История жизни, история души. Том 1

Прошло несколько лет. Я помню, как сейчас, — мы сели в дачный поезд — мама, Мур и я, — чтобы из города ехать домой, в Медон. Рывком открывается дверь вагона, - Николай Павлович! Поблекший, растерявший мальчишеские позы и жесты, даже постаревший, он бледнеет при виде её так, что губы белеют. Первые, ничего не значащие растерянные слова:

«как поживаете» и т. д. Он с жадностью смотрит ей в лицо, она усталым и близоруким взглядом глядит в окно, с вежливым интересом спрашивает о прошедших годах, об ученье. Приглашает заходить - он иногда заходит, но это всё не то, ах как не то, и она, и он -не те, и кажется, всё сгорело, и никогда ему не добиться огня от этой горсточки пепла.

Николай Павлович погиб неожиданно, трагически. Непонятным, необъяснимым и необъяснённым образом он попал под поезд метро, причём не под головной вагон, а между вагонами, в середине поезда. Закружилась ли у него голова, стало ли ему дурно, когда он стоял на перроне подземной станции, или — но никто не узнал и не узнает. Изуродованное тело - но лицо осталось нетронутым - родители привезли в свою медонскую квартиру. Между прочим, всего этого я точно не помню — не помню прощанья с ним, похорон — мама отстранила меня от всего. Она бросилась к нему, мёртвому, так, как он, живой, бросался к ней. Она помогала матери обмывать и одевать его, она была всё время с ней и с ним и с не меньшей, чем у матери, скорбью и страстью принялась за украшение могилы, вкладывая всю свою жизнь в эту смерть. Как две Марии у гроба Господня, они погрузились в это горе — его мать и его любовь, подружились неразрывно, и дружба эта продолжалась годы. Смерть сняла с него всё ею придуманное за, против и вместо него, и вдруг он предстал ей, ужаснувшейся утрате, таким, каким был в самом деле, - черноглазый юноша, такой простой и так по-настоящему любивший её всю свою короткую жизнь! Она стала разбирать его тетради — стихи только ей и только о ней, дневники — только о ней, её же письма и его - к ней, неотосланные. Она узнала, что в годы разлуки она была с ним и в нём, неотъемлемо. Помню, как тогда, в первые дни, она накинулась на меня с упрёками: «Ты не любила его! Ты не понимала его, ты всё смеялась над ним, тебе всё смешки были. О, он прекрасно знал тебя и терпеть не мог...» — ей хотелось найти виновного в том страшном, что она тогда переживала. (И действительно, мы с Николаем Павловичем никогда не дружили, очень любили друг друга поддразнивать - но и только. Ни приязни, ни неприязни особой у нас не было. Маленькому Муру, помню, он не нравился.)

Каким ужасом она была окружена, когда по-настоящему полюбила его, мёртвого, невозвратимого, когда поняла и приняла его всей своей женской и материнской душой, когда восстанавливала и воссоздавала его - по клочкам писем, по рассказам знакомых, когда живой человек стал воспоминанием, понятием, страшным, как «навсегда» и «никогда».

Мать Николая Павловича⁷, ещё моложавая, красивая маленькая женщина с огромными тёмными глазами, не ладила с мужем — отцом Н. П.⁸ Сын — единственный — всё мирил их. Он любил мать и понимал отца, и, пока жив был, они были — семья. После его смерти они разошлись. Отец как-то сразу постарел, болел, тосковал, угасал. Со смертью сына и его жизнь кончилась. Мать взращивала на могиле сына голубую ёлочку, лепила (была она скульптор) его голову в романтическом повороте и с романтической прядью, потом вышла замуж за какого-то старого друга и о Н.П. стала только вспоминать.

Помню, перед самым моим отъездом в Москву мы разговорились с одной пожилой приятельницей нашей семьи и семьи Н<иколая> П<авловича>.

«Как Николай Павлович любил её (М<арину>)! — сказала мне она. — Он считал её колдуньей — нет, в самом деле, я не шучу. Хотел разлюбить её - и не мог, уехал — и не мог забыть. И никого после неё не мог полюбить, так всю свою жизнь любил только её одну — и ненавидел, и хотел избавиться от этого наваждения, — говорил: она меня заколдовала, она колдунья, взгляните только в её глаза!»

Да, ещё вспоминаю — Н. П. подарил мне когда-то колечко с балтийским янтарём, в котором застыла мушка, и ещё когда-то - «Тиля Уленшпигеля» с какой-то не совсем любезной надписью⁹. Мама, всегда решительная, как полководец, отобрала у меня колечко и подарила его матери Н. П., а книгу взяла себе.

«Ты его не любила, а мы любили и любим, вот и всё». Я совсем не обиделась, но, помню, мне отчего-то было очень смешно, что она у меня всё отобрала. Между прочим, мы с мамой постоянно молча друг у друга воровали всякие мелочи и фотографии — воровали и перекра-дывали. Уезжая, в частности, в Москву, я отобрала себе несколько фотографий из её запаса и спрятала. Так она не только нашла и своё взяла, а ещё и моих несколько прихватила, что я обнаружила только в Москве. Милая мама!

Асенька, тут один доморощенный художник делает мой портрет. Как все плохие портреты, он будет похож, и я пошлю его вам. Терпеливо позирую, чтобы Вы увидели, какая я теперь стала. От Вас давно нет писем. Я здорова, чувствую себя неплохо. Курю, конечно, много, — что поделаешь — наследственность!

Люблю и крепко целую.

Ваша Аля

' Ср. стих. 1922 г. М. Цветаевой «Рассвет на рельсах»: «Из сырости - и серости», «Из сырости - и сирости» (II, 159-160).

² Пейзажная часть Версальского парка с увеселительным дворцом Малый Трианон была подарена королем Людовиком XVI его супруге - королеве Марии-Антуанетте (1753-1793). В этой части парка размещалась «мельничная деревушка», «молочная ферма», «голубятня», «курятник» и другие павильоны-бонбоньерки, построенные в псевдокрестьянском стиле.

³ В медонском лесу есть огромные камни, близ которых, по преданию, в древности кельтские жрецы - друиды - отправляли свои религиозные обряды.

Сохранилась видовая открытка, посланная М. Цветаевой Н. Гронскому летом 1928 г. из Понтайяка, с изображением больших камней на берегу моря, на которой Цветаева написала: «За сходство с дольменами».

⁴ «Юношеские стихи» (1911-1913) - третья (неизданная при жизни М. Цветаевой) книга . В стихах «Генералам 12-го года» и «Байрону» (оба - 1913) М. Цветаева рисует образы романтических героев.

⁵Николай Павлович Гронский (1909-1934) - поэт, выходец из России. Семья Г ронских жила по соседству с семьей Цветаевых в предместье Парижа Бельвю в 1928-1929 гг. И тогда, когда М. Цветаева переселилась в другой пригород Парижа, Медон, Н.П. постоянно бывал у нее, и, как она пишет Наталье Гайдукевич 24.IV.35 г.: «.. .мы с ним целый год прошагали по лесам» (Цветаева М. Письма к Наталье Гайдукевич. М., 2002. С. 87). Потрясенная его трагической гибелью, 21.XI.34 г., М. Цветаева на кладбище сказала надгробное слово, написала посвященный ему цикл стих. «Надгробие» и эссе «Поэт-альпинист», а когда в 1936 г. вышла в свет книга Н.П. Гронского «Стихи и поэмы» - отзыв на нее. Прочитав после смерти Гронского его поэму «Белладонна», М. Цветаева в письме от 11 .Х.35 г. писала Ю.П. Иваску: «Гронского в Белла-Донне я чувствую своим духовным сыном» (VII, 402).

⁶ 3-я и 4-я строки из четверостишия М. Цветаевой «Птичка все же рвется в рощу,..» (I, 500).

¹ Нина Николаевна Гоонская (урожд. Слободзинская; во втором браке - Гронская-Лепехина; 1884-1958) - скульптор.

⁸Павел Павлович Гронский (1883-1937) - по образованию юрист, в Петербурге преподавал в университете и Политехническом институте. Депутат IV Государственной думы от партии кадетов. В эмиграции продолжал преподавать на русском юридическом факультете в Париже. Член редколлегии «Последних новостей».

⁹ По свидетельству А.С., Николай Гронский надписал книгу, отправленную ей ко дню рождения приблизительно так: «Але - потому что ангела Ариадны нет».

А.И. Цветаевой

4 октября 1945

Моя дорогая Асенька, посылаю Вам попытку своего портрета. Старый художник, делавший его, все «составные части» лица изображает обычно похоже, каждую в отдельности. Собирать же их воедино, придавать им выражение не умеет совсем — так что и похоже, и непохоже, но от всего сердца, и моего, и того старика, который говорил мне: «Вы хоть и неверующая, а самая настоящая христианка!» Надеюсь, что и это невероятно наспех, как, увы, всегда, написанное письмецо, и портрет дойдут до Вас. Письма Ваши я получаю нерегулярно. М. б., виной тому Ваш почерк, к<отор>ый и мама-то не разбирала сразу, а сперва читала Ваши письма начерно, а потом уж добиралась до всех закорючек [далее 0,5 листа утрачено].

Обо мне не беспокойтесь. Живу я по данным возможностям очень хорошо. Зарплату получаю по высшему разряду, как «мастер своего дела». Хлеба от 750 до 950 гр. ежедневно. В лавке есть картошка и хлеб, часто бывает молоко. Работаю много и хорошо. Отношение очень хорошее. И т. д., и т. д. Нужные (и ненужные) мне вещи и обувь привез муж. Легкие мои в полнейшем порядке. У сердца - какой-то кардит, но он мне пока не мешает. Работаю по специальности, без затраты физических сил. Цех тёплый, зима, если не будет перемен, не страшна. Вот вам в телеграфном стиле все, чтобы и не пробовали беспокоиться о [далее 0,5 листа утрачено].

<...> её интонация. Но она была — как бы сказать точнее? - чётче. Как-то отчетливей. Сейчас приходится письмо прервать, завтра продолжу. Спокойной ночи, моя родная!

Продолжаю. Кругом шум невероятный. Нужно, просто необходимо написать Вам бесконечно многое о многом, но нет ни тихого часа, ни тихого угла. Я всегда на людях - часы работы и отдыха всегда совпадают с такими же часами у других. А для того, чтобы как следует ответить на все Ваши вопросы, не часы нужны, а дни и годы!

О маме и Муре. Мама любила его так, как только она одна могла любить. И он любил её больше, сильнее и глубже, чем кого бы то ни было из нас. Причём с самого детства он умел любить её, и в своих отношениях с ней он, помимо любви, был умён и тактичен, как взрослый, сложившийся человек. Даже больше. У нас с папой не всегда хватало терпения любить. Неверно, конечно. Не терпения любить, а просто терпения. Но нужно сказать, что мама, будучи невероятно терпеливой в преодолении бесчисленных и бесконечных трудностей жизни, материальных и прочих, была так же невероятно нетерпелива и нетерпима в личных взаимоотношениях. Но с Муром — таким, каким я его знала тогда, мальчиком, она всегда находила общий язык и к нему, сыну, была всегда снисходительна. Но в то время, когда они приехали к нам в 39-м году, у меня было впечатление, что он не то что вырывался, но старался тихо и тактично ускользнуть из-под её опеки. То был мальчишеский возраст самостоятельности и независимости. Но я с ним была тогда только около месяца — они приехали в июне, я уехала в конце августа и больше с ними не виделась.

В своих письмах мама очень хвалила Мура, его к ней, несмотря на огромную рассеянность (забывал дни испытаний и т. д.), внимательность и заботливость. Ходил на базар с кошёлкой (чего терпеть не мог) — пытался готовить.

Бедный, бедный мальчик! Дай Бог, чтобы он оказался жив, ведь сколько пропавших без вести возвращаются!

Мама, папа и Мур очень любили моего мужа. И он их. После папиного отъезда муж помогал маме - которую, по сути дела, знал очень мало, как близкий, родной человек. После маминой смерти он заботился о Муре, как о своём сыне. Мур постоянно с ним переписывался, муж в самое тяжёлое (не считая более лёгких) время помогал ему матерьяльно, содержал и поддерживал. По гроб жизни я ему буду благодарна за то, что в дни и годы испытаний он оказался человеком по отношению к близким моим. Не сердитесь за нелепые, такие наспех написанные мои письма.

Целую и люблю.

Аля

А. И. Цветаевой

22 октября 1945

Дорогая Асенька, сегодня получила Ваше письмо, написанное в день моего рождения, со стихами из «Верст». Отвечаю с неутомимостью Шахерезады на Ваши вопросы: 1) копию Муриного к Вам письма получила; 2) копию того прощального письма мамы - нет; 3) копию прощальных, когда Вы у нас гостили, писем — нет; 4) о фибровом чемоданчике - нет; 5) стихи из «Верст» — получила; 6) «К дочери» - нет; 7) «пушкинские» стихи — получила; 8) «На аспидной доске»¹ и «Стар<инная> нар<одная> песнь»² - нет; 9) и сегодня же получила портрет мамы, когда ей было 10 лет. Она очень похожа на Мура лет 7-8. Значит, вообще очень похожи. Я рада, что до Вас дошло моё письмо о Константине. Подробно Вам о нём расскажу при встрече. Вот мне хотелось бы, чтобы Вы мне написали, получили ли мои письма о маминых письмах ко мне туда, на Север. Писала по памяти, много, Вы не отозвались ни разу, может быть, получили, и Ваш ответ пропал, или не получили?

А курить я начала лет 20-ти. Пошли мы с одной моей приятельницей, гораздо старше меня, гулять. Целью прогулки был город в 40 кил<ометрах> от того, в котором мы жили, и в этом городе собор. Приятельница курила английские папиросы в красивой коробке. Я закурила и по сей день помню запах мёда и отсутствие тошноты, о которой обычно говорится и пишется. Так и начала курить и продолжала, скрывая от мамы, — но выдавал меня медовый запах папирос и Мур, бывший, кстати сказать, ужасным сплетником. Он меня буквально «продавал» маме с моими папиросами вместе за небольшое вознаграждение. Я, чтобы отвязаться от мёда, была вынуждена курить те же папиросы, что мама. А от Мура отвязаться не было никакой возможности. Папиросы он таскал у меня из кармана и продавал их маме: «Маманкин, я тебе папиросы купил, на собственные деньги!» Умилённая и благодарная мама, не замечавшая того, что пачка распечатана, возвращала Мурзилу стоимость пачки и ещё «на чай» давала, я, кипя от негодования, молчала, а Мур, торжествуя, молча, тихо и безнаказанно выплясывал вокруг меня, строя торжествующие рожи и высовывая наглый язык.

Вообще, если Мур меня любил, то чувство своё ко мне он в большинстве случаев умел отлично скрывать. Иной раз можно было бы сказать, что он меня терпеть не может — но, конечно, это было не так. Оставаться нейтральным по отношению ко мне он не умел и во всяком мамином мне (зачастую сгоряча несправедливом) выговоре принимал живейшее участие. После того, часто, как сам он эти выговоры вызывал. Он был чудесный мальчик, всегда и во всём державший мамину сторону, бывший все те годы, что я его знаю, её вернейшим другом и бессменным любимцем. Мы с ним часто ссорились, так же часто и горячо мирились, особенно нас объединяла любовь к прогулкам, к кино, к семейным праздникам с угощеньем и подарками, к глупым книгам с карикатурными зверьками. Асенька, пока кончаю и целую крепко. Боже, какие не те получаются все мои письма.

23 ок<тября>. Ещё десять минут. Про Вас мама не говорила «Ася», а всегда «моя сестра Ася». Для меня это звучало в детстве и в юности — как «сестра моя жизнь» (название книги стихов Бориса Пастернака), тогда, когда жизнь была ещё сестрою. Если изменила жизнь, то Ася так и осталась «моей сестрой». «Моя сестра Ася». «Мой брат Андрей». «А ещё была Валерия³. Она терпеть не могла мою мать, ссорилась с ней, а потом уходила в свою комнату и долго пела - назло — гнусным голосом». Тьо...⁴ Тьо за всю жизнь прочла одну книгу «Рауль Добри, глава семейства»⁵. По-французски говорила с швейцарским акцентом «фотёйль», «дёйль». Из третьей комнаты чувствовала, как Марина подходила к её (запретным) духам, или часам, или музыкальному ящику. Помню случай, как больного деда везли лечиться на какой-то дальний курорт, и он спрашивал, кому что привезти, — и вот Андрей попросил лошадь, Ася (кажется) - куклу, а я, мечтавшая о совсем другом, покраснев и с трудом, по-французски: «Привезите мне здоровье дедушки!» («Ла сантэ де гран-папа!») И ещё, как Ваша мать читала вам обеим какой-то аллегорический рассказ, где участвовала какая-то прекрасная принцесса, и, прочтя, спросила: «Кто же она была?» - Ася не угадала, а я, вспыхнув, быстро: «Натура!» (т. е. «природа!»).

Нерви. Лозанна⁶. Коричневая такса матери, которую (таксу, конечно!) однажды чуть не удушили серой, когда где-то в госпитале морили клопов, которая, узнав купавшуюся в море мать, прыгнула ей на спину с высокого обрыва. Мать и музыка. Её последние слова — «мне жаль только музыки и солнца» (на полях письма приписка АЦ: «Не последнее, но в последние дни»). Мать Андрея и Валерии - Асенька, я всё помню, знаю так же, как и Вы, — зачем Вы говорите о каком-то моём зените, когда я, сверх всего своего, тащу на себе и несу в себе всё ваше, когда я не только не моложе, а ещё и гораздо старше и вас обеих, и Серёжи, являясь Вашим наследником и продолжателем, по-настоящему, а не внешне. Я знаю, что я — совсем иная, но всё ваше несу в себе, не растворяя в этом ином — чистым металлом, а не сплавом. Во мне — вы такие, какие вы есть. А уж потом моё отношение когдатошнее и теперешнее и участие в ваших жизнях.

Я знаю, что Вас раздражают мои отношения к давно прошедшему. Но близким трудно писать в этих условиях, всё крайне высушено и однобоко — нужно рассказать «живым голосом». Очень трудно со временем - и пространством. Получили ли нашу с Муром карточку и мой карандашный портрет? Нужно кончать. Целую и люблю.

Ваша Аля ⁴¹

² Под этим заглавием было напечатано в журнале «30 дней» (1940. № 4) стих. 1920 г. «Вчера еще в глаза глядел...». М.И. Цветаева рассказывала Н, Кончаловской: «Я никак не могла уговорить редактора не называть так этих стихов. Он утверждал, что это стихи о несчастных, обездоленных женщинах прошлого, о таких, каких теперь нет. А стихи-то просто любовные» (Кончаловская Н. Накануне катастрофы // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Возвращение на родину. М., 2002. С. 139).

³Андрей Иванович Цветаев (1890-1933) и Валерия Ивановна Цветаева (1883-1966) - дети Ивана Владимировича Цветаева от его брака с Варварой Дмитриевной Иловайской (1858-1890).

⁴ Тьо (или Тетей) звали в детстве сестры Цветаевы Сусанну Давыдовну Мейн (урожд. Эмлер; 1842/1843-1919). «“Тетя” была бывшая экономка дедушки, бывшая бонна мамы, для нее им выписанная из Швейцарии <...>, дедушка оставил ее в доме при маме и до дня маминого замужества, - а тогда, в благодарность за отданную дому жизнь, чинно обвенчался с ней (для чего она приняла православное крещение)» (Цветаева А. Воспоминания. М., 2002. С. 29). После смерти мужа -деда сестер Цветаевых, Александра Даниловича Мейна (1836-1899),-она поселилась в унаследованном от него доме в Тарусе. Теперь в этом доме находится Музей семьи Цветаевых.

⁵ Герой романа французской писательницы 3. Флерио (SenaTd Fleuriot; 1829— 1890) «Raoul Daubry: chef de famine» упомянут M. Цветаевой в мемуарной прозе «Дом у Старого Пимена»: «.. .из глубочайших недр моего младенчества встает <... > Рауль Добри из романа для девиц» (V, 112).

• Осенью 1902 г. врачи рекомендовали увезти заболевшую туберкулезом М.А. Цветаеву в Италию, и муж поехал с нею, с десятилетней Мариной и восьмилетней Асей в городок Нерви под Генуей, где все они остались на зиму, а в мае 1903 г. девочек отправили в Лозанну (Швейцария) в пансион сестер Лаказ.

А.И. Цветаевой

26 октября 1945

Дорогая Асенька, получила Ваши письма, посланные 22 августа и 9 сентября, одно из них — заказное. И заранее (потому что только завтра он будет), и запоздало (п. ч. не скоро получите) поздравляю Вас с днём рождения.

Боюсь, что поэтические мечты Бориса о переносе маминого тела — это только поэтические мечты⁴¹. Это дело связано с такими хлопотами и тратами, что ему его не поднять, «такому, как я его знаю», как говорят французы. Он и живой не смог ей помочь, и мёртвую не сдвинет с места. Но я считаю, что это непременно нужно будет сделать — нам, близким и родным ей людям. Вам и мне, когда мы сможем, папе и Муру, если они живы: мамино вечное желание при жизни, желание, которое она очень часто повторяла и нам с Муром, и папе, и друзьям, было, чтобы прах её сожгли в крематории², она ни за что не хотела, чтобы её тело хоронили. Мне ужасно больно, что это её желание не смогло быть выполнено тогда. По-моему, мы должны будем его выполнить потом, когда сможем приняться за это дело, а урну с прахом установить на Ваганьковском кладбище — «Зори ранние - на Ва-ганькове»³, рядом с прахом её матери, которую она особенно часто и с особенной любовью, осознав её окончательно, вспоминала в последние годы (о матери, о Вас и о себе маленьких она написала несколько чудесных вещей (проза). Напишите, что Вы думаете по этому поводу.

Асенька, какие мы с Вами разные: Вас тянет в Елабугу, место, где она умерла, а у меня ужас и отвращение к этому городу. <Я> должна буду быть там и буду, раз должна. Но у меня такой ужас всего моего существа перед её смертью, перед этим местом, связанным только с её страданием и смертью, перед всем этим, что, не будь бы я должна, я никогда в жизни не поехала бы туда. Во всяком случае, жить там, где она умерла, я ни за что не хочу. Мне хочется жить там, где она жила. Для меня она всюду, где жизнь, но только не в могиле, только не в Елабуге. Асенька, я не могу толком объяснить, почему это так. М.. б., потому, что она, любя жизнь, но часто думая о смерти, смерти не боясь, боялась могилы, могильной земли - «Меня будут черви есть? ни за что — пусть меня сожгут!» — а для меня Елабуга — это именно могила, где её черви ели, где всё случилось так против её желания. Судьба, пусть. Но я всё ненавижу этот город.

Её письмо 10-го года, о к<отор>ом Вы упоминаете, но копии которого я не получила, каково бы оно ни было, - это совсем не то. Она была совсем не та в последние годы, её страдания не имеют ничего общего со страданиями подростка, которым она была тогда.

Стихи из Пушкинского цикла я получила. Они, по-моему, 36-го года⁴. Конечно, я их читала. Не помню, сколько стихотворений включал в себя этот цикл. По-моему, не меньше 12. Так — Пушкин и Пётр; замечательные «Старинная народная песнь» и «Писала я на аспидной доске...»⁵, а также «Стихи к дочери» не дошли до меня. Ещё, м. б., получу. Я Вам сама, по памяти переписывала несколько «Стихов к дочери» — получили ли? Получили ли посланные мной, случайно найденные в журнале стихи Волошина? Вообще, я вижу, что очень многие мои письма где-то залеживаются. Надеюсь, что рано или поздно они дойдут до Вас, как и Ваши - до меня.

Асенька, мои перспективы отъезда и вообще перехода с этой работы пока что очень призрачны. Муж очень хлопочет о переводе меня в Москву, но дело продвигается туго, т. ч. я совсем не знаю и не представляю себе насчёт дальнейшего. Подписанный мной договор с учреждением, в котором я работаю, связывает меня до августа 1947 г.⁶, но, м. б., мужу удастся расторгнуть этот контракт раньше, что мне очень хотелось бы. Если мне не удастся выехать к мужу, то, верно, придется обосноваться здесь, всё же работа по специальности, с продуктами легче, чем в других местах, от Москвы недалеко (ночь езды) и т. д., и пр<очее>, пока огляжусь. Вам я советую только к Андрюше ехать, в первую очередь, а там видно будет. Вы ведь так им нужны, а его тоску по Вас я по своей могу измерить. Я попрошу мужа выслать Вам денег, сколько он сможет, на случай дороги. Непременно напишите Андрюше насчёт денег. Они непременно должны у Вас быть. Весь свой скарб берегите, пока он Вам нужен на месте, и без колебаний выбросьте всё лишнее, как только тронетесь в путь. Спинной мешок и в крайнем случае одеяло, кроме всего того, что на Вас будет надето, вот и всё. Не убивайте себя в дороге вещами: и <вилка>, ложка и нож — вот и вся посуда. Попутчиц и попутчиков найдёте себе в новом направлении, одна не поедете. С Андрюшей договоритесь заблаговременно о Вашем приезде к нему, чтобы на случай его перемещения он телеграфировал Вам об изменении Вашего возможного маршрута. Непременно к нему, Ася, или возможно ближе к нему, чтобы в первую очередь быть с ним. А оттуда, когда всё это свершится, наладим и нашу с Вами встречу, и всё дальнейшее.

Что за портрет мамы в клетчатом платье? Если анфас, с седой прядью, с немного изменённым ретушью носом, то это — портрет, снятый очень скоро после рождения Мура, в 1924 г.⁷ У меня есть здесь такая её карточка, с надписью. Единственные её строки, что у меня — здесь — есть. Письмо о фибровом чемоданчике я не получила, но вкратце рассказали, что там было. Асенька, никакие фибровые и нефибровые чемоданчики не могли заставить маму никогда расстаться «с кошёлкою базарной», как ни сердились на неё за это папа и, особенно, Мур. И чтобы Вы не угрызались, я скажу Вам, что в Ваш приезд тогда⁸ мама Вам подарила не помню сколько, но сколько-то ночных рубашек. А потом одну из них она «пожалела» (она была в ней, когда родился Мур) и тихонько взяла обратно. Когда же Вы уехали,

она так долго терзала себя этой рубашкой и тем, как она пригодилась бы Вам, что я ещё и ещё раз вижу, какие вы обе родные сёстры, одна с чемоданом, который должен был бы остаться с той рубашкой, другая с рубашкой, которая должна была бы уехать в том чемодане.

Целую и люблю. Пишу часто. На днях пришлю Вам свой карандашный, хоть и непохожий, но портрет.

Ваша Аля

' Ср. в стих. 1943 г. Б. Пастернака «Памяти Цветаевой» 4-5-я строфы:

Ах, Марина, давно уже время,

Да и труд не такой уж ахти -Твой заброшенный прах в реквиеме Из Елабуги перенести.

Торжество твоего переноса Я задумывал в прошлом году,

Над снегами пустынного плеса,

Где зимуют баркасы во льду.

(Пастернак Б. Стихотворения и поэмы.

М., 1965. С. 567.)

² Например, в письме от 10.V.25 г. О.Е. Колбасиной-Черновой: «“Тело свое завещаю сжечь" - это будет моим единственным завещанием» (VI, 744).

³ Две последние строки стих. «Облака - вокруг...» («Стихи о Москве», 1916) (I, 268).

⁴ Все «Стихи к Пушкину» (1-6) были написаны в июне-июле 1931 г., и лишь одно из стих, этого цикла «Народоправству, свалившему трон» - в июле 1933 г.

⁵Этимстих., посвященным Сергею Эфрону в 1920г., М.И. Цветаева собиралась открыть заказанный ей Гослитиздатом сборник стихотворений.

⁶ А.С. Эфрон говорит о сроке своего пребывания в лагере.

⁷Ошибка памяти: Георгий Эфрон (Мур) родился 1 февраля 1925 г.

• Речь идет о приезде А.И. в Медон в сентябре 1927 г.

Е.Я. Эфрон, З.М. Ширкевич и К.М. Эфрону 1 января 1946

Дорогие мои Лиля, Зина и Кот! Получила от вас однажды одну-единственную телеграмму, а больше ничего «в мой адрес» не поступало. Кроме того, от Мульки получила, тоже однажды, тоже одну-единственную и тоже телеграмму. Таким образом, узнала, что все вы живы, и временно успокоилась.

А если бы вы видели, какая в нашем цеху ёлка! Ужасно мне захотелось встретить этот новый (в седьмой раз, всё новый и новый и всё одинаковый!) год «по-настоящему». И я прямо с 1 декабря начала готовиться к празднику, заставляя решительно всех ёлочные игрушки делать после работы, и все делали, ворча, неохотно, вздыхая о прошлом, отворачиваясь от будущего. Из старого журнала «Смена», выкрашенного во все цвета радуги, наделали километры цепей, из старых коллективных договоров и стенгазет сооружали самолёты, собачек, кошек, домики, мельницы, балерин, хлопушки и вообще всё, что полагается.

Прослышав, что для начальственной ёлки свечи готовятся, мы и себе выпросили 6 штук, разрезали пополам, вышло 12 — одним словом, всё, кроме ёлки, готово, а вот самуюё ёлку достать труднее всего, п. ч. хоть в лесу живём, а в лес не ходим. Ну вот всё же выпросили себе одну, нам принесли, высоты и худобы необычайной, совсем лысую. Выпросили вторую, а та совсем кощей. Потом, уже 31-го, принесли сразу 5 мал мала меньше, хоть плачь. Ну, понарубили ветвей и из нескольких ёлок сделали одну, зато такую красавицу, прелесть! Пока убирали её игрушками, кошки забрались в цепи и поразодрали их, пришлось подклеивать. И вот, когда всё готово, двери распахиваются настежь и входит... нет, не Дед Мороз, значительно хуже! — начальник пожарной охраны! Короче говоря, мы его задобрили игрушками, отделавшись испугом до полуобморочного состояния.

А когда стемнело, зажгли свечи и все по-детски глядели на ёлку, и у всех в глазах отражались такие же огоньки, как давно бывало.

Все всё вспомнили, и всем было грустно.

Сегодня веселились до упаду. В 12 ч. дня было кино. В столовой набилось людей, как семечек в стакане торговки. Ждём полчаса, час.

Нет напряжения. Наконец оно появляется, легкое, как крылья мотылька. На экране являются бледные тени имён режиссёров, кинооператоров, действующих лиц. Потом показывается какой-то расплывчатый силуэт не то капитана, не то майора, но госбезопасности. Потом всё исчезает с остатками напряжения вместе, из будки доносится явственно голос приезжего кинооператора: «к любимой матери такую работу!» Он является зрителям, как некий полубог, собирает звуковые киноманатки и... исчезает. Вот и вся картина. Называлась она, как говорили знатоки, «Поединок».

Вечером зато был концерт. Участники хоркружка с успехом продемонстрировали нам новогоднюю программу: «Догорай, моя лучина» и «В воскресенье мать старушка к воротам тюрьмы пришла». В заключенье спели ещё «Буря мглою» и руководитель кружка прочёл наизусть полуторачасовой отрывок, озаглавленный «Смерть Иоанна Грозного».

Словом, я давно так не веселилась. Оделась я во всё кобедниш-ное - была прекрасна, насколько возможно в данных условиях и в мои лета.

Теперь я вообще стала чувствовать себя лучше, а то все последние месяцы хворала, боялась, как бы не лёгкие, температура была такая, похожая. Нашла выход из положения, простой и чудесный, - перестала её мерить и над ней задумываться, в стиле «и никто не узнает, где могилка моя». Помогло. А вот с сердцем у меня нашли что-то сногсшибательное — склероз аорты. Единственный мой шанс на спасение и на неправильность диагноза - это то, что ослушавший меня врач, по-моему, просто ветфельдшер, лучше разбирающийся в заднем проходе лошади, чем в человеческом сердце. Работаю пока без всяких перемен, и жизнь идёт, как во сне. Только разве кто, раз в полгода, пришлёт телеграмму, да и то не по собственной инициативе, а так, выпросишь её с великим трудом у Бога и у людей.

Часто, часто думаю о вас всех, и так всё хорошо знаю и понимаю, как если бы мы были вместе, — а м. б. и ещё лучше, из моего «прекрасного далёка».

Совсем темно, и буквы мои, почти для меня невидимые, пляшут.

Крепко вас всех, мои родные, целую, желаю вам хорошо провести праздники, и не только праздники, но и будни.

Ваша Аля

От Аси довольно часто получаю письма и сама пишу так часто, как только возможно.

10.1. Зиночка, родная, вот как долго лежат без движения мои письма! Получила Ваши 2 открытки, последнюю сегодня, где пишете, что в больнице¹. Ешё обидней, что я не дома и не могу помогать Вам. Надеюсь, что теперь Вы уже поправились. Куда уехала Люба?² В Москве, видимо, была проездом? Зина, пожалуйста, пришлите мне Нинин адрес, я его никогда не могла запомнить и в конце концов потеряла. Или как-нб. дайте ей знать, чтобы она его прислала, а то никак не могу написать ей. Только сегодня получила её поздравительную телеграмму. <...> Мулька совсем меня забыл, мне это очень горько, но вполне понятно. Даже не месяцами, а годами исчисляется наша разлука, что же поделаешь! И я писать перестала впустую. Но всё равно время хоть и помаленьку, а идёт, и мы уже довольно скоро должны встретиться с вами. Обнимаю и целую моих родных.

Аля

’ З.М. Ширкевич с детства была больна костным туберкулезом; в результате лишений военного времени у нее началось обострение процесса.

²ЛюбовьЛонгва, отбывшая срок однолагерница А.С., которая до своего ареста была ученицей Е.Я. Эфрон.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

16 февраля 1946

Дорогая Зина, дорогая Лиля, посылаю на ваше имя письмецо для Нины и прошу как-нб. передать. Адрес её я куда-то засунула так прочно, что разыскать невозможно, а на полученное наконец письмо хочется, хоть коротко, ответить.

У меня всё по-прежнему, только в последнее время стала прихварывать, заразившись Зининым примером. Но надеюсь, что теперь она уже совсем поправилась и давно дома. От Зины получила две открытки, обе из больницы. Теперь жду открытки домашней. У этих открыток Зининых один недостаток — тот же, что и у моих писем, — одни сплошные вопросы и никаких ответов — например: «как вы поживаете? как ваше здоровье? получаете ли письма?» и т. д. А по существу-то очень, очень мало и узнаёшь.

Короче говоря, писать мне решительно нечего. День за днём, день за днём идут настолько похожие друг на друга, настолько ничем не отличаются и не отделяются, что чувствуешь себя каким-то потонувшим колоколом или кораблём и потихоньку обрастаешь Аля с сестрой Ириной. 1919 илом и русалками Никаких звуков извне и никаких лучей. Хочется, наконец, выплыть на поверхность, поближе к солнцу. Хоть немного поплавать, ежели ты корабль, хоть немного звякнуть, если ты колокол. Потом мне хотелось бы послушать настоящей музыки, пусть в исполнении архаического репродуктора, висевшего когда-то у Лили в ногах, но чуть повыше. Потом в театр сходить хотелось бы тоже.

Но всё это пустяки. Живу, в общем, неплохо. Сыта, работаю в тепле, работа лёгкая и даже подчас творческая. А что однообразно - на то остаётся внутреннее разнообразие во всём его неискоренимом великолепии. Но, в общем, есть Бог и для бедных людей. Только успела я пожелать себе немного музыки, как открылась дверь, в неё вошла гитара, а за ней — старый, страшный, но по-своему величественный гитарист, похожий на дон- Кихота в последней стадии. Сыграл мне «Чи-литу», «Синий платочек», польку «Зоечка», вальс «На сопках», незаметно переходящий в «Дунайские волны», и в конце концов «Болеро». Встал, церемонно поклонился и сказал: «Больше ничем помочь не могу». Я поцеловала его в ужасную, морщинистую и колючую щёку и, честное слово, расплакалась бы, если бы слёзы все давно не иссякли. Передайте Нинке мою записочку. Крепко вас всех люблю и целую.

Пишите.

Аля

А.И. Цветаевой

3 марта 1946

Дорогая Асенька! Каждое моё письмо начинается однообразно — от Вас очень давно нет никаких известий, ни письма, ни открытки,

ничего абсолютно. И это тем более меня тревожит, что в них, давнишних Ваших письмах, сквозила большая усталость. Я боюсь, что Вы больны. Или, может быть, что-нибудь в моих письмах Вас рассердило? Последнее, что я от Вас получила, это ответ на моё письмо с фотографией Мура с медведем. С тех пор посылала Вам, среди прочего, свой карандашный портрет и карточку Серёжи и Константина'.

От мужа тоже очень давно не имею известий. Наша переписка прервалась очень вскоре после его приезда ко мне. Получила 2-3 письма, за которыми последовали 2-3 телеграммы нежного, но весьма лаконического содержания — и всё.

Сперва я безумно волновалась, думала, что с ним что-нибудь случилось, с большим трудом (это ведь связано с целым рядом формальностей) трижды телеграфировала Лиле и наконец узнала, что всё в порядке - он жив, здоров, работает на прежнем месте и т. д. Тогда я разозлилась и сама перестала ему писать. Увы, этот мой выпад он принял вполне хладнокровно, ибо так и не написал мне ни единой строчки за несколько месяцев. Очень это все обидно, Асенька!

Но Ваших писем я жду - жду с каждой почтой и не теряю надежды получить сразу много — м. б., они залежались где-нибудь — такой долгий путь от Вас ко мне. Хоть бы знать, доходят ли до Вас мои весточки.

Почти весь прошлый месяц проболела. Был очень болезненный приступ аппендицита — слава Богу, добрый врач разрешил лежать в общежитии и избавил от невыразимого уныния женской больничной палаты. Уход был обеспечен прекрасный, и обнаружилось в этой встряске много отзывчивых людей, почти и даже совсем друзей. Но это ещё не всё - когда успокоились боли (это второй приступ, первый был в Кисловодске, в год Вашего отъезда²), вдруг температура лезет до 39, я - в панике, п.ч. в больницу не хочется. Оказалась обычная мордовская малярия. Очень она меня потрепала за этот месяц. Второй день как я на ногах, худющая и, кажется, ешё длиннее стала, чем раньше была. Сама себе в таком виде и состоянии почему-то очень напоминаю папу.

Почему-то стала какая-то капризная, чувствительная и обидчивая, надеюсь, что это — ещё остатки болезни, а не март месяц.

Вы знаете, когда я ещё болела малярией? Страшно сказать и странно вспомнить: лет 25 тому назад, да ещё больше, пожалуй! Помните, как мы с Ириной³ были в детдоме, и я заболела⁴, мама приехала и забрала меня, а Ирина осталась; маленькая, с крутым лобиком и вьющимися светлыми волосиками, в моём длинном розовом ситцевом платье с крылышком, она ходила среди остальных детей и спрашивала: «А чай пить? а чай пить?» Так она и осталась у меня в памяти в последний раз — больше я её не видела. Я ужасно долго о ней тосковала. Уже большой девчонкой проснусь и вспомню, что Ирины нет, и плачу. Так вот тогда, среди прочего, я и малярией болела. Тогда долго не могли её распознать. Сперва я лежала в каком-то красноармейском госпитале⁵, совсем одна, совсем маленькая девочка среди красноармейцев. Они меня развлекали, как могли, а я страшно тосковала без мамы. Она приезжала, но редко, очень трудно было туда добраться, т. к. это было где-то далеко не доезжая Москвы. Приезжала и привозила какую-то еду, а главное - рассказывала сказки. Помню, именно там я в первый раз услышала «Карлика Носа» и «Маленького Мука»⁶. И книжки мама привозила. Это была мука - руки все в нарывах, все перебинтованы, каждый палец, и страницы переворачивать не могу никак.

Потом мама увезла меня в Москву. Мы жили сперва не на Борисоглебском, а, по-моему, у Веры, в большой, чужой, но тёплой комнате⁷. Мама работала «на службе» и каждый день приносила что-то съедобное, а ведь достать тогда что-нибудь было так невероятно трудно! Но Вы ведь помните, какая я была подлая, я ничего не ела и всё выбрасывала под кровать. Целыми днями сидела и лежала одна, обложенная книжками, потом начала вставать и сама всюду лазить. И так однажды набрела на мамину записную книжку, вроде дневника. Читала-читала, и, наконец, число (не помню какое) и французская фраза, где поняла только одно слово «Ирина», написанное латинскими буквами. Значит, что-то про Ирину, а по-французски — чтобы я не поняла, если я начну лазить по маминым тетрадям. Сразу догадалась. Латинские буквы знала. Слово до Ирины — запомнила. Потом, не сразу, постепенно, начала выспрашивать: «Марина, а как по-французски “лето”? а “зима”? а “ночь”? а “день”? а “жизнь”? а “смерть”?» - ага. То самое слово. Значит - Ирина умерла⁸. А сама молчу. Только перед самым отъездом мама сказала, что Ирины больше нет, и была поражена моим равнодушием. Она не знала про эту записную книжку. И вот столько лет спустя, положенная на обе лопатки той же или почти малярией, я смотрела в бревенчатый потолок и вспоминала всё на свете. Возвращается ветер на круги своя. А мама всё равно со мной.

И Вы, Асенька родная. «Только живите»⁹ —это из её стихов. И — только пишите — это уже моя просьба. Думаю о Вас постоянно. Кофта Ваша связана и положена в чемодан - до встречи.

Целую и люблю.

Ваша Аля

' Речь идет о фотографии С.Я. Эфрона и К.Б. Родзевича.

² В 1937 г. - год ареста А.И. Цветаевой - А.С. Эфрон приезжала к отцу в кис-ловодский санаторий.

³Ирина Эфрон (13.IV. 1917—1920) - младшая дочь М.И. Цветаевой, умерла в кунцевском приюте для сирот, как называет Е.Я. Эфрон в недатированном письме к С.Я. Эфрону это учреждение. Отвезла детей в этот приют М.И. Цветаева 14 ноября 1919 г.

⁴ В Беловой тетради-2 М.И. Цветаева делает запись: «...Алина болезнь (с 27-го ноября 1919 г. по конец февраля 1920 г.)» (Цветаева М. Неизданное. Записные книжки. М., 2001. Т. II. С. 459).

⁵ В записи М.И. Цветаевой от 6 декабря 1919 г. она, упоминая о своем приезде к больной Але в госпиталь, пишет: «Ночью просыпаюсь - рядом говор красноармейцев - “Бедные бессонные солдаты!"» (Там же. Т. II. С. 51).

⁶ Сказки немецкого писателя-романтика Вильгельма Гауфа (1802-1827). Тогда же М.И. привезла дочери исторический роман Гауфа «Лихтенштейн».

⁷ М.И. Цветаева отвезла больную дочь не в предельно выстуженный дом № 6 в Борисоглебском пер., а к подруге В.Я. Эфрон, Василисе Александровне Жуковской (Мерзляковский пер., д. 16, кв. 29).

³ Е.Б. Коркина приводит запись из Беловой тетради-2: «2-го февраля 1920 г. la mort d'lrina- j’^cris en franqais pourque I’enfant ne puisse pas comprendre» (смерть Ирины - пишу по-французски, чтобы ребенок не смог понять») (Там же. Т. II. С. 459).

⁹ «Только живите! - Я уронила руки...» - начальная строка первого стихотворения из цикла «Иоанн» (июнь 1917-го) (I, 357).

А. И. Цветаевой ⁴²

Костя сперва был товарищем мужа, потом другом жены, потом опять товарищем мужа. Марина после «Поэмы» с ним почти не встречалась или очень редко - у неё было другое увлечение, меньше, конечно, чем Константином («так - никогда, тысячу раз иначе!»⁴²), - это был Марк⁴³⁴⁴, немного журналист, немного литератор, довольно обаятельный, остроумный и чуткий собеседник. С обеих сторон это было только увлечение, перешедшее со временем в прочную дружбу.

Увлечение Марком помогло Марине легче перенести разрыв с К<онстантином>, которому посвящено много её стихов. После «Поэмы» идет переезд Марины, Серёжи и их дочки из города в деревню, беременность Марины, рождение сына и через 9 месяцев переезд в гостиницу «Франс»⁴⁵. Вот после этого промежутка Марина вновь встречается с Костей, приехавшим туда же. К тому времени, по-моему, всё уже переболело и перегорело — оба очень изменились, и обстановка была не та, всё было не то. Казалось, что Костя чувствовал себя немного неловко, Марина была спокойна и далека, - а потом всё вошло в свою колею, Костя женился на очень скучной, очень скупой и немного заикавшейся Муне Булгаковой, у них родилась девочка. Со временем Костя с Муной разошелся, очень увлекся одной из Серёжиных сослуживиц, Верой⁴, - м. б., Вы её помните? Высокая шатенка с лицом мулатки, умная и грубоватая, пользовавшаяся неизменным успехом у мужчин, подчинявшихся её спокойной воле. С Серёжей у Кости отношения были вполне товарищеские. Марина и Вера -две Костиных любови - были абсолютно, и внешне, и внутренне, непохожи. Общего между ними было лишь то, что обе были женщины с сильной волей, но воля одной ничуть не походила на волю другой. Вера - эгоцентрик, умевшая подчинять себе других, человек ума исключительно практического. Любила общество — любое, успех — любой и умела добиваться любой цели - любой ценой. А Марина -Марину Вы хорошо знаете.

Значит, у Вас есть «Поэма Воздуха» и «Поэма Горы». А «Поэма Конца» есть? И вообще, Вы её читали? помните?

Асенька, рада, что Вы получили весточку от Андрюши. Рада, что он Вас ждёт и что ждёт Вас комната с балконом. И рада, что ждать теперь уже недолго. Мы с Вами скоро встретимся, все, оставшиеся в живых, будем живы. Я живу по-прежнему.

Асенька, простите, что коротко пишу, - но мои письма - сплошные повторы. Пишите больше о себе — проза доходит лучше стихов!

том в Париже, где много печаталась Цветаева. В своих воспоминаниях он пишет: «В течение трех лет - с 1922 по конец 1925 - мы часто встречались с М.И., часами разговаривали, гуляли и быстро сблизились. Общность литературная скоро перешла в личную дружбу. Она продолжалась семнадцать лет... я считал ее большим и исключительным поэтом...» (Слоним М. О Марине Цветаевой // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Годы эмиграции. М., 2002. С. 94). «...Ей нужно было, как она говорила, “дружественное плечо, в которое можно зарыться, уткнуться - и забыться", надо было на кого-то опереться. Ей показалось, что я могу дать ей эту душевную поддержку...» (Там же. С. 112). М. Цветаева же пишет о М. Слониме О.Е. Колбасиной-Черновой 10.V.25 г.: «Из многих людей - за многие годы - он мне самый близкий: по не-мужскому своему, не-женскому, - третьего царства - облику...» (VI, 743).

³ Речь идет о переезде 31 .Х.25 г. семьи Цветаевой во Францию.

⁴ См. примеч. 11 к письму А.С. Эфрон А.И. Цветаевой от 1 .VIII.45 г..

А. И. Цветаевой 7 апреля 1946, Благовещенье

Дорогая Асенька, сегодня, в Благовещенье, получила от Вас письмо со стихами к Блоку и открытку со стихами «Писала я на аспидной доске». Сегодня у нас чудный весенний день, неделю тому назад прилетели грачи, а вчера - скворцы и устраиваются по скворешням, смешные, носатые. Солнце, проваливающийся под ногами почерневший снег, тысячи сверкающих, грязных, напоминающих детство ручьёв и впервые так явственно в этом году слышный разноголосый щебет птиц — скоро запоют и соловьи. Лес совсем близко, он виден и слышен отсюда. Сегодня я видела во сне, будто кто-то положил на стол множество книг — альманахи, сборники 18-х, 20-х годов, я их просматриваю, и в каждом - иллюстрации, портреты писателей, поэтов, и среди них — мамины фотографии с чёлкой и полудлинными волосами. Я показываю её каким-то присутствующим: «Вот это - моя мама» - и плачу. И слёзы эти — какие-то особенные, не только горе, но и гордость.

Не понимаю, Асенька, почему Вы после моих ноябрьских писем ничего не получали. Пишу Вам постоянно и регулярно. Но я сама ничего от Вас не получала около трёх месяцев и очень-очень беспокоилась. Теперь опять получаю письма с верстными¹ стихами и стихами к Блоку и Ахматовой. Не знаю, дошла ли до Вас карточка Константина и Серёжи. Наверное, нет, Вы о ней ничего не пишете.

Вы просите послать Вам телеграмму, но это такая сложная история в нашем захолустье, что, по-моему, письма скорее доходят. Думаю, что за это время Вы получили уже несколько от меня. В одной из открыток Вы спрашиваете меня о моих юных увлечениях и об отношении мамы к ним.

В предыдущем письме кратко ответила, что увлечений было мало, платонические и какие-то бедные. Мама к ним относилась плохо.

А бывали и забавные случаи.

Когда мы приехали с мамой и девятимесячным Муром в город²,

Марина ПОЗНЗКОМИ- Л/ Цветаева с Алей и Муром. Фавьер, 1935 лась с сыном одного

своего, вернее, какого-то общего знакомого, пожилого. Сыну его, Жене, было года 24, он был высокий и светлый, новоиспечённый горный инженер, умница, человек тонкой души и холодного сердца. Жена его, тоже умница и даже красавица, была юристом. У Марины с Женей была короткая лирическая дружба, он сильно ею увлёкся, а потом они как-то разошлись, он уезжал надолго, и потом встречались очень редко, случайно и холодно. Женю я, тогда девчонка, видела в то время всего раз или два, и в памяти остались только общие его черты. И вот прошли годы, мне уже лет 20—21. Марина летом едет на юг с сыном, в полудикое местечко Фавьер, на море, Серёжа - в командировку. Я еду с Серёжей, с которым провожу месяц, а оттуда с попутным автомобилем еду к Марине. Приезжаю под проливным, редким в этой местности, как в Сахаре, дождём. Марина встречает меня необычайно холодно, помещает меня в курятнике с видом, правда, на клумбу с цикадами и с места в карьер предупреждает, что, мол, знаю, зачем ты приехала, берегись! Я в недоумении и в курятнике. Из курятника выхожу на следующий день, а из недоумения - нет. На повороте встречаю Женю, того самого, но не узнаю. Он подходит: «Вы - Аля?» -«Я». - «Я должен с вами поговорить». Идём. Жара, цикады, море. «Аля, я вас совсем не знаю. Помню, видел когда-то давно, девочкой с косичками! Но ведь с тех пор мы никогда не встречались? Правда?» - «Правда». - «Ну вот, я не знаю... не пойму, в чём дело. Вчера, после вашего приезда, М.И. вызвала меня к себе, сказала мне, что знает всё о наших с вами отношениях, потребовала, чтобы они прекратились, — в чём дело?» — «Не знаю и не понимаю сама». Женя приехал в Фавьер, не зная, что там Марина, я — зная, но от этого не легче. Марина нас грызёт, каждого в отдельности. И волей-неволей спасаемся от её гнева вместе, то в горы, а то и в море. Дружим, лирически и платонически, говорим много, а о чём, сейчас уже и не помню, ибо опять прошли годы и от этой дружбы тоже в памяти одни общие черты. Он уже давно разошёлся с женой, есть невеста, о которой он говорит слишком охотно, чтобы это было с горячим сердцем, - потом он уезжает, сперва в столицу, потом в бесконечные командировки, пишет мне часто, коротко и умно. Но летние дружбы -вещь непрочная, впоследствии мы легко теряем друг друга из виду, когда непонятный гнев богини перестаёт тяготеть над нами³. Разгадка? Я её нашла не сразу. Как все девчонки, я вела дневник, как все матери, она его тайком читала. И там и была фраза о том, что мать меня не любит, дома — невыносимо тяжело, — что же делать? Не топиться же, в самом деле, и не выходить же замуж за Женю, сказавшего мне однажды: «Ты милая и тихая - выходи за меня замуж». Это был совсем не тот Женя! Марина его совсем не знала! И фраза его, полушутливая, была случайной и случайно попала в несчастный дневник. Асенька, пока кончаю. Буду писать ещё. Уже теперь скоро мы встретимся, и всё будет хорошо. Ждите терпеливо и спокойно, всё равно доживём.

М. Цветаева на фоне скалы Фавьер, 1935

Целую и люблю. Ваша Аля ⁴⁶

Быть писателем, таким, как Вы...» - «Будьте большим, большим, чем есть. А что касается писания, никто Вам этого не скажет, даже я, именно я» (фр.)]. Таковы были первые разговоры. И ,“Marina”, без разрешения - но и без наглости - под наплывом душевной тревоги - к большой птице - под крыло. Было еще и: “Comment ferai-je sans Vous?” Я, молча: “Comme tous”) [«Как я буду без Вас?» -«Как все» (фр.)]. Вот и вышло - comme tous» (VII, 488-489).

В комментируемом письме А. Эфрон и в письме М. Цветаевой к А.Э, Берг речь идет об одном и том же эпизоде июля-августа 1935 г. и весьма вероятно об одном и том же лице, но фамилию «горного инженера» по имени Евгений М. Цветаева не называла ни в письмах, ни в записных книжках. Никто из мемуаристов также ее не упоминает. Я прочитала публикуемое письмо Е.И. Лубянни-ковой, обладающей обширными сведениями об окружении М. Цветаевой в эмиграции. Она назвала несколько Евгениев - сыновей знакомых поэта по Праге и Парижу. Не составило труда обнаружить по каталогам крупных российских библиотек, что один из них, Евгений Сталинский, - автор многократно переиздававшегося в Париже (1936, 1937, 1938, 1939, 1940) руководства по минералогии -книги «Mines» («Шахты» или «Рудники»), Его отец, Евсей Александрович Сталинский (1880-1952), - один из соредакторов журнала «Воля России». Судя попись-мам М. Цветаевой, именно в последние годы жизни в Праге и первый год в Париже (конец 1924-1926) она особенно часто общалась с ним. В ответ на мой телефонный звонок в Париж подруга А.С., Наталья Борисовна Соллогуб, жившая также летом 1935-го в Фавьере, рассказала мне, что Сталинский был последней влюбленностью Али во Франции. Е.И. Лубянниковой удалось выяснить год рождения Евгения Сталинского - 1905 й - и год окончания Ёсо1е de Mines -1928-й.

А.И. Цветаевой

28 мая 1946

Дорогая моя Асенька, только что получила два письма со стихами А.И.⁴⁶, ещё не прочла, не хочу себе этим гоном портить их - и то, что пишу сейчас, — это ещё не ответ, а просто хочу воспользоваться случаем отправить письмо. Не сердитесь, если оно будет «пустее» остальных, трудно сосредоточиться под этот аккомпанемент. Мне вообще очень трудно писать Вам - нужно сказать так много, и не просто «много», а ещё хорошо и правильно сказать, а время так ограничено, и так ограничены возможности. От Вас время от времени приходят очень случайные вести, например, на днях получила письмо за № III, но ни первое, ни второе ещё до меня не дошли. По третьему с трудом восстановила, что речь идёт, видимо, о какой-то Марининой прозе, дошедшей до Вас, видимо, о детстве, ибо Вы защищаете в своём письме маленькую Асю, опять-таки, «видимо», изображенную в этом рассказе не такой, какой она была, или односторонне «такой».

Видите ли, чем больше и глубже я думаю о Марине, тем больше и глубже вспоминаю когда-то в детстве прочитанный и с тех пор больше не попадавшийся в руки тургеневский рассказ, то ли из «Стихотворений в прозе», то ли из «Записок охотника». Речь идёт о дереве — кажется, липе, пустившей в одну прекрасную весну множество новых побегов у подножья своего старого ствола. Решив, что эти побеги истощают старое дерево, писатель приказал срубить их. А на следующую весну липа высохла. Умерла. И тогда только он понял, что дерево, чувствуя близкую смерть, дало те новые побеги. Дерево не хотело умирать². Так-то, по-моему, и с Марининой прозой.

Я неоднократно писала Вам, что необычайно для неё показательным было чувство смерти — с самых детских стихов и до самого её конца. Она всегда знала, что придёт смерть - к каждому и к каждой, что всё проходит, что всё бренно и тленно, и потому-то, обладая в равной степени чувством жизни, она творила под лозунгом «солнце, остановись!».

Она знала, что никто не напишет о ней так, как напишет она сама. Она знала, что не родится человек, который воскресит её, когда пробьёт её час. И, как та липа, она пускала побеги вокруг своего ствола, из своих корней. Она писала о себе. Она оставляла нам себя во всём своём сиянии, во всём своём великолепии, такую, какой она осталась бы на всю свою жизнь, если б жизнь её была жизнью. Это было, конечно, подсознательным явлением в её творчестве — и отсюда опять-таки подсознательное «умаление» всех остальных действующих лиц её воспоминаний. Всех? нет! если речь шла о «герое», равном ей по силе творческой, она могла стушеваться перед ним — стушеваться, оставаясь всё же сама собою, - как Бет<тина> Арним³ перед Гёте или Бетховеном.

Родная моя, не нужно «обижаться» за маленькую Асю, бывшую в детстве не только плаксой и ябедой. Несправедливость, зачастую жестокость, почти всегда односторонность Марины-прозаика вызвана несправедливостью и жестокостью жизни тех времён по отношению к ней, желанием оставить нам себя пережившей смерть, себя настоящую, а не ту, о которой расскажут люди, которым не дано ни увидеть, ни понять её правильно. Она знала себе цену, и, чтобы донести себя до нас, она «умаляла» окружающих. И всё я вспоминаю липу и её ростки — эту силу жизни, желающей всё равно перебороть физическую смерть.

Вы мне пишете о том, что Ася — тоже Марина, побег от того же ствола, от тех же корней. Я знаю. Я знаю, что в каждом из нас есть что-то от неё, и знаю, что и от нас она вобрала в свои мощные корни, ствол и ветви что-то. Но тем не менее — у нас, из нас — она одна. Гений — это талант плюс волевая трудоспособность, ослиное упорство и божественная целеустремлённость. Всем этим обладала она, только она из всех нас. Человек, ежедневно трудившийся за своим письменным столом, как за верстаком, добывающий рифму и образ с таким же упорством, с каким Микельанджело добывал осязаемую форму из глыбы - ту самую рифму и тот самый образ, - человек, укрощавший вдохновение как необъезженного коня, - вот она. Всю жизнь неотступно такая. А мы? Талантливы, без сомнения. И в какие только земли мы не закапывали свои таланты! Целеустремлённы? да, но к скольким целям стремились! Трудоспособны? о да, но... Одним словом, Ася, будем счастливы, если сумеем рассказать о ней так, чтобы она сама была довольна! Пусть это будет нашей целью, нашей волей — к жизни и творческой.

Крепко целую и люблю. Верю в нашу скорую встречу. Вы со мной постоянно.

Ваша Аля

P.S. Бывает ли гений справедлив? Бывает ли жизнь справедлива к гению?

¹ Неясно, о чьих стихах идет речь.

² В «Записках охотника» и «Стихотворениях в прозе» И.С. Тургенева сходных сюжетов нет. Очень вероятно, что А.С. вспомнился рассказ Л.Н. Толстого «Старый тополь» из его «Четвертой русской книги для чтения». Здесь также дерево погибает, когда вырубают его молодые побеги (Л.Н. Толстой называет их «отростками тополя»), и завершается повествование словами о том, что старый тополь знал, что умирает, «и передал свою жизнь в отростки» (ТолстойЛ.Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1982. Т. 10. С. 193-194).

³Беттина Брентано (в замужестве фон Арним; 1785-1859) - немецкая писательница, автор одной из любимейших книг М. Цветаевой «Переписка Гёте с ребенком». Образ самой Беттины - «бескорыстной расточительницы любви», «Бет-тины на скамеечке», снизу вверх взирающей на своего кумира и славословящей его, - постоянно варьируется в творчестве М. Цветаевой.

А.И. Цветаевой

18 августа 1946

Дорогая Асенька! Вчера получила Ваши 2 письма, одно через копирку, второе — от 9-го июля, только мне. Ещё раз повторяю, что «Полынь» и «Гений юмора»¹ получила, письмо про поэта Женю², переписанная проза Марины до меня не дошли, из трёх писем отклика на эту прозу получила только одно, на которое ответила уже давно, дважды.

Этого Женю я, кажется, встречала в Москве, по-моему, он бывал у Лили, странный какой-то, необычайно медлительный, кажется, заикавшийся, постоянно улыбавшийся, потиравший руки, очень большеротый — он ли? По его чудному виду думаю, что он — ваши с

Мариной друзья всегда были необычны — как по форме, так и по содержанию. Странно — думала об этом на днях, — что себя ощущаю Вашей с Мариной современницей, но никак не «представительницей» другого поколения. Или я так сильно слилась с Мариной, что её детство чувствую своим, её молодость — своею (а своей в самом деле почти не было, м. б., потому так чувствую?), — нет, не только поэтому. Виной этому и родство душ, и какая-то особая, тоже только наша, семейная, память, с самого раннего детства связывавшая меня с матерью и сейчас не только не покидающая меня, но ещё более со временем обостряющаяся. Как я помню себя — у меня с детства был какой-то взрослый ум, я ребёнком прекрасно понимала, душой своей ощущала, что вы все — и Марина, и Ася, и Серёжа, и Борис³, и их друзья — необычайно молоды. Иной раз я чувствовала себя — не сознанием понимала, а именно чувством — старше. Молодость родных и друзей передавалась мне уже — опытом их — увлечений — уже горечью их разочарований. Как я вживалась, помнится, и в Маринину тоску о Серёже, и в радость очередного её романа, и в горечь его конца. На опыте Марины я с самого детства, ещё бессознательно, поняла смысл горькой заповеди «не сотвори себе кумира», ибо она вечно творила их и вечно разбивала. Даже из неё я не творила себе кумира, ибо я знала и понимала её больше, чем полагается знать и понимать божество. И таким образом она была для меня больше и ближе неведомого, придумываемого. Человечнее, значит, божественнее. А вот Андрюшу я почему-то чувствовала значительно моложе себя. Вроде Мура. Я знаю, что он должен быть умён, восприимчив и, вообще, иметь много «наших» черт, но всё равно он моложе, и только потом, когда-нибудь он всё поймёт. Такое у меня чувство. Но, может быть, я ошибаюсь, я ведь его почти не знаю. У меня часто чувство и предчувствие, вернее даже чутьё, заменяют знание чего-нибудь — и очень редко мне изменяют. Кроме того — почему он Вам так редко пишет? В данном случае это сын не Ваш, а просто сукин — не сердитесь, но ведь это же ужасное хамство! Как бы там он ни увлекался своим мезальянсом⁴, садом, огородом, производством и возможным потомством, но время на письма у него всё равно есть, мы с Вами это прекрасно знаем. Вот Вам ещё доказательство того, что он моложе, люди нашего с Вами поколенья пишут чаще — Вы не находите? — несмотря на все шутки почты!

Асенька, обо мне не беспокойтесь, чувствую себя в самом деле неплохо, питаюсь вполне прилично, бытовые условия и условия работы хорошие, никакие аппендициты больше не тревожат. Несколько дней назад у нас провели радио, чему я очень рада. Хоть и тихая, но всё же настоящая музыка. Это — большое душевное подспорье. На днях передавали «Алые паруса» Грина, я вспомнила Вас. Когда я к Вам пришла как-то в Москве, вы спросили меня, люблю ли я Грина, я ответила - нет, но я имела в виду французского писателя Жюльена Грина⁵, а этого Грина не знаю совсем, как, видимо, Вы - того. Не так давно прочла «Алые паруса» и поняла, почему он Вам нравится. Мне тоже. Я тоже не люблю Стендаля и Бальзака. Целую и люблю.

Ваша Аля

' Поэтические произведения А.И. Цветаевой.

²Евгений Николаевич Сомов (Сомов-Насимович; 1910—1942). А.И. Цветаева в неопубликованном письме рассказывает о нем как о талантливом поэте, «шахматном композиторе и... месмеристе», то есть обладателе способностей к гипнотическому внушению. Местом его службы было издательство «Известия», где он работал корректором. Знакомясь с А.И. в начале 30-х гг., он представился ей как поклонник творчества М. Цветаевой, затем увлекся ею самой (об этом см. гл. «Искушение юностью» романа А.И. Цветаевой «Amor»). А.И. привела Е. Сомова к Е.Я. Эфрон, где он после возвращения М.И. на родину встретился с ней. Летом 1940 г., в дни, когда М.И., уехав из Голицына, металась, пытаясь найти жилье в Москве, Е. Сомов помогал ей в поисках и, более того, предложил поселиться в его комнате. В письме к Е.Н. Сомову от марта-апреля 1941 г. М. Цветаева благодарит его: «...исключительность Вашей привязанности, просто ставя Вас (в несуществующем ряду) на первое место - одинокое место - единственное», «...всей справедливостью моей, не терпящей, чтобы такое осталось без ответа, всем взглядом из будущего, взглядом всего будущего, устами будущих отвечаю: Спасибо Вам!» (VII, 707).

³ Речь идет о первом муже А.И. Цветаевой Борисе Сергеевиче Трухачеве.

⁴ За время пребывания на Архвоенстрое А.Б. Трухачев увлекся работавшей в столовой молодой вдовой Ниной Андреевной Зелениной, женился на ней, и в 1947 г. у них родилась дочь.

⁵Жюльен Грин (1900-1998) - французский писатель. Автор повести «Алые паруса» Александр Грин (Александр Степанович Гриневский; 1880-1932) - русский советский писатель.

Е.Я. Эфрон u З.М. Ширкевич

7 ноября 1946

Дорогие мои Лиля и Зина! От Зины получила в прошлом месяце две открытки, одну совсем старую, другую — новее, но обе ещё с дачи. Как-то вы живёте, мои дорогие? Ваши, такие редкие, весточки всегда очень сдержанны на этот счёт, остаётся только предполагать, а я, как чуткая натура, всегда предполагаю правильно. Очень, очень я по вас стосковалась. Ведь так давно мы не виделись, и особенно в последнее время я чувствую вес всех этих лет. Сегодня праздник, 29-ая годовщина великой октябрьской социалистической революции. Своевременно поздравить вас не успела, т. к. была очень занята, много работы было в связи с предоктябрьским трудовым соревнованием. Теперь полегче, и вот — пишу.

Живу я по-прежнему, перемен особых нет, только разве что пайки изменились. Работаю так же и там же, считаю дни, недели, месяцы, надеюсь на встречу с вами, впрочем, довольно проблематическую, приехать к вам не удастся, разве что когда отпуск дадут, а до отпуска ещё с августа год работы — разве можно так далеко заглядывать и загадывать? Но надежда меня всё равно не покидает, из меня её и палками не выбьешь, всё же в самой глубине души, приблизительно на уровне левой пятки, если ещё не глубже, я - оптимистка.

Очень попрошу вас написать мне о Мульке. Писем от него не имею больше года и ничего о нём не знаю. Если не трудно исполнить мою просьбу — позвоните ему, узнайте, как его дела, и напишите мне. Я ведь очень беспокоюсь, я даже не знаю, жив ли он или нет, я помню, как меня мучили с маминой смертью, всё скрывали, вот мне и кажется, что и тут - скрывают. Мне по сути дела во всей этой истории только и важно, чтобы он был жив и здоров, ибо только смерть — непоправима. О себе, о своей судьбе и о прочем «о» уже и не думается. Прошлое вспоминаю, а в будущее не заглядываю, оно всё равно придёт само.

Но всё же все силы приложу к тому, чтобы, как только будет возможность, малейшая, — встретиться с вами.

Уже заблаговременно заготовляю скромные подарки — вяжу вам носки, варежки тёплые, м. б. удастся на кофточку, шарф пряжи подобрать. Если не смогу сама привезти, пришлю с кем-нб.

Здоровье мое ничего, если бы не грызла постоянная тревога за последних моих оставшихся в живых. Всё же пишите почаще, хоть по несколько слов. Дай вам Бог здоровья и сил. От Нины не получила ни письма, ни телеграммы. Передавайте ей от меня сердечнейший привет, пожелайте счастья и покоя. Напишите о ней и Юзе, что знаете. И простите за постоянные поручения! Целую и люблю.

Ваша Аля

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

30 ноября 1946

Дорогие мои Лиля и Зина! От вас, конечно, опять давно вестей нет, а я за столько дней не могу привыкнуть к вашему равнодушию к эпистолярному искусству и тревожусь - о вашем здоровье и состоянии. У меня всё та же пустота и одиночество - среди стольких людей!

Постоянное ожидание чего-то, сама не знаю - плохого или хорошего. Вчера видела сон — глупо сны рассказывать, ещё глупее в письмах писать, но хочется поделиться: я в большом городе, вроде того, откуда я к вам приехала¹, ишу кладбище, где мама похоронена. Спрашиваю у встречного почтальона — «где кладбище бедных и самоубийц?» Он мне указывает — «туда, на юг». Приезжаю, нахожу — между четырёх улиц - вроде пустыря, но там не земля, а пепел, прах. Ничем не огорожено. Разыскиваю сторожиху, спрашиваю про могилу, причём во сне правильно указываю дату маминой смерти. Та отвечает: «О, так давно... тела вы не найдёте, мы их всех вместе хороним, тела сжигаем, а пепел - вон он!» Я ищу в пепле - нахожу только черепа, но не те, страшные, а маленькие, тёмно-восковые лики, похожие на лики мощей. Но мамы - нет. Подходит папа, спрашивает: «Нашла?» -«Нет». - «Ну, мы тогда откупим у города это кладбище и сделаем одну большую могилу, поставим один большой памятник - маме и всем тем, кто умер, как она». Мы идём с папой по улицам большого города, он говорит: «Всё вышло, как она хотела. Ни ограды, ни могил, ничего, что душит. Этот пепел разойдётся по всему миру... Она ведь писала: “Схороните меня среди - четырёх дорог”»². Вот и всё. Самое удивительное, что приблизительно такие строки есть среди её стихов. Я проснулась с мирным, хорошим чувством, сон был не горек и не страшен, просто мама дала мне знать, что делать, если я не найду её тела. Я ведь не знаю, где её могила и есть ли она, а Мура, который знал, нет с нами...

Живу я по-прежнему, немного труднее. От Мульки ничего не получаю, наверное, и не получу. По этому поводу мне более чем грустно.

Чувствую себя ничего, только даёт себя знать большая усталость всех этих лет. Но теперь осталось не так-то много, авось доживу как-нб. Не представляю себе только, куда деваться потом, видимо, предоставлю себя воле Бога и администрации, куда пошлют совместно!

Целую вас крепко - да, забыла поблагодарить за телеграмму, она дошла. Привет Коту и Нине.

Аля

' Из Парижа.

² У М. Цветаевой в стих. 1916 г. «Веселись, душа, пей и ешь!..»: Веселись, душа, пей и ешь!

А настанет срок -Положите меня промеж Четырех дорог. (I, 276)

Е.Я. Эфрон, З.М. Ширкевич

28 января 1947

Дорогие мои Лиля и Зина, получила вчера Лилину открытку, где она поздравляет с Новым годом. Открытка обрывается на полслове, т. ч., возможно, в ней есть ещё продолжение, затерявшееся где-нб., или это просто эпистолярная незавершёнка. Так или иначе, я очень обрадовалась этому привету, т. к. довольно давно вестей от вас не имею.

Пишу вам в рассветной мгле, т. к. со светом и свободным временем у нас туговато, работы много, письмо настоящее написать то некогда, то негде. И вот тороплюсь написать хоть немного, пока рассветёт окончательно.

Итак, если всё будет благополучно, мы с вами скоро встретимся, дай Бог! Правда, сейчас ещё не представляю себе толком ничего, не зная даже, отпустят ли меня по истечении договора, задержат ли в той же должности и в том же положении¹, как бывает со многими. Если дадут уехать - то куда ехать? Нигде никого у меня нет, да, в общем, что вам рассказывать, я думаю, что вы сами представляете себе моё положение.

Но, так или иначе, непременно хочу прежде всего постараться увидеться с вами, посмотреть на вас, услышать ваши голоса, рассказать о себе, и чтобы вы многое, многое мне рассказали. Время идёт быстро, дело уже к весне, а этой осенью, дай Бог, будем - или побудем - вместе.

Я всё мечтаю о том, как я буду работать, а главное - зарабатывать, как буду вам помогать и дарить вам много-много, присоединив к своей любви к вам и ту, глубокую, постоянную и горячую, которую ношу в своём сердце, - любовь к ушедшим, отсутствующим.

На это Рождество устроила я хорошую ёлку в нашем общежитии и радовалась не только ей, но и тому, что она, слава Богу, последняя здесь!

Желаю вам обеим здоровья и вечно тревожусь, зная почти наверное о том, что в этот самый момент болеет либо одна, либо другая, либо обе вместе.

Целую и люблю.

Ваша Аля

¹ То есть заключенной в лагере.

Е.Я. Эфрон

9 марта 1947

Дорогая Лиленька! На днях получила вашу бандероль — каталог выставки и Пушкина, а сегодня — открытку от 21 февраля. Спасибо, дорогие, за память. Рада была узнать, что Вы, Лиля, чувствуете себя несколько лучше, а вот о Зинином здоровье ничего на этот раз не написали. Надеюсь, что тоже терпимо, а то написали бы. Спасибо Борису¹ за привет, он сам знает, что я в последнее время особенно о нём думаю, хоть и вообще никогда не забывала. «Ромео и Джульетта», «Антоний и Клеопатра», «Ранние поезда» всегда со мною и имеют очень много читателей и почитателей. <...>

Жизнь моя всё та же, неинтересная и скудная какая-то во всех отношениях. Здоровье тоже сдаёт, всё прожитое и пережитое сильно даёт себя знать, и все недохваты переносятся с гораздо большим трудом, чем раньше, ибо глуше звучит та «высокая нота», которая раньше помогала всё преодолевать, заглох какой-то внутренний двигатель. Видимо, просто очень устала. И сознаю, что очень глупо с моей стороны уставать тогда, когда так нужны силы, целый аварийный запас сил — на предстоящее, т. к. после трудностей, переживаемых теперь, ожидают новые, на каком-то, ещё неведомом мне, новом месте.

И в самом деле, скоро выберусь я из своей усадьбы, покину чудотворные леса (здесь недалеко Сэров, где некогда обитал Серафим Саровский²) и - куда направлю стопы свои, одному Богу известно. Как ни фантазируй, ничего не угадаешь. Признаюсь, раньше я в какой-то мере рассчитывала на Мульку в этом вопросе, а теперь, видимо, расчёт может быть только на собственные силы — которых уже нет. Но — не буду преждевременно предаваться меланхолии, какая-нб. кривая да вывезет!

Лиля, если возможно, пришлите в конверте несколько марок, у меня совсем не осталось, и, бандеролью, парочку газет на курево.

Ещё раз спасибо за всё. Дай вам Бог здоровья и сил! Целую и люблю.

Ваша Аля

¹ Борису Леонидовичу Пастернаку.

² Имеется в виду Саровская Успенская пустынь - мужской монастырь, основанный в XVIII в. на границе Нижегородской и Тамбовской губ. и прославившийся канонизированным в 1903 г. чудотворцем Серафимом Саровским.

! I

В***-

Рисованная новогодняя открытка. Декабрь 1947

Е Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

22 февраля 1948

Дорогие Лиля и Зина! Сегодня получила Лилину открытку и сейчас же оценила, какая я свинья: не написала вам о результатах всех моих предварительных хождений по мукам¹, правда, Мулька, с которым я говорила по телефону, обещал вам позвонить, но, конечно, обманул.

У меня пока что всё в порядке: завуч в конце концов вернулся и все мои дела оформил очень быстро. На моём паспорте красуется долгожданная печать «Областного Рязанского художественного училища», я зачислена на работу с 1-го февраля и даже уже получила вчера свою первую зарплату — около 200 рублей. Ставка, как видите, небольшая, 400 с чем-то, но не в этом соль на данном этапе!

Преподаю графику на всех четырёх курсах. Первые занятия были мне, как сами представляете себе, очень трудны, т. к. не только никогда не преподавала, но и училась-то очень мало. А нужно сразу было взять нужный тон - кажется, это мне удалось.

Задача моя очень усложняется необычайно пестрым контингентом учеников - от совсем маленьких мальчиков и девочек до бывших фронтовиков на одном и том же курсе — причём все — очень различных уровней развития, художественного и вообще. А главным образом усложняется она тем, что сама я очень плохо подготовлена теоретически, да ещё этот многолетний антракт. Книг и пособий у меня никаких, а между тем такую ответственную область графики, как шрифты, я не знаю совсем. Это просто ужасно меня тревожит. Просила Мульку помочь мне с литературой, но пока результатов никаких. Мне нужны были бы пособия по шрифтам и по методике графики. Страшно обидно будет, если из-за этого сорвётся вся моя, на данном этапе такая удачная, работа. Ваши обе книги я основательно изучила, но практического материала там мало и, кроме того, они

порядком устарели. Но тем не менее они очень мне помогли. Нужны ли они вам? Я могу вам выслать бандеролью, а не то сама привезу в свой следующий визит.

Время от времени получаю <...> письма от Аси. Она хочет летом ехать со мной в Елабугу. А.С. Эфрон с Юзом и Ниной Гордон А я — совсем не хочу. Хочу по-

Под Рязанью, 1948 ехать сама или с Ниной, но ни

как не с Асей. Моё горе — иного диапазона и иных проявлений — да тут и объяснять нечего, вы и так всё знаете и понимаете. Для меня мама - живая, для Аси — мёртвая, и поэтому мы друг другу - не спутники в Елабугу. Но как написать, как отговориться — не представляю себе.

«Счастье - внутри нас» — пишете Вы, Лиленька. Но оно требует чего-то извне, чтобы проявиться. И огонь без воздуха не горит, так и счастье. Боюсь, что за все те годы я порядком истощила запасы внутреннего своего счастья. А чем их пополнить сейчас — не знаю ещё.

Пока целую вас обеих очень крепко, жду весточки.

Ваша Аля.

Сердечный привет Коту.

И Нюрке-«анделу»² тоже привет!

¹ 27 августа 1947 г. закончился срок заключения А.С. и, получив паспорт с ограничением мест проживания, без права жить в Москве и во всех крупных городах, она приехала в Рязань. Там жил отбывший пятилетний срок заключения на Колыме Иосиф Давидович Гордон, её приятель еще с парижских времен, с матерью Бертой Осиповной Гордон. Жена И.Д. Гордона Нина Павловна, подруга А.С., курсировала между Рязанью и Москвой. Гордоны пригласили А.С. поселиться с ними вместе в 14-ти метровой комнате.

² Нюрка-«андел» - Анна Егоровна Серегина, домработница соседей Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич по коммунальной квартире.

Н.Н. Асееву

3 мая 1948

Многоуважаемый т. Асеев, насколько мне известно, в августе 1941 г. Вы были в г. Елабуге с эвакуировавшейся туда группой Литфонда. Там же в это время находилась моя мать, Марина Ивановна Цветаева, погибшая 31 августа 1941 г.

Обращаюсь к Вам с большой просьбой¹: сообщите мне, пожалуйста, где и как она была похоронена, т. е. на кладбище ли или в другом месте, была ли чем-нб. отмечена эта могила (крестом, решёткой, камнем и т. д.) и где она находится, т. е. приблизительно на каком участке кладбища, и как, по каким признакам и приметам её можно было бы теперь разыскать.

Если эти подробности Вам не известны, то не откажите в любезности назвать мне кого-нб. из лиц, бывших там в это время и могущих ответить на эти вопросы. Я хочу во время отпуска побывать на могиле матери и очень боюсь, что не удастся разыскать её после стольких лет.

Мой брат Георгий, который писал мне о помощи, которую Вы оказали ему и нашей матери, погиб на фронте.

Очень прошу ответить мне по адресу: г. Рязань. Почтамт, до вос-требованья, Эфрон Ариадне Сергеевне.

Уважающая Вас

А. Эфрон

' А.С. обращается к поэту Н.Н. Асееву, потому что он (наряду с К.А. Треневым) возглавлял группу эвакуированных из Москвы в Чистополь писателей. Кроме того, А.С. было известно из писем брата, что весной 1941 г. М.И. Цветаева бывала в Москве у Асеева.

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

10 мая 1948

Дорогие мои Лиля и Зина! Получила от вас две хворые открытки и очень огорчилась вашим болезням. Надеюсь, что теперь, с солнышком, стало полегче или хотя бы веселее на душе. Очень огорчена, что моё поздравле-нье не дошло до вас — я посылала такую же «хворую» двадцатикопеечную открыточку, т. к. совсем не было времени самой нарисовать что-нб. приличествующее случаю. Ваша телеграмма пришла как раз к празднику и очень обрадовала меня. Вообще на этот раз у меня получился настоящий праздник, т. к. на три дня приезжала Нина, привезла чудный кулич, а пасху я сделала сама и даже на базаре достала пасочницу и покрасила несколь-

ко яичек. Мы с Ниной ходили к заутрене, в церковь, конечно, и не пытались проникнуть, а постояли снаружи, и было очень хорошо, только жаль, крестного хода не было, т. к. рядом какая-то база с горючим и не разрешено. И погода все эти дни была чудесная. Мне вообще кажется, что для того, чтобы поправиться, мне нужно только солнце, много-много солнца и воздуха. Чтоб выветрился и исчез весь мрак всех тех лет. Да и вообще я, как и все сумасшедшие, очень сильно реагирую на погоду. И какая погода, такое и настроение, и самочувствие. А когда я в пятницу была в церкви, то там пасхи святили, такая огромная вереница куличей и пасох и огромная толпа народу. Я стояла позади и смотрела, как старенький батюшка кропил пасхи, и вид у меня, наверное, был самый радостный, потому что батюшка, случайно взглянув на меня, из всей толпы подозвал меня, дал крест поцеловать, благословил и поздравил с праздником. И я вспомнила того Ивана Сергеевича, о к<отор>ом вам рассказывала, и почувствовала, что это как бы он меня благословил. Пока кончаю, скоро напишу ещё, так живу ничего, только бедность слегка заедает. Крепко вас целую.

Ваша Аля

Н.Н. Асееву

26 мая 1948

Многоуважаемый т. Асеев! Вы простите, ради Бога, но я забыла Ваше отчество, кажется мне, что Александрович, но ведь это только «кажется», а спросить здесь не у кого!

Я бесконечно благодарна Вам за то, что Вы откликнулись на моё письмо и сообщили то, что Вам удалось узнать насчёт маминой могилы.

Вадиму Сикорскому¹ я написала, но чувствую, что трудно, а может быть, даже и невозможно будет её разыскать.

Я давно, уже много лет назад, видела во сне, что ищу эту могилу в чужом городе, спрашиваю у чужих людей, и всем всё равно, и никто ничего не знает. А потом кто-то говорит — «а вот оно, кладбище всех самоубийц» — и я вижу просто высокую гору пепла на перекрёстке. Рядом со мной оказывается отец и говорит - «не плачь, она сама хотела так, помнишь, “схороните меня среди - четырёх дорог” - и тут как раз четыре дороги»...

Я и сейчас не знаю, её ли это строки:

«Схороните меня среди

Четырёх дорог» —

или это так приснилось тогда².

Когда я прочла Ваше письмо, то расплакалась здесь же, посреди улицы и среди бела дня, хотя всё это, и эта смерть, и эта могила не из тех событий, которые вызывают слёзы, а наоборот, сушат их вплоть до самого их источника.

В общем, это как могила Неизвестного Солдата, только Триумфальная Арка здесь - дело воображения - или будущего.

Неизвестная могила Поэта.

Вы знаете, у меня все близкие умерли, и ни одной могилы! Ни могилы отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Точно живыми на небо взяты!

Где твоё, смерть, жало?³

Ещё раз спасибо Вам.

Искренне уважающая Вас

А.Эфрон

P.S. Пришлите, пожалуйста, какие-нибудь книги.

’ Вадим Витальевич Сикорский (р. 1922) - сын поэтессы и переводчицы Т.С. Сикорской (см. о ней в примеч. 1 к письму от 19 ноября 1949 г.). В Елабуге Георгий Эфрон дружил с ним, у него провел первую ночь после самоубийства матери.

² См. письмо к Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич от 30 ноября 1946 г.

³ «Где твое, смерть, жало; где твоя, ад, победа?» - «Слово святителя Иоанна Златоуста», читаемое на пасхальной заутрене.

Н. Н. Асееву

6 июня 1948. Рязань

Дорогой Николай Николаевич!

Ваше письмо застало меня в разгар такого лютого и неожиданного, первого в жизни приступа печени (как далеко не всё, что в жизни случается в первый раз, — приятно!), что я боюсь, как бы мой ответ на него, на письмо т. е., не приобрёл бы, волей судеб, противного печёночного оттенка. Простите за каракули и за карандаш, пишу лёжа. Во-первых, мне очень не хотелось бы, чтобы Вы меня называли «глубокоуважаемой», так же как не хочется звать Вас «многоуважаемым», хоть это и правда. Потому что так и просится вслед «вагоноуважатый», раз, и потому что я сейчас, как душевно, так и территориально, нахожусь очень, очень далеко от всякого рода Версаля, два. Во-вторых, мне бы очень хотелось, чтобы Вы мне писали хоть изредка, но не знаю, говорила ли Вам мама, что в 1939 г. я была, как это у них там называется, «временно изолирована» и находилась по ту сторону жизни вплоть до августа 1947 г., т. е. целых 8 лет. Если Вам это было неизвестно, то, м. б., сейчас Вам вовсе и не захочется переписываться со мной. Ибо, совершенно независимо от того, заслуженно или нет понес человек такую кару, факт остается фактом и пятно — пятном.

Говорят, что горностай - самое чистое животное на свете, если запачкать его шкурку, ну, скажем, дёгтем, так, что он не сможет её отмыть, он подыхает. Вот таким-то дегтярным горностаем я и чувствую себя — отмыть не дают, потому что я «выросла за границей», одним словом, очень хочется сдохнуть. А у меня не только шкурка была беленькая, я и внутри вся беленькая была — иначе я сюда и не приехала бы.

Вот Вы пишете, что поэт «жив в слове». Конечно, «поэт» и «могила» и, расширяя, «поэзия» и «смерть» - несовместимы, как и нериф-муемы. Но, говоря о данной могиле, тоскуя о ней, я думаю не только о поэте, но и, одна на свете, о матери. Не об отвлечённой, поставленной смертью на пьедестал Матери с большой буквы, а о маме. Которая ещё так недавно растила, кормила, обижала и обожала меня. А вот, знаете, теперь (как всегда, слишком поздно) я сама люблю её не дочерней любовью и не по-дочернему понимаю всё в её жизни и всю её, а по-матерински, всеми недрами, изнутри, из самых глубин. Как всегда, слишком поздно. Руки её, каждую трещинку, лицо — каждую морщинку. И каждый седой волосок. Как «и в небе каждую звезду»¹.

Поэтическая наследственность? Николай Николаевич, я не пишу стихов. Мне даны глаза поэта и его слух, но я - немая и вряд ли будет со мной, как с Валаамовой ослицей, хоть раз в жизни, да возговорив-шей! Т. е. Валаамовой ослицей я как раз была, т. к. возговорила однажды в детстве⁴⁷, но потом замолкла, как ослице и полагается. Поэтом я не буду, действенного поэтического начала нет у меня. Стихи я действительно понимаю и действительно люблю. И Ваша высокогорная книжечка⁴⁸ очень меня обрадовала. Тех гор, откуда она взяла своё начало, я не знаю. Я только Альпы знаю — швейцарские, сочетание первозданности с человеческой аккуратностью — необычайно аккуратными дорогами, гостиницами и воздушными железными дорогами, и французские, менее цивилизованные. Радость розовых утр над снежными вершинами, несмолкающая шопеновская болтовня ручьёв и коровьих колокольцев, неправдоподобные пастбища и стада везде - с географическими пятнами на лоснящихся боках у коров земных и белоснежные стада небесные - похищение Европы, превращение Ио, творимые неведомым, но несомненным божеством.

Почему я в Рязани? Потому что в Москве таких горностаев не прописывают и, вероятно, никогда прописывать не будут. Что делаю? Преподавала графику в местном художественном училище, а в летние месяцы приняла школьный секретариат. Тошнит от папок, скрепок, ножей, «принято к сведению» и «сдано в архив». А главное — нужно сидеть на месте все положенные часы — самые солнечные. Как живу? Да так вот и живу. Плохо, в общем.

Окружение моё — гоголевское и чеховское. Только без них самих. Сам городок — хорош. Но когда подумаешь, что — может быть - на всю жизнь, то тут-то печень и начинает пухнуть.

В Рязани очень много цыган, нищих, есть даже настоящие юродивые, среди них одна особа в рубище, которая изъясняется то матом, то по-божественному. По преданию, она жена прокурора. Утром и вечером по улицам города идут коровы; на колхозном рынке бабы в клетчатых юбках и при «рогах» обдуривают офицерских жён в буклях и с «плечиками». Вечерами молодёжь гуляет по Почтовой — местному Охотному Ряду.

Вот пока и всё. Если будете писать мне, то непременно расскажите про море.

Всего Вам хорошего.

А.Э. ⁴⁹⁴⁷⁴⁸

23 июня 1948, Рязань

Дорогой Николай Николаевич! Спасибо сердечное за лист письма и за лист в письме. Видимо, моё предыдущее послание было и в самом деле «печеночным», судя по тому, что Вы меня почти ругаете то ли за тон его, то ли за содержание. Правда, я очень болела тогда, когда писала Вам, и потому, что, сверх всего прочего, я испытывала в это время боль физическую, всё казалось мне значительно более больным, чем обычно. Ибо бессмертная душа значительно быстрее отзывается на боль, испытываемую телом, чем последнее — на душевную. А Бог её знает, бессмертна ли она, в конце концов? На десяток, ну на сотню душ, переживших тело, сколько тел, переживающих душу! Насчёт же того, что «везде есть люди» (т. е. «души»!) - как Вы мне пишете, то для меня это совершенно не требует доказательств. Я их встречала в самой преисподней. Они меня - тоже!

Но кое-что в Вашем письме мне неясно. Почему я должна радоваться хлебниковской цитате о Пушкине и Лермонтове и считать, что это - тоже «Рязань» или - что «Рязань» тоже это?¹ Нет, это не «Рязань», ибо это непоправимо, а Рязань, в конце концов, может быть, и да. Непоправима только смерть, а все прочие варианты включают в себя какую-то долю надежды. Правда, что касается меня и Рязани, то я не надеюсь — но мечтать мечтаю. Ибо поверить в то, что это — на всю жизнь, понять это - ужасно. Вот я и не верю, и не понимаю, как до конца не поняла тех восьми лет, зачастую воспринимая их трагически, но никогда — всерьёз!

И потом - почему мы с Вами должны драться на рапирах, как мушкетеры или суворовцы? Я совсем не хочу драться, я очень миролюбива! Не деритесь, пожалуйста, и Вы! В своём предыдущем письме Вы говорили о «приятно и приютно», а в этом — уже вооружены. Да ещё рапирой.

А ещё мне хочется «внести ясность» вот во что: совсем не ужасно, когда «люди бросают то место, в котором они воспитывались», если это место не является их родиной по духу. Франция, которую я очень люблю, такой родиной для меня не была и быть не могла. И я никогда, в самые тяжёлые минуты, дни и годы, не жалела о том, что я оставила её. Я у себя

дома, пусть в очень тяжёлых условиях — несправедливо тяжёлых! Но я всегда говорю и чувствую «мы», а там с самого детства было «я» и «они».

Правда, это никому не нужно, кроме меня самой...

Вот мама - это совсем другое. Пожалуй, она не должна была бы приезжать. Но судить об этом трудно. Всё это было суждено не нами.

Дорогой Николай Николаевич, ран своих я не растравляю, ибо ни они, ни я в этом не нуждаемся. Мы просто сосуществуем.

А жара стоит ужасная. Маленькая Рязань раскалена до неузнаваемости - представляю себе, что делается в Москве. Хорошо, наверное, только там у Вас, на берегу тихого моря. Здесь цветут, точно медом облитые, липы, но воздух так зноен, что кажется, что и липы, и цвет, и я сама находимся в грандиозной духовке. Почти в печи крематория. Городок живёт своей летней жизнью. Табунки коротконогих девушек со стандартно низкоклонными причёсками² вечерами ходят по местному Охотному Ряду — бывшей Почтовой, а ныне улице Подбельского. И ни одна из них не знает, что это за Подбельский. Вообще никто не знает. В летнем саду выступают артисты сталинградского театра оперетты. Как они выступают, я не имею понятия, но волоокие первые любовники и не сдающие позиции отцы семейства (бывшие благородные) частенько заходят в помещение, где я, изнывая от жары, меланхолически тюкаю пальцем на машинке. Дело в том, что наш бухгалтер является каким-то уполномоченным «Рабис’а»³ по финансово-профсоюзным делам. Вот тут-то и начинается оперетта. В воздухе летают произносимые осанистыми голосами жалкие слова «аванс», «по бюллетеню» — «мы с женой и тёшей по вызову Комитета по делам Искусств», «недоплатили», «позвольте» и «я буду жаловаться министру», смешиваясь с нашими местными, привычными «зачёты», «отчёты», «стипендия», «зарплата». А в это время сталинградские дивы, ожидая результатов переговоров, стоят под знойными липами. У них пустые глаза, окаймлённые роскошными ресницами, оранжевые губы, волосы цвета лютика. Одеты они в хламиды райских расцветок, обуты во что-то бронзовое на подошвах из отечественной берёзы под американскую пробку. Курсанты местного артиллерийского училища, проходя мимо них, сбиваются с шага.

На стенах и воротах старинных особняков бьются афиши: «Гастроли дипломанта сталиногорской эстрады Леаса Святославского», «В Областном Доме офицера выступление смешанного хора учащихся 1-ой мужской и 13-ой женской школы под управлением Лидии Заливухиной», «В ТЮЗе “На дне” Горького. В роли Костылёва — Станислав Барабанов, заслуж. артист Бурят-Монгольской АССР, Барона - Самуил Иванов, заел, артист Кара-Калпакской АССР, Насти -Аделаида Спиридонова, заел, артистка Марийской АССР».

Совершенно физически здоровые граждане в растерзанных одеждах сидят в тени всё тех же лип. Они жуют белые булки, бренчат гривенниками и выкрикивают: «Подайте сиротам», «Работник науки, не будьте скупым» или «С Божьей милостыньки не обеднеешь». При виде разомлевшего от жары милиционера в сильно выцветшей форме вышеназванные рыболовы быстро сматывают удочки.

И над всем возвышается розовый, несмотря ни на что, собор в стиле украинского барокко. Он стоит на чудном месте, над речушкой Трубежом, окружённый великолепными остатками старинного Кремля. В одном из соборов (более мелких, их много в здешнем Кремле) помещается областной архив МВД, в другом — автобаза, в третьем — кооператив и т. д. В бывшем архиерейском доме — краеведческий музей. Там торчит какой-то областной ихтиозавр, окружённый портретами Павлова и Мичурина, а в тихих залах со скрипучими половицами расположились чучела волков, зайцев, приказных, крепостных и даже один настоящий скелет, весь в позеленевших бляхах и бусах. Представляю себе «в двенадцать часов по ночам» встречу духа архиерея с духом ихтиозавра!

Если бы у меня было время, я бы всё ходила по улицам и смотрела бы. Но работать приходится с 8 и до 8-9 ч., работа чрезвычайно нудная и много её, — чтобы как-то прожить лето, пришлось на эти месяцы принять школьный секретариат и библиотеку. Всё — сплошной хаос, в котором пытаюсь разобраться, чтобы потом на этом месте завести свой собственный. Зарплаты хватает как раз на мороженое и папиросы — без всего прочего стараюсь обходиться - впрочем, насчёт того, чтобы «обходиться», я достаточно натренирована всеми предыдущими годами. Опять-таки надеюсь, что это не на всю жизнь. Если на всю — то лучше не надо!

Конечно, я буду очень рада и глубоко тронута, если Вы когда-нибудь выберетесь сюда. Особенно если привезёте стихи с настоящим (пусть и тихим, и мелким) морем! Но если не удастся, то стихи пришлите, а сами — пишите. Мне и вообще.

В общем, пока лето — всё ничего. Но о неизбежной зиме думаю с содроганием. Всё так трудно, особенно когда это «всё» совмещается с такой работой. Я просто устала очень, а мне никак нельзя ни уставать, ни болеть.

Ещё раз спасибо Вам за всё. Простите за такое длинное и несуразное послание. Голова у меня какая-то замороченная — письмо, наверное, тоже.

Сердечный привет Вашей жене.

Ваша А.Э.

¹ Так как неизвестно, где находятся оригиналы писем Н.Н. Асеева к А.С., сущность спора не вполне ясна.

² Местонахождение оригиналов рязанских писем А.С. к Н.Н. Асееву (кроме писем от 3 и 26 мая 1948 г.) также неизвестно, письма публикуются по кн.: Асеев Н.Н. Родословная поэзии. М., 1990. Однако позволим себе предположить, что здесь следует читать не «низкоклонные прически», а «низкопоклонные» - А.С. иронически обыгрывает газетный стереотип тех лет «низкопоклонство перед Западом».

³ Профсоюз работников искусств.

Я. Я. Асееву

18 июля 1948, Рязань

Дорогой Николай Николаевич, спасибо за письмо и стихи. Они, видимо, оказали своё освежающее действие на расстоянии, ещё до того, как я получила их. Ибо Рязань вспомнила, что она - не Рио-де-Жанейро, и благоразумно придерживается температуры от 18 до 22 градусов «с кратковременными осадками грозового характера». Между прочим, «Латвия» звучит красиво, спокойно и даже торжественно. А «латыш» почему-то нет. Вам не кажется? Т. е. Вам определенно не кажется, потому что у Вас не про Латвию, а про страну латыша¹. Вот это самое «страна Латыша» не совсем доходит до меня. М. б. потому, что это не просто звучит, а м. б. потому, что это - просто непривычно, как, скажем, «страна русского» вместо России, «страна чеха» вместо Чехии и т. д. М. б. потому, что это скупо звучит — страна Латыша, пусть даже с большой буквы латыша. «Страна русских», или «чехов», или «латышей» - как-то просторней и шире страны одного-единственного символического Гражданина её.

Сегодня я тоже видела сосны. За 20 километров от Рязани. Они, наверное, такие же, как те, о которых Вы писали. В любую погоду верхушки стволов точно облиты солнцем, а низ — охвачен тенью. И когда их, сосен, много, то распространяют они какую-то особенную тишину, как в готическом храме. И будь они северные, рязанские или латвийские — запах их — благоухание - воскрешает в памяти юг и зной. Тихая, пружинящая почва под ногами и яркие инкрустации неба над головой, а вместо Вашей Балтики Ока, сама чешуйчатая, как сосна, только серебряная, а за Окой, за необычайно рельефными на необычайно плоской равнине рыжими стогами -тёмно-синяя кайма горизонта — леса Мещёры. Но это за 20 кило-м<етров> от Рязани, а близко — некрасиво, однообразно и Ока какая-то невыразительная. Обратно я оттуда ехала с попутной трёхтонкой, через несколько сел привычного вида, а одно, Поляны, такое страшное, с дырявыми крышами и грандиозными боровами посреди улицы, что если бы не свиньи, то можно бы подумать, что к Плюшкину заехали. Над селом стоит разрушенная церковь, на четырёх ногах, как Эйфелева башня. Всё это ничего, но какая была гроза! Небо чернее торфа вдруг ожило молниями, целый лес молний вырастал и гас от земли к небу, всё кругом рычало и...

[окончание письма не сохранилось].

' В стих. Н. Асеева «Ветер, сосну шелуша...» из цикла «Рижское взморье» (Огонек. 1947. № 12) есть строки: «блещет страна латыша», «здравствуй, страна латыша».

Б.Л. Пастернаку

1 августа 1948

Дорогой Борис! Прости, что я такая свинья и ни разу ещё тебе не написала: все ждала по-настоящему свободного времени, чтобы написать настоящее большое письмо. Но времени нет, и наверное никогда не будет. И чувства и мысли так и остаются, не столько несказанные, сколько несказанные. Живу я в Рязани уже скоро год, работаю в местном художественном училище - ставка 360 р. в месяц, а на руки, за всеми вычетами, приходится чуть больше 200 - представляешь себе такое удовольствие! Работать приходится очень, очень много. Все мечтала этим летом съездить в Елабугу, но конечно при таком заработке это совсем неосуществимо. Асеев писал мне, что мамину могилу разыскать невозможно. Не верю.

В училище, где я работаю, есть театрально-декоративное отделение, а Шекспира нет и достать невозможно. Ни у меня, ни у училища нет ни средств, ни возможностей, а без Шекспира нельзя. Молодёжь (в большинстве из окрестных сёл) никогда его не читала, и если не пришлёшь™, то, наверное, и не прочтёт. Если не можешь подарить, то пришли на прочтение, мы вернём. Но я думаю, что ты подаришь. Очень прошу тебя.

Напиши мне о себе хоть немножко. Мне говорили что ты женился. Правда? Если так, то это хорошо. Особенно на первых порах. Крепко тебя целую и люблю. Напиши.

Твоя Аля

Помнишь, как ты приезжал к нам?¹ сколько было апельсинов, как было жарко, по коридорам гостиницы бродил полуголый Лахути², мы ходили по книжным магазинам и универмагам, ты ни во что не вникал и думал о своём, домашнем?

Мой адрес: Рязань, ул. Ленина, 30, Рязанское художественное училище.

Ещё раз целую. Очень хотелось бы увидеться.

¹ В 1935 г. Б.Л. Пастернак приезжал в Париж на Международный конгресс писателей в защиту культуры.

² Таджикский советский поэт Абулькасим Лахути (1887-1957) также был делегатом конгресса.

Б.Л. Пастернаку

14 августа 1948'

Дорогой Борис! Бесконечно благодарю тебя за всё, полученное мною. Стихи очень хороши. Когда я распечатала конверт и взялась за письмо, сидевшая рядом одна Марья Ивановна рязанская, счетоводица, схватила без спросу стихи. Я говорю: «Бросьте, Мария Ивановна. Это переводы. Вы всё равно не поймёте». Но она не бросила, всё прочла и сказала: «Чего ж тут непонятного. Наоборот, всё понятно. И всё очень хорошо». Почему в первую очередь, вместо своего, написала тебе отзыв Марии Ивановны? Да потому, что это прекрасно — т. е. то, что прекрасное в них, в стихах, в теперешних твоих, доступно не только избранным. К большей, чем прежде, глубине содержания, прибавилась большая, чем прежде, простота формы. Вообще, действительно прекрасные стихи — чего не могу сказать о последних асеев-ских, что он прислал мне². И ему не смогла не написать, что они мне не очень понравились. Ему это, кажется, тоже не очень понравилось — больше не пишет мне.

Да, дорогой Борис, скоро 35 лет, как я - Ариадна (это имя обычно так коверкают, что я даже сама не смогла сразу написать его правильно!) М. б., если бы я была Александрой, всё было бы проще и глаже в жизни?

В общем, имя не из счастливых! Ну и Бог с ним. Вчера я получила всё твоё. Твои книги безумно — если бы ты их видел в эту минуту! — обрадовали ребят. Они только жалели, что ты им ничего не надписал на них. И отобрали у меня даже бандероль, чтобы убедиться в том, что «он сам прислал». Если бы прислал сам Шекспир, вряд ли он произвёл бы больший фурор.

А сегодня мне объявили приказ, по которому я должна сдать дела и уйти с работы. Моё место — если ещё не на кладбище, то во всяком случае не в системе народного образования. Не можешь себе представить, как мне жаль. Хоть и очень бедновато жилось, но работа была по душе, и все меня любили, и очень хорошо было среди молодёжи, и много я им давала. Правда. За эти годы я стала много понимать и стала добрая, особенно к отчаянным. И работалось мне хорошо, и я много сделала. А теперь, когда я всех знаю по именам и по жизням, и когда каждый идёт ко мне за помощью, за советом, затем, чтобы заступилась или уладила, я должна уйти. Куда — сама не знаю. Устроиться необычайно трудно - у меня нет никакой кормящей (в данной ситуации) специальности, и я совсем одна. Ещё спасибо, что по сокращению штатов, а то совсем бы некуда податься! Вот ты говоришь — «не унывай». Я и не унываю, но, кажется, от этого и не легче. Ты понимаешь, я давно пошла бы на производство или в колхоз, сразу, но сил нет никаких, кроме аварийного фонда моральных. Пережитые годы были трудны физически, и последний был не из лёгких. Вот сейчас никак и не придумаю — что делать? Видимо, вот пока и всё. Прости за нечленораздельность, я устала очень.

Ещё раз бесконечно (разве можно так писать - «ещё раз бесконечно»?) благодарю за всё. Ты не любишь больше вспоминать, да? а я часто вспоминаю, как мы сидели в скверике против Жургаза³, и как всё было.

Крепко целую тебя, милый.

Твоя Аля

' В оригинале письмо датировано 14.VIII.48 г., но исходя из содержания, его можно отнести к 8.VIII.48 г..

² Н.Н. Асеев прислал А.С. стихи из цикла «Рижское взморье».

³ В здании журнально-газетного объединения в начале Страстного бульвара А.С. работала в журнале «Revue de Moscou», выходившем на французском языке.

Н. Н. Асееву

23 августа 1948, Рязань

Дорогой Николай Николаевич! Ваш «латыш» не нуждается в защите - даже в Вашей, ибо этот «ребёнок», несомненно, строен и красив. Но что же делать, если многие другие Ваши «ребята» мне гораздо более по душе! Причём дело тут, видимо, только в самом слове «латыш». Не в понятии, а в звучании. Короче говоря, сама не пойму, в чём дело. Со стихами - как с дружбой, с любовью: не в красоте дело. Приезжайте поскорее. Кудеяр¹ может подождать. С 16-го века он, несомненно, набрался терпения. Кстати, какое оперное у него имя, даже противно немного. Ничего о нём не знаю, кроме «сам Кудеяр-атаман». Даже сама не знаю, как найти меня в Рязани. Та трущоба, в которой я живу, очень трудно находима. Телефон моей работы - 13-87, адрес - ул. Ленина, 30, Рязанское художественное училище. Но возможно, что с первых чисел сентября я буду работать где-нб. в другом месте, т. к., кажется, лица, окончившие, подобно мне, эту самую восьмилетку², не имеют права работать в системе народного образования. По-моему, это абсурд - я ведь только технический секретарь. Но, как говорится, заступиться некому, а жаль. Я очень сдружилась с людьми и с работой. Самое лучшее - пришлите телеграмму, сообщите, когда приходит пароход, я постараюсь встретить. Даже если будет дождь. Если поездом - тоже сообщите, тоже встречу. Только приезжайте поскорее, а то, если я впрягусь в другую работу, мне не дадут разгуливать, а пока я в училище - можно. И погода пока хорошая. Только как мы узнаем друг друга? Вот моя карточка, если не узнаете меня по наитию. За своё «наитие» не ручаюсь. Только привезите её - она у меня одна-единственная. Ещё привезите стихов и спичек - ни того, ни другого в Рязани нет. Итак, очень жду Вас. Сейчас за моим окном грустный, душераздирающий провинциальный вечер. Люди на порожках грызут семечки, загораются огни, и какой-то орденоносец везёт в колясочке двух небрежно брошенных близнецов.

Ваша А.Э.

¹ Н.Н, Асеев, по всей вероятности, поделился с А.С. намерением писать о Кудеяре-разбойнике.

² То есть отбывшие восьмилетний лагерный срок.

Дорогой Борис! Спасибо за твою добрую открыточку и за добрые обещания — только я что-то не уверена в том, что ты многим богаче меня. Мне кажется, что ты тоже вроде меня нищий. Остаётся утешаться тем, что к хорошим людям богатство не причаливает. Как-то всё мимо проходит — и хватать, и выпрашивать не умеем. Статью твою о Шекспире не читала и прочту, видимо, не так-то скоро — у меня её сразу отобрали и у она «пошла по рукам»¹. Прозу пришли непременно, и пиши пока что по тому же адресу, как только он изменится, я сообщу тебе. Во всяком случае мне всегда тотчас же сообщат, даже если я к тому времени буду работать в другом месте, или вовсе не буду — не дай Бог, это хуже всего.

Недели на две я ещё могу, кажется, рассчитывать на гостеприимство своих «хозяев» - им очень, очень не хочется отпускать меня -относятся ко мне очень хорошо и пока затягивают всю эту историю -но слишком долго затягивать, увы, не придётся. А всё-то дело в том, что за меня «заступиться некому», я ведь здесь так недавно. Всё можно было бы уладить. Работать напоследок приходится очень много и очень беспрерывно. Я ужасно устала и вообще, и в частности.

Асеев иногда пишет мне письма красивые и гладкие. Что-то в его письмах есть поверхностное, что заставляет подразумевать в нем самом нечто затаённое - не знаю, как выразить - в общем, все его легкие похвалы моему уму и трескучие фразы о маме не внушают того простого человеческого доверия, без которого не может быть отношений, хотя бы приближающихся к настоящим. Он собирается приехать сюда «посмотреть на меня». Вряд ли он получит удовольствие от этих смотрин. Но ты ему не говори! А чего — «не говори» — сама не знаю. Очень спать хочется.

Я сама не знаю, что и как со мной будет дальше. Ехать? Куда? мне не ездить хочется, а прибиться к месту, и чтобы никто не трогал. Я, конечно, могла бы в Вологду к Асе², но она — мучительна своим сходством с мамой, карикатурным каким-то, и своей болезненной разговорчивостью, и многим, многим другим. Не прими за эгоизм — но быть с ней - это ежечасный, ежеминутный подвиг, на который я сейчас, боюсь, не способна. Я ведь сама ужасно издёргана, только это, слава Богу, внешне не проявляется. А Ася вся — нервами наружу, и это меня заставляет щетиниться, почему - не знаю. Боюсь, что я ужасно косноязычна, поймёшь ли ты всё, что мне не удается выразить? А как жизнь быстро идёт! Так недавно мама распечатывала

твои «Поверх барьеров» и «Сестра моя — жизнь»³ и Рильке умер так недавно⁴; и тоже совсем недавно я, маленькая, расшифровывала маленькую Люверс, сама будучи похлеще этой самой маленькой Люверс⁵ и Мур играл с белым медвежонком Мумсом, присланным твоим папой.

В маленьком, холодном рязанском музее есть работы твоего отца⁶ и по радио передают Скрябина⁷ «...уйти от шагов моего божества»⁸, и с Люверс я встретилась в Мордовии⁹, в старом за- и растрёпанном альманахе, за высоким забором, в лесах, где проживал Серафим Саровский. И в общем мы с тобой живы, и время от времени попадаем в круги, разбегающиеся от когда-то давно брошенного камня, встречаемся с чем-то и кем-то ещё давно близким и опять ждущим на очередном повороте судьбы. Грани между «просто» и «давно» прошедшим стерлись, как стёрся счёт дням и годам. Меня маленькую тревожило чувство, что времени - нет: до полуночи - вечер, а с полуночи - утро, а где же ночь? А сейчас -до полудня - детство, а с полудня - старость. Где же жизнь? Ты что-ниб. поймёшь в моём сонном лепете? Хотя бы то, что я тебя очень люблю и крепко целую?

Твоя Аля

' Б.Л. Пастернак прислал А.С. в машинописи тогда еще неопубликованные «Заметки к переводам Шекспировских пьес». Впервые они были напечатаны в альманахе «Литературная Москва» (М., 1956. Кн. 1).

² Анастасия Ивановна Цветаева жила в это время в поселке Печаткино Вологодской обл., где поселилась семья сына.

³ Книги стихов Б. Пастернака: «Поверх барьеров» (1917) и «Сестра моя -жизнь» (1917, опубл. 1922). В 1922 г. Б. Пастернак, прочитав сборник стихов Цветаевой «Вёрсты» (1921), прислал ей, как он пишет, письмо «полное восторга» и книгу «Сестра моя - жизнь» Между ними завязалась интенсивная переписка. В том же году М. Цветаева написала статью об этой книге Б. Пастернака - «Световой ливень: Поэзия вечной мужественности».

⁴Райнер-Мария Рильке (1875-1926) - австрийский поэт.

⁵ Героиня повести Б. Пастернака «Детство Люверс» (1918). М. Цветаева пишет 14 февраля 1925 г.: «Всю эту зиму жила “Детством Люверс”, изумительной, небывалой, ещё не бывшей книгой» (VI, 242).

⁶ Отец Б. Пастернака - Леонид Осипович Пастернак (1862-1945) - художник, академик живописи.

⁷ Встреча в 1903 г. с композитором-новатором Александром Николаевичем Скрябиным (1871/2-1915) определила для Б. Пастернака выбор пути: «...под влиянием обожания, которое я питал к Скрябину <...> с этой осени я шесть следующих лет, все гимназические годы, отдал основательному изучению теории композиции...» (Пастернак Б. Воздушные пути. М., 1982. С. 423).

⁸ Неточная цитата из поэмы «Девятьсот пятый год» (гл. «Детство»), Правильно: «О, куда мне бежать / от шагов моего божества».

⁹0 встрече с альманахом «Наши дни» (1922. № 1), где было напечатано «Детство Люверс», в Мордовском лагере А.С. пишет 1.VIII.45 г. А.И. Цветаевой.

Дорогой Борис! Прости за глупый каламбур, но - все твои переводы хороши, а последний — лучше всех. Не знаю, правильно ли я поступила, тут же, «тем же шагом», как говорят французы, сбегав в магазин и купив себе пальто. Правильно или нет, но это было какое-то непреодолимое душевное движение, и даже сильней, чем движение. Потом, когда я его уже купила и надела, я стала себя убеждать, что так и нужно было сделать: пальто ведь нет, совсем никакого, и подарить его мне может только чудо, а чудо - вот оно, и значит - всё правильно. Потом представила себе, как такая куча денег расходится по всяким там керосинам и селёдкам, не то что — «расходится», а «разошлась бы», если бы я не купила пальто. А потом, с совершенно чистой совестью и лёгким сердцем, пошла отражаться во всех витринах. Спасибо тебе, Борис. Ты как-то совсем по-необычному тронул меня и обрадовал своим подарком, но всё это — не те слова, и нет у меня на это слов. Однажды было так — осенним, беспросветно-противным днем мы шли тайгой, по болотам, тяжело прыгали усталыми ногами с кочки на кочку, тащили опостылевший, но необходимый скарб, и казалось, никогда в жизни не было ничего, кроме тайги и дождя, дождя и тайги. Ни одной горизонтальной линии, всё по вертикали — и стволы и струи, ни неба, ни земли: небо — вода, земля - вода. Я не помню того, кто шёл со мною рядом, - мы не присматривались друг к другу, мы, вероятно, казались совсем одинаковыми, все. На привале он достал из-за пазухи обёрнутую в грязную тряпицу горбушку хлеба, — ты ведь был в эвакуации и знаешь, что такое Хлеб! разломил её пополам и стал есть, собирая крошки с колен, каждую крошку, потом напился водицы из-под коряги, уже спрятав горбушку опять за пазуху. Потом опять сел рядом со мной, большой, грязный, мокрый, чужой, чуждый, равнодушный, глянул — молча полез за пазуху, достал хлеб, бережно развернул тряпочку и, сказав: «на, сестра!» — подал мне свою горбушку, а крошки с тряпки все до единой поклевал пальцами и в рот — сам был голоден. Вот и тогда, Борис, я тоже слов не нашла, кроме одного «спасибо», но и тогда мне сразу стало ясно, что в жизни есть, было и будет всё, всё - не только дождь и тайга. И что есть, было и будет небо над головой и земля под ногами. Только тот был чужой и далёкий, а ты - родной и близкий, но и ты, и он сделали — сотворили — для меня большее чудо, чем опять-таки можно выразить словами. — Да, вспомнишь это самое время военное, и это самое горе военное, и подумаешь — ведь в самом деле всё это было, и в самом деле всё это перенесли.

У меня пока нового — кроме пальто — нет ничего. Распоряжение остаётся в силе, что касается меня, то я пока работаю на прежнем месте, что и как будет дальше — не знаю.

Если отсюда придётся, и возможно в недалеком будущем, — уйти, то думаю поехать к Асе, там, м. б., и даже наверное, Андрей⁵⁰ поможет с работой и остановиться можно будет у них. Здесь же у меня никого и ничего, и всё может оказаться невыносимо трудным. Но и там, Борис, не слаще, в конце концов. Очень, очень трудно с Асей быть больше двух часов подряд. И кроме того, это - мама в кривом зеркале, это — почти мама и совсем не она, жутко, не по моим силам. Сил у меня совсем немного и корни мои с трудом достают до подземных источников, Борис. Да, ты Асе не говори о том, что послал мне, а то она меня пилить будет, что я не поехала в Елабугу. Но я-то знаю, что живая мама сама предпочла бы, чтобы я оделась, а мёртвой мамы — нет.