаева М. Письма к дочери: Дневниковые записи. Калининград, 1995. С. 42).

²¹ Об этом М.Ц. пишет в письме от 23.V.41 г.: «...я обменяла своего Брейгеля - огромную книгу репродукций его рисунков - на всего Лескова, 11 томов в переплете <...> Я подумала, что Брейгеля я еще буду смотреть в жизни - ну, раз десять, - а Лескова читать - всю жизнь, сколько бы ее ни осталось. <...> А так -тебе останется, п. ч. Мур навряд ли его будет любить» (VII, 753).

А. И. Цветаевой

27 февраля 1945

Родная Ася, пишу Вам очень мало и очень наспех, чтобы письмо ушло скорее. Вчера получила наконец после приблизительно двухмесячного молчания Ваше письмо на голубых листочках, пропутешествовавшее безумно долго. Я писала Вам уже о том, что фотографию Вашу молодую, увеличенную, получила давно. Она всегда со мною - беру её утром на работу и вечером — спать.

«Ранние поезда»¹ не получила, но они в прошлом году побывали у меня в руках, и очень недолго, так как книга была чужая. Письма Марии Ивановны насчёт мамы² не получала. Спасибо за адрес Бориса — ни от кого, вернее отЛили и Зины, добиться его не могла, а написать очень хотелось. Не читаю ничего — нечего. Там, на Севере, у меня было много книг, главное - были последние мамины напечатанные работы — переводы баллад о Робин Гуде, перевод «Раненого барса» и ещё один замечательный перевод с еврейского³. Меня безумно тревожит одно: последние мною полученные мамины письма я оставила перед отъездом с Севера своей подруге, боясь растерять их (и «растеряла» бы непременно). Завещала ей хранить до нашей встречи или переслать, но только с абсолютной гарантией доставки, Лиле. Получила от неё письмо, где она пишет о том, что мамины письма и фотографии она переслала Лиле уже, видимо, давно, а Лиля их, видимо, не получила, т. к. не отзывается. Лиля с Зиной прошлым летом были на даче, и письма эти могли с ними разминуться и совсем пропасть. С Тамарой моей переписываться очень трудно, т. к. она в постоянных разъездах с передвижным театром⁴, далёко, письма идут долго. Вот уж несколько месяцев не могу толку добиться на этот счёт ни от неё, ни от Лили с Зиной.

Ася, от Мура писем нет уже скоро год. На мои запросы отсюда ответа не получила, также и на запросы мужа - или он не хочет его сообщить.

Ася, боюсь, что Мур погиб. Ася, боюсь, что и папы нет. Я знаю, что мама не написала бы так, знаю, что и Вы не признались бы в этом «боюсь». Но я боюсь, боюсь, боюсь за них. И даже не так самой смерти, как мучительной жизни, ей предшествующей, и того, что никто никогда не узнает, никто никогда не поможет. Я маленькая с мамой спала на нашей Борисоглебской кухне — она меня будит ночью и спрашивает: «Папа умер?» Я не расслышала спросонок и говорю: «Да». Она меня страшно ущипнула и назвала дурой, тогда я проснулась окончательно и говорю: «Нет, нет, он жив, я знаю». Мы обнялись и заснули. А теперь, Ася, я не знаю, живы ли они. С маминой смертью я перестала верить в чудо, а ведь это чудо, чтобы они дожили. Асенька, я часто, почти каждую ночь вижу маму во сне, близко и просто. Каждый вечер, засыпая, думаю, только о ней, и это — как молитва.

Вижу и папу, и Мура.

Знаете ли Вы мамину «Метель»? Это была маленькая пьеса, написанная почти одновременно с «Концом Казановы»⁵. Вот Вам отрывок, с детства уцелевший в памяти:

- «Ну и погода К Новому Году!» —

«И на погоду Новая нынче мода...»

«Эх, в старину...» —

«Снег, верно, сахарным был?» —

«Бывало,

Снегом я личико утирала,

Что твоя роза, сударь, цвела!

Странные нынче пошли дела,

Солнце не светит, не греют шубы,

А кавалеры-то стали грубы,

Ихних речей и в толк не возьму!»⁶

Асенька, пора кончать. Это, конечно, не письмо, а записка, наспех, в шуме и гаме, не сердитесь. И не сердитесь, что пишу редко, чаще не получается.

Да, вы спрашиваете насчет Мусиной дочки, она должна приехать вместе со своей тётей, кажется. М. б., удастся забрать её из детдома⁷ раньше, а если нет, то в августе непременно. М. б., тётя заберет её к себе — там видно будет.

Работаю много и хорошо. Чувствую себя неплохо. Молю Господа, чтобы он Вас спас и сохранил и чтобы мы встретились все. Я Вам, как маме, буду кофты, чулки, варежки и всё на свете вязать. Крепко целую и люблю,

Ваша Аля

Целуйте от меня Андрюшу, Мар<ию>. Ив<ановну>. и Бориса⁸. Хорошо, что Борис хоть с Вами-то мил. А к маме его было не затащить и на аркане — я не забыла.

¹ Сборник стихов Б.Л. Пастернака «На ранних поездах». М., 1943.

¹ Мария Ивановна Кузнецова (сценический и литературный псевдоним Гринева; 1895-1966) - близкая подруга А.И. Цветаевой, жена ее первого мужа Б.С. Трухачева. Речь, по всей вероятности, идет о присланной М.И. Кузнецовой копии неизвестного А.И. письма М. Цветаевой от 4.1.10 г.. Это было письмо-завещание семнадцатилетней Марины, решившей покончить с собою из-за несчастной первой любви. А.И. Цветаевой, мучившейся тем, что сестра ушла из жизни, «не окликнув ее», оно было воспринято как весть от Марины.

³ Перевод английской народной баллады «Робин Гуд и Маленький Джон» был опубликован в журнале «Интернациональная литература» (1941. № 6); перевод баллады «Робин Гуд спасает трех стрелков» - в сборнике «Баллады и песни английского народа» (М., 1942); перевод поэмы «Раненый барс» грузинского поэта Важа Пшавелы был опубликован в журнале «Дружба народов» (1941. № 6); из многочисленных переводов М. Цветаевой с еврейского был опубликован лишь «Библейский мотив» Ицхока Лейбуша Переца (1851-1915) в журнале «Знамя» (1941, № 5).

⁴ Речь идет о Тамаре Владимировне Сланской.

⁶ По окончании «Метели» (25 декабря 1918 г.) М. Цветаева принялась за пьесу о Джакомо Казанове «Приключение». Однако под названием «Конец Казановы» было выпущено в свет издательством «Созвездие» лишь третье действие пьесы о Казанове «Феникс» (июль-август 1919 г.).

⁶ Отрывок, который не совсем точно цитирует А.С. Эфрон, - начало «Метели», диалог Торговца и Старухи.

⁷ Здесь А.С. иносказательно говорит о возможности досрочного освобождения, называя себя «Мусиной дочкой», «детдомом» - лагерь, а «тетей» -А.И. Цветаеву (предположение Е.И. Лубянниковой).

‘ Речь идет о Б.Л. Пастернаке.

А.И. Цветаевой

лись с мамой³. Судя по тому, что мама подружилась с Нейгаузом⁴, они должны были и с Борисом видеться.

Мне вспоминается что-то об его, Борисовой, даче, большом огороде и маленьком сыне⁵, но не знаю, не помню, мама ли писала об этом мне, или это было в тот наш последний разговор. Асенька, как безумно жаль всего, что пропало в этой разрухе, из маминых любимых, став<-ших> частицей её вещей, ворохов её мельчайшим почерком <написанных> писем, фотографий, всего того, что забрала <война> [строка утрачена], как жаль пропавших архивов, рукописей, всего невосстановимого, — о людях не говорю, ибо это вне человеческих слов.

Ася, помните ли мамины <стихи к>о мне, маленькой? Они были напечатаны в её сборнике «Версты» — [два слова утрачены] ещё при Вас. М. б., они у Вас есть? У меня [3—4 слова утрачены] строчки, кроме того, что в памяти. Я на неё не очень полагаюсь, т. к. многие слова заменяются, оказываются не теми.

Четвертый год,

Глаза как лед,

Брови — уже роковые.

Сегодня впервые

С кремлевских высот

Озираешь ты

Ледоход.

— Мама, куда лёд идет?

— Вперёд, лебедёнок,

Мимо мостов, церквей, ворот,

Вперёд, лебедёнок!

Детский взор оза<бочен>.

— Ты мен<я любишь, Ма>рина?

— Очень.

— Навсегда?

-Да.

- Скоро <...> (Одно слово утрачено)

Скоро (Одно слово утрачено)

Тебе (Одно слово утрачено)

[одна строчка утрачена]

(Одно слово утрачено) <...> дерзкие,

Ку<сать> рот.

А лёд

Всё

Идёт⁶

Это не полностью] — там есть ещё строки, но я потеряла их.

А ещё:

Консуэла! Утешенье!

Люди добрые, не сглазьте!

Наделил второю тенью

Бог меня и первым счастьем...⁷

А ещё:

Сивилла, зачем моему Ребёнку — такая судьбина?

Ведь русская доля ему И век ей - Россия, рябина...⁸

А ещё:

А настанет час —

Тоже - дочери Передашь Москву С нежной горечью.

Мне же - вечный сон,

Колокольный звон,

Зори ранние —

На Ваганькове⁹.

А это — помните? —

О сколько их уходит в эту бездну,

Разверстую вдали...

Настанет час, когда и я исчезну С поверхности земли.

Исчезнет всё, что пело и боролось,

Любило и рвалось.

И зелень глаз моих, и звонкий голос,

И золото волос¹⁰.

Я писала Вам не раз, Ася, о том, как немедленно и горячо мама реагировала на каждую смерть. Смерть Маяковского, смерть Рильке" смерть безумно влюбленного в неё юноши Николая Гронского¹², смерть московской подруги Сонечки Голлидэй, да и вообще, смерть каждого большого или малого человека вызывала в ней огромную жалость, нечеловеческую тоску живого по ушедшему. Именно ушедшим посвящены и ушедшими вызваны многие её произведения (да простит она мне это слово, которого не выносила) — стихи и проза. И какая-то особая русскость, народность её произведений в том, как она, боявшаяся покойников, привидений, всей жути, связанной со смертью, как она, не религиозная, но суеверная, появлялась там, где умер человек, провожала его [6—7 слов утрачены] горячо, как родная о родном, и [4—5 слов утрачены] близкими, пока не утихала или не находила себе иного русла их боль. Много, много, много мне вспоминается таких случаев. А о тех, кто умер без неё, вдали, она писала как бы им. И подумать только, что сама она так умерла.

Я вспоминаю, однажды у нас, на даче, в Болшеве, мама сидит на своей постели (не постель, а вроде диванчик) и смотрит, близко поднеся её к лампе (такой же матовый шар, как в вашем детстве), свою ладонь. «А я будудо-олго жить, линия <жизни> у меня опять же длинная», — говорит она нараспев, с оттенком торжества в голосе. «Я вас всех переживу», - говорит она с шутливой улыбкой. Под той же лампой большой неуклюжий подросток, красавец Мур рассматривает иллюстрации в старинной книге об Испании, опершись щекой о ладонь своей похожей на мамину руки. Итак, два профиля, две ладони, мать и сын. Две судьбы. А как она была права! Она будет долго жить, и всех переживет она, умершая, нас, ещё живых. Целую Вас, <Асе>нь-ка, и люблю. Надеюсь на скорую нашу встречу.

Ваша Аля

' Речь идет о Б.Л. Пастернаке.

² Сохранилась запись Елены Ефимовны Тагер (1909-1981) о звонке к ней Пастернака: «...приехала Марина Цветаева, и Каверин (и еще кого-то он назвал -я не помню) сказали, что мне нельзя, опасно к ней идти. Как быть? Я, возмутившись: “Как же, Борис Леонидович, - ведь она же ваш друг”. Потом, положив трубку, я поняла, как не обдуман, поверхностен и дешев был мой совет. Какие то были времена! И написала Б.Л.: “Вам не надо ездить к Марине - пока не надо"» (Воспоминания о Марине Цветаевой: Возвращение на родину. М., 2002 С. 64).

В письме жене от 10.IX.41 г. Б.Л. Пастернак писал: «Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому <... > Если это правда, то какой же это ужас! Позаботься тогда о ее мальчике, узнай, где он и что с ним. Какая вина на мне, если это так! Вот и говори после этого о “посторонних" заботах, это никогда не простится мне. Последний год я перестал интересоваться ей, она была на очень высоком счету в интеллигентном обществе и среди понимающих, входила в моду, в ней принимали участие мои личные друзья, Гарик, Асмусы, Коля Вильям, наконец, Асеев. Т. к. стало очень лестно числиться ее лучшим другом, и по многим другим причинам я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год как бы и совсем забыл» (Пастернак Б. Поли. собр. соч.: В XI т. М., 2005. Т. IX. С. 246).

³ На одном из творческих вечеров Давида Самойлова я (Р. В.) слышала его рассказ о том, что он видел в конце 1939 г. Б. Пастернака и М. Цветаеву в приемной директора Гослитиздата П.И. Чагина (в разговоре со мной Е.Я. Эфрон также говорила, что Б. Пастернак «ходил с Мариной» к директору издательства). А 29.1.40 г. М.И. Цветаева пишет Л.В. Веприцкой: «...один человек из Гослитиздата, этими делами ведающий, настойчиво предлагает мне издать книгу стихов...» (VII, 669). Б. Пастернак познакомил также М. Цветаеву с заведующей редакцией литературы народов СССР А.С. Рябининой, и она получила заказ на переводы поэм грузинского поэта Важа Пшавелы для антологии грузинской литературы. В журнале «Интернациональная литература» работал давний друг Б.Л. Пастернака Н.Н. Вильям-Вильмонт. С ним связано, по всей вероятности, получение М.И. Цветаевой многочисленных заказов на переводоы для журнала: болгарских поэтов, ляшского поэта Ондры Лысогорского, немецких народных песен и английских народных баллад и, главное, заказ на перевод «Плавания» Шарля Бодлера.

В письме к Л.В. Веприцкой от 29.1.40 г. М.И. Цветаева рассказывает, что он, «...бросив последние строки Гамлета, пришел по первому зову - и мы ходили с ним под снегом и по снегу - до часу ночи, - и все отлегло...» (VII, 670).

11 .V.40 г. М. Цветаева с Муром были по приглашению Б.Л. на его чтении перевода «Гамлета» в Московском госинституте (так Мур в своем дневнике называет Литературный институт), а потом ужинали с ним у Е.В. Пастернак, жившей во флигеле этого института на Тверском бульваре, и Б.Л. проводил их в Мерзляковский пер., где они ночевали.

Из воспоминаний поэта и переводчика С.И. Липкина (1911-2003) известно, что осенью 1940 г. Б.Л. Пастернак пригласил М.И. Цветаеву на свою дачу в Переделкине, где он устраивал застолье для грузинских поэтов: контакты с ними были для нее полезны, так как она переводила с грузинского. С. Липкин приводит ее слова о том, что она Пастернаку «благодарна за то многое, что он для нее сделал». «...Он ко мне добр, но я ждала большего, чем забота богатого, я ждала дружбы равного» (Липкин С. Вечер и день с Цветаевой // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Возвращение на родину. М., 2002. С. 135).

Б.Л. приходил также в комнатку Е.Я. Эфрон, и, по ее словам, Марина раздражалась тем, что Б.Л. вовлекал в общий разговор ееиЗ.М. Ширкевич. Но все это были встречи на людях.

В Чистополе зимой 1942 г., постоянно возвращаясь мыслями к гибели Ма рины, Б.Л. говорил драматургу А.К. Гладкову (1912-1976): «Я очень любил ее и теперь сожалею, что не искал случая высказывать ей это так часто, как ей это, может, было нужно» (Гладков А. Встречи с Пастернаком // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 337).

⁴Генрих Густавович Нейгауз (1888-1964) - пианист, профессор консерватории, ближайший друг Б.Л. Пастернака. Имя Нейгауза упоминает М. Цветаева в письмах к дочери, называя его в письме от 24. IX.40 «бесконечно-милым», а в письме от 16.V.41 г. она пишет: «Я очень дружна с Нейгаузом, он обожает стихи» (VII, 749) и рассказывает об эпизоде, когда ей срочно потребовались большие деньги, чтобы снять комнату, - тогда Нейгауз поехал с нею в писательский поселок Переделкино на дачу Пастернака, и, хотя Б.Л. в этот день на даче не оказалось, Зинаида Николаевна, жена Пастернака, обошла “все имущее Переделкино'' и добыла нужную сумму»

⁶ М. Цветаева писала дочери в письме от 16.V.41 г.: «Борис всю зиму провел на даче, и не видела его с осени ни разу, он перевел Гамлета и теперь, кажется, Ромео и Джульетту и, кажется, хочет - вообще всего Шекспира. Он совсем не постарел, хотя ему 51 год, - чуть начинает седеть. У него чудный мальчик, необычайной красоты, и это - вся его любовь. <...> Огород у него - феноменальный: квадратная верста, и все - огурцы. Я была у него раз на даче, прошлой осенью» (VII, 749).

⁶ «Четвертый год...» (из цикла «Стихи к дочери», 1916) приводятся неточно, по памяти, с пропуском второй строфы.

⁷ Приведена первая строфа одноименного стих. 1919 г. (I, 484).

‘ Приведена вторая строфа третьего стих. 1918 г. из цикла «Але» («И как под землю трава...») (I, 422).

⁹ Неточно приведена четвертая строфа первого стих, из цикла «Стихи о Москве» («Облака - вокруг...», 1916) (I, 268).

^,0 Неточно приведены две первые строфы из стих. 1913 г. «Уж сколько их упало в эту бездну...» (I, 190-191).

" См. примеч. 6 к письму А.С. Эфрон А.И. Цветаевой от 20.Х.44 г.

¹² См. примеч. 5 к письму А.С. Эфрон А.И. Цветаевой от 16.IX.45.

А.И. Цветаевой

15 июля 1945

Родная Ася. Ко мне приезжал муж¹, рассказал про всех, тороплюсь написать Вам: последнее письмо, вернее открытка, от Мура была получена в августе прошлого года. С тех пор известий нет. На все справки, наводившиеся мужем и девушкой, с которой Мур дружил², поступил ответ: «в списках раненых и убитых не числится».

На вербной неделе от крупозного воспаления легких умерла Вера³. Умерла одна, в марийском селе, где находилась в эвакуации. Нюся⁴, бывшая в 20 километрах от неё, не знала.

Последнее, что известно о Коте⁵, это то, что после тяжелого ранения в обе ноги он находится на излечении в львовском госпитале. Но с тех пор известий нет.

О маме: место её смерти и погребения было известно Муру, с его слов известно мужу. Последнее её письмо, вернее — записка, адресованная папе и мне, находится у Мура. Он взял её с собой. Муж помнит её содержание. Все ли её рукописи целы, муж определить не в состоянии, но всё, что ему удалось спасти из когтей Ваших знакомых - Садовских⁶, - находится у него. Решительно все её вещи и все книги, оставленные мамой на хранение Садовским, были ими распроданы после её отъезда. В кн<ижных> магазинах Мур находил книги, надписанные ей и ею, но выкупить, конечно, был не в состоянии.

Последние мамины письма, полученные мною на Севере, её фотографии, письма и карточки Мура целы и находятся у Лили.

Что касается отъезда Марины на Сьель³⁹⁷, то помог ей в этом не Тренёв, а, как говорят, поэт Николай Асеев.

Только что получила от Бориса «Ромео и Ж<ульетту>», «Антония и Клеопатру» и книгу стихов⁸.

С мужем встретилась очень хорошо. Ни пропасти, ни даже трещины не прорыло между нами время эти годы. Ася, пишу коротко, чтобы не откладывать долго настоящего письма. Крепко обнимаю и люблю

Ваша Аля

’ М.И. Белкина ошибочно предполагает, что С.Д. Гуревич приезжал к А.С. Эфрон в августе 1945 г. (Белкина М. Скрещение судеб. М., 1988. С. 448).

² Фамилия этой девушки неизвестна, имя ее - Рая. Она была как-то причастна к театру. В письме к сестре от 27.II.43 г. Г.Эфрон рисует ее облик: красивая, остроумная, самоуверенная, никого не уважает, но к нему относится как к умному, проницательному человеку и опасается его скептицизма. Он пишет: «Мое отношение к Рае <.. .> не отличается нисколько от того ощущения, которое я испытал бы, надев шикарный костюм и американские ботинки. Я воспринимаю ее тогда чисто декоративно; она - мое украшение. Подозреваю, кстати, что и она меня воспринимает так же!» (Эфрон Г. Письма. Калининград Моек, обл., 1995. С. 168-169).

³ Речь идет о смерти сестры С.Я. - Веры Яковлевны Эфрон.

⁴ Близкие никогда не называли старшую из сестер Эфрон, Анну Яковлевну Трупчинскую, Нюсей - всегда Нютей. Вероятно, это описка.

⁵ Речь идет о сыне В.Я. - Константине Михайловиче Эфроне.

⁶ У Бориса Александровича Садовского (1881-1952) - поэта, прозаика, литературного критика - и его жены Надежды Ивановны Садовской (1886-1942) М.И. Цветаева бывала в 1941 г. Они жили в одном из подвальных помещений Новодевичьего монастыря. Уезжая в эвакуацию, М. Цветаева оставила у Садовских часть своего архива, библиотеку и некоторые вещи,

⁷ А.С. с оглядкой на цензуру иносказательно передает дошедшие до нее сведения о виновниках гибели матери. По словам участника собрания, обсуждавшего вопрос о прописке М, Цветаевой, поэта и переводчика Петра Андреевича Семынина, именитый драматург, лауреат Сталинской премии Константин Андреевич Тренев (1876-1945) возражал против прописки в Чистополе недавней эмигрантки, жены и матери врагов народа. Поэт же Николай Николаевич Асеев (1889-1963), по болезни не пришедший на это собрание, прислал письмо с «некоей цитатой». В 1966 г. в разговоре со мной (Р. В.) вдова Н. Асеева, говорившая о М. Цветаевой грубо и неприязненно, сказала, что в письме мужа была цитата из толстовского «Люцерна», и мне сразу вспомнились слова оттуда: «Вот она, странная судьба поэзии <...> Все любят, ищут ее, одну ее желают в жизни, и никто не ценит этого лучшего блага мира, не ценит и не благодарит тех, которые дают ее людям» (ТолстойЛ.Н. Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн // Толстой Л. Н. Собр. соч. М., 1948. Т. 2. С. 134). В конце жизни Н.Н. Асеев варьирует эту тему в стих. «Портреты»: «Зачем вы не любите, люди, своих неподкупных поэтов?» И далее идут строки о горестных судьбах поэтов, тех, которые, «...не сладив с судьбою, / От жизни смертельной обиды / Покончили сами с собою».

⁸ В 1944 г. отдельным изданием вышли в свет пастернаковские переводы трагедий В. Шекспира «Ромео и Джульетта» и «Антоний и Клеопатра», в 1943 г. -книга стихов «На ранних поездах».

А. И. Цветаевой

1 августа 1945

Дорогая Ася! Случайно и чудесно попал мне здесь в руки старый альманах «Наши дни» с пастернаковским «Детством Люверс» и воло-шинскими стихами¹. Я Вам их (стихи) переписала и не сомневаюсь, что Вы им обрадуетесь - там Ваш Крым, Макс и молодость. До этого я получила бандероль со стихами Бориса и двумя книжечками его шекспировских переводов, через два дня - его письмо, а ещё через два дня - дали мне «почитать книжку», и эта книжка оказалась кусочком моего детства и маминой молодости — стихи Макса и проза Бориса.

Вы хорошо помните «Детство Люверс»?

t

Мне было лет десять или одиннадцать, когда этот же самый, вернее, такой же самый альманах «Наши дни» оказался в той небольшой комнатке в деревне Вшеноры², где потом родился Мур. «Детство Люверс» читали и папа, и мама, много говорили о нём. Мама считала, что единственная неправильность повести — это возраст Жени Люверс. Там рассказана девочка лет 8-10, но никакие 13-14. А вообще, вещь эта ей безумно нравилась, я это прекрас- х.Б. Родзевич но помню³. И только теперь, только теперь, с

тех пор перечтя её, я поняла, что, прочтя её тогда, я всё поняла до такой степени по-своему, по-люверсовски, что — ничего не поняла.

В чём же было сходство госпожи Люверс с кухаркой Аксиньей? Я сидела на кровати с поднятыми ногами и читала «Детство Люверс». Мимо прошла мама, и я, совершенно неожиданно и чувствуя (значит, зная, что так — нельзя), спросила: «Мама, отчего вы так потолстели?» — «Оттого, что ты читаешь плохие книги», — ответила мама и выхватила «Люверс» у меня из рук. Это я прекрасно помню, как и то, что через несколько дней, во время прогулки, мама мне сказала, что у меня будет брат. Только тогда я и узнала, отчего её полнота, раньше -не знала, но чувствовала, что замечать её - нельзя.

Вы спрашиваете меня о герое «Поэмы Горы». Звали его — да и по сей день зовут — Константин⁴. Знаю его с 22-го или 23-го года — тогда он был молодой (приблизительно маминых лет, м. б., чуть моложе), среднего роста, русый, с чётким профилем, светлоглазый, красивый. Мать — русская, отец — поляк. Остроумный, с вкрадчивыми, кошачьими повадками, ласковый и чуткий. Как человек — полнейшее ничтожество, всегда подпадавший под влияние более сильных характеров⁵. Я тогда только что приехала, заболев туберкулёзом, из интерната⁶, где училась в классе, соответствовавшем 1 -му классу гимназии, к родителям, жившим в небольшом номере пражской гостиницы возле самой «Горы»⁷, и в самый разгар «Поэмы». Мы часто ходили с мамой на ту гору. Тогда были написаны «Поэма Горы» и «Поэма Конца»⁸. Я сразу невзлюбила Константина. Он часто бывал у нас, приносил мне шоколадных зверей с розовой начинкой, был ровно мил и остроумен с Серёжей и с Мариной. Я что-то чуяла, хмурилась и грубила. А у них были бесконечные прогулки по волшебному городу, у неё были прекрасные лирические стихи, много-много. Она творила Константина по своему образу и подобию, и тогда, пока, он был очень хорош. А потом - «Я взяла тебя из грязи — / В грязь родную возвращаю»⁹. Потом мы долго не встречались с ним. Родился Мур, которого мама хотела назвать Борисом в честь Бориса, а назвала Георгием в честь Победоносца. Появился Константин в Пари¹⁰, году в 25-м, уже совсем не тот, совсем не герой «Поэмы». Марина была совсем к нему равнодушна и радушна, я по-прежнему грубила и продолжала грубить до 37-го года. Году в 28—29-м он женился¹¹ на очень скучной, скупой и бесцветной поповне, которая заикалась и звала его «к-к-котик». Родила ему дочку. В 34-м он разошёлся и с поповной, и с дочкой. Все эти годы он был в неплохих отношениях с Серёжей, но маму недолюбливал и побаивался. Перед моим отъездом он сошелся с одной, много раз замужней нашей приятельницей¹², с которой проживает и по сей день, по слухам, в гостинице «Альбион». Но я его с 37-го года потеряла из виду. Всё это очень вкратце. Крепко обнимаю и целую.

Ваша Аля

¹ В альманахе «Наши дни», 1922, № 1 были, кроме повести Б. Пастернака «Детство Люверс», напечатаны стихи М.А. Волошина «Дикое поле» и «Бегство».

² Пригород Праги, где М.И. Цветаева жила с сентября 1924 г. до конца осени 1925 г.

³ В письме к Б.Л. Пастернаку от 14.XI.25 г. М.И. Цветаева пишет: «Жила эту зиму “Детством Люверс", изумительной, небывалой, еще не бывшей книгой» (VI, 242). «В его гениальной повести о четырнадцатилетней девочке все дано, кроме данной девочки, цельной девочки, то есть дано все пастернаковское прозрение (и присвоение) всего, что есть душа. Дано все девчончество и все четырнадцатилетие, дана вся девочка вразброд (хочется сказать: враздробь), даны все составные элементы девочки, но данная девочка все-таки не состоялась. Кто она? Какая? Не скажет никто. Потому что данная девочка - не данная девочка, а девочка, данная сквозь Бориса Пастернака: Борис Пастернак, если был бы девочкой, т. е. сам Пастернак, весь Пастернак, которым четырнадцатилетняя девочка быть не может. (Сбываться через себя людям Пастернак не дает. Здесь он обратное медиуму и магниту - если есть медиуму и магниту обратное.) Что у нас от этой повести остается? Пастернаковы глаза» (Цветаева М.И. Эпос и лирика современной России; V, 381).

* Речь идет о Константине Болеславовиче Родзевиче (1895-1988). По словам М. Цветаевой (см. письмо к В.Н. Буниной от 22.XI.34 г.), любовь к нему была «...самая сильная за всю жизнь» (VII, 279). Во время Первой мировой войны он ушел добровольцем во флот. Во время Гражданской войны был комендантом Одесского красного порта и одним из командующих красной Нижнеднепровской флотилии, в конце войны попал в плен к белым. В начале 20-х годов уехал в Прагу. В 1923 г. учился одновременно с С.Я. Эфроном в Пражском университете, но на юридическом факультете.

⁵ Встретившись с Родзевичем в 1967 г. в Москве, А.С. восприняла его по-иному. Для нее важно было его антифашистское прошлое: в 1936 г. он командовал в Испании отдельным батальоном Интербригады из русских эмигрантов; после крушения Испанской Республики вернулся во Францию и во время оккупации ее фашистами участвовал в Сопротивлении; в 1943 г. был арестован и прошел ряд гитлеровских концлагерей. Для А.С. он был человеком того «высокого поколения», на долю которого выпали тяготы войн, революций и концентрационных лагерей.

⁶ С сентября 1923 г. до весны 1924 г. одиннадцатилетняя Аля находилась в интернате русской гимназии в чешском городе Моравская Тшебова.

⁷ Гора - Петршин-холм в Праге. М. Цветаева называла его Смиховским холмом (от пражского района Смихов).

⁸ «Поэма Горы» (1 января -1 февраля 1924 г., Прага) и «Поэма Конца» (1 февраля Прага - Иловиши, 8 июня 1924 г.).

⁹ Третья и четвертая строки из четверостишия М. Цветаевой «Птичка все же рвется в рощу...» (I, 500).

^,0 То есть в Париже.

” Свадьба Марии Сергеевны Булгаковой (Муны; 1898-1979) и К.Б. Родзе-вича состоялась в июне 1926 г. Отец ее, Сергей Николаевич Булгаков (18711944), был русским религиозным философом и священником. Характеристику М.С. Булгаковой М.И. Цветаева дает в письме А.Э. Берг от 11 .VIII.38 г. (VII, 528).

¹² Речь идет о Вере Александровне Сувчинской (урожд. Гучковой, во втором браке Трэйл; 1906-1987). См. о ней в письме А.С. Эфрон к А.И. Цветаевой от 1. IV. 1946 г.

А.И. Цветаевой

25 августа 1945

Моя родная Ася, за п<осле>дние дни послала Вам три открытки, последнюю из них <в от>вет на полученные мною после большого перерыва. Всего 4: за № 1, 3, 4, 5, с двумя статьями из Пушкинского цикла. Т. к. вижу, что мои письма к Вам плохо доходят, повторю ещё раз: выписки из писем Мура и Пастернака получила давно. Копию Муриного письма получила, копию маминого письма 10-го года - нет. Впрочем, м. б., они ещё дойдут. Копии маминых и Муриных ко мне писем Вам не послала, т. к. их со мною здесь нет. Эвакуируясь с прежнего своего местопребывания, я не захватила их, зная, что в такой дороге рискую всё растерять, самое дорогое, и насколько я была права! Я оставила их на хранение Тамаре, своей единственной там подруге, с просьбой [строка утрачена]... им мужу. Она мою просьбу исполнила, и мамины письма сейчас в полной сохранности, сохранней, по крайней мере, я надеюсь, чем у меня. Здесь я получила только одно письмо, Вам его переслала, но Вы, видимо, не получили. Вот оно еще раз:

17.06<1944>'. Милая Аля!Давно тебе не писал по причине незнания твоего адреса; лишь вчера я получил открытку от Лили, в которой последняя сообщает твой адрес.

26-го февраля меня призвали в армию. Три месяца я пробыл в запасном полку под Москвой, причём ездил в Рязанскую обл. на лесозаготовки. В конце мая я уехал с маршевой ротой на фронт, где и нахожусь сейчас. Боёв ещё не было, царит предгрозовое затишье в ожидании огромных сражений и битв. Кормят несколько лучше, чем в запасном полку. Погода часто меняется, места — болотистые, много комаров, местность холмистая, есть и леса. Все это — сведения чисто географического характера, но здесь — фронт, и писать подробно, конечно, нельзя.

Физически я чувствую себя неплохо; в запасном полку месяца полтора болел (всё — нога), а теперь всё зажило; бесспорно, я слабее других в одном — в отношении рук, которые у меня и малы, и не цепки, и не сильны. Пока что работаю по писарской части, но завтра пойду в бой автоматчиком или пулеметчиком. Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны и успех придет обязательно; я верю в свою судьбу, которая сулит мне в будущем очень много хорошего. Прости за бестолковое — спешное! — письмо. Пиши обязательно. Крепко целую.

Твой брат Мур

Муж, приехавший ко мне в начале июля, рассказал о том, что на все запросы, устные и письменные, его и приятельницы Мура Раечки, получали один и тот же ответ: «В списках убитых и раненых не числится». Последнее письмо от Мура муж получил в августе 1944 г.², с тех пор — ничего. Я тоже надеюсь, Ася, что он жив, так же как и он, надеюсь на то, что судьба ему сулит в будущем много хорошего. И вместе с тем я не надеюсь на то, что встречусь с ним. Если он, дай Бог, жив, то жить он будет, вероятно, в столице, к которой привык, где вырос, где жизнь его была по-детски счастливой. А я - не столичный житель, а завзятая провинциалка. Но — лишь бы он был жив, лишь бы как-нибудь узнать об этом...

О Серёже я совсем ничего не знаю.

П исала Вам о том, что дала переснять для Вас фотографию, привезенную мужем, где Серёжа и Константин, герой «Горы», сняты вместе. Как только будет готова, вышлю Вам. Асенька, уже совсем темно, буду завтра продолжать. У моих ног трётся и мурлычет рыжий котёнок. Всюду, где бы я ни появилась, заводится и котёнок. Мамина традиция.

Пастернак мне писал о том, что маму и Мура видел в день и час их отъезда из Москвы, попав случайно³ к отчалу их парохода. Он пишет: «Все мы были сумасшедшие в эти дни, мама и я тоже, только у меня была веселая форма этого безумия», — говорит, что должен был встретиться с ними осенью того же года, и действительно оказался в Ела-буге через месяц после маминой смерти. Но, как всегда, он очень неконкретен и не отвечает ни на один из моих вопросов, кроме того, что у него болела рука, когда он писал мне.

Ещё раз повторяю Вам, что все мамины вещи и вся её библиотека, хранившаяся у Садовских, которых Вы знаете, были ими проданы после маминого отъезда из Москвы. Слава Богу, они, видимо, не успели продать рукописи, муж, вернувшись из Куйбышева, с величайшим трудом буквально вырвал их у них. Он не мог мне сказать, все ли рукописи целы, т. к. не знает, что там было, и всё то, что ему удалось спасти, пока в сохранности.

Вот Вам выдержка из последнего Лилиного письма: «С Мариной (когда мы жили врозь) виделись почти каждый день, отношение её к нам было очень неровное: то дружественное, нежное, открытое, то она замыкалась, таилась, скрытничала, точно не верила, раздражалась. Мне было трудно после просьб Серёжи поддерживать в ней уверениями веру в жизнь и бодрость (что я и делала с самого её приезда). Теперь я понимаю, что она не принимала и не выносила никаких советов, тогда же я находила необходимым давать их на каждом шагу. Только теперь я поняла, как ранила ими её. Мы всё понимаем слишком поздно».

Вы меня как-то спрашивали, Ася, — тут меня кто-то перебил, и я забыла, что хотела написать.

Одиночество. С каждым годом возраставшее одиночество среди близких, родных, друзей и просто хорошо относившихся людей, вот что была мамина жизнь в последние годы. Не приходится и говорить о том, что мы её любили и как мы её любили. Но всё это было и не то, и не так, Асенька. Мы всё понимаем слишком поздно. Она нас любила всех — и тоже не так. Если бы мы все пережили всё это, мы умели бы любить так, как каждому нужно. Но её нет, и нам остаётся грызть себе пальцы и собирать оставшиеся крохи. Каждый из нас приложил все силы - и столько же сверх того, чтобы ей было хорошо. Но ничего не вышло. Асенька, никто из нас ни в чём не виноват, все это судьба, рок, в который она так верила. И никто никогда не смог переспорить судьбу поэта.

Вы спрашиваете обо мне. Я поправилась, чувствую себя хорошо, лёгкие в порядке, не в порядке только сердце, но если я от него должна умереть, то, по-моему, это будет не так скоро. Работаю я по специальности, или, как говорят здесь, «художничаю». О природе сказать ничего не могу — я её совсем не вижу. Я [слово неразборчиво] не выхожу за калитку своей дачи. Зарабатываю достаточно — на карманные расходы остаётся около сотни рублей. Всё лето было молоко, теперь пошла картошка. Окружающие ничего, я ни с кем не дружу. Никогда не скучаю, но тоскую.

Асенька, никакие письма, особенно мои, не передадут всей моей нежности к Вам. Мне хочется, чтобы Вы знали, что в моих мыслях о прошлом, о настоящем, в моих мечтах о будущем (я не надеюсь, я только мечтаю), — в моих немного языческих молитвах, — Вы всегда. Берегите себя, Вы нам нужны, мы Вас любим. Я Вам буду, как маме, кофты вязать. Передайте большой привет Андрюше, если можно, пришлите адрес. Я уже давно потеряла тот, что Вы прислали когда-то.

Крепко обнимаю, целую и люблю.

Ваша Аля

' Письмо опубликовано в кн.: Эфрон Г. Письма. Калининград Моек, обл., 1995. С. 192.

² Как указано Е.Б. Коркиной в коммент. к вышеупомянутой книге: «Через три дня после написания этого письма Г.Э. принял участие в бою <...> и, как записано в книге учета личного состава, “убыл по ранению 7.VII.44”. 183 медсанбат, обслуживавший 154 дивизию, в июле-августе 1944 г. не имел возможности вести учет раненых, поэтому сведения о Г.Э. на этом обрываются» (Там же. С. 223).

³ Как явствует из мемуарного очерка В. Бокова «Собеседник рощ», Б. Пастернак еще за день до отъезда М. Цветаевой приглашал В. Бокова 8.VIII.41 г. проводить ее в эвакуацию (Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Возвращение на родину. М., 2002. С. 173).

А. И. Цветаевой

12 сентября 1945

Дорогая Асенька. Вчера получила Вашу открытку № 2, отставшую от четырёх, полученных мною на днях. Сегодня у меня тоже выходной, как тогда, когда Вы мне писали, только уже сентябрьский день, ясный и холодноватый. Скоро мой день рождения, между прочим, я всегда стараюсь его праздновать. Каждый год на Рождество устраиваю ёлку. Это - домашняя, невытравляемая традиция.

В годовщину маминой смерти я видела её во сне — она сидела за столом, седая и с очень светлыми глазами. Я говорила ей о том, что -как ужасно все умерли и исчезли и я - совсем одна. И стала её звать через стол, как Мур маленький её звал: «May, May»¹. Она встала, сказала: «идём» — и стала с меня - не той, что во сне, а с настоящей, спящей — меня снимать одеяло. Это ощущение — скользящего одеяла - было настолько настоящим, что я проснулась.

Я не писала Вам, кажется, о том, что у меня здесь сохранились кое-какие мамины вещи — а так все её пропало. У меня — и в данный момент на мне — её синяя юбка, к<отор>ая всё носится. Есть её, уже состарившиеся, чинёные-перечинёные коричневые полуботинки, к<отор>ые она мне подарила ещё в 1936 г., носки, нитяные светлозелёные в цветную крапинку, потом на моей руке браслет из слоновой кости, который она мне подарила, когда мне было 16 лет; ещё есть носовой платок и красная косынка с чехословацкими человечками, привезённая ею мне в 1939 г. Всё это берегу и стараюсь доберечь до Вас. В предыдущем своём письме послала Вам копию первого и последнего полученного мною здесь Муриного письма.

Хоть мне и очень жалко, посылаю Вам Мура маленького и себя очень давнишнюю и надеюсь, что дойдет до вас это письмо и, главное, карточка. Не помню, когда и где мы с ним снимались. Суда по моему серому пальто - это Медон, но пальто это я носила долгие годы. На карточке Муру года три, а медведь - мой, мне его подарили папа с мамой на мой двенадцатый день рождения. Он был в зелёном костюме, связанном Муной Булгаковой², впоследствии женой того самого Константина, который был героем «Горы» и фотографию которого, если переснимут, перешлю Вам тоже. На фотографии медведь уже Мурин, я ему его, конечно, передарила — и уже без зелёного костюма. Напишите, получили ли моё письмо с переписанными стихами Макса Волошина, и следующее с копией Муриного письма, и несколько открыток.

Вы просите написать про себя. Живу я здесь [окончание письма отсутствует].

¹ Марина Ивановна подписала письма дочери от 16.V, 18.V. и 23.V.41 г. «Мау».

² См. примеч. 10 к письму А.С. Эфрон А.И. Цветаевой от 1 .VIII.45 г.

А. И. Цветаевой

16 сентября 1945

Дорогая моя Асенька, у нас осень, серая, сырая, сирая¹, всегда любимая мною. День позже просыпается и раньше засыпает, и в нём появилась какая-то особая чёткость. Вот в такие дни мама любила ездить в Версаль и нас с Муром, молчаливых спутников, брала с собой. Мы все любили парк там, где он начинал дичать и срастаться с лесом, а всё стриженое, причёсанное и официальное оставляли позади. Самое чудесное, конечно, был Трианон, тогда уже совсем покинутый и запу<ще>нный, — помните ферму, мельницу и все игрушечные владенья Рэн?⁴⁰²

Вчера вечером я забралась на лесенку нашего общежития, огляделась — за забором вставал туман, вырисовывая над лесом извилины невидимой мне речки, на фоне тёмной, где ночь сравняла оттенки листьев и хвои, опушки отчетливо вырисовывалась первая золотая, золотая и тонкая, как мама моего детства, берёзка. И я сразу вспомнила — вон там, за тем поворотом, откуда ветер доносит гудки паровозов дальнего следования, — в том чёрном лесу стоит камень друидов³, и у камня, виденьем байроновских времён и «Юношеских стихов»⁴, - моя золотая и тонкая мама и красивый черноглазый юноша -Вы, м. б., помните его? По-моему, он бывал у нас в Ваш приезд.

Его звали Николай Павлович Гронский⁵. Он был очень молод и очень хорош собою. Меня, девчонку, раздражала некоторая нарочитость его движений, эффектность его поз, но я сама была очень молода и поэтому не понимала, что такое - молодость. Высокий, с профилем юного генерала 12-го года, с романтической прядью над высоким лбом, он, конечно, писал стихи, не совсем бездарные, но и не совсем талантливые, короче говоря — плохие. Присылал их маме на суд, она, найдя в них проблески, увлеклась, перечеркнула, переделала, сократила, словом - превратила всё в глину и слепила заново. А юноша поверил, что сам — написал. Он стал бывать у нас и сразу же, с первого же взгляда, с первых же слов влюбился отчаянно. Это была, в общем, короткая история. Кажется, в «Юношеских стихах» где-то сказано: «Я взяла тебя из грязи, в грязь родную возвращаю»⁶ — так было и здесь. Не только его стихи она превратила в глину, но и его самого слепила по своему образу и подобию, а потом всё - и стихи, и человек вновь стали глиной, утратившей не только ею созданный, но и свой первоначальный образ. Я помню — как это тогда до меня доходило - отрывки их бесед, прогулок, писем, наш отъезд на берег моря и его бесконечные письма туда, где она была уже совсем иная, веселая, бронзовая, звонкоголосая, окружённая иными поклонниками и другой природой. Она звала его приехать, он не мог, задержанный какими-то.семейными обстоятельствами.

Потом мы вернулись туда, в ту квартиру, где и Вы у нас были. Он продолжал приходить, но уже всё становилось не так. Он оказывался постепенно и глупее, и ничтожнее, и вообще не таким, не тем, не созданным ею. Он делался самим собою, увы! — и в беседы, прогулки, письма врывалась её язвящая ирония, её раздражение. И он перестал бывать у нас. Не только у нас. Он совсем уехал оттуда, поступил в Брюсселе на юридический, кажется, факультет, она не слышала о нём и слышать не хотела.