Итальянские войны (1492–1518)

I. Карл VIII и планы в отношении Италии

В царствования Карла VIII (1483–1498) и Людовика XII (1498–1515) начались Итальянские войны, ставшие для Франции периодом чрезвычайно активного взаимодействия со всеми европейскими державами.

Это было время перемен для европейской цивилизации. Эпоха Возрождения перевернула представления людей об окружающем мире; начинающаяся Реформация изменила религиозное сознание; открытие Америки стало началом освоения огромных территорий; появление или укрепление великих держав — Франции, Англии, Испании, Австрии — изменило международную политику; триумф монархического начала повлиял на формы управления; пушечный порох, найдя практическое применение, вскоре совершит переворот в военном искусстве. Благодаря развитию книгопечатания все идеи, все мысли находили чрезвычайно широкое распространение.

Тогда же, если использовать общепринятое выражение, началось Новое время.

Теперь особое место в европейской цивилизации заняла античность, а первой ею вдохновилась Италия. Однако не следует полагать, что всё зиждилось исключительно на античности и на Италии. Свой след оставила и цивилизация Средневековья, созданная представителями северных наций. Книгопечатание, Реформация, политические режимы и общественный строй великих держав были созданы народами Севера.

Но люди XVI в. убедили себя, что недавнее прошлое исчезло полностью и что оно было бесплодным; они больше не хотели ничего о нем знать. Они считали, что всё создается или возрождается их стараниями, благодаря вновь обретенной античности, и именно поэтому ту эпоху назвали «Возрождением».

В великих событиях того времени, кроме политических, Франция поначалу играла второстепенную роль по сравнению с Италией или даже с Германией. Не на ее земле возникло Возрождение, изобрели книгопечатание, произошла религиозная революция, породившая Реформацию. Но благодаря контакту с другими странами, особенно с Германией и Италией, Франция воспринимала новые идеи, усваивала их и мало-помалу оставляла на них отпечаток собственного гения.

Таким образом, во время Итальянских войн (1494–1559) во французской истории, как и во всеобщей истории, начался особый период.

Женитьба Карла VIII на герцогине Анне Бретонской в 1491 г. и его примирение с первым принцем крови Людовиком Орлеанским ознаменовали конец властвования семьи Бурбон-Божё. С 1492 г. началось по сути новое царствование: Карл VIII взялся руководить делами королевства сам.

К тому времени королю было двадцать два года. Он имел хилое телосложение. На бюсте, хранящемся в музее Барджелло во Флоренции, у него худое лицо с редкой бородкой, тонкий нос с выраженной горбинкой, выступающая нижняя губа. Особенно бросаются в глаза две особенности: неподвижный взгляд и неправильная форма лица, правая часть которого кажется немного толще, — изъян, который подчеркивается подобием застывшей усмешки на устах. Это был человек плохо сложенный, тщедушный, нервный, энергичный, но неуравновешенный.

Умственные способности Карла VIII соответствовали физическому типу: тоже нечто смутное, неопределенное. Его мысли были скудными и непоследовательными. Молодой король лелеял обширные замыслы, проявляя больше воображения, нежели здравого смысла, но не мог действовать последовательно и целенаправленно; раздражительный, каковыми часто бывают робкие люди, упрямый, как многие слабые умы, он шел напролом туда, куда его влекла страсть, проявляя то великодушие, как тогда, когда поспешил освободить из тюрьмы своего кузена Людовика Орлеанского, то героизм, как сражении при Форново; он был предназначен для роли ведомого, однако тот, кто хотел бы его подчинить, сначала должен был польстить его фантазиям.

Тем не менее он был больше и лучше образован, чем утверждают. Он достаточно знал латынь, чтобы понимать проповедь; он любил литературу, а еще больше искусство. Он, по словам Гагена, прочел много книг, и это были не только знаменитые рыцарские романы, бывшие у всех на слуху. Однако и эти романы вполне могли оказать некоторое влияние на его молодое и пылкое воображение; они были в большой моде и сохраняли мистический, галантный и рыцарственный оттенок. Чего королю не хватало, так это усердия в делах. «Думаю, я его оценил, — писал флорентийский посол своему правительству, — хотя сам по себе он никоим образом не способен заниматься серьезными делами. Он так мало разбирается в них и проявляет к ним так мало интереса, что мне стыдно говорить об этом». Общее впечатление довольно грубо подытожил венецианский посланник: «Считаю бесспорным, что как физически, так и духовно он немногого стоит».

Кто руководил Карлом VIII? При этом неопытном молодом человеке, которого мало заботили политические формальности, правительство сохраняло совершенно частный и личный характер, — это было правительство придворное, куриальное (d'hôtel), как еще говорили. Лица, которые приобретут влияние, будут обязаны им не наследственному титулу, а королевской милости.

Регентша Анна де Божё, старшая сестра короля, не хотела лишаться власти, которую у нее только что внезапно отобрали. Энергичная, решительная, резкая, она управляла мужем, которому принесла столь блестящее положение. Молодая королева Анна Бретонская, которой было всего шестнадцать лет, выглядела робко и оставалась неприметной. Наконец, герцог Орлеанский, только что примирившийся с Карлом VIII, несомненно, надеялся использовать свой титул принца крови, чтобы ту власть, которую он прежде пытался узурпировать, подняв мятеж, теперь получить по воле кузена. В 1492 г. королева, господин и госпожа де Божё, Людовик Орлеанский заключили соглашение. 5 июля перед кардиналом Жоржем Амбуазским, «державшим ствол истинного креста и прочие священные и драгоценные реликвии», они поклялись «любить и поддерживать друг друга».

Самым сильным из их соперников казался сир де Гравиль, старый слуга Людовика XI. «Упомянутый Гравиль, — пишет Жалиньи, — обладал тогда наибольшей властью при дворе, и, с тех пор как он вступил в эту власть, он еще не расставался с королем». Тем не менее он постепенно начал утрачивать высокое положение, какого добился; вынужденный лавировать между партиями, он производил впечатление человека нерешительного, колеблющегося, может быть, даже малонадежного. Еще больше тревоги союзникам должна была внушать другая фигура — Этьен де Веск, более известный как «сенешаль Бокера». Он начал карьеру при дофине и энергично продолжал ее в первые годы царствования. В июне 1493 г. флорентийский посол, заинтересованный в том, чтобы точно знать, кто ведет дела, напишет Синьории: «Сенешаль более всех по сердцу королю, ближе всех к нему и принимает большее участие во всякой деятельности, чем любой другой сеньор».

Наряду с сенешалем усиливался и третий человек — Гильом Брисонне, представитель той самой буржуазии, общественное значение и политическая роль которой росли и которую монархия XVI в. и дворянство, словно сговорившись, будут оттеснять от власти. Гийом Брисонне приобрел сильное влияние на Карла VIII и связывал свой успех прежде всего с успехом де Веска. Флорентийские послы характеризовали его как «uomo astuto e di grande stima e credito appresso del Re»[1]. Было очень похоже, что он метит весьма высоко. Когда он овдовел, то стал клириком, а в 1493 г. получил сан епископа Сен-Мало, и все знали, что он рассчитывает на шляпу кардинала. Церковные титулы имели двойное преимущество, обеспечивая некоторую безопасность среди перипетий придворной жизни и заменяя «происхождение»: кардиналу, архиепископу путь был открыт повсюду; буржуа, каким бы богатым и дружным с монархом он ни был, должен был, достигнув определенного уровня, умерить амбиции.

Маршал де Жье с 1483 по 1491 г. оказал французскому королевству значительные услуги. Но после бретонского брака он появлялся при дворе довольно мало и, казалось, не принадлежал к тем, кого в данный момент стоит опасаться. Далее следовали персоны второго плана: Ла Тремуй, занимавший очень почетное и очень видное положение, но при этом маловлиятельный, несмотря на победу при Сент-Обен-дю-Кормье; Эмбер де Батарне, сеньор де Ле Бушаж; Жан де Рейак, докладчик прошений; знаменитый Филипп де Коммин, который пытался было участвовать во всех интригах, но попал в тюрьму и только что вышел на свободу, скомпрометированный памятью о некоторых сомнительных делах.

Таким образом, жизнь при дворе изобиловала «комбинациями»; они оказывали прямое влияние на внешнюю политику, и важным вопросом, вокруг которого в 1492 г. сложилась целая партия, уже был вопрос итальянский. Карл VIII помышлял только о завоевании Неаполитанского королевства. В то же время, увлекаемый романтикой дальних странствий, он также мечтал отнять у османов Константинополь. Таким образом, экспедиция в Италию должна была стать прелюдией к крестовому походу, о котором все время говорили, но которого так и не предприняли.

Веск и Брисонне подчинили короля своему влиянию и не менее четырех лет играли роли глав правительства, целиком посвятив себя осуществлению планов Карла VIII.

На Неаполь претендовали две королевских династии — Арагонская и Французская. В 1492 г. его престол занимала Арагонская династия в лице Фердинанда I. Что касается притязаний Карла VIII, то они основывались на завоевании этого королевства Карлом I Анжуйским, братом Людовика Святого, в 1266 г., и на правах, которые предъявлял на королевство второй французский Анжуйский дом, представители которого утверждали, что наследовали Неаполь по усыновлению или завещанию[2]. Так как последний из них, граф Карл Менский (ум. 1481), написал завещание в пользу Людовика XI, Карл VIII выдвинул притязания на эту часть наследства, которую упустил его отец. Юристы повсюду собирали соответствующие владельческие документы (в Провансе, анжуйском владении, их искали еще в 1494 г.). Был написан специальный мемуар, где — несомненно, умышленно — оба Анжуйских дома объединили в один. Так сформировалась официальная версия, воспроизведенная в 1494 г. в королевском указе: «Дабы мы должным образом сознавали, что означенное королевство причитается нам как по праву наследования, так и по завещанию Анжуйского дома».

В действительности эти королевские права были крайне сомнительными. Когда французы требовали Неаполь, ссылаясь на наследство Карла I Анжуйского, арагонцы указывали, что королевство держат как лен от Святого престола, который был отдан Карлу Анжуйскому и его потомству, но при условии сохранения родства, самое большее в четвертой степени. Тем самым на Карла VIII эти права не распространялись. На заявления же, что Людовик I Анжуйский, глава второго дома, был в 1380 г. усыновлен Джованной I, королевой Неаполя, или что Джованна II, другая королева Неаполя, написала завещание в пользу Рене I Анжуйского, сторонники Арагонского дома отвечали, что обычаи королевства не признают актов такого рода, да и завещание Джованны II подделано. Но какое все эти аргументы имели значение? Довольно было, что имеется повод для обсуждения, ведь права арагонцев были подтверждены едва ли лучше.

II. Италия

Историки обычно подчеркивают, что в конце XV в. Италия была раздроблена; для этого утверждения есть основания. Однако если вместо того, чтобы сравнивать ее с другими государствами, сравнить ее с самой собой в предшествующий период, то окажется, что сам ход событий как будто вел ее к единству. Вместо многочисленных феодальных или муниципальных владений появились государства — Венецианская республика, герцогство Миланское и т. д. Правда, Италия добилась лишь объединений локального характера: как и Германия, она отставала, двигаясь одним путем с западными нациями.

Географическая конфигурация Апеннинского полуострова, политика папства, многочисленные вторжения и утверждение иноземного господства в Средние века привели к появлению причудливых и бесконечно менявшихся изрезанных границ, бутафорских и искусственных государств, бесконечно разнообразных форм управления, сепаратистских обычаев. Следствием этого стал индивидуализм, то есть уничтожение не только национальной идеи, но и чувства солидарности между итальянцами. «Кондотьеризм», определявший самое меньшее как политическую и социальную, так и военную историю полуострова, был ярким выражением этих тенденций. Политика приобрела совершенно частный характер. Город, отдельный человек или государство — все стремились лишь расширять свои владения, используя для этого как свои таланты, так и удачные стечения обстоятельств. Постепенно исчезала республиканская форма управления, сменяясь монархической. Здесь Италия опять же следовала общим тенденциям, каким подчинялась Европа. Если во Франции, Англии и Испании государи подчиняли свои частные устремления долгосрочным интересам государства, то итальянские князья привыкли отождествлять государство со своей особой и подчинять его себе. Наглядней всего это показывают история Миланского герцога Лодовико Моро или максимы из книги Макиавелли «Государь».

В 1494 г. существовало шесть монархических государств, более или менее сложившихся.

Неаполитанское королевство представляло собой единственную политическую единицу, которая сохранилась в течение Средних веков, но не раз испытала свержения династий — границы оставались прежними, но власть неоднократно менялась. Неаполитанские монархи не могли подавить феодалов, еще очень могущественных накануне французского завоевания. Политическая, промышленная, интеллектуальная жизнь были сосредоточены в Неаполе или окрестностях. Там обильно расцвела чувственная, яркая цивилизация. Зато на окраинах страны, на равнинах Апулии, стояли феодальные крепости или укрепленные города, которые были разбросаны на обширных безлюдных пространствах и вокруг которых столько раз шли бои между испанцами и французами.

В конце XV в. проявились и дали о себе знать все изъяны устройства Неаполитанского государства. С 1458 г. там царствовал Фердинанд, но в 1485 г. против него восстали бароны; они призвали Рене II Лотарингского, потому что под рукой у них всегда был какой-нибудь претендент. Фердинанд сохранил престол только благодаря репрессиям и ненадежной поддержке Испании.

Папское государство включало в себя бывший Лацио, Марку и Романью. Возможно, это было самое необычное из всех итальянских государств. Длинная полоса, склеенная из обрывков разных территорий и совершенно не похожая на отдельную страну: Центральные Апеннины рассекали ее надвое и отрезали Рим. Северная часть в конце XV в. принадлежала папам лишь номинально: ее делили меж собой венецианцы и несколько могущественных семей, таких как Бентивольо, Малатеста, Монтефельтре — типично кондотьерских родов. Даже в Риме или в римской Кампанье господствовали роды Колонна, Орсини; они занимали в столице укрепленные кварталы. Сиксту IV (1471–1484) удалось по-настоящему стать здесь властителем, лишь прибегнув к террору, как это делали Висконти в Милане или Малатеста в Римини. Впрочем, как и кондотьеры того времени, папы старались основать государство для своих семейств.

Таким образом, в конце XV в. светское могущество Папского государства постепенно возрождалось; оно пока не было восстановлено, для этого еще многого не хватало. Папы постараются решить эту задачу и, чтобы добиться этого, будут жертвовать интересами Италии и церкви.

В 1492 г. на папский престол взошел Александр VI Борджиа, который будет занимать его до 1503 г. Его беззастенчивая политика неминуемо распалила алчность князей, но его личная роль поначалу оставалась лишь второстепенной. В 1492 г. он поддерживал Фердинанда Неаполитанского; правда, он пытался лавировать, извлекая выгоду из любых обстоятельств.

Тоскана еще не была поглощена Флоренцией, но все более и более попадала под ее влияние. Если Сиенская республика сохраняла довольно обширную территорию, а Лукканская оставалась независимой, то расширение Флоренции и выгодное положение города на Арно все-таки наглядно давали понять, где в ближайшее время будет находиться политический центр этого региона. Флоренция становилась тем более могущественной, что при Козимо (1434–1464) и Лоренцо Медичи (1464–1492) различные силы в этом городе стали действовать совместно. Тем не менее там еще оставалось несколько семейств, не сложивших оружия, и сохранялась былая демократическая закваска. При бездарном Пьеро Медичи, пришедшем к власти в 1492 г., эти трудности стали угрозами.

Действительно, Пьеро Медичи сразу обнаружил свою посредственность в качестве преемника Лоренцо, причем в тот самый момент, когда рупором горожан стал исключительный человек — Савонарола. Последний принадлежал к когорте тех великих реформаторов, которые никогда не соглашались разделять мораль и религию. Поклонник литературы и искусств (как бы с этим ни спорили), он, тем не менее, допускал для них в христианском обществе лишь одну роль — делать людей лучше.

Похоже, первоначально он получил не самый приветливый прием в столице Возрождения, подпавшей под более или менее скрытое владычество рода Медичи, в этом городе, страстно любившем радости жизни. И тем не менее, если где-то в Италии еще могли решиться на борьбу с языческим гуманизмом, какие-то шансы этот последний бой мог иметь именно во Флоренции. Только там, в то время как большинство верующих сохраняло демократические убеждения, отдельные сердца воодушевляло деятельное и мистическое христианство. Нечто от Екатерины Сиенской еще витало в воздухе.

Именно избрание Александра VI отчетливо показало верующим ту проблему обновления, о какой говорил Савонарола. Италия колебалась, ни для кого не было секретом, что за горами или за морем против нее что-то готовится. В 1492 г. Савонарола, вполне в русле флорентийской традиции (Данте некогда взывал к императору), ради торжества своих замыслов обратился к Карлу VIII: он предрекал приход короля, он даже настойчиво призывал его как предсказанного спасителя.

На северо-востоке Италии единое целое составляла Венеция. Республика, распространившая в Средние века свое влияние на моря Востока, отступала, хоть и медленно, перед натиском турок. Ее богатство, ее жизнь, ее судьба по-прежнему оставались на средиземноморских берегах. И очень хорошо понятно, что, вопреки общему мнению, Венеция не одобряла замыслов Колумба: она была слишком дальновидной, чтобы считать, что они принесут ей выгоду. Более того, с 1492 по 1517 г. она непрестанно прилагала усилия для сохранения торговли с Востоком. Но в то же время она давно помышляла расширить узкий круг своего влияния на запад. В ее подданство поочередно попали Тревизо, Виченца, Верона, Падуя, Брешия. Даже Равенна к 1440 г. стала венецианским аванпостом на юге. Таким образом, в 1492 г. Венеция простиралась от Адриатического моря до Адды и от реки По до Альп, представляя собой компактное, хорошо развитое государство, опирающееся на морскую, торговую и колониальную мощь, еще очень внушительную. Оставаясь республиканским, ее устройство менялось в том же направлении, что и у всех европейских стран. Действительно, почти нигде не было единства прочней, чем эта система государственных учреждений: Сенат, Совет десяти, инквизиция и т. д. Нигде не проводили и более последовательной политики. Эта политика, совершенно анонимная, так как с ней едва удается связать конкретные имена, напоминала политику монашеских орденов.

Тем не менее дальнейшее расширение для Венеции было едва ли возможно: против нее был Австрийский дом, благодаря правам Священной Римской империи нависавший над Италией. Опасен был и папа со своим двойным мечом. Можно было обратиться к Миланской области, но, на беду, на нее уже положила глаз Франция. Во всех сложных комбинациях, в которых участвовала Венеция, удивительным было не то, что она не расширялась, а то, что она сохранялась.

В 1492 г. венецианцы выжидали. Были ли у них замыслы в отношении Италии? Стремились ли они создать империю, «по примеру римлян», как странным образом утверждал гуманист Петр Мартир, или они только хотели в интересах своей торговли приобрести порты в Средиземном море? Во всяком случае, они вели со всеми переговоры, пытались действовать в Неаполитанском государстве и постоянно держали во Франции послов.

Область Милана, скорей государство, чем регион, была самой обширной территорией из тех, какие сумел организовать кондотьеризм: это был образец кондотьерского государства в чистейшем виде, как при Висконти, так и при Сфорца. К 1492 г. она простиралась почти от Альп до реки По и от Сезии до Адды. В ее состав вошли даже Пьяченца и Парма; аванпосты были выдвинуты до Понтремоли, который Сфорца оспаривали у флорентийцев. Вся жизнь и могущество этого герцогства зиждились на военной силе и на гении правителя — настоящего макиавеллиевского государя, появившегося прежде книги с этим названием. Столицей был не столько сам Милан, сколько Миланский замок — дворец, имение и крепость. Некоторые герцоги прожили там взаперти весь период правления, они держали в страхе свое окружение, но при этом и сами боялись его. Это было и убежище от нападений извне. Мало того, что правителей подстерегали и им угрожали собственные подданные (нигде не было больше заговоров, чем в Милане), но их окружали враги со всех сторон: с востока — Венеция, с севера — швейцарцы, жадно зарившиеся на долину Тичино, с юга — Флоренция, обеспокоенная продвижением Сфорца к Центральным Апеннинам. На западе герцогство Савойя, похоже, было не в состоянии действовать самостоятельно, но за ним начиналась Франция, чей король был сюзереном маркизов Салуццо. Более всего герцоги должны были опасаться притязаний Валуа-Орлеанских, которые были потомками прежних герцогов Миланских из семьи Висконти и обосновались в нескольких льё от Алессандрии, владея Астезаной.

Сфорца захватили власть в Милане в середине XV в. В 1492 г. герцогом был Джан Галеаццо Мария Сфорца, но от его имени управлял его дядя Лодовико Моро, намеренный сохранить герцогский титул за собой. Лодовико обладал обширным и тонким интеллектом: он мог понимать Леонардо да Винчи или Браманте и строить самые изощренные политические планы. Однако многочисленные пороки и мелочность умаляли эти достоинства. Этому столь примечательному уму недоставало последовательности: Лодовико никогда не сдавался и тем не менее то и дело начинал все сначала. В его политике был изъян, которого не могло восполнить ничто: его происхождение. Он пришел к власти в результате двойной узурпации — Сфорца и собственной. Жену он себе подобрал именно в расчете компенсировать этот неприятный факт. В политике он нажимал на все пружины, запутывая окружающую ситуацию так, чтобы скрыться за дымовой завесой. Итальянцы XVI в. питали к его политике невероятное уважение — еще одно доказательство, что кондотьеризм лежал в основе итальянской души.

Специфическое положение Лодовико стало одной из причин, вызвавших Итальянские войны.

Герцогство Савойю к 1492 г. трудно было причислить к итальянским государствам. Герцоги владели Пьемонтом, Ниццей, Савойей, Фосиньи, землей Во, Ла Бресс, Ле Бюже. Центр тяжести этого герцогства находился скорей к северу, чем к югу от Альп. Но ход событий понемногу подталкивал герцогов обращать больше внимания на Апеннинский полуостров. Они уже не могли мечтать о расширении на запад, после того как Дофине, Прованс и Бургундия отошли к Франции, или на север, с тех пор как Франш-Конте стало принадлежать Габсбургам, а Швейцария сделалась первоклассной военной державой. В XVI в. они начнут вести «политику качелей» между Францией и Австрией, и в свое время она принесет им большие успехи.

О Генуе в истории XV в. говорится много, но примерно так же, как о Польше в истории века XVIII. Вступив в череду нескончаемых внутренних конфликтов, республика, неспособная жить самостоятельно, отдавалась под покровительство всем по очереди. Ею владели, ее теряли и захватывали вновь то Франция, то Милан, то Пьемонт.

Было также множество городов или княжеств, значение которых зависело от качеств их князей: на севере — маркизат Салуццо, вассал Франции, маркизаты Монферрат и Мантуя, более или менее зависимые составные части Священной Римской империи, в центре — герцогство Феррара. Далее — крошечные владения: Урбино под властью семьи Монтефельтре, Римини и Фано под Малатеста, Фаэнца и Имола под властью Манфреди, Мирандола под Пико, Болонья под властью Бентивольо. Все это играло свою роль в истории Италии в XV и XVI вв., способствуя сохранению раздробленности, мешая концентрации, но в европейской политике принималось в расчет лишь опосредованно. Какого-нибудь Бентивольо или Гонзага, так же как какого-нибудь герцога Гельдернского или ландграфа Гессенского в Германии, могли использовать как поддержку в дипломатическом раскладе или нанимали в качестве полководца, если у него были способности или солдаты, — тем самым он возвращался к тому, с чего начинал, то есть к кондотьеризму.

Примечательно, что в Италии, в этом центре христианского мира, духовенство играло лишь очень неприметную роль. Мы не услышим ни об одном великом епископе. С другой стороны, деление на епископские округа не совпадало с политическим административным делением.

Таким образом, складывается впечатление, что эта страна, в которой некоторые хотели видеть создательницу современного мира во всех его проявлениях, имела организацию чисто эмпирическую, во многих отношениях отсталую. Политическая или социальная европейская система ни в чем не происходит от нее. Что касается итальянского национального духа, абсолютно отрицать его существование было бы нельзя; он в большой мере возник из ненависти к иностранцам, но тоже оставался рассеянным, неявным. Такое же наблюдение можно сделать насчет боевого духа: неоспоримые воинские достоинства утрачивались из-за партикуляризма; солдаты были, командиры были, но вооруженной нации не было.

До конца XV в. Италия оставалась хозяйкой своей судьбы. У нее был только один общий внешний враг — турки. Она ничего не предпринимала против них — впрочем, как и монархи Западной Европы. Привыкнув, что внутренние конфликты и вопросы наследования решаются на ее территории с помощью компромиссов, она не подозревала, что притязания, какие иностранные короли выдвинут на отдельные части Апеннинского полуострова, могут создать для нее угрозу. Она не чувствовала, что за этими королями стоят государства, какими те управляют, и что это — совершенно новая сила.

В течение XV в. итальянские государства почти не прекращали борьбу между собой, но в их политике не было никакого постоянства. Венеция, Милан, Рим, Флоренция и Неаполь поочередно вступали друг с другом в союзы, сражались, сближались. Накануне 1492 г. дипломатические комбинации были более эфемерными, чем когда-либо. Два государя ощущали себя в особой опасности или думали, что она им угрожает. Фердинанд Неаполитанский должен был считаться с папой Александром VI, венецианцами, Лодовико Сфорца, и для него не было тайной, что многочисленные неаполитанские сеньоры, в свое время поднявшие против него мятеж, а потом укрывшиеся во Франции, упрашивали Карла VIII предъявить права на его королевство. Лодовико не мог не сознавать, что многие миланцы готовы восстать в поддержку Джан Галеаццо Марии Сфорца; он знал, что в Италии он одинок.

В этих сложностях самих по себе не было ничего принципиально более тяжкого, чем во всех, какие встречались прежде. Единственный новый факт состоял в том, что решился действовать Карл VIII, и сами призывы, какие обращали к нему некоторые итальянцы, повлияли на его решение лишь в малой мере. Он не нуждался в том, чтобы его подталкивали.

III. Предыстория возникновения итальянского вопроса

Так стоило ли предъявлять права на Неаполь и ориентировать французскую политику на Апеннинский полуостров? Это один из сложных вопросов французской истории[3].

«Почти все историки проявляют к Карлу VIII суровость, доходящую до несправедливости. Если верить им, Итальянский поход был не более чем результатом химерических амбиций молодого короля, вдохновляемого и поощряемого авантюрами Лодовико Моро. Нет ничего более противоположного истине: неаполитанское предприятие стало фатальным следствием притягательности, которая два века влияла на наших королей, почти непрерывно обращая их мысли к Италии». Так считал один из последних историков похода Карла VIII, Франсуа Делаборд. Тезис высказан отчетливо, и с ним согласны многие эрудиты; в его поддержку было написано немало книг, брошюр и статей.

Историки, которые считают, что вмешательство Франции в дела Италии было обоснованным и согласовалось с естественным ходом событий или интересами французской политики, обращают внимание, что связи между Францией и Апеннинским полуостровом возникли с конца XIII в., после завоевания Неаполя братом Людовика Святого, Карлом Анжуйским, что их продолжением якобы стала кратковременная интервенция Филиппа Красивого в форме вылазок его брата Карла Валуа или его племянника Филиппа в 1320 г.[4]; что к концу XIV в. возобновились довольно частые контакты между землями по эту и ту сторону Альп: папа Климент VII предложил создать королевство Адрию для герцога Людовика Анжуйского; Людовик Орлеанский, брат Карла VI, в 1389 г. женился на Валентине, дочери Галеаццо Висконти; Людовик I Анжуйский, усыновленный в 1380 г. Джованной I Неаполитанской, а потом его сын Людовик II (с 1390 по 1400 г.) ходили походами на Неаполь; наконец, в 1396 г. Карл VI приобрел Геную. Тем самым в начале XV в. Франция имела три канала для связей с Италией: через Анжуйцев — с Неаполем, через Орлеанов — с Миланом, через короля — с Генуей[5].

Что касается Карла VII, он женился на Марии, дочери Людовика II Анжуйского, но, слишком занятый во Франции, за Альпами ничего не предпринимал. Только в 1450-х гг. были совершены некоторые действия, например, в 1452 г. в Монтиль-ле-Тур заключили союз между королем, Миланом и Флоренцией, и некоторые историки видят в этом прелюдию к будущим походам, а в 1458 г. была вновь захвачена Генуя.

Дофин Людовик, управляя Дофине, в 1446 и в 1453 гг. предпринимал переговоры о разделе Миланской области; очень далеко они не зашли. Когда Карл VII умер, новый король не стал продолжать политику дофина. «Людовик XI, целиком поглощенный своей политикой объединения Франции... сообразовал внешнюю политику с потребностями внутренней»[6].

Ничто не менялось до кануна 1492 г.; мы видели, насколько регентшу мадам де Боже занимали внутренние смуты. Она ограничилась тем, что поддержала в 1486 г. притязания Рене II Лотарингского на Неаполь, но скорее номинально, и сохранила в 1486–1488 гг. сюзеренитет короля над маркизатом Салуццо. «Те, кто правит, хотят избегать дальних авантюр», — так выразился посол Флоренции. Впрочем, это был период бретонских дел и самых жестких внутриполитических осложнений. До 1491 г. Анна посвящала им все силы.

Перечисленные факты в течение двух веков имели определенную важность или значение. Но можно ли говорить, что они неодолимо влекли французскую монархию в Италию? Мы так не думаем. Прежде всего, в этой истории франкоитальянских отношений много событий, смысл которых искажается, если преувеличивать их значимость[7]. С первого взгляда может показаться, что по-настоящему серьезные события образуют внушительный ряд, но при этом забывают, что они разбросаны в интервале времени продолжительностью в двести двадцать пять лет. С таким же успехом из отношений с другими странами, например с Германией, можно было бы сделать вывод, что помыслы наших королей были постоянно обращены к востоку. Один историк писал[8]: «Можно сказать, что с восшествием на престол Филиппа II Августа отношения Германии и Франции вступили в новый период — откровенной агрессии, постоянных стараний наших королей вернуть то, что они считали своими владениями к востоку от их королевства». И далее будет признано, что поход Людовика, еще дофина, на восток в 1444 г., а затем тщательно подготовленная Людовиком XI аннексия герцогства Барского, вся бургундская политика как минимум столь же явно выражают тенденцию, как и все действия, предпринятые в отношении Италии.

Более того: суммирование фактов, посредством которого пытаются доказать постоянный натиск на Италию, неправомерно, потому что суммируются разнородные вещи. Когда Карл Анжуйский завоевывает Неаполь в XIII в., когда Людовик или Рене Анжуйские хотят снова его захватить в XV в., когда Людовик Орлеанский женится на Валентине Висконти (1395), даже когда дофин Людовик, пребывающий в состоянии постоянного скрытого мятежа против своего отца Карла VII, занимается подстрекательством и за Альпами, — при чем тут правительство? А если вычесть все инициативы принцев, вероятные частные авантюры, что останется от «действий монархии» в течение двух веков?

Поддерживать теорию, которую мы оспариваем, значило бы упрочивать историческую ошибку в отношении не только первопричин Итальянских войн, но также общего хода и смысла событий в нашей стране. Франция веками была феодальной; это были времена разрозненных усилий, когда действовали скорей французы, чем Франция. А ведь после Карла VII Франция стала монархией, и монархия больше не должна была позволять Анжуйцам и Орлеанам втягивать себя в их внешнюю политику и не заботилась о том, чтобы, аннексируя их государства, соответствовать традициям их управления.

В целом верно, что Карл VIII или его советники были не первыми, кто обратил взоры к Апеннинскому полуострову; что обе страны неоднократно вступали в политические контакты; что существовали родственные связи, вероятные династические права, возможные владельческие претензии; что иногда — нашим королям или некоторым из их подданных — приходило в голову этим воспользоваться. Не более того.

Политика капетингских королей была направлена на территориальное расширение на французской земле. Последними крупными успехами этой политики были приобретение герцогства Бургундского после смерти Карла Смелого в 1477 г. и брак Карла VIII с Анной Бретонской в 1491 г., подготовивший присоединение к короне последнего из крупных фьефов. Это повлекло за собой международные осложнения: Мария, дочь Карла Смелого, стала женой Максимилиана Австрийского и по смерти оставила сына Филиппа — наследника притязаний на Бургундию. Кроме того, Максимилиан с 1488 г. претендовал на руку Анны Бретонской, и, проводя политику, враждебную французскому королю, создал коалицию с Англией и Испанией. Эта коалиция в 1492 г. еще существовала. Так что Карлу VIII было чем занять себя дома и за границей, и ему следовало сохранять и укреплять недавние приобретения. Очевидно, что для того, чтобы в подобной ситуации предъявлять права Анжуйцев на Неаполь и грезить о завоевании Константинополя, явно требовались нездоровое воображение и пережитки средневековых представлений.

IV. Положение держав к 1494 г.

В этой итальянской авантюре Карл VIII неизбежно должен был столкнуться с государствами, которые уже заключили союз против него и которые как раз вступали в период активного развития. Поэтому для понимания дальнейших событий надо описать положение этих стран к началу Итальянских войн.

С XIII в. ни территориальное положение Священной Римской империи, ни ее политическое устройство в теории не изменились, но на практике перемены произошли. На западе Нидерланды по-прежнему считались землей империи, но только номинально: Бургундский дом дал им возможность существовать автономно. Лотарингия, Эльзас и Франш-Конте оставались тесно связанными с империей, но Швейцария была фактически независимой. На юге герцоги Савойи уже вспоминали о связях с империей, только когда им это было выгодно для противодействия Франции. Таким образом, между Германией и Францией по-прежнему лежала полоса земель неопределенной принадлежности, наличие которой могло открывать всевозможные перспективы.

В Италии Мантуя, Модена, Парма, Верона еще считались зависимыми от императоров: Максимилиан Габсбург и его внук Карл V будут передавать или продавать инвеституру на Миланскую область. Сам Карл V не откажется ни от химеры коронации папой, ни от стремления властвовать над Италией или приобретать там территории. На северо-востоке, несмотря на первые успехи Московского государства, при Иване III потеснившего немцев к западу, Священная Римская империя оставалась неизменной.

Сократившись в территориальном отношении, империя утратила верховенство в Европе. На ее право даровать короны уже ссылались только в качестве дипломатического довода на переговорах, либо в качестве приема для воздействия на рейхстаг.

Единство Германии олицетворял император, избираемый семью курфюрстами, по преимуществу в рейхстаге, который с XV в. созывался довольно регулярно и в царствование Максимилиана мог быть собран в любой момент. В пределах империи существовали всевозможные элементы: вольные имперские города, церковные княжества, еще очень многочисленные, непосредственное дворянство, зависимое только от императора, и дворянство, зависимое от князя. Но в этом хаосе выделилось несколько княжеских домов, начавших упорядочивать управление на подвластных им землях. С другой стороны, развивалась буржуазия. Бесчисленное в то время мелкое дворянство было словно придушено: у него не оставалось других средств к существованию, кроме войны. В начале Реформации из него выйдут странствующие рыцари — Гёцы фон Берлихингены, Францы фон Зиккингены, которые будут поступать на службу как к иностранным государям, так и к империи.

Наличием некоторых из этих элементов, чисто исторических и традиционных, которые уже не соответствовали современному состоянию Европы, объясняется слабость империи. Церковные князья, города и знать удерживали свои позиции, тормозя всякую административную централизацию.

Самыми значительными были княжеские дома, владевшие настоящими государствами. Некоторые из них были старинными — Веттины в Саксонии, Виттельсбахи в Баварии, другие новыми — Гессенское семейство, Вюртембергское семейство, Гогенцоллерны, ставшие курфюрстами Бранденбургскими. Другим государствам, по видимости, намного менее могущественным: ландграфству Гессенскому, имениям Клеве, Бергу и Юлиху — предстояло сыграть, хоть и ненадолго, довольно важную роль в отношениях между Священной Римской империей и Францией.

В тот самый момент, когда начнутся Итальянские войны, во главе Германии стоял один из немецких княжеских домов — австрийский дом Габсбургов. Государство, которое он основал, было одним из самых необычных и некоторое время оставалось одним из самых могущественных в истории Европы.

Эрцгерцогство Австрия, Штирия, Каринтия, Крайна, Триест, Тироль, разрозненные имения в Швабии и Эльзасе сосредоточились в руках Фридриха III, а потом Максимилиана (1493–1519). Политику объединения дополняла и иногда усложняла брачная политика. Речь идет о браке с Марией Бургундской, который обеспечил Максимилиану или его сыну Филиппу Красивому власть над Нидерландами, Артуа, Франш-Конте; о заключенном в 1496 г. браке Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, дочери испанских королей Фердинанда и Изабеллы, сулившем Габсбургам наследование Испании. Наконец, императорская корона становилась фактически наследственной внутри этого дома. То есть намечалось появление великой державы. Правда, она была не очень устойчивой. Если бы императору удалось установить в Германии дисциплину, то эта держава стала бы повелительницей Европы. Ведь в Германии — в городах, в цехах — накопилась разнообразная энергия. Немец XVI в. был активен и деятелен. Лютер, Ульрих фон Гуттен, Франц фон Зиккинген, Гёц фон Берлихинген — исключительно сильные личности, а роль ландскнехтов в европейских армиях XVI в. была столь же значительной, как и роль швейцарцев.

Но именно эта локальная или индивидуальная энергия служила препятствием к насаждению дисциплины. Максимилиан попытался создать имперское правительство. Он потерпел неудачу.

Какой могла быть его внешняя политика? У Максимилиана I было несколько вариантов: защищать империю от турок, поддерживать ее права на западные территории, возрождать притязания империи на Италию, вернуться к бургундскому вопросу. Он, а после него Карл V, пытался действовать во всех этих направлениях, но в интересах династии, а не империи. Оба использовали свой императорский титул лишь во имя величия Австрии.

На западе они непрестанно пытались вернуть отколовшиеся части бургундского наследства, в том числе и те, где власть узурпировал Людовик XI. То есть Австрии предстояло постоянно оказывать противодействие Франции.

В Англии территориальное устройство оставалось таким, каким его сделали короли средневековья (Англия, Ирландия, Уэльс), а Шотландия по-прежнему была независимой. Утрата владений во Франции, кроме Кале как «точки связи» с континентом, побуждала английскую политику сменить направление. Тем не менее, даже после того, как Колумб открыл дорогу на Запад, английские короли лишь неуверенно пытались проводить колониальную политику. Их внимание было по-прежнему приковано к материку, прежде всего к Франции. В самом деле, воспоминания о Столетней войне были еще живы; они поддерживали враждебность в отношениях между обеими странами. Во второй половине XV в. английские государи почти непрерывно вмешивались в дела Франции, а французские — в дела Англии. В XVI в. эта политическая игра будет продолжаться.

К 1492 г. уже семь лет как на трон взошел Генрих VII. Чтобы удержаться на нем, новому королю пока нельзя было сидеть сложа руки. Другие претенденты на трон находили поддержку у англичан, несмотря на общую усталость нации. Почти все царствование Генриха длилась борьба за корону.

Такое положение вещей, а также характер Генриха VII служат объяснением, почему он играл ту роль, какую играл. Пришедший к власти благодаря смелости и удаче, он принял эту власть, как разбогатевший человек состояние — намереваясь ею наслаждаться. Казалось, он воспринимает ее прежде всего как личное имущество; он использовал все умение, каким обладал, чтобы укрепить ее. У него не было оригинальных взглядов ни на внутреннюю политику, ни на внешнюю. Не то чтобы в нем никак не проявлялся британский дух. Прежде всего, он не любил Францию; далее, он был алчным, беспокойным и стремился что-нибудь приобрести везде, где предоставлялась возможность: в Бретани, в Гиени, во Фландрии или в Пикардии. Но еще важней, чем территориальные приобретения, для него были финансовые выгоды; справедливо говорили, что он начинает войну, чтобы выколотить субсидии из подданных, а подписывает мир, чтобы получить их от противника. Политику, в которой важнейшее место будет занимать вопрос денег, станет вести и Генрих VIII, который в 1509 г. наследует Генриху VII.

Таким образом, в отношениях с Великобританией французским королям придется постоянно ожидать проявлений враждебности и каких-то требований; но в течение всех Итальянских войн Англия почти неизменно будет ограничиваться мелкими стычками — в целом она останется на втором плане.

Испания к концу XV в. почти достигла единства. Долгая борьба с маврами только что, в январе 1492 г., закончилась взятием Гранады. После брака Фердинанда и Изабеллы в 1469 г. Кастилия и Арагон фактически объединились. На Пиренейском полуострове осталось всего два независимых государства: Португалия и Наварра, причем последнюю горы делили на испанскую Наварру на юге и французскую на севере. Зато Фердинанд отобрал у Карла VIII Руссильон, на время занятый Людовиком XI. Кроме того, в Западном Средиземноморье Арагонский дом владел Балеарскими островами, Сицилией, Сардинией, и монарх из этого семейства царствовал в Неаполе. Наконец, к выгоде Испании только что совершилось великое событие — открытие Антильских островов Христофором Колумбом в 1492 г. Для испанцев открылся Новый Свет.

Внешняя деятельность была продиктована унией Арагона и Кастилии: взоры первого были обращены к Средиземному морю, второй — скорей к Атлантическому океану. То есть у новой Испании было два направления: с восточной стороны она вела наполовину средиземноморскую, наполовину итальянскую политику, и тем самым действовала как европейская держава. Со стороны океана, напротив, от нее требовалось нечто совершенно новое — завоевание неведомого мира, занятие бесхозных территорий, колонизация. Она занималась этим делом с воодушевлением, одновременно решая свои европейские проблемы, в то время как Европа в колонизацию Америки не вмешивалась и, похоже, поначалу даже ее не замечала.

В конечном счете ничто не соответствовало положению Испанского королевства и его интересам лучше, чем эта двоякая политика, благодаря которой страна могла приобрести исключительное и долговременное могущество. Представить только, чем была бы Испания, не имеющая ни соседей, ни границ, ни помех в Америке, опирающаяся в Средиземноморье на испанские острова, на Неаполитанское королевство и почти замкнувшая кольцо окружения варварскими побережьями, на которые уже ступила, завоевав в 1496 г. Мелилью. Амбиции Фердинанда, «маниакальное пристрастие» к заключению браков и, надо добавить, воля случая толкнули страну на третий путь, который станет для нее роковым. В день, когда эрцгерцог Филипп Красивый женился на Хуане Безумной, дочери Фердинанда и Изабеллы, судьбы Испании переменились. Союз с Австрией, совершенно искусственный, продолжение бургундской или немецкой политики было ошибкой, которая, несмотря на всю славу XVI в., привела к беде.

Тем временем в положении страны произошло примечательное стечение удачных обстоятельств, какие в некоторые эпохи выпадают нациям. Власть государей Арагона и Кастилии в конце XV в. усилилась и трансформировалась: все вольности и силы нации либо совсем исчезли, либо стали подконтрольны короне. Но, возможно, большим благом для королевства был тот факт, что по окончании крестового похода против мусульман — Реконкисты — испанцы были полны энергией и что эта энергия немедленно нашла выход — ее перенаправили в Новый Свет или в Италию. Правду сказать, к 1492 г. слияние Кастилии и Арагона еще не было фактом — настоящий союз заключила лишь королевская чета. Что касается власти монархов, то ей противостояли некоторые независимые силы — привилегии провинций или городов. Но Фердинанд, царствовавший в Арагоне и правивший Кастилией, был примечательной фигурой и дальновидным политиком. Он отличался безмерной алчностью, и ему нравилась борьба — за выгоды, какие она приносила, и за удовольствие чувствовать себя интеллектуально выше противников. С пылким темпераментом сочеталось в нем верное понимание роли, какую следовало играть монархии и Испании.

В Средние века иберийские королевства в основном сохраняли хорошие отношения с Францией, пока оставались раздробленными, а французская монархия не достигала Пиренеев, поскольку Гиенью владели англичане. Но к середине XV в. Франция, избавившись от англичан, приблизилась к Пиренеям с запада и с востока, а потом приобретение ею Прованса стало угрожать позициям Испании на Средиземном море. С тех пор соперничество обеих стран сделалось фатальным — на долгой полосе земель и во всем Западном Средиземноморье, от Бискайского залива до Калабрии, их интересы оказывались прямо противоположными. Испанская держава стала самым грозным врагом, какого Франция встречала в Италии и в других местах, даже до Карла V. Притязания Карла VIII на Неаполь, возможно, оказались только поводом для неизбежного конфликта.

Тем не менее, в конце XV в. казалось, что Европу волнуют прежде всего события на Востоке. К 1492 г. на месте Византийской империи находилась Османская империя, крупное полуазиатское-полуевропейское государство, расположившееся от Тавра до Дуная, от Адриатического до Каспийского моря. Турки, прочно укрепившись в Константинополе, не менее чем на три века заперли Восток от западноевропейцев. Они зашли в тыл материку с двух сторон — по Дунаю и по Средиземному морю, где обосновались в Африке, через двадцать лет после того, как из Гранады были изгнаны мавры. Правда, после смерти Мехмеда II между обоими принцами, Джемом и Баязидом, началась распря из-за наследства. Джем, побежденный в двух сражениях, был вынужден оставить трон Баязиду; попав в жалкое положение, он странствовал из Франции в Италию, поочередно оказываясь во власти родосских рыцарей, Иннокентия VIII, а потом Александра VI. Баязид, в свою очередь, потерпел поражения в походах на Египет и на Белград. Но в 1493 г. он вторгся в Каринтию, Штирию, Крайну, где стали совершаться зверства, «превосходящие воображение». Османская политика пользовалась слабостью и нерешительностью естественных противников турок. Джем тщетно просил у Венеции, у папы, у Франции, у Германии поддержать его притязания на престол брата. Венеция пыталась сблизиться с султаном, сами родосские рыцари совершили ошибку, послужив Баязиду в борьбе с Джемом. Папы были готовы в зависимости от своих интересов поддержать того или иного из претендентов. Уже наметилось нечто подобное восточной дипломатии Франциска I. Турки оставались врагами христианства, но этих врагов иногда можно было использовать против собственных противников. Поэтому их страна, несмотря ни на что, вошла в сообщество европейских держав.

Князья и даже папы в своей политике колебались, выбирая между частными интересами своих государств и общими интересами христианства. Однако, поскольку традиции борьбы с неверными еще не были забыты, а с другой стороны, последние почти непрестанно нападали на Венгрию или Чехию, еще не раз всплывет идея крестового похода. О нем в ходе всех своих неудачных предприятий не прекратит думать и говорить император Максимилиан. Людовик XII направит экспедицию в Восточное Средиземноморье; к планам такого рода в 1519 г. вернутся папа Лев Х и даже Франциск I. Что касается Карла VIII, то Константинополь столь же неотступно преследовал его воображение, как Рим и Неаполь. Он и Максимилиан в какой-то момент почти искренне верили, что поход в Италию будет прологом к завоеванию Иерусалима.

Вот какой была Европа Нового времени в критический момент начала Итальянских войн. В ней намечались крупные антагонизмы: Франция, Испания, Англия взаимодействовали и соперничали друг с другом. Австрийский дом ждал удобного случая, чтобы начать действовать. Правительство Карла VIII понимало, что итальянский вопрос грозит стать европейским. Чтобы предотвратить эту опасность, оно решило любой ценой добиться нейтралитета Англии, Испании, Германии.

Расторжение намечавшегося брака Карла VIII и Маргариты Австрийской дало Максимилиану Габсбургу повод для резкого заявления, обвинявшего короля Франции в нечестности. Он обратился за поддержкой к европейским государям, и Генрих VII воспользовался случаем, чтобы попросить у своего парламента денег. Недовольные бретонцы в декабре 1491 г. сговорились передать англичанам Брест и Морле[9]. Но Генрих VII, обеспокоенный происками мнимого «сына Эдуарда» — Перкина Уорбека, которому Карл VIII оказывал покровительство, довольно вяло поддержал инициативу бретонцев. Их заговор был раскрыт, а англичане высадились только 6 октября 1492 г. в Кале; они осадили Булонь. Им очередной раз заплатили за то, чтобы они вернулись в Англию. Это решение довольно дорого обошлось французам, ведь по условиям Этапльского договора, заключенного 3 ноября 1492 г., Генрих VII должен был получить значительную по тем временам сумму — 745 тыс. золотых экю.

Хотя испанцы представляли для него мало опасности, Карл VIII решил заключить договор также с Фердинандом и, ко всеобщему удивлению, «вопреки всем советам и общему мнению», как дважды написал флорентийский посол, 19 января 1493 г. вернул ему по Барселонскому договору Руссильон и Сердань и простил 200 тыс. золотых экю, которые Людовик XI ссудил Хуану II Арагонскому. Суровость Людовика XI оставила в Руссильоне столь дурную память, а губернатор, сменивший умелого Боффиля де Жюжа, показал себя настолько свирепым, что большинство населения восприняло возвращение испанской власти с радостью: перпиньянцы устроили общее шествие, «дабы возблагодарить Бога, выведшего их из уз». Наконец, Карл VIII разрешил королеве Наварры Екатерине де Фуа и ее мужу Жану д'Альбре принять кастильский протекторат (1493–1494). Вся политика Людовика XI на Пиренеях была предана забвенью[10].

Оставался Максимилиан Австрийский, требовавший не только Артуа и Франш-Конте — приданое, гарантированное его дочери Маргарите, невесте Карла VIII, договором 1482 г., но и все наследие своего тестя Карла Смелого. 5 ноября 1492 г. несколько аррасских горожан передали Аррас «бургундцам». В декабре войска Римского короля — титул, который он тогда носил, — вступили во Франш-Конте; население, тоже принявшее французскую оккупацию скрепя сердце, встретило их благосклонно. Бывшие советники Анны де Божё, такие как Гравиль и Жье, высказывали мнение, что против Максимилиана надо развязать войну и даже оставить его дочь в заложницах. Гравиль «весьма неприветливо» говорил посланцам Максимилиана: «Если бы король, мой повелитель, соблаговолил прислушаться к моему совету, он не вернул бы вам ни дочери, ни дочурки, ни города, ни городка». Но Карл VIII не прислушался к его совету и 23 мая 1493 г. по Санлисскому договору вернул Максимилиану графства Артуа, Шароле, Франш-Конте, при условии сохранения своих сюзеренных королевских прав на Артуа и Шароле. Даже Оксер, Макон и Бар-на-Сене Франция сохраняла лишь временно, и их окончательное признание за одним из двух государств должно было стать предметом позднейших переговоров. Юную Маргариту Австрийскую 12 июня передали послам Филиппа Красивого.

После чего Генрих VII Тюдор, Фердинанд Арагонский и Максимилиан Австрийский согласились или сделали вид, что согласились, признать после открытия наследств Карла Смелого и Франциска Бретонского, что бургундский вопрос отложен, а бретонский закрыт; зато открылся итальянский вопрос. Карл VIII «променял орла на кукушку».

V. Завоевание и потеря Неаполя

В 1492 г. Брисонне и Веск определенно знали, каковы намерения короля, куда устремлены его мечты, которые они, несомненно, поддерживали. В марте 1490 г. кардинал Балю, который, попав в немилость при Людовике XI, вновь появился при дворе почти сразу после восшествия на престол Карла VIII и принимал участие во всех франко-итальянских интригах, докладывает королю: «Государь, вы писали мне, чтобы я описал Вам Рим; я пришлю Вам кратчайшее описание, какое годится для этого. Я опишу Вам его так, чтобы Вы могли его воспринять, как если бы сами находились на месте». Этьен де Веск казался всесильным: «В итальянских делах он один решает больше, чем остальные сеньоры». Считали, что он всецело поддерживает Лодовико Моро, а это значило — враждебен Неаполю и Флоренции. Брисонне слыл «non bene amico della nazione nostra»[11], по словам флорентийского посланника. Впрочем, итальянская дипломатия прибегала ко всем средствам, чтобы приобретать во Франции сторонников. Одним «друзьям короля», как их называли, выплачивал пенсии Лодовико, другим — король Неаполя. Посол Флоренции настаивал, что надо применить те же методы. У республики было мощное средство воздействия — Флорентийский банк, который издавна обосновался в Лионе и в котором многие вельможи имели открытые счета, где разные виды документооборота позволяли маскировать ссуды или дары, придавая им вид деловых операций.

Жье противился планам, которые вынашивались королем, Гравиль — еще более. Герцогиня Анна де Бурбон-Боже и королева Анна Бретонская уже не одобряли экспедицию; это повергало короля «в великую растерянность». Иностранные посольства при дворе постоянно пребывали в движении, и материальные трудности сочетались у них с помехами, какие создавала крайне запутанная политическая ситуация. Молодой король непрестанно перемещался из Тура в Блуа, из Блуа в Амбуаз; не было ничего причудливей, чем суета посланников, пытавшихся что-то узнать, мчавшихся на почтовых, просящих аудиенций, которые без конца откладывались и в любой момент могли быть сорваны из-за неожиданной поездки короля или из-за выезда на охоту.

Очень похоже, что во всех переговорах, какие действительно предваряли поход и начало которых можно отнести к 1491 г., первостепенную роль играл Лодовико Моро. В 1492 г. он послал к Карлу VIII неаполитанского сеньора, укрывшегося в Милане, — графа Каяццо, чтобы выяснить, склонен ли король «выступить на стороне правителя Милана против короля Неаполя и его союзников. В случае благоприятного ответа пусть попросит заключить частный и тайный союз». Посол добился союзного договора и 5 мая 1492 г. покинул Францию. Утверждали, что этот договор был чисто оборонительным; по форме — возможно, но для Лодовико было важным, что там фигурирует его имя и что король втянут в перипетии итальянской политики. Потом (по его игре это ясно видно), по мере того как король шел дальше, он делал вид, что отступает. Одному посланцу Карла, который в свою очередь сказал ему «слово о походе», он ответил, что «не может предложить ничего особенного». Казалось, в тот момент он хотел избежать появления Карла VIII на Апеннинском полуострове, после того как прежде просил его об этом. 22 апреля 1493 г. он подписал с Венецией союз против Неаполя; он стакнулся с Максимилианом, отдав ему свою племянницу Бьянку Сфорца с приданым в 400 тыс. дукатов; взамен римский король пообещал ему инвеституру на Милан. Карл VIII был отодвинут в сторону.

В Италии царило чувство тревожного и скорей враждебного ожидания. Александр VI по-прежнему выражал симпатии к королю Неаполя; во Флоренции Пьеро Медичи очень отчетливо занял позицию, враждебную Франции, однако довольно значительная флорентийская партия сочувствовала последней. Венеция проводила политику, сводившуюся к выжиданию. Что касается миланских посланцев (и похвалить за это следует прежде всего их повелителя Лодовико), «они вели себя так, как ведут себя мудрые при управлении государством: они убеждают врагов, что хотят сделать одно, и потом делают другое». В целом князья-кондотьеры объявили себя нашими противниками. Их возглавил Франческо Гонзага, маркграф Мантуанский. Наконец, нельзя было полагаться ни на Фердинанда Испанского, хранившего зловещее молчание, ни на Максимилиана, хотя он в 1494 г. и согласился принять французских послов и разрешил экспедицию, притворившись, что видит в ней прелюдию к крестовому походу. Тогда-то и обнаружилась бесполезность столь дорогостоящих договоров, заключенных в Барселоне и в Санлисе.

В этих обстоятельствах партия, враждебная походу, еще раз воспрянула духом. Кстати сказать, отсутствовали необходимые финансовые средства: ни флот, ни армия не были готовы к войне. Надо было обращаться к новым источникам, производить принудительные займы в провинциях, делать вычеты из пенсий. Потом вспыхнули беспорядки. В письмах Карла VIII жителям Труа за июнь и июль появятся намеки на смуты, вызванные в Шампани «грабежами военных». Недовольство повсюду было сильным. «Правду сказать, — писал чуть позже князь Бельджойозо в письме к Лодовико, — не думаю, чтобы при этом дворе был кто-то, кроме г-на де Сен-Мало, сенешаля Бокера, губернатора Бургундии и Главного шталмейстера, кто не прилагал бы усилий, чтобы сорвать поход». Опять-таки из этих четырех только Веск шагал «in tutto da bon pede»[12]. При нем был Джулиано делла Ровере (будущий Юлий II), которого враждебность папы вынудила бежать во Францию.

Но, несмотря на препятствия и противодействие, Карл VIII не отказывался от большого проекта; в начале 1494 г. начались военные приготовления, а в январе выдворили неаполитанских послов, до сих пор остававшихся во Франции, где они были с давних пор. Тем временем 25 января 1494 г. умер король Неаполя Фердинанд. Карл немедленно воспользовался случаем: он написал в несколько «добрых городов» Франции, посвящая их в свои планы насчет Неаполитанского королевства. В тот момент он был в Лионе. С делами он сочетал развлечения, если верить простодушному «Верному Слуге»[13]: «Король пребывал тогда среди своих принцев и дворян, ведя беззаботную жизнь: каждый день он устраивал поединки и турниры, а по вечерам танцевал и веселился с местными дамами, каковые от природы красивы и любезны».

Одним из первых актов, выразивших открытую враждебность итальянцам, было изгнание Флорентийского банка из Лиона в июне 1494 г.; в то же время герцог Орлеанский с воинским отрядом выступил к Генуе, чтобы занять побережье. Генерал-капитаном сухопутных войск был провозглашен Жильбер де Монпансье, кузен короля. 27 июля Карл VIII покинул Лион, где впервые сосредоточили армию, и выехал в Гренобль, где он сделал окончательные распоряжения. Пьер, муж Анны де Божё, был «назначен наместником королевства». Анна Бретонская оставалась неприметной; даже в Лионе она иногда производила впечатление брошенной жены.

Чтобы заставить умолкнуть тех, кем двигали вожделения или недобрая воля, требовалась быстрая и решительная кампания — это понимали все.

Франция могла выставить многочисленные войска. Их главной составной частью была кавалерия, как тяжеловооруженная, так и несколько частей легкой, носившие названия женетеров[14], страдиотов, албанцев.

Тяжелая кавалерия делилась на роты, которые назывались ордонансными и включали определенное количество копий[15]. Количество копий в ротах не было неизменным: в учетных записях указываются роты в сто, в пятьдесят, в двадцать пять копий. Во главе каждой роты стоял капитан; ему подчинялись лейтенант, знаменщик (guidon), прапорщик (enseigne), квартирмейстер (maréchal des logis)[16].

Страдиоты, образовавшие первое ядро легкой кавалерии, происходили с Востока. Эти страдиоты встречались во французских войсках в царствование Людовика XII; о них писал Коммин, хронист Жан д'Отон упоминал их под названием албанцев. Поначалу их было всего сто под командованием капитана из их страны, которого звали Меркюр, но они сыграли важную роль в первых войнах, особенно в осаде Генуи. До них в армиях было по нескольку бойцов (две-три сотни) легкой кавалерии, которым поручали главным образом разведку.

Что касается пехоты, то Карл VIII и Людовик XII не прекращали нанимать солдат, либо в Германии, либо прежде всего в Швейцарии, до 1508 г.; тех и других часто путали, называя «немцами» или «ландскнехтами». Но нанимали и французов: в 1494 г. набрали пикардийцев, нормандцев, гасконцев и жителей Дофине, числом до восьми тысяч. Людовик XII в 1508 г. даже попытается, как мы увидим, организовать чисто национальную пехоту.

Верховное командование армии по традиции причиталось коннетаблю Франции. Но должность коннетабля с 1488 по 1515 г. оставалась вакантной; только в 1515 г. ее займет Шарль де Бурбон. Войсками, которые Карл VIII и Людовик XII сопровождали в Италию, они руководили сами или же выбирали заместителей, то одного, то двух: эту функцию выполняли Ла Тремуй, Тривульцио, д'Обиньи. Должность командующего арбалетчиками при Карле VIII и Людовике XII не была занята; впрочем, она сделалась очень второстепенной. Напротив, артиллерия, новое оружие, унаследовавшее старое название[17], приобрело значимость[18].

В армии Карла VIII и в армиях Людовика XII, действовавших против Милана и против Неаполя, артиллерия занимала определенное место. О ней известны довольно точные подробности применительно к армии, которая в 1507 г. должна была атаковать Геную. Жан д'Отон упоминает прежде всего командующего артиллерией — Поля де Бенсерада, потом военного контролера, казначея, прево и четырех комиссаров. От самих этих служащих, как говорит он, он и получил в письменной форме очень подробные сведения. Насчитывалось шесть больших пушек-серпентин, четыре побочных кулеврины, девять средних, восемь фоконов, пятьдесят аркебуз с крюком и на сошке. Боеприпасы подвозило пятьдесят тележек. Для перевозки требовалось четыреста шесть лошадей; орудия обслуживало пятьдесят канониров; в осадах участвовали двести минеров под командованием капитана. В армии при Аньяделло было две пушки, две больших кулеврины, четыре средних и двенадцать фоконов в авангарде и десять артиллерийских орудий (неуточненных) в составе главных сил.

Тяжелый кавалерист и, несомненно, конный лучник носили полный железный доспех, шлем, кирасу, наручи, налядвенники, железные башмаки и перчатки. Этот защитный доспех достиг совершенства к тому времени, когда из-за появления артиллерии начал терять смысл. Коммин рассказывает, говоря о Форново, что слуги из французской армии напали на итальянцев, которые выпали из седел, потерпев поражение в бою; у слуг были топоры для рубки дров, которыми они разбивали забрала шлемов, нанося сильные удары, «ибо иначе убить кавалериста было очень трудно, настолько шлемы были прочными, и я не видел, чтобы кого-либо из них убили иначе, как только втроем или вчетвером»[19]. Что касается наступательного вооружения, его составляли «толстое и весьма длинное» копье, меч, эсток, булава.

Легкие кавалеристы носили латный воротник (haussecol), аллекрет (hallecret, легкую кирасу) с набедренниками до колена, железные перчатки, нижние наручи, салад (шлем) с забралом или без забрала и были вооружены копьем, широким мечом, булавой. Пехотинцы носили салад, «жак» — нечто вроде сильно подбитого кафтана до колен, бригантину (куртку, покрытую железными пластинками), рондель (маленький круглый щит). В сражении они использовали лук, арбалет, несколько позже — аркебузу либо были вооружены длинной рогатиной, носившей название веж (vaige) или гизарма (guisarme).

Но решающей силой в любом военном действии, погоне, стычке, сражении, даже в осаде города, даже в штурме стен по-прежнему оставался тяжелый кавалерист, «жандарм». Итальянские войны выявили огромную диспропорцию между эффективностью пехотинца и всадника. Ведь кавалерия была дворянским родом войск, а дворянин по-прежнему, как и в Средние века, получал серьезное военное образование. Он с детства упражнялся в беге, прыжках, метании камней, стрельбе из лука. Ла Тремуй, как позже Франциск I, привык бороться с другими дворянскими детьми своего возраста; они объединялись «в сборища и ватаги в форме боевых отрядов и нападали в полях на маленькие хижины, словно бы осаждая города». Потом наступала пора обращения к «оружию» как таковому, то есть правильного военного обучения: фехтование, обращение с копьем, мечом, верховая езда и т. д. и очень рано — конные поединки. Это была не только изящная имитация войны — такая игра была очень жесткой, судя по расходным счетам: копья заказывались по четыре, шесть, семь дюжин в расчете на то, что большое количество будет сломано. Пеший бой часто предполагал семь ударов копьем, одиннадцать — мечом, пятнадцать — секирой. Оливье де Ла Марш утверждает, что один турнирный боец «получил шестьдесят один удар секирой», другой — все семьдесят пять и после этого достижения «выглядел столь же свежим, как тогда, когда ему закрывали забрало... и его дыхание почти не сбилось».

Большое разнообразие оружия и способов его применения придавало особое проворство телу, глазу, руке. Из дипломов учителей боевого искусства (а последних становилось все больше) видно, что практиковали бои с применением одиннадцати видов оружия.

Юные дворяне получали и нравственное воспитание. С тех пор как сын дворянина начинал понимать, что говорят вокруг него, он только и слышал что о боях, героических поступках; кроме того, он знал, что свою карьеру будет строить с помощью оружия, что именно оно принесет ему честь и удачу. Франсуа Рабле, столь хорошо выражавший ощущения людей своего времени, не преминул выразить и это: «Впоследствии же, когда ты станешь зрелым мужем, — пишет Гаргантюа Пантагрюэлю, — тебе придется прервать свои спокойные и мирные занятия и научиться ездить верхом и владеть оружием, дабы защищать мой дом и оказывать всемерную помощь нашим друзьям, в случае если на них нападут злодеи»[20]. Гаргантюа говорит как король или независимый феодальный сеньор, который, должно быть, имеет земли, подданных или союзников, подлежащих защите. Те же заботы были у простых сеньоров; впрочем, профессию воина все воспринимали как почетную par excellence. Когда отец Байарда спрашивает у сыновей об их планах, он смиряется, не без иронии, с тем, что старшие мечтают посвятить себя церкви или охранять отчий дом, но его сердце радуется, когда младший объявляет, что его призвание — военное. Этот анекдот, даже если он выдуман, отражает то, что думали люди, окружающие «Верного Слугу», который пересказал его.

Подготовленный таким образом молодой дворянин, едва заслышав бряцание оружия, добровольно уходил на войну, чтобы показать себя. Ведь война — это «ремесло, занимаясь которым, обретаешь и приумножаешь славу». В шестнадцать лет будущего маршала Блеза де Монлюка охватило «страстное желание ехать в Италию», когда он «прослышал о прекрасных подвигах, какие там были обычным делом», отец дал ему немного денег и коня, и он отправился в путь, «положившись на удачу в надежде на богатства и почести, какие... должен был обрести».

Какой во всем этом была роль пушечного пороха? Несмотря на прогресс в развитии артиллерии, особенно при Карле VII, порох во время Итальянских войн обычно воспринимали как боевое средство второстепенной важности. Его применяли для нападения на крепости и для их обороны, им пользовались на военном флоте. Людовик XII, испанцы, итальянцы позаботились о том, чтобы обзавестись довольно многочисленной артиллерией. Однако в большинстве правильных сражений, кроме боя под Равенной, пушки не сыграли решающей роли. Дело в том, что они еще были тяжелыми, двигать их было трудно, обслуживали их очень медленно. Что позже произведет революцию в тактике, так это более легкое оружие — мушкет, а до него аркебуза; но если аркебуза и была уже известна, удобным оружием она пока не стала, и фактически использовали ее редко. В армиях Карла VIII и Людовика XII она почти не упоминалась. Даже позже, говоря о событиях 1523 г., Монлюк писал в своих «Комментариях»: «А ведь надо отметить, что в отряде (пехоты), каким командовал я, были одни арбалетчики, поскольку в то время среди нашего народа аркебузиров еще не было». Жоашен Дю Белле датирует первое настоящее применение аркебуз во французской армии 1521 годом. Тем не менее, артиллерия, пусть и не оказывая решающего влияния на судьбу боев, наносила ущерб противнику.

Долгое время военные только и знали, что проклинать ее. Монлюк восклицает: «Дал бы Бог, чтобы этот злосчастный инструмент никогда не изобрели, я не носил бы отметин от него... и столько храбрых и доблестных мужей не погибло бы чаще всего от рук [людей] трусливейших и подлейших, которые бы не посмели посмотреть в лицо тому, кого издалека повергли наземь своими злосчастными пулями. Но это ухищрения дьявола, рассчитанные на то, чтобы мы перебили друг друга». Так в XVI в. говорили все, и почти никто еще не понимал, что артиллерия может иметь тактическое применение. Пьер де Брантом позже напишет (говоря о битве при Павии 1525 г.): «Оный маркиз Пескайре [Пескара] выиграл эту битву со своими испанскими аркебузирами вопреки всякому военному устройству и распорядку сражений, но за счет настоящей неразберихи и хаоса»[21].

Таким образом, Итальянские войны еще были во многом средневековыми. Французский, итальянский, немецкий или испанский тяжелый кавалерист, швейцарский пехотинец — вот бойцы, от которых зависела победа.

Поход, который так давно ожидался, который несколько раз откладывался, который предсказывали и стремились предотвратить противники и друзья Франции, наконец состоялся. Предполагалось пересечь Италию с севера на юг, чтобы завоевать Неаполитанское королевство.

Союзниками, более или менее надежными, Карл VIII уверенно считал Лодовико Моро, герцога Савойского, маркиза Монферратского. Пьеро II Медичи и папа Александр VI объявили себя его противниками, но предпринимать враждебные действия были не готовы. Кроме того, король Неаполя, готовясь обороняться у себя в королевстве, послал сухопутную и морскую армии в Генуэзский залив. Но Карл VIII (как мы уже говорили) препоручил авангард герцогу Орлеанскому, который в июне ввел в Геную, по согласованию с Лодовико, гарнизон из швейцарских и ломбардских войск. Неаполитанские войска были отброшены от Генуи и в сентябре разбиты при Рапалло.

Тем временем основная французская армия пересекла Альпы через перевал Монженевр; 9 сентября 1494 г. она прибыла в Асти. Денег уже не хватало, и их ссудил маркграф Монферратский. Случился более тяжелый инцидент — заболел король Карл, и пошли разговоры о возвращении во Францию; но его упрямство преодолело все колебания. Выздоровев, король двинулся к Павии, где встретился с Лодовико и Галеаццо; там он принял жену молодого герцога, которая на коленях умоляла его о поддержке против Лодовико, но получила лишь неопределенные обещания. Впрочем, Галеаццо вовремя умер; Лодовико провозгласил себя герцогом Миланским и заключил с Францией договор.

Из Павии король направился во Флоренцию. При вести об этом перепуганный Пьеро II 31 октября решился подписать с ним соглашение, и хотя флорентийцы, подстрекаемые Савонаролой, рады были бы изгнать Пьеро, деспотизм которого давно их тяготил, тем не менее, они изъявили готовность принять королевские войска. Последние прошли через Пизу, город, который с 1406 г. подчинялся флорентийцам, но использовал любую возможность сбросить их господство и который рассчитывал как раз на приход Карла VIII, чтобы выйти из-под их власти. Поэтому пизанцы восстали с криками: «Свобода! Да здравствуют французы!» Из-за этого восстания пизанцев и из-за того, что Карлу VIII приписывали опасные планы, в столице Тосканы его приняли очень недоверчиво, затаив гнев. Поэтому его советники поспешили составить импровизированный договор, который был подписан 25 ноября. Потом двинулись дальше на юг и 31 декабря были в Риме. Папа, пороки которого, выставленные на всеобщее обозрение, уже вызывали живое негодование в Европе, очень испугался — и французов, и церковного собора, который, по слухам, они «привезли». Поэтому подписать с ним договор оказалось не трудней, чем с флорентийцами. Это был третий договор после перехода через Альпы. Они все три стоили друг друга, и, чтобы доверяться им, нужны были либо самонадеянность, либо наивность.

Карла VIII и его окружение, несомненно, вводило в заблуждение еще и то, что военная кампания имела вид триумфального шествия в чистом виде. Ее главными эпизодами были не сражения, а входы в города, когда происходили помпезные церемонии, демонстрировавшие всю пышность воинского убранства.

Во Флоренции «четыре человека, бившие двумя руками в гигантские барабаны, громадные, почти как бочки, и два дудочника предшествовали семи сержантам, шедшим в одну шеренгу и занимавшим улицу во всю ширину. Далее шли арбалетчики, пешие лучники, о появлении которых оповещал барабанный бой; швейцарцы, вооруженные протазанами, очень короткими и толстыми, как брусья; пикинеры со своими знаменосцами и флейтистами; алебардщики короля, одетые в его цвета. Эта длинная процессия пехотинцев служила авангардом по отношению к кавалерии — жандармам, сидящим верхом на могучих конях и увенчанным большими разноцветными султанами, одетым в раззолоченные налатники. Наконец, вслед за горнистами и барабанщиками ехали восемьсот ордонансных дворян, одетых в вороненые или золоченые железные латы, в шлемах с огромными плюмажами, со щитами ярких цветов; потом — пажи и лакеи в золоте и бархате, выстроившиеся в два ряда по бокам балдахина, под которым гарцевал король верхом на своем знаменитом вороном коне Савойе. Поверх лат, украшенных золотом, жемчугом, драгоценными камнями, на нем были парчовый камзол и длинная мантия синего бархата. Белая шляпа с черными перьями, увенчанная короной, крепилась лентами под подбородком. Замыкали кортеж члены Большого совета, судейские и финансисты»[22].

Почти с такой же пышностью двигались по длинным пыльным дорогам, из Флоренции в Рим или из Рима в Неаполь. Короля обычно окружала его тяжелая кавалерия, за которой следовала артиллерия и очень многочисленный обоз, где находились всевозможные работники и «множество французских куртизанок». Его видели то верхом, то в экипаже, запряженном очень красивыми конями. Реяли штандарты с французским гербом, увенчанным короной, и с девизами «Voluntas Dei» [Воля Божья] и «Missus a Deo» [Посланный от Бога]. Люди из окружения короля несли на одежде его инициалы и инициалы королевы; грохотали барабаны.

Тем не менее, время от времени сражались — были стычки с бандами авантюристов и атаки на отдельные маленькие крепости, которые пытались обороняться. Против furia francese[23], а также численного превосходства ничто не могло устоять. Монте-Сан-Джованни, сильную крепость, взяли за несколько часов: «Уверяю вас, — писал Карл VIII герцогу Бурбонскому, — что видел прекраснейший в мире бой, какого никогда прежде не видел, и что атаковали столь хорошо и смело, как только возможно». Чего он не написал — это что все защитники крепости, около 900 человек, были вырезаны или сброшены со стен.

Все события, происходившие после появления французов, поражали воображение итальянцев, но не лишали их его. Они не стеснялись оценивать своих врагов. Пеший Карл VIII казался им маленьким и дурно сложенным; утверждали, что он трус. Солдат и даже дворян находили грубыми и неуклюжими, а главное — догадывались об их неопытности во всех политических делах.

Но во время этой полосы удач, какая иногда сопровождает начало рискованных партий, пришла весть об отречении Альфонса в пользу его сына Фердинанда II; эта смена монарха под огнем противника парализовала всю оборону. Марш на Неаполь продолжался в самом энергичном темпе. 11 февраля вошли в Сан-Джермано, 18 февраля — в Капую, 22 февраля — в Неаполь. С тех пор как ступили на почву Италии, прошло без малого пять месяцев. Современники и историки находили, что эта кампания велась с исключительной быстротой. Однако, поскольку итальянские государства пропускали Карла VIII, пройти Италию (не завоевать ее) за пять месяцев значило двигаться с большими задержками. Обратный путь займет меньше времени.

Прийти было недостаточно, следовало обосноваться. Тут начались трудности. Военные препятствия преодолели легко: Кастель-Нуово, Замок Яйца, Гаэта, Таранто, Галлиполи были взяты в течение марта. Но удерживать неаполитанский край с его могущественными феодалами и беспокойной чернью, склонной к мятежам (особенно в Неаполе), было непросто. Начали с уступок — подтвердили «капитоли», то есть привилегии Неаполя, включая сохранение рабства «для белых и черных», ведь в Италии еще были рабы. Но вскоре принялись присваивать все, что можно было захватить. «Им [неаполитанцам] не оставили ни одной ни должности, ни службы... Все службы и должности были отданы французам»[24], — если в этих словах Коммина и есть преувеличение, то небольшое.

«Раздачу» начали с Этьена де Веска: он получил графства Авеллино и Альтрипальду, герцогства Асколи и Нолу. Он занимал должности главного камергера, суперинтенданта королевства, председателя Счетной палаты. Представители рода Колонна, римские дворяне, союзные Франции, получили более тридцати фьефов; не обошли при разделе даже королевских слуг. Очень популярным занятием было заключение браков: Карл VIII женил сира де Линьи на герцогине Альтамурской, владевшей частью Апулии. Королевская канцелярия, некоторые служащие которой прибыли в Неаполь вместе с королем, тщетно пыталась умерить эту горячку. То, что многие французы спешили перепродать недавно приобретенное, показывая тем самым, что пришли только нажиться и уйти обратно, придавало завоеванию вид коммерческого предприятия. В общем, положение и состояния отдельных лиц повсюду стремительно менялись. К этому впечатлению добавлялись наглость победителей, совсем как двумя веками раньше, и их распущенность: «Французы — люди трусливые, грязные и распутные»; «Французы — очень разнузданное племя», — писали итальянские хронисты, исполненные ненависти.

Однако чем занимался Карл VIII? Он поселился в Неаполе и считал свое положение прочным; он предоставлял окружающим свободу действий, посещал дворцы, парки, думал лишь о церемониях. Он «рассуждал о своих чепраках и нарядах для въезда и торжественной инвеституры». Что касается крестового похода — то ли цели экспедиции, то ли повода для нее, — то о нем, похоже, никто уже и не помышлял. Хотя епископ Гуркский, посол Максимилиана, специально приехал из Рима в Неаполь, чтобы поддержать в этом короля, тот уже почти не говорил о выступлении на Константинополь. Но, правду сказать, разве эти константинопольские прожекты когда-нибудь были чем-то иным, кроме как предлогом для завоевания Неаполя или игрой воображения?

Вот как «повернулись события» в Италии. Максимилиан и Фердинанд Испанский вступили в переговоры с Венецией. Лодовико вышел из союза с Францией, чтобы взять на себя роль поборника итальянской независимости; он обратился к Венецианской республике и заговорил о европейской интервенции. Коммин, который был в Венеции послом Франции и доводил до де Веска слухи о создании Лиги, тем не менее оказался отчасти обманут: он принял предложения о соглашении, выдвинутые с единственной целью — «говорить одно и делать другое». Договор о создании Лиги был подписан 25 марта 1495 г. на двадцать пять лет. В ее состав вошли папа, Венеция, герцог Миланский, Максимилиан, Фердинанд и Изабелла — монархи, которые были чужестранцами для Апеннинского полуострова, брали на себя обязательства лишь в отношении своих итальянских владений. 1 апреля о ее создании известили Коммина, особо отметив ее чисто оборонительный характер и слова «сохранение мира», записанные в договоре. Но радость, проявившаяся в Венеции, и антифранцузские волнения, вспыхнувшие в Риме, показали весь масштаб только что совершившегося события. Фактически иностранные монархи и итальянские государства объединились для защиты независимости Италии от Карла VIII. «Это первая из коалиций против Франции»; «Это уже Священная лига», — писали современники. Подобных преувеличений довольно, чтобы судить о политике, приведшей к таким результатам.

В последующих эпизодах выявилась вся наивность французов. Сеньор де Веск сумел только вспылить, узнав о создании коалиции. Карл VIII рассуждал как ребенок: «Какой позор, ведь я всегда говорил вам всё!»; «Какие плохие люди эти ломбардцы, и прежде всего папа!» — восклицал он.

Во Франции давно чувствовали угрозу и проявляли беспокойство или недовольство. Дю Бушаж, один из советников короля, оставшийся по эту сторону гор, писал, что страна больше не хочет давать денег. Максимилиан уже начал вооружаться. Сообщение об этом содержалось в официальном письме от 26 февраля 1495 г., которое король послал жителям Труа.

Тем не менее 12 мая состоялось его торжественное вступление в Неаполь, включавшее большой церемониал. Король появился там «одетым в императорское облачение, в шарлаховую мантию с большим отложным воротником, подбитую чистым горностаем с хвостиками, держа круглое и орбикулярное золотое яблоко в правой руке, а в левой — свой большой императорский скипетр, в большой золотой короне на императорский манер, отделанной множеством драгоценных камней, храбро изображая тем самым императора Константинопольского, в каковые произвел его папа, и весь народ в один голос приветствовал его криками "августейший император"... Прекрасные и знатные дамы страны являлись на главных улицах и площадях и, проходя по ним, представляли королю своих юных детей». Потом король направился в собор, где на главном алтаре находилась «глава» святого Януария. На следующий день он устроил пир, где присутствовали знатные сеньоры королевства, которые по завершении трапезы принесли ему присягу на верность «с прекрасными изъявлениями таковой». 20 мая Карл VIII покинул город, оставив вице-королем герцога де Монпансье.

Надо было спешить, если хочешь вернуться во Францию. 6 апреля Лодовико начал вооруженную борьбу с Людовиком Орлеанским, который, рассчитывая предъявить претензии на Миланскую область, оставался с войсками в Северной Италии и очень беспокоил герцога. Людовик даже сумел захватить Новару. Но в то же время за оружие взялись венецианцы, как и соседние князья. Довольно сильную армию возглавил маркграф Мантуанский Франческо Гонзага, генералиссимус Лиги. 1 июня Карл VIII вернулся в Рим, потратив десять дней на дорогу, на которую несколько месяцев назад ему понадобилось тридцать; 13 июня он вошел в Сиену (тринадцать дней перехода вместо двадцати). Обойдя Флоренцию, хоть она и не объявляла себя противницей Франции, прошли через Пизу. Оттуда вышли 23 июня. Тут начались настоящие трудности отступления.

Удалившись из Пизы на север, вышли в очень труднопроходимую местность: слева — море, справа — отроги Апеннин, почти отвесно спускающиеся в Средиземное море. От маленького бурга Виареджо до Сарцаны дорога тянулась вдоль берега, и над ней нависали плато, ощетинившиеся замками (которые отчасти сохранились) или городками: Пьетрасанта, Монтиньозо с башнями, старинный квадратный замок Сарцанелло. Еще северней прохода либо не было вообще, либо он был труднопроходимым. Другая дорога шла из Сарцаны в Парму через перевал Понтремоли. Но апеннинские перевалы, даже невысокие, — это сплошь отвесные стены, жаркие пески, непроходимые леса; все это в сочетании с июльским зноем, казалось, должно было остановить армию. Кроме того, входить в эти опасные ущелья надо было почти на виду у врагов, которые стояли лагерем на восточном склоне с 15 тыс. кавалеристов и 24 тыс. пехотинцев[25]. Гонзага, командовавший ими, 25 июня прибыл в Понте-Таро; там с ним уже соединился венецианский кондотьер Каяццо. Взятие Понтремоли маршалом де Жье смутило войска коалиции и позволило французам пересечь перевал — не без трудностей, особенно для артиллерии.

5 июля французская армия вступила в Форново, откуда двинулась прямо на противника. Нет ничего более запутанного, чем рассказы о сражениях, кроме, может быть, самих сражений. Переговоры еще продолжались, когда битва уже началась. Карл VIII вел себя там как храбрый рыцарь. Надо отметить два основных факта: главные силы французов потеснили венецианцев; отряды маркграфа Гонзага совершили обходное движение и разграбили французские обозы, так что победу могли приписать себе обе стороны. Маркграф возвел капеллу «делла Санта Виттория» [Санта-Мария-делла-Виттория] и поместил туда картину Мантеньи, на которой он стоит на коленях перед Святой Девой, совершая благодарственный молебен[26]. Расчеты итальянских историков, которые оценили битву как «durissima»[27] и насчитали три тысячи убитыми (треть со стороны французов, две трети со стороны союзных войск), отдают преимущество Карлу VIII: в конечном счете он получил то, чего хотел, — возможность пройти. Но союзники не были разгромлены, раз начали преследование французского короля, который довольно скоро свернул лагерь, чтобы прибыть 15 июля в Асти. С тех пор как король покинул Неаполь, прошло шестьдесят дней; отступление продлилось на три месяца меньше, чем наступательный марш.

Ситуация оставалась очень сложной. Казалось, Лига готова действовать. Максимилиан на Вормсском рейхстаге, созванном в июне, обратился с призывом к государствам, враждебным к Франции, и послал в Милан армию в десять тысяч человек; на границе по Пиренеям собирались испанские войска; Лодовико осадил герцога Орлеанского в Новаре при поддержке маркграфа Гонзага. Французская армия почти два месяца пребывала между Турином и Кьери, ожидая подкреплений, которые так и не пришли. В Королевском совете, по-прежнему глубоко расколотом, царил разброд: Жье и Коммин были за мир, Брисонне — против. Порой споры грозили перерасти в драку. Тем не менее, 26 августа договорились с Флоренцией, но на условии, которое невозможно было выполнить, — возвращения флорентийцам Пизы. 16 сентября подписали перемирие, а 9 октября — мир с Лодовико, возвратив ему Новару. 15 октября Карл VIII возобновил обратный путь во Францию.

Тем временем Неаполитанское королевство было почти полностью потеряно, несмотря на победу д'Обиньи при Семинаре 28 июня. В Неаполе вспыхнуло восстание, и 7 июля туда вернулся Фердинанд II. Французов, которых заставали на улицах врасплох, убивали; Веск едва успел укрыться в Кастель-Нуово. Что касается провинций, король-победитель их без труда возвратил себе. Монпансье пытался защищаться с десятью тысячами солдат, которые у него остались; он послал Веска во Францию, прося во что бы то ни стало прислать подкрепления. Но 20 июля 1496 г. он капитулировал в Ателле; 19 ноября свои ворота открыла Гаэта. 25 февраля 1497 г. сдался Таранто, и в тот же день было подписано временное перемирие, распространявшееся на все королевство[28]. Настоящими победителями были венецианцы, получившие от Фердинанда порты Апулии в вознаграждение за их дипломатические действия против Карла.

В Италии все успокоилось, но не сразу, хотя Максимилиан попытался было выполнить задачи Венецианской лиги. Он в 1496 г. созвал в Линдау рейхстаг, призвал там империю оказать помощь против Франции, «создающей в Италии угрозу», а потом, так как немецкие князья остались равнодушны, снарядил за свой счет экспедицию, которая потерпела жалкую неудачу. Он некоторое время бродил по Северной Италии и в конце года вернулся в Германию.

Во Франции внешние события сказались на финансовом положении. 6 марта 1496 г. издали указ, «чтобы оплатить расходы на войну», о принудительном займе с основных городов королевства. С Парижа потребовали 30 тыс. экю, с Труа и Амьена — по 3 тыс., с Бове и т. п. — по тысяче. Король 30 мая написал жителям Труа, чтобы они передали деньги в руки Понше, одного из казначеев; он писал о делах, «столь срочных, что более невозможно ждать»; он обещал вернуть заем за счет финансов Неаполитанского королевства; но это поручительство становилось недействительным уже в тот самый момент, когда давалось. Потом узнали, что к Лиге присоединилась Англия и о браке испанской инфанты Хуаны с австрийским эрцгерцогом Филиппом Красивым, браке, который мог оказаться опасным для Франции. Гравиль советовал снарядить флот, чтобы перекрыть Филиппу доступ из Фландрии в Испанию. К нему не прислушались и, напротив, 15 февраля 1497 г. подписали временное перемирие с Фердинандом Арагонским, превратившееся 25 апреля в перемирие на пять месяцев, которое члены Венецианской лиги по настоянию Испании обещали соблюдать.

В этот самый момент случился один из тех странных поворотов, какие до конца спектакля будут происходить в ходе Итальянских войн: державы, сражавшиеся в Италии против Франции, вступили с ней в переговоры: их предметом стал Апеннинский полуостров, который жаждала заполучить каждая из враждующих сторон. Карл VIII воспрянул духом: 25 ноября 1497 г. он подписал в Алькала-де-Энарес договор об оборонительном и наступательном союзе с Испанией, сопровождавшийся планом раздела Италии. Он рассчитывал также на Максимилиана и Александра VI. В январе 1498 г. он поддержал флорентийцев в их намерениях: он хотел начать поход до Иванова дня!

Его смерть пресекла эти замыслы или по меньшей мере приостановила их выполнение, так как договор в Алькала стал прелюдией к политике Людовика XII. Карл VIII скончался в результате несчастного случая 8 апреля 1498 г. Эту инфантильную жизнь, направляемую случайностью, случайность и завершила.

Некоторые события, случившиеся за Альпами, имели для мировой истории совсем другое значение, чем поход или замыслы Карла VIII. В Риме и во Флоренции боролись с проблемами, возникшими в христианской церкви.

Александр VI отличался сложным характером. Он был прежде всего человеком чувственным и страстным. Даже лицемерие никогда не могло заставить его сдерживать свои прихоти. Неожиданные порывы, постоянно возбужденный, беспокойный ум, крайности в проявлениях смелости и трусости, ненасытная алчность, удовольствие, почти варварское, от подсчета своего золота — этот человек заведомо не был создан для далеко идущих замыслов и взвешенных суждений. Его единственной целью было хорошо жить и избегать всего, что могло нарушить привычный для него образ жизни. Разумеется, не было речи ни о какой вере и ни о каких угрызениях совести по поводу чего угодно. «Александр VI всю жизнь изощрялся в обманах, — пишет Макиавелли, — но каждый раз находились люди, готовые ему верить. Во всем свете не было человека, который бы так клятвенно уверял, так убедительно обещал и так мало заботился о выполнении своих обещаний»[29]. Другой современник, посол Капелло, в 1500 г. писал: «Папе семьдесят лет; он с каждым днем молодеет; его заботы длятся всего одну ночь; он обладает веселым нравом и делает только то, что ему угодно. Его единственное желание — сделать своих детей могущественными. Все остальное ему безразлично». Действительно, кроме себя самого, он любил только своих детей, но прежде всего его подчинил себе, почти запугав, второй сын — Чезаре Борджиа.

Поход Карла VIII не подорвал материального могущества папства, и Александр VI намеревался основать в Папском государстве суверенную династию. Прежде всего, он вступил в борьбу с семьей Орсини, но окончательно так и не сокрушил этот грозный дом, хоть и хвалился, что «его руки красны от крови Орсини». Потом на сцену вышел Чезаре Борджиа. В июне 1497 г. исчез старший сын папы, Джованни Гандийский; после долгих поисков его тело нашли в Тибре; Чезаре попал под сильное подозрение в братоубийстве. Через некоторое время он отказался от кардинальского сана и тем самым получил возможность сыграть, при помощи папы и соучастии Франции, роль кондотьера высокого полета. Так он едва не стал властителем Центральной Италии.

Что касается Флоренции, то после ухода французов она оказалась предоставлена самой себе, и все долго подавлявшиеся чувства горожан вырвались наружу. Еще во время экспедиции Карла VIII было учреждено, возможно, самое демократичное устройство, какое только могла допустить Флоренция. Савонарола, его инициатор, хотел большего: всеобщей реформы церкви, а для начала — низложения Александра VI, папы-симоньяка и клятвопреступника. Он настойчиво писал в посланиях Карлу VIII, Максимилиану, государям Европы: «Клянусь вам именем Господа, что этот Александр — лже-папа!» В ответ он получал лишь равнодушные отписки.

В самой Флоренции суровость его доктрины, непримиримость его веры, строгий надзор за нравами, какой он ввел, вызывали у многих недовольство, которое усердно поддерживали сторонники изгнанного Пьеро Медичи. Вскоре его внешние и внутренние противники вступили в союз. В мае 1497 г. папа рискнул его отлучить. Савонарола, вынужденный обороняться от флорентийской Синьории и от народа, ворвавшегося в монастырь Сан-Марко, где он укрывался, в конечном счете сдался. 13 мая 1498 г. его подвергли пытке, а его сочинения развеяли по ветру. Когда кардинал объявил приговор, отлучавший его от «торжествующей и воинствующей церкви», Савонарола нашел ответ: «От воинствующей церкви — да, — воскликнул он. — От торжествующей — нет!» Действительно, что ни говори, его идеи церковной реформы отчасти восторжествовали в XVI в., как в католичестве, так и в протестантизме. Но, главное, в нем воплотился демократический христианский дух итальянского или, скорей, флорентийского XV века.

После его смерти в Италии освободилось место как для светского папства, так и для любых иностранцев.